«Поляна» № 1 (7), февраль 2014

Независимый литературно-художественный журнал

Главный редактор

Олег СОЛДАТОВ, olegs@rusedit.com

Редакционная коллегия

Александр ГРИНЧЕНКО, Андрей КОЗЛОВ, Нана ЧАТЫНЯН

Редакционный совет

Борис ИЛЮХИН, Татьяна КАЙСАРОВА, Сергей МАГОМЕТ, Михаил САДОВСКИЙ, Игорь ХАРИЧЕВ

Дизайнер Елена КОЗЛОВА

Корректор Мария ВЯЗИГИНА

Технический редактор Наталья ТИМЧЕНКО

Менеджер по подписке Мария КОЛЧИНА, itj@mail.ru

Индекс по каталогу Агентства «Роспечать» — 84959

Татьяна Гордиенко

Избранное

«Знаю, зима…»

Знаю, зима,

и не вскрикнет горластый петух,

Солнце не выкатит

спелую дыню рассвета.

Серого утра

потертый овчинный кожух.

Сонный трамвай

как осколок цветастого лета.

«Вновь небо цвета олова…»

Вновь небо цвета олова,

Звезда, как образ светится,

Деревья клонят головы

И торопливо крестятся.

В ливрее мокнет улица,

Фонарь в берете розовом,

И ангел лета кружится

Во храме во берёзовом.

А в жизни брешь бездонная,

Печаль в парче и кружеве.

Сияет непреклонная,

Как памятник Бестужеву.

И прошлое расстреляно,

И речи наши праздные,

И мы глядим растерянно

И близкие, и разные.

«Осень листья…»

Осень листья

Насыпала дюнами,

Только ветры

Взяли и дунули.

Окна жмурятся,

Сердце жмурится.

В танце бешеном

Дом и улица.

Листья — бабочки,

Листья — фанты,

Встали деревца

На пуанты.

Обойти бы им

Лужи-блюдца

И до небушка

Дотянуться.

«Уже давно не тревожит возраст…»

Уже давно не тревожит возраст.

Несутся дни бессловесной тенью.

И вдруг — пронзительный сердца возглас,

И вновь — забытое мной волненье.

И мне теперь бы такую малость:

Святого утра услышав звуки,

Переосмыслить души усталость

И рухнуть в небо, раскинув руки.

Хайку

* * *

Плещет волна.

В одном направлении движется

Целую жизнь.

* * *

Тихая грусть.

Свил паутину паук

Средь невысохших листьев.

* * *

Женщина, родившая тебя,

Украла душу твою —

Пустота.

* * *

Вспыхнул закат.

Одинокая пустая беседка —

Домик моей души.

* * *

Солнце закатилось за море,

А кажется —

Утонуло в нём.

Владимир Елистратов

Леди Ру

1. Всё кончено

Плакать не хотелось. Есть — тоже. Хотелось курить.

Я закурила «Vogue». Как всегда. Хотя слово «всегда» теперь, в силу сложившихся обстоятельств, явно распространялось только на прошлое.

Странное это слово — «всегда». Похоже на избушку на курьих ножках. Или на матерую шлюху. Поворачивается то задом, то передом, в зависимости от превратностей судьбы.

Сейчас «всегда» (курить «Vogue») обернулось ко мне задом. Я курю эти сигареты где-то четыре года. Чуть больше. Судя по всему, через пару недель эти изящные «палочки здоровья» придется сменить на что-нибудь более дешевое. Потому что они станут слишком дорогим удовольствием.

В принципе дальнейший сценарий сегодняшнего вечера мне был ясен. Сейчас я покурю. Потом меня потянет плакать. Плакать придется в кладовке. Для конспирации. В кладовке, «как всегда», будет пахнуть просроченным пивом. А пахнет оно мерзко — типа подгнившего чеснока.

И вот я проплачу минут двадцать в этом просроченном чесноке. Потом умоюсь. Покурю еще раз. А дальше — захочу есть.

И я скажу себе, как говорят эти похожие на мускулистых динозавров американские тети из жизнеутверждающих голливудских фильмов: «Дуся, — скажу я себе. — Ты не должна есть. Ты должна взять себя в руки и не есть. О’кей? Если ты начнешь есть, ты потеряешь этот… как его?., селф-контрол и нажрешься, как африканский хомяк. И прибавишь еще пару килограммов к своим восьмидесяти. Дай себе установку не есть. Дай ее себе, Дуся! О’кей?»

А потом я отвечу себе, как простая русская баба: «Да залейся оно все вредным кетчупом!» Этот слоган можно петь на мотив: «Чтобы тело и душа были молоды…»

И я наемся. Салатики, тортики и дальше по списку.

Говорят, эффект психологического пофигизма при моем росте (165) наступает после ста килограммов. То есть сначала, до ста, женщина волнуется, комплексует, судорожно ощупывает до синяков свои целлюлитные соцнакопления и так далее, а после ста ей становится совершенно комфортно. То есть, по-нашему говоря, — на…рать. Господи, о чем я думаю! У меня сегодня с утра, можно сказать, жизнь порушилась, а я тут…

«Vogue» приятно катать между пальцев. Он похож на какой-то плотненький стебелек из детства. Катаешь его в руке, потом засовываешь в рот, затягиваешься, всасывая сладкий сок-дымок из стебелька… Да, как в детстве.

Я выбросила окурок в банку из-под Нескафе и стала ждать приступа слезливости. Странно, но он почему-то не наступал. Такое случается, но редко. Может быть, сегодняшний стресс сместил что-нибудь там, в носу? Или в гормонах? А может быть, он накатит позже.

В магазине все уже давно стихло. 10:30. Все разошлись по домам. Продавщицы, охранник, грузчики. Они еще ничего не знают, а завтра им надо будет все сказать. Но это будет завтра.

Я вышла из магазина. Вокруг было темно и тихо. Стояла русская провинциальная осень. Где-то глухо бухала, как будто кашляет отставной прапорщик, собака и гудела сбрендившим шмелем подстанция.

В старых пятиэтажках зажглись окна. В шахматно-пьяном порядке. Пустырь. Дальше — деревенские домики, темные, холмистые поля, переходящие в ночное небо с нарождающимися звездами. Полная желтая луна с голубыми тромбофлебитными венами вынырнула из-за облака и зависла словно бы в растерянности над полуоблетевшим черным тополем. «Еще и полнолуние до кучи», — подумала я.

Когда я подходила к дому, я поняла: нет, слезы и истерика все-таки будут. Только бы успеть зайти в подъезд, подняться на четвертый этаж. Никого не встретив, нырнуть в квартиру и запереться.

Мне повезло. По пути мне встретилась только кошка Сява на подоконнике лестничной площадки между третьим и четвертым этажами. Сява, обычная серая кошка с темными изводами, так и живет в нашем подъезде. Она конкретно ничья и общая. Вроде меня.

Я погладила кошку. Та нежно боднула мою ладонь шерстяной головой и преданно, не по-кошачьи, а совсем по-собачьи, мурлыкнула. И здесь на меня почему-то накатила такая жалость к себе, что я, быстро поцеловав Сяву в ухо, бегом бросилась по последнему лестничному подъему к своей двери. Споткнулась и больно ушибла колено. Это было последней каплей. Чтобы окончательно захотеть реветь, надо больно ушибиться. Желательно коленом или локтем. Проверено.

Слезы начали бесповоротно душить меня, когда я вставляла ключ в замочную скважину. Когда я закрывала задвижку изнутри, я уже выла. Правда, шепотом: у нас очень хорошая звукопроводимость.

Перебираться из коридора в комнату или на кухню для того, чтобы хорошенько пострадать не имело смысла. Страдается лучше на полу. Тоже проверено. Если спиной облокотиться к стенке и прижать ноги к животу. А там, на кухне, — всякие стулья, столы. Это мешает.

Я села на коврик для обуви и стала тихо выть.

Через полчаса я умылась и закурила. Когда огонек подобрался вплотную к фильтру и фильтр стал кофейно темнеть, я почувствовала, что кто-то стоит с той стороны двери.

Я затушила окурок в горшке с бессмертником, поглядела на себя в зеркало. Глаза красные, конечно. Ну и ладно. Я посмотрела в глазок. Никого. Но кто-то там явно был. Я чувствовала. Может быть, он был, но ушел? Может быть. Если не открывать дверь, то так и будешь переживать. А если открыть — все станет ясно. Ая по-настоящему боюсь в жизни только одного — неясности. И в большом и в малом. А ясности, даже страшной, я не боюсь. Я взяла молоточек для отбивания мяса, отщелкнула задвижку и резко открыла дверь.

У двери стояла Сява и смотрела на меня зелеными, как мытый крыжовник, глазами. В глазах кошки была тревога и сострадание.

— Сявочка, Сявочка, — сказала я и стала гладить кошку. Кошка ласкалась и мурлыкала. Как ей и положено. Тут я почувствовала, что начинаю хотеть есть. Я взяла кошку на руки и понесла на кухню.

— Ну, Сява, давай пировать…

В два часа ночи я лежала в кровати. Полная белая, почему-то уже без прожилок луна пытливо заглядывала в мое лицо. Я посмотрела на нее устало, сказала «пока» и закрыла глаза. Кошка то ли успокаивающе, то ли тревожно урчала под боком. «Ну и ладно. Будь что будет», — подумала я и сразу же провалилась во что-то мягкое, невесомое и лунное.

2. Явление Аладдина

А случилось вот что.

Накануне утром, около одиннадцати, к моему магазину «У Дуни» подъехал забрызганный свежей грязью джип цвета маренго. Этот джип был мне хорошо знаком. Он принадлежал моему давнему приятелю, азербайджанцу с почти нереальным именем Аладдин. Сорок пять лет. Жена — русская. Четверо детей. Предприниматель. На редкость порядочный мужик, уже пятнадцать лет живущий в России. По-русски говорит чисто, почти без акцента. Так только, общая сладковатость в интонации. Модуляции в стиле рахат-лукум.

Поскольку Аладдин был, мягко говоря, полным азербайджанцем, в смысле — толстым, то наши девки звали его Оладушек. Мужики — Ахмадыч.

У Аладдина было три торговые точки в соседних городах. Две — в Коротееве. Это в трех километрах отсюда. И одна — в Починке, это чуть дальше.

Поясню.

Уже четыре года я «держала» магазин в Курилках. Курилки — это населенный пункт. Две с половиной тысячи жителей. Четыре пятиэтажки. Три магазина. Продовольственных. Плюс, как полагается, вино — пиво — водка. Один магазин — мой. Думаю, вернее — знаю, самый приличный. Оборот — тоже приличный. Жить можно. Две другие точки принадлежат Федору Храпунову. Этот вырос из криминала. Законник, кличка — Храп. Законник он, впрочем, липовый. Говорят, «вора в законе» он купил. Дела его идут плохо. Авторитета, даже во всей этой криминальной байде, вышедшей из девяностых, у него, видимо, не было. Потому что он каким был уркой пятнадцать лет назад, таким и остался. Все эти пацанские расклады, стриженые обдолбанные ребята в черных куртках и с лицами покемонов-даунов, которые с утра в спортзалах, а вечером на пьянках… В общем, как говорится, мелко плавает. К тому же он крепко сидел на героине, психовал и достал всех. От населения до администрации района. Честно говоря, мужик он изначально неплохой. Но «наслоений» — море. Обкурится — и поехал кукундер. Искалечит кого-нибудь. Потом, кстати, кается. Достанет со своими раскаяниями. Типичный урел: гремучая смесь дикой жестокости и надрывного сентиментализма. Вообще во всех этих шансонных уголовниках часто много бабьего, истеричного. Не уважаю.

Моя точка уже четыре года крепко крышевалась областным начальством. Наш районный папа, Сергей Сергеич Паровозов, был человек тоже с криминальным прошлым, тоже когда-то, в малиново-распальцованном начале девяностых, был Паровозом, но ситуацию просек быстро. Перестал слушать радио «Шансон», свел неприличную наколку на запястье и стал Сергеем Сергеевичем Паровозовым. При этом, разумеется, воровать он не перестал. Просто перешел на другой уровень. Упорно шли слухи, что Сергей Сергеич метил на область. То есть — на губернаторство. Губер Паровоз — это было бы неплохо.

Меня он крышевал по самой банальной причине: мой отец вместе с ним служил в армии. И не просто служил, а дружил и даже один раз вытащил его из реки, когда тот тонул по пьяни. Надо отдать должное Паровозову, такие вещи он не забывал. Помню, прихожу в 93-м устраиваться секретаршей в районную администрацию. Сидит Паровозов (он там тоже был еще начальником отдела кадров), держит мои документы.

— Так, — говорит, — значит, Евдокия Ивановна Русакова?..

— Да, — говорю.

— Так. Родилась в деревне… Кресты. Отец — Иван Иванович… Лаптев. Стоп, девочка… Ваня Лаптев из Крестов… Это твой отец, что ли?

— Он.

— Тракторист?

— Да. Он умер полгода назад. Погиб.

— Как?

— Водкой отравился.

Паровозов внимательно посмотрел на меня. Вздохнул. Сильно саданул ладонью по столу. Подписал документы. Помолчал, затем спросил:

— А чего же фамилию ты не его взяла, а?

— Так вышло, — отвечаю.

— Вышло… Ты на него, девочка, похожа. Очень похожа.

Потом, уже через несколько лет, Паровозов как-то позвонил мне теплый и все рассказал. С тех пор, с 93-го, он мне покровительствовал. Крышевал, если по-нынешнему.

Я почти не помню отца. Жили вместе шестнадцать лет. И — почти ничего. Так, смутно. Как через стекло, когда ливень.

И вот в одиннадцать на своем подержанном внедорожнике цвета маренго к магазину подъехал Аладдин. Аладдин был очень возбужден. Красный, мокрый. Когда он волновался, у него усиливалась одышка и он скалился, дыша почему-то сквозь зубы. И еще очень отчетливыми становились ресницы. Такой получался огромный, толстый, потный, оскалившийся ангел.

Я была в магазине. Могла бы, конечно, сидеть дома. Но дома мне делать нечего… поэтому я почти всегда на работе.

— Привет, Евдокия, — сказал Аладдин, властно накрыв собой стул.

— Привет, — ответила я. — Что случилось?

— Есть разговор. Звонить я тебе не стал. Знал, что ты тут. Лучше так поговорить.

— Давай поговорим.

Аладдин красноречиво покосился на грузчика Петьку, стоявшего у стены и невинно щелкавшего на мобильнике. Он играл. Двадцать три года мужику, а играет, как первоклашка. Петька взгляда не заметил: он был очень увлечен.

— Эй, Петь… — сказала я.

— По? — спросил Петька, не глядя на меня.

— Петь…

— Ну чо?..

Вот животное, а?!.

— Суп харчо, блин! — взорвалась я. — Иди работай!

Петька поднял на меня свои телячьи белесые глаза:

— Вычо, Евдокия Иванна?!

— Ты меня, может быть, еще раз свое «чо» спросишь, а? Иди, работай, тебе сказали…

— А я ничо. Я работаю. У меня перекур.

Петька ушел. Причем уже на ходу возобновил игру. Я глубоко вздохнула, закрыла дверь, села и закурила. Аладдин некоторое время никак не мог отдышаться, потом тоже закурил. Затянувшись, Аладдин заговорщически выпустил дым себе куда-то за левое плечо и сказал:

— В общем так: Сергеич уходит.

— Сергей Сергеич?! Как уходит?.. Куда уходит?..

Аладдин помолчал, оскалившись:

— Думаю, в тюрьму уходит.

— Да ты что говоришь-то?! Аладдин, ты что?..

— Что знаю, то и говорю. Хана нам, Евдокия, вот что. Короче, мне Ахмад все рассказал. Сергеич, ты знаешь, уже год работает на повышение. Он, чтобы область взять, очень конкретно вложился, там что-то типа двадцати лимонов долларов получается. Я не знаю точно, в чем дело. Только получилась такая фигня, что он не один туда, в эту область, хочет, вот что. Туда еще другие хотят, Евдокия. Вот как нехорошо получилось.

— Но это ж так обычно делается… что ж тут особенного? Переплатит всех и все.

Аладдин нехорошо ухмыльнулся:

— Всех, Евдокия, не переплатишь. Понимаешь, Евдокия… Паровоз дурак оказался. То есть он, конечно, умный человек. Но есть еще умнее люди. Понимаешь, бывает животное хорек. Он хищник, но мелкий. А бывает крупный хищник крокодил. Хорек, конечно, тоже может за жопу укусить. Но крокодил на жопу размениваться не будет. Он тебя целиком кушает. Концепция у него такая. Паровоз из воров в начальники пришел и, наверно, как это сказать?.. Устал, что ли. Потолок у него образовался. В виде жопы. А там, понимаешь, Евдокия, уже другие люди идут. Которые не устали. Молодые, здоровые, с толстыми умными мордами. И денег у них намного больше, несмотря на этот ихний кризис-шмизис. Раз в сто больше. Он пока свои жалкие лимоны вкладывал, чтобы из районного папы областным дедушкой стать, другие за ним внимательно из-за шкафчика наблюдали. Фотографировали, на пленочку снимали. Он думал, он хитрый и его не видит никто. Вот как он думал. Я образно выражаюсь. Он деньги из всех карманов быстро выложил, сидит и думает: «Вот я умный какой дядя Паровоз, всех нае. л, как Зорро». Увлекся он. Как этот твой… овощ… грузчик Петя. А тут к нему подошли приличные такие господа в начищенных штюблетах и сказали: «Дорогой Сергей Сергеич, это случайно не ваши кипюры?» Он гордо говорит: «А что?» А они говорят: «Вы, Сергей Сергеич, извините за прямоту, взяткодатель, вымогатель и расхититель. А еще — очень-очень нехороший человек. Можно сказать, падла, гнида и поте. Так что пошли с нами к следователю». Вот примерно, что получилось, Евдокия. Забрали Сергея Сергеича. Вчера вечером. Что думаешь?

Я, честно говоря, не знала, что и думать. Я знала, что Аладдин тоже ходил под Сергеем Сергеевичем. Плохо, конечно, что крыша уходит. Но ведь будет какая-нибудь новая. То, что Паровозов сгорел — это, конечно, странно. А впрочем…

Взять нас с Аладдином — не за что. Все отстегивалось тихо. Да и не нужны мы никому. Плохо, конечно, дело. Но не надо отчаиваться.

— Слушай, Аладдин, — сказала я. — А чего нам с тобой бояться? Что будет нашим точкам? Кроме Храпа, все хозяева — люди вменяемые. Ахмад, я, ты. С Храпом мы как-нибудь сообща разберемся, если он накатывать начнет. Да он и не начнет. Ну, придет другой папа… Договоримся и с ним.

Аладдин уверенно, с расстановкой, до отказа покачал головой из стороны в сторону. Пять раз туда, пять раз обратно. Я зачем-то считала.

— Нет, Евдокия, не договоримся.

— Почему, Аладдин?..

— Потому что крокодилы с жертвами не договариваются. Ты, Евдокия, знаешь такое выражение: «Торговая сеть»?

— Ну.

— Вот. Не будет больше торговых точек дяди Аладдина, торговых точек дяди Ахмада, торговой точки тети Дуни и магазинов Феди-придурка. Не будет. Будет «торговая сеть». Вот что будет, Евдокия. И знаешь, кто будет хозяин этой сети?

Аладдин помолчал, потом, опять оскалившись, почти шепотом произнес:

— Ваха.

Ваху знали все. То есть не знал его никто, но знали, что есть такой человек — Ваха. Он нигде не светился. Его никто не видел. Никакой информации о нем ни у кого не было. Вернее, была одна информация — это самый серьезный человек. Вот и все. Если приходил Ваха, уходили все. Кто не уходил — например, попадал в аварию.

— Что, Ваха будет губернатором? — неуверенно спросила я.

— Нет. Никогда. Губернатором будет какой-нибудь клоун из телевизора. Который рот умеет правильно раскрывать, нужные пионерские речевки произносить и улыбаться, как карапуз на соску. А в районе — вообще какой-нибудь беспризорник будет сидеть. Типа официанта в Макдональдсе. А главный будет — Ваха. Ваха уже главный в трех областях. Ему, Евдокия, четвертая нужна, наша. Магазины — это так, до кучи. Ему тут лес и наркотики приглянулись. Понимаешь? У нас в области много леса и много наркоманов. Нужна ему наша область. И он ее уже взял. Паровоз уже сидит, и еще пятеро гоблинов сидят, которые Вахе не нужны. Сейчас решается, будет нынешний губернатор под Вахой или этого поменять надо. На свежего. Знаешь, как постельное белье меняют?..

— А я думала, губернаторов в Кремле назначают.

— Правильно. Вот Ваха решит, кого нужно назначить, порекомендует, его в Кремле и назначат. Он свой в администрации. Вот оно что. Дядя Вова или дядя Митя ему руку пожмет… Скажет, чтоб надои повысил, чтоб с коррупцией боролся, как Мцыри с барсом. Тот скажет: нет базара… А этот-то наш… Шмаровоз… попку уже шампунем от перхоти помыл, трусики «Тайдом» выстирал, зубки «Блендамедом» почистил… Вай-вай-вай…

— Ну а нам-то что с тобой, Аладдин?.. А? Пусть они там себе наверху в свои взрослые кегли играют… Нам-то что? Что, Вахе твой магазин нужен? Или мой? Это ж ему — как киту «тик-так»…

— Эх, Евдокия, Евдокия, умная ты женщина, а все равно… баба. Извини, конечно. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Очень хорошо отношусь. Ты — умней меня, клянусь Аллахом.

Аладдин посерьезнел, даже помрачнел:

— Слушай. Вся торговля в области, включая наш зажопинский район, уходит под Ваху. Это — решено. То есть — под его контингент. Это уже все в соседних областях обкатано. Хозяева всех точек будут его люди. Понимаешь? Это уже точно. Ахмада уже предупредили. И предупредили, чтоб он предупредил тебя и меня. Федю Храпа этого просто… уберут. Ну, не физически, может быть… Это от него зависит… У Вахи такой принцип: все — свои.

А хозяева точек обязательно возьмут на работу своих родственников. Ну… грузчик Петя, может, и останется. Хотя — сомневаюсь. А вот ты точно не останешься. И я тоже. У нас с тобой три дня. Знаешь, как в сказках. До выходных. Пожалуйста: реализуй все, что успеешь. Бери выручку. Рассчитывайся с Петями-Машами… Тут Ваха в общем… даже благородно себя ведет. Тебя не грабят, ничего у тебя не отнимают. Кроме главного — точки. Ты гордо уходишь и освобождаешь помещение… Но если ты его не освободишь — его освободят от тебя… Кое-что компенсируют. Чуть-чуть. Чтоб тебе пару месяцев было что покушать. Тебе ведь Паровоз точку считай подарил. Так? Ты с нее четыре года хлеб с маслом кушала? Так? Чего тебе еще надо? Логично? Кстати, помещения Вахе на год-другой только нужны. Он потом отстроит новые. Создаст эту… как ее?., цивилизованную, б…дь, систему торговли. Для нас с тобой тысяча долларов — это деньги, а для него нет. У него другой порядок бабок. Все будет у него зашибись три раза, но мы с тобой этого рая уже не увидим. Вот такие дела, Евдокия.

Он замолчал, глядя в край стола. Я почувствовала, что у меня начинают дрожать руки. Я зажала их между колен и стала смотреть в ту же точку, что и Аладдин.

— Жалко, что я не чечен, б…дь, — сказал, зло улыбаясь, Аладдин. — Был бы я из Вахиного тейпа. А то, б…дь…

— Ладно, не матерись, — поморщилась я. — Зербод — это тоже некисло. У тебя вон два двоюродных брата в Москве.

— Два брата… акробата. Они на Мытищинском рынке дагестанской бараниной торгуют… Рубят баранину по десять часов в день. Мне Тогрул звонит, говорит: каждую ночь бараньи яйца снятся. Словно я их отрубаю, а они, паразиты, обратно отрастают… Кошмарный такой вот сон… В Москве, б…дь…

Помолчали. Аладдин нехорошие слова артикулировал особенно четко. Как будто вкладывал в них какой-то особый шаманский смысл.

— Баранина — это хорошо, — сказала я. Меня стало знобить. И началась тоска. Где-то в животе.

— Да уж, куда лучше, — отозвался Аладдин.

Я чувствовала, что надо говорить что-нибудь, а то будет плохо, разревусь еще:

— А у меня вот никого нигде нет. Мать в деревне — и все.

«И деньги я почти все в товар вложила», — подумала я, но говорить не стала, сказала другое:

— Но ведь так не делается, Аладдин… Три дня…

— Делается, Евдокия, еще как делается. Они там очень торопятся. Не знаю почему. Тебе звонить будут. Завтра, наверное. Ты не дури. Не психуй. Сама сказала — мать у тебя… Ладно. Что-нибудь придумаем, — сказал Аладдин.

Он взял сигарету, но тут же скомкал ее, оскалившись:

— Опять все заново начинать!.. Только все наладилось!.. Эх, ш-шайтан…

Аладдин произнес то, что мне так не хотелось произносить. Но слова были сказаны — и стало немного легче. Все ясно и просто, как эти отрубленные бараньи яйца. Где-то пять-шесть лет жизни остались в прошлом. Буквально физически отрублены. И никогда уже не отрастут. Если только во сне.

Через десять минут Аладдин уехал. Я стиснула зубы и стала работать. Звонить. За день кое-что удалось уладить. Очень немного, но хоть что-то удалось. Потом наступил вечер. А потом — ночь с Сявой и полнолунием.

3. Крокодилы и правила русской орфографии

Утром я проснулась около восьми. Голова не болела, но была совершенно свинцовой. Тело тоже. Сява скреблась в дверь. Наверное, уже давно. Она хотела выйти, чтобы опять стать свободной. Наш ночной гастрономический роман закончился. Сява поела колбасы, свиной печенки, сметаны и молока. Теперь ей нужна была свобода. Я подумала, что у кошек все куда логичней, чем у людей. У людей есть или свобода, или колбаса. А того и другого вместе не бывает. У меня вчера отняли колбасу, но дали свободу. Нормальный ход судьбы.

Я выпустила Сяву, поставила чайник, села за кухонный стол, обхватив голову руками. Впереди у меня было еще два дня. Которые мало что могли изменить. Точнее — ничего изменить не могли. В принципе все подсчеты я сделала еще вчера. Результаты были неутешительные. Я ощущала что-то среднее между жалостью к себе и уважением. Тоже к себе. Вернее: умилением перед собственным благородством. За четыре года я умудрилась не накопить практически ничего. Думаю, Петя накопил больше. Четыре года у меня был свой магазин. Свой! Я назвала его «У Дуни». Плюс — маленькая пивная. Это был добротный магазин. С оборотом солидного провинциального магазина. Обороты уверенно наращивались. Около двухсот мужиков ежедневно отоваривались в магазине водкой. Это уже немало. С пивом все было тоже в порядке. Алкоголь, конечно, определял кассу. Но и окорочка, и тортики, и чипсы — все это тоже делало свое дело. Персонал получал по местным понятиям более чем солидные деньги. Паровоз свое брал аккуратно. За своей долей ежемесячно приезжал вежливый мент с говорящей фамилией Посадилов. Месяц назад магазин был отремонтирован. Почти с шиком. Еще через месяц планировалось завести пять игровых автоматов. Паровозов дал разрешение. И что теперь?

Теперь, через два дня, после того, как я со всеми рассчитаюсь, у меня останется смешная до слез сумма. Просто трогательная: пять тысяч долларов. Которые я чудом не вложила три дня назад в пиво. Еще — однокомнатная квартира в пятиэтажке в поселке Курилки в двухстах с лишним километрах от Москвы. И старая, пятилетняя «Нива», которая в лучшем случае пробегает еще год-полтора. Если ее периодически латать.

Подозреваю, что мама, которой я в последнее время ежемесячно отсылала по пятьсот долларов в ее деревню с уговорами хоть что-нибудь купить, ничего не покупала, ела свою картошку и кое-что накопила. Кое-что — это максимум тысячи три-четыре. Наверное, какие-то крохи отсыплет дядя Ваха. Несколько тысяч максимум. Даже если у меня есть пятнадцать тысяч, ну двадцать, с такой суммой начать все заново нельзя. А что, собственно, начинать? Мне — тридцать пять лет. У меня нет никого, кроме мамы. И не будет. Господи!.. Зачем ты вообще сделал так, что я живу?!.

Нет, очередное «курить-плакать-есть» отменяется. Я приняла холодный (потому что в Курилках горячей воды почти никогда не бывает) душ, попила пакетного чаю и пошла на работу. В предпоследний раз.

В обеденный перерыв я собрала всех и объявила твердым голосом, что завтра магазин закрывается. По причинам, которые от меня не зависят. Все получают отходные, которых им хватит месяца на три. Это немного утешило ребят.

Днем мне на мобильник позвонил очень вежливый неизвестный и назвался Тимуром Тимуровичем:

— С вами говорил Аладдин Ахмадович?

— Да.

— Он объяснил вам ситуацию?

— Да.

Трубка помолчала. Потом сказала:

— Может быть, у вас есть какие-то вопросы?

— Нет.

— Тогда, если вы позволите, мы… с коллегами придем послезавтра к шести.

— Утра?

— Да.

— Я вам… с коллегами… не нужна?

— В принципе… нет. То есть — если вы… конечно… хотите…

— Нет, не хочу. Не имею ни малейшего желания.

— Как вам угодно. Тогда мы осмотрим помещение сами… Определим…

— А ключ?

— Ключ?..

Трубка задумалась. Эта мелкая деталь, кажется, не была предусмотрена в сценарии цивилизованного погрома. Тогда я сказала:

— Ясно. Наполеон ждать бояр с ключами от Москвы не будет.

— Извините?..

Трубка сначала не поняла, но потом мягко засмеялась:

— Вы все шутите, Евдокия Ивановна…

— Да, шучу. Мне смешно. Ситуация — вообще забавная, правда? Скажите, это вы будете хозяином магазина после меня? Поверьте, это просто женское любопытство. Просто — любопытство. Просто — женское.

Трубка помолчала. Потом со сдержанным весельем ответила:

— Да. Вернее так: я буду… курировать около ста точек в области. В том числе и вашу. За неделю я должен проинспектировать все точки. Еще вопросы у вас есть?

— Ключи будут лежать на черном входе. Под второй ступенькой сверху. Там дощечка отходит. Вы увидите.

— Хм… Спасибо, Евдокия Ивановна. Дощечка отходит… Вы очень интересная женщина. Я вас не знаю… Лично… Хотя кое-какие справки о вас я навел. Может быть…

— Всего доброго, — сказала я ядовито-вежливо и отключилась.

«Сволочь… Куратор хренов…»

Я записала номер этого гада Тимура Тимуровича на мобильник. Надо же — сам позвонил и попросил освободить помещение. Меня душила ненависть. Причем ненависть неожиданно холодная. Можно сказать, спокойная. Эпическая. Это было что-то новое. Обычно я вспыхиваю и отхожу. А здесь… В голове отчего-то крутилось: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…». Атавизмы неоконченного высшего образования… Я вдруг решила, что когда-нибудь потом, лет через десять или двенадцать, я найду все-таки этого Тимура Тимуровича. А заодно и этого «страшного и ужасного», этого всесильного суку Ваху. И убью их. Этих нарочито вежливых крокодилов, которые спокойно и по-деловому сломали мне жизнь. А может быть, и не через десять… И не через двадцать. Может быть, даже очень скоро.

Мобильник зазвонил снова. Это был опять Тимур Тимурович (я его ввела в телефон под кодом «Гад Т. Т.»

— Извините, Евдокия Ивановна, это опять я, Тимур Тимурович…

— Я поняла, — у меня даже ушибленное вчера колено заныло от злости.

— Вы отключились, а мы не оговорили самого главного. Какая сумма вас бы устроила, Евдокия Ивановна?

— А я думала, вы все просто так заберете… Оставьте там, под ступенькой рубль на память…

Т.Т. помолчал. Он вообще был любитель пауз. Может, он мхатовец, у Станиславского учился?.. Качалов, блин…

— Давайте сделаем так, — сказал он. — Через час я пошлю вам на точку человека с бумагами. Вы их подпишите. Потому что акт о передаче должен быть оформлен сегодня. Поверьте, Евдокия Ивановна, от меня это не зависит. Если вы не хотите назвать сумму сейчас, то я перезвоню вам послезавтра днем, после осмотра точки, и мы обо всем договоримся. Постфактум.

«Да он меня за идиотку держит!» — мысленно воскликнула я.

— Евдокия Ивановна, — продолжал Тимур Тимурович опять после пяти секунд многозначительной тишины. — Повторяю… Или назовите устраивающую вас сумму сейчас, или, если вы сомневаетесь, мы договоримся послезавтра. Вам, да и мне, будет спокойней, если вы назовете сумму сейчас. Конечно, реальную сумму. Утром послезавтра я просто определю степень реальности суммы, приехать сегодня я не могу. Я в Хабаровске.

«Они в Хабаровске…» — мысленно, с интонацией Коровьева-Фагота, сыронизировала я.

— Я понимаю, что у вас нет никаких оснований доверять мне…

«Да уж… Тебе доверять — это как с крокодилом в ромашку играть…»

— Поэтому назовите сумму прямо сейчас, и прямо же сейчас назовите ваши банковские реквизиты… Я записываю.

Мне даже стало весело.

— Вы учились в школе, Тимур Тимурович? В средней?

— Да. Если вас это интересует. И еще в двух университетах.

— Замечательно. Не в Оксфорде случайно?

— Нет. В Кембридже. Но сначала — в МГУ. А что?

— Надо же. Из Кембриджа в Курилки ломанулись… Плохо, видно, дела в Кембридже? Перебои с овсянкой? Да?.. Может, вы и диссертацию защитили?

— Защитил. Две. Сначала кандидатскую, потом докторскую.

— Ошеломительно. Значит, если вы такой умный, вы должны знать правила русской орфографии.

— Да. Кандидатская у меня была по лингвистике.

Он говорил совершенно спокойно. Никакой насмешки в голосе. «Действительно — крокодил, — подумала я, — или зомби какой-нибудь». Вот они: «здоровые, с толстыми умными мордами», как выразился Аладдин, «…племя младое незнакомое…»

— Вы знаете, как пишется «пол-лимона»?

Трубка кашлянула, а потом невозмутимо произнесла:

— «Пол-лимона» пишется через дефис.

— Мне тоже так кажется. А слово «евро», к вашему сведению, не склоняется. Как «эскимо». Странная вещь, Тимур Тимурович: слово «дерьмо» склоняется, а «эскимо» — нет. Вы, Тимур Тимурович, кстати, не знаете почему? До свидания.

— Постойте, Евдокия Ивановна… Во-первых, слово… «дерьмо» склоняется, потому что оно исконно русское. А «эскимо» — заимствованное. А во-вторых, дайте все-таки ваши реквизиты…

«Господи, зачем это все? Хоть бы посмеялся, паскуда… Может быть, они еще что-нибудь затеяли?..»

Я автоматически раскрыла сумку, достала карточку и записнушку. Назвала реквизиты банка и номер счета.

— Вот теперь, Евдокия Ивановна, до свидания, — сказал Тимур Тимурович.

Я отключилась молча.

Ладно. Подавись. Все-таки в том, что я назвала номер счета, было какое-то унижение. Как будто тебя изнасиловали, а потом дали рваную трешку и попросили расписку в получении. И ты ее взяла и дала расписку. С другой стороны, не исключено, что несколько тысяч долларов он и переведет. Так, из крокодильей сентиментальности. Такое у них случается. А с паршивой овцы… В конце концов, всю эту историю надо воспринимать как цунами. О каких человеческих чувствах здесь может идти речь? Жить-то надо. Или уже не надо? Дуся, Дуся… Стоп. У тебя есть мать. А пока она есть…

Совсем они там сбрендили от кризиса, эти олигархи. Мало им Москвы с Чукоткой. До Курилок, подонки, добрались… Доктора из Кембриджа решили просроченное пиво толкать. Капиталистическую продразверстку устроили. Скоро штаны будут с бомжей на помойке снимать…

Реально за магазин можно было бы, если постараться, получить тысяч сто долларов. Плюс где-то — максимум — пятьдесят, так сказать, как неустойку. Конечно, труда было вложено на все эти… которые пишутся через черточку и не склоняются. Но кого же это интересует? Мне переведут три или пять тысяч. Или вообще ничего не переведут. Вот это и есть «ЭРЭРЖЭ», реальная русская жизнь. «Исконно русское дерьмо». Наверное, он разыграл весь этот спектакль, чтобы я хоть немного успокоилась и не наделала каких-нибудь мелких пакостей. А мелкие пакости я делать и не буду. Я сделаю большие. Но — потом. Дайте срок, дайте срок… А эти поганые тимуровские деньги я сожгу. В печке. Как у Достоевского.

4. Месть назначена на шесть

Через полчаса я была в магазине. А еще через полчаса в магазин приехал на синей тойоте молодой человек лет девятнадцати. Прилично одетый, светловолосый, невысокий, но ладный. Симпатичный (правда — симпатичный!). С умными серыми глазами и с черной кожаной папкой под мышкой.

— Вы — Евдокия Ивановна?

— Я.

— Здравствуйте. Я Вадим.

— Здравствуйте. Садитесь, Вадим.

Я сидела за столом. Молодой человек присел, достал из папки документы и бережно (но без нажима) положил их передо мной. Я бегло пробежала глазами листы. Чуть задержалась на финансовой графе. Графа была пуста. Я усмехнулась. Молодой человек, не улыбаясь, произнес:

— Тимур Тимурович перезвонит вам завтра утром.

— Сомневаюсь.

— А вы не сомневайтесь.

Все это мне вдруг сразу, в одну секунду смертельно надоело. Накатила усталость. «Делайте, что хотите, — подумала я. — Хоть закопайте живьем, мне все равно».

— Где подписывать?

— Вот здесь…

Я подписала.

— И здесь.

Я подписала.

— И наконец здесь…

Мне показалось, что последняя подпись получилась какая-то жалобная. Финальная закорючка, обычно округлая и бодрая, свисла с фамилии, как поломанная ветка.

«Редко, редко судьба стреляет метко, метко…» — подумала я, а может быть, — пробормотала.

— Извините?.. — молодой человек слегка склонил голову на бок.

Это «Извините?» что-то мне напомнило. Где-то я его уже слышала.

— Да нет, это я так…

— Спасибо, Евдокия Ивановна. Всего хорошего.

Он встал и направился к двери. Я вспомнила, что такое же «Извините?..» я слышала от Тимура Тимуровича.

— Молодой человек… — остановила я его.

— Да?

— Вы случайно не родственник Тимура Тимуровича?

Молодой человек помолчал:

— Я его сын. Всего доброго.

— Всего доброго.

«И молчит в папу… Симпатичный мальчик. А будет такой же сволочью. Что ж у нас за страна такая?..»

Мне страшно захотелось лечь и заснуть. Было одиннадцать часов утра. Я позвала Любу, самую смышленую из продавщиц, игравшую роль моей негласной заместительницы. Распорядилась насчет выручки и всего прочего.

— Все ясно?

— Все.

— Ничего, Люб. Пару месяцев перекантуемся, а потом что-нибудь придумаем.

— Придумаем, Евдокия Иванна…

— На днях созвонимся.

— Хорошо.

Я пошла домой, отключила мобильник и легла в кровать. Не раздеваясь. Провалилась сразу. Как в яму. Никаких снов не видела. А когда открыла глаза, было темно. Я включила лампу, посмотрела на часы: полночь. Было ощущение, что я просто моргнула. Закрыла глаза — и открыла. Как в это мгновение поместилось тринадцать часов — неясно. С пересыпу в голове стоял легкий звон, что-то типа жужжания неисправной проводки. Я включила мобильник, и он сразу же зазвонил.

— Да.

— Эу!..

— Что еще за «эу?»

— Евдокия, это ты?

— Ну я. А кто это?

— Это я, Федор. Ты чего отключилась-то? С мужиком, что ли? Гы-ы-ы…

Господи, еще не хватало! Это был Храп. К тому же явно пьяный. Еще не очень, но, так сказать, в начале большого пути. Я слышала, что насчет героина у него сейчас «площадка». Герыч, как говорится, ждал Храпа. Где-то месяца два Храп держится. Зато пьет и пыхает. А это в больших дозах сочетание страшное: водяра с Марьей иванной. Месяц назад, как мне рассказывал Аладдин, Храп съел полторы бутылки «Парламента», обкурился анашой и пришел к выводу, что он умеет летать. Типа Икара. Решил с пятого этажа долететь до березы, которая стояла метрах в двадцати от окна. Залез на подоконник, растопырил руки и почти уже полетел. Братва подоспела и еле его удержала. А он еще половину своих бритых спасателей покалечил от отчаяния, что ему не дают стать Чкаловым. Одному мочку уха откусил. В общем — высокие отношения.

Что ж это за жизнь? С одной стороны — азербайджанцы матерятся. С другой — пьяный уголовник. Тоже сейчас материться будет. Сверху — крокодилы Паровоза кушают. Вежливо так… а посередине — я. Слабая женщина, да еще с излишним весом. И все звонят по очереди, хотят чего-то. Оставьте вы все меня в покое! Оставьте…

— Плохо я себя чувствую, Федя.

— А… Ясно. Я тоже себя плохо чувствую. Тебе этот Гайдар сраный звонил?

— Какой Гайдар?

— Ну, не Гайдар, этот… как его… Тимур.

— Звонил.

— И что?

— Ничего. Завтра сдаю хозяйство.

— Он мне тоже звонил. Час назад. Говорит: три дня на размышление. А я знаешь, что сделал? Я его в…уй послал.

— Федь…

— Что? Опять матом нельзя? Ладно, не буду.

— С ними лучше не связываться. Ты же знаешь. Они тебя просто… замочат. Тихо, как больного бобика.

— А вот в…уй я его послал! Ясно? Это ты зря про бобика. Это мы еще посмотрим, кто Плохиш, а кто Крутой Уокер. Мне эти твои дружки — Али-Баба и сорок азербайджанских разбойников… ну, в смысле — Ахмад с Аладдином говорили, что он типа Вахин. И что Паровоз на киче прописался. Но я видел Ваху-заср…ху этого знаешь где?.. Ваха далеко, а я тут. Я с братанами в Коротеевской зеленке схоронюсь — там лес густой, как волосы у Вахи на сисях, — и буду их отстреливать по одному. Из ядерной рогатки, мл… Я им такой Курилковский джихад устрою, они у меня противотанковые рвы вокруг своих супермаркетов будут копать.

Я вздохнула:

— Федь…

— Что? Я тебе, Евдокия, точно говорю. Ты этого Тимура с его командой видела?

— Нет.

— А как ты этому Гайдару точку будешь сдавать? Заочно?

— Он завтра… то есть — сегодня в шесть приедет осматривать помещение. Я на встречу не пойду. Я уже все подписала.

Федя явно напрягся:

— В шесть?

— Ну.

— Вечера?

— Нет, утра.

— Обана. Спасибо за информацию.

— Федь, ты что?!. Федь, ты… Федь, ты не дури…

— Все нормально. Я ему устрою свидание.

— Федь… Не надо…

— С предками, сука. Значит, в шесть?

— Слушай, Федя, я тебе ничего не говорила, ты понял? И — ложись спать, Федя. Проспись лучше.

— А что ты мне говорила? Ты мне только про свою любовь к партии и правительству говорила. Я…

Я услышала, как Храп булькает. Наверное, прямо из горлышка.

— О, мл, хорошо… Хот… Я, Евдокия, ты же знаешь, обычно ровно в шесть часов со своими любимыми пуделями Тотошей и Кокошей гуляю. Около магазина «У Дуни». Знаешь такой магазин? Гуляю я там. Тотоша писиит, Кокоша какиит, мл…, а я сижу на скамеечке и «Чука с Геком» по слогам читаю, мл… Вот такое совпадение. В шесть часов. В шесть нуль-нуль.

В трубке опять забулькало:

— Ххот… Они тебе хоть денег-то дали?

— Нет. Говорят, дадут потом…

— Ясно. По жопе долотом. Ладно. В шесть так в шесть. Ты не бэ, я их по пути подловлю: магазин твой будет чистый. Пока.

— Федь…

Но трубка уже гудела.

Так. Это что же получается? То, что Храп, уже разогретый, с пацанами сегодня что-нибудь устроит — в этом у меня не было ни малейшего сомнения. Значит, я тихой сапой этого Тимурыча подставила под обдолбанного Храпа? Так это же хорошо! Туда ему, сволочи, и дорога. Неужто я стала… как это называется?.. Наводчицей? Заказчицей? Плевать мне, как это называется. Есть все-таки в мире справедливость, а? Евдокия Ивановна? И двадцать лет ждать не надо, а? Есть правда на земле и выше? А? Хорошо, есть. Что дальше? Дальше, дальше… А дальше — надо сейчас же собираться и ехать. Куда? К маме в деревню, куда ж еще?

Я стала быстро собираться. Последние пять тысяч лежали у меня дома. В шкафу. Потому что я их сняла со счета, чтобы расплатиться с пивными дядьками. А дядьки отменились. Вот они: последние мои денежки. Энзэ… Дура, я дура… Вкладывала в дело. А дело лопнуло. На банковском счете у меня оставалось долларов сто, не больше. Да еще семь тысяч рублей в кошельке.

Пять тысяч долларов я взяла с собой. Это была пачка почему-то из пятидесятидолларовых купюр, перетянутая классической черной резинкой. Толстая пачка. Толстая резинка. «И я тоже — толстая», — подумалось. Я положила пачку в целлофановый пакет. Пакет попыталась запихнуть в дамскую сумочку. Не вышло. Тогда я закопала деньги среди вещей в спортивной сумке. Много вещей я брать не стала. Надела джинсы, куртку, кроссовки. В деревне-то много ли нужно? На сборы ушло минут двадцать. Дело приближалось к часу ночи. К маме, к маме! Около двухсот километров. Часа четыре в дороге. Можно и за полтора, но я же без мигалки. Если все сложится хорошо, часов в пять буду на месте. Недельку отлежусь, а там посмотрим.

Я вышла в серовато-грязную ночь с большой спортивной сумкой через правое плечо и с маленькой дамской через левое. «Патронтаж неудачницы», — сформулировала я для себя. Села в «Ниву». Накрапывал мелкий октябрьский дождик. Большую сумку бросила на заднее сиденье. «Ну, подружка, не подведи…»

Машина завелась сразу. «Молодец, подружка…» Я проехала по битому асфальту мимо пятиэтажек. По полуслякоти-полугальке, вразвалочку, протряслась мимо длинного забора хлебозавода. Потом пошли рабицы, дощатые заборы. Затем — плетни. Галька кончилась, осталась размытая колея. Я свернула с разбитой колеи прямо в поле. Наперерез. По довольно твердому, с дерном полю через пять минут я выехала прямо на местную дорогу. Вот и все. Еще минут десять — и шоссе. Я негромко включила радио. Там пели советскую песню о главном: «Мой адрес не дом и не улица…» Актуально.

Теперь — только белесые пятна от фар на асфальте впереди и дворники-ходики: туда-сюда, туда-сюда… Слушать песни. Курить. И думать о чем-нибудь хорошем. Только о хорошем и главном. О маме.

5. О главном

Надо, надо думать только о хорошем. И — главном.

Моя мама, Надежда Петровна, всю жизнь проработала медсестрой в районной больнице.

Семилетка. Училище. Больница. Вот и вся мамина жизнь. Еще в этой жизни было два несуразных мужика-неудачника и я.

Мама родилась в деревне, где и прожила всю жизнь. В той самой, куда я ехала этой ночью. Деревня имела странное, высокое и безнадежное разом название — Кресты. Скорее всего, ее назвали так из-за старого сельского кладбища, на котором хоронили усопших со всех окрестных деревень. В Крестах никто не говорил «кладбище». Все говорили — «погост». Странно, но мобильный в Крестах брал только на погосте.

Вот и не получается думать о хорошем. Хотя о главном — как раз получается. «Главное» и «хорошее» — это разные слова в русском языке.

На погосте треть захороненных — солдаты Великой Отечественной, треть — старухи, треть — молодые еще мужики и даже парни.

Солдатских могил здесь нет. Есть плита. Там — солдатики. На плите — список сотен в пять имен. Даты все почти одинаковые: «1919–1941», «1920–1941», «1921–1941». Редко: «1920–1942»… Почти всех местных бросили сразу, в июне-июле 41-ого, в Белоруссию…. А потом, чудом уцелевших, — под Москву. Здесь не уцелел уже почти никто. В самих Крестах из пятидесяти ушедших на фронт вернулись двое. Один из них — мой дед. Он вернулся без ступни, прямо из госпиталя, сбежав оттуда 31 августа 1945-го. Он торопился вернуться, словно предчувствовал свою судьбу. Бабушке завидовали. Ровно 31 мая 1946-го родилась моя мама.

Мама родилась, но ее отец (мой дед) — умер. Не дождавшись рождения дочки. Он даже не знал, что она родится. Ему плохо сделали ампутацию. Началось нагноение, потом — запущенная гангрена и заражение крови. Дед зачал дочь в ночь с августа на сентябрь. Бабуля знала это точно, потому что только одну ночку они друг друга и любили: на следующий день дед занемог.

Он успел.

В ночь с сентября на октябрь, он, намучившись, отошел. На погосте есть могила с очень редкой здесь датой: «Петр Петрович Русаков (1920–1945)».

Потом бабушка рассказала маме всю эту историю. Тогда маме было десять лет. В десять лет она твердо решила стать медсестрой. Надела единственную белую блузку, пионерский галстук, пошла на могилу отца, отдала пионерский салют и сказала: «Папа, я клянусь стать медсестрой. Честное пионерское!» И стала.

Бабушка дожила до 98-го. Так больше замуж и не вышла. Хранила верность своему Петечке.

Вообще историю моей страны надо изучать не по учебникам, а по погостам. Посмотри даты, и все станет ясно. До слез ясно.

Сначала была первая война. Этих могил почти не сохранилось. Потом — гражданская — то же самое. А потом был конец 20-х. Могил сотен раскулаченных нет. Они почти все братские и неизвестно где. Потом была вторая война.

В 70-е стали косяком уходить матери погибших на фронте солдат. «Анфиса Сергеевна Приживалова (1895–1971)». «Валентина Евлампиевна Нычкина (1897–1974)»…

В 90-е стали уходить их дочери и вдовы погибших: «Степанида Федоровна Нычкина (1910–1998)». «Мария Пахомовна Приживалова (1921–1997)»… А вот и наша: «Евдокия Ивановна Русакова (1921–1998)».

Когда я приезжаю в Кресты и хожу на могилу бабушки, я каждый раз вздрагиваю. Потому что мне мерещится, что это моя могила. Только даты не те. Перепутал кто-то там, наверху.

На погосте есть несколько десятков могил совсем молодых парней. Есть и несколько девчонок. Родившихся в 60-х и погибших в 80-х. Это даже не афганцы, нет. Вернее, афганцы тоже есть. Но большая часть — это те, кто разбился на мотоциклах. В 80-е пошла мода на мотоциклы. Их покупали вскладчину, собирали сами из запчастей. А потом гоняли, как сумасшедшие, и по пьяни бились насмерть. Десятками. Так разбился мой старший брат («Петр Сергеевич Русаков (1969–1986)»). Мчался ночью по проселку, наехал на трубу — перелом основания черепа. Живот распорот. Все внутренности лопнули. И кровь вытекла почти вся. Утром его нашли. Мне было одиннадцать лет, когда он разбился.

В 90-х пошел настоящий мор среди тридцати-сорокалетних мужиков. Помирали мужики и раньше. Но в 90-х стали массово травиться забадяженной водкой. Суррогатом, говоря иначе. Кресты помнят 97-й. Хоронили очередную старушку, поминали. А потом похоронили сразу восьмерых мужиков. А еще десятерых моя мама отвоевала у смерти в больнице. Двое из них через полгода все равно напились суррогата, отравились и умерли. Вот такое русское упрямство. Переть на кладбище, независимо от обстоятельств.

Моя мама проработала в больнице 45 лет. И упорно продолжает работать. Отговорить ее невозможно. Три раза в неделю ходит дежурить на целые сутки. Оклад — две тысячи пятьсот рублей в месяц. Да еще пенсия полторы. Да еще два раза в год — на Новый Год и на «Победу» — премия по тысяче. Называлась сначала «Володькин магарыч». Потом стала «Мишкиным гостинцем». В смысле — президентская надбавка. Вот так вот. Как бы на такой малине не избаловаться. С непривычки-то.

Первый муж моей мамы, Сергей, был шофером. То есть он мужем ее не был. Он приехал в Кресты в 1968-м откуда-то то ли с Тулы, то ли с Рязани. Просто занесло мужика. Задуло каким-то ветром. Погулял-погулял мужик и уехал. Так родился мой покойный брат Петр. «Родился покойный…» Господи, прости… А об отце Петра больше никто никогда не слышал.

Второй мамин муж, мой отец, теперь уже действительно — муж, был трактористом из соседней деревни. Он по пьяни попал под трактор.

То есть дело было так. Шел 1974-й год. Он напился и сел в трактор. Завел и поехал. Потом заснул и вывалился из трактора. Вывалился — и лежит, спит себе. Трактор долго ездил задумчивыми кругами и овалами вокруг моего отца, Ивана. Ездил-ездил, а потом и наехал на него. Но переехал-то всего только левую руку, кисть. Пьяным, как известно, везет. Кисть помяло, но обошлось даже без ампутации. Зашили — и зажила кисть, как у собаки лапа. Так, скособочилась слегка. Вот моя мать этого Ваню в больнице и отхаживала, пока у него рука заживала. Были они одногодками. Оба — с 46-го года. Познакомились — сблизились (прямо в больнице). Поженились. И родилась я. Тоже 31 мая (вот такое совпадение) 1975-го.

А потом, в 1992-м папа Ваня упился суррогатной водкой и умер («Иван Иванович Лаптев (1946–1992)»). Фамилию я взяла мамину. Отца помню, но почему-то плохо. Был он человек незлой, несуразный, пил запоями. Но без шума. Помню: лежит в сенях и спит. Тихо лежит, даже не храпит. И, вроде, не дышит. Как бы частично умер. Или помню: стоит на коленях во дворе, левой рукой держится за стену, а правой держит шланг и пытается пить из него. А вода льется из шланга ему на грудь, а потом — в штаны. А он никак шлангом в рот попасть не может. Или: сидит он на крыльце и гладит собаку. Тырю. Слегка качается — и улыбается.

И еще: мое самое первое детское воспоминание. Солнечный морозный день клонится к концу. И от этого солнце особенно пронзительно-яркое. Может, мне год или два. Я, вся укутанная, стою во дворе. Передо мной на ветке сидит снегирь. Он отрывисто свистит и, склонив головку набок, очень внимательно смотрит на меня. Красная, кажущаяся на солнце охряной, грудка как будто замшевая. На завалинке сидит мой подвыпивший отец и свистит вместе со снегирем. У него получается очень похоже. Потом отец хлопает в ладоши, и снегирь улетает куда-то в сторону солнца. Да, это самое-самое первое воспоминание. Раньше я себя совсем не помню. И отца я, как сейчас, вижу таким, свистящим, как снегирь.

Вот такой у меня был отец: то ли спит, то ли помер, неудачно пьет воду, гладит собаку или свистит снегирем и улыбается.

Вот и все…

Дорога была почти пустой. Автомобили встречались редко. Почти половина встречных машин светила только одной фарой. Глубинка. Один раз меня остановил гаишник. Пардон, гибэдэдэшник. Гибэдэдэшник был грустен и страшно пах луком и перегаром. Он взял документы, посмотрел на меня. Спросил: «Едем?». Я сказала: «Едем». «Ну и езжай». Даже не взглянул в документы. Зачем останавливал? От одиночества, наверное.

По радио пели песню «Феличита». Забыла, как их зовут, этих итальянцев. Он старается, воет, как малорослый кобелек. Шпиц. А она спокойная такая. Крупная. Типа овчарки.

Я поймала себя на том, что за последний час курю уже четвертую сигарету. Было около пяти утра. Местность была мне знакома: к матери я из Курилок съездила уже раз десять. Километров через пятьдесят должен быть поворот на районный город Соснянск. С ним у меня было много связано. Здесь я провела несколько месяцев, почти год. Давно это было.

Мне захотелось есть — сразу и очень сильно. Значит — надо завернуть в Соснянск. Все-таки — довольно большой город. Помню, там даже два кинотеатра было. Тогда, лет десять назад. Может быть, там есть какое-нибудь круглосуточное заведение. Если не кафе, то хотя бы магазин круглосуточный. Хотелось не есть, хотелось — жрать. Долго и молча. Я не ела уже почти сутки.

6. Чтоб не травмировать Бога

Я въехала в город и поколесила по немногочисленным улицам. Даже в пять утра, в октябрьской грязной темноте, было видно, что Соснянск с тех пор, с середины 90-х, изменился. Как и многие такие же российские города.

С одной стороны, все-таки, несмотря ни на что, было видно, что здесь очень давно и очень надолго, может быть, навсегда поселилась неизбывная провинциальная тоска. Не та, от которой воют и бросаются на стену, а потом — с балкона, а та, которая рано или поздно становится синонимом слова «жизнь».

С другой стороны, стало больше как бы жизнеутверждающего. Как бы. Прежде всего — неона. Здесь были и банк, и центр с игровыми автоматами, и Макдональдс. Все это — светилось в пять утра на улице Ленина. То есть предполагалось, что можно непринужденно снять деньги в банке и тут же их быстро потратить за автоматами. Потратив все, сходить от нахлынувших чувств в бесплатный сортир Макдональдса и возобновить цикл.

На улицах Кирова и Советской светилось несколько витрин. В одной стояли три лысых манекена трупного цвета. Трое невозмутимых искусственных мачо. Хозяин магазина, судя по всему, обладал специфическим чувством юмора. Первый манекен был совершенно без всего, но в носках, второй — в одних семейных трусах, третий — только в шляпе. Наверное, здесь подразумевалась какая-нибудь глубокая аллегория. Все верно. Фишка должна быть туманная. Дешифрованный прикол мертв.

На улице Советской, среди двух— и трехэтажных домов, втиснулась избушка. Я ее помнила. Ее все хотели снести, но так и не снесли. Бревенчатая старенькая избушка, с наличниками, даже с коньком. Тогда, я помню, она пустовала. В ней было что-то среднее между неофициальной распивочной на случай дождя и общественной уборной на случай распития.

Теперь избушка была вся в светящихся бело-желто-красно-зеленых фонариках. Над входом светилось выведенное почему-то в старославянском стиле: «СЪКС-ШОПЪ».

В общем, народ в Соснянске развлекался как мог.

Мне повезло. В конце Кирова, ближе к шоссе и около заправки, светилось: «БИСТРО КРУГЛОСУТОЧНО». Невдалеке от бистро стояла пара фур. Я тормознула между фурами, взяла сумочку, пискнула замком и направилась в бистро. Метрах в ста, в двухэтажном доме кто-то громко разговаривал. Несколько очень нетрезвых голосов. Иногда кричали. Там явно гуляли. Догуливали.

В заведении было пусто. Только два очень похожих мужика, видно, те самые дальнобойщики из фур, молча ели пельмени за одним столом. То есть мужики были совершенно разные: один большой и толстый, к тому же блондин, а другой маленький и худой брюнет. Но похожи они были поразительно. Каким-то внутренним содержанием. Метафизически. Они синхронно посмотрели на меня и, как мне показалось, с синхронным же разочарованием вернулись к остаткам пельменей.

На витрине особых разносолов не наблюдалось. Пельмени, сосиски с капустой, котлеты с пюре, оливье цвета аллегорических манекенов, бутерброды с колбасой, сыром и красной рыбой. Пирожные. В общем — нормально. Естественно, за стойкой никого. Пока я думала, что взять, дальнобойщики опять же синхронно встали и ушли.

«Возьму-ка я тоже пельмени. А еще возьму бутерброд. Два. Чай у них, интересно, есть? Должен быть. И пирожное возьму. Вот это… Нет, вот это…»

За стеной зарычали фуры.

«Кефиру надо взять, если свежий…»

Фуры явно отъезжали. Рык удалялся. Слышно было, как говорили и орали в соседнем доме. Стучали чем-то. Какая-то тетка сначала завизжала, потом демонически захохотала. Что-то звякнуло и разбилось. Опять захохотала тетка. Типа птицы в джунглях.

— Эй, есть кто-нибудь? — спросила я.

Никто не отзывался.

— Эй!

Появилась сонная женщина примерно моего возраста. То, что она моего возраста и сонная, я видела краем глаза по ее походке. Телосложения тоже моего. Я даже машинально прикинула, что она килограмма на три тяжелее. В лицо я ей даже не посмотрела. Женщина встала у стойки и накрепко уперлась в нее животом.

— Дайте мне, пожалуйста, одни пельмени. Два бутерброда с рыбой. Так? Теперь — пирожное. Это и это. Так? Кефир. Только если свежий. А чай я у вас после возьму.

Женщина стояла молча.

— Нет, вы знаете что… вы лучше мне кефир не надо давать. Дайте соку яблочного.

Женщина стояла молча.

— И дайте еще тогда уж с колбасой бутерброд.

Я продолжала смотреть на витрину и сглатывать слюну. Люблю я это предвкушение…

— Дусюк! — вдруг шепотом сказала женщина. — Жрать — дело поросячье…

Я посмотрела на нее:

— Ленок! Ты?!. Леночек!

Это была Ленка. Стояла и улыбалась шире стойки. Только Ленка на всем свете умела так улыбаться.

— Дусюк! Колобочек ты мой родной!

— Ленка! Плюшечка моя изюмчатая… Скажи «изюм»!

— Мармелад, — расплылась Ленка в своей коронной улыбке.

В общем — это была Ленка Баш.

Толстухи бывают двух видов — грустные и веселые. Можно выразиться иначе: трагические и комические. Это такие амплуа по жизни. Толстухи в стиле «изюм» и в стиле «мармелад». Трагикомических толстух не бывает. Трагические толстухи иногда, конечно, смеются. Комические толстухи, разумеется, тоже плачут. Но дело это не меняет. Я всю жизнь была трагической толстухой. Типа сильно растолстевшего Пьеро. Или опухшего Дон-Кихота. Ленка — толстухой комической. Вроде отъевшегося Арлекина и натурального Санчо Пансы. В течение почти целого года здесь, в Соснянске, мы не расставались.

Поймите, дело не в идиотской сладкой парочке «оптимист-пессимист». Дело глубже. Оно — в «реализме-романтизме», наверное. Я не знаю, как это еще выразить. Ленка всегда была реалисткой. Она знала, что она — толстушка. Да. Я — толстушка. И? Мой тухес чуть-чуть шире вашего. И у меня нет талии. Почти нет. И? Ну и что? Да и ничего. Подвиньте ваш тухес. Дайте пройти. Жизнь продолжается.

Я же всегда была романтиком. Я всегда тактично игнорировала тот факт, что я есть то, что я есть. Я думала, что есть нечто большее. Не в смысле толщины. Я думала, что мой пухлый тухес — это бред, сновидение и временный мираж. Что он — дурная греза. А вот «реализм» заключается в том, что рано или поздно ко мне приедет принц на белом коне с голубыми коками или на синем с красными, что все равно, и, словно бы не заметив моего пухлого тухеса и полного отсутствия талии, увезет меня в Сказочную Страну. И я ждала принца. И от предчувствия и волнения кушала. И мой миражный тухес пух не по дням, а по часам. А принц все не появлялся.

И вот в те моменты, когда мне особенно остро казалось, что он вот-вот должен появиться, но он все не появлялся, появлялась увесистая и конкретная Ленка со своей фирменной улыбкой в стиле «мармелад», и спасала меня от трагического наваждения. Она появлялась и тогда, когда вместо принца появлялось очередное уёжище, искусно загримировавшееся под эталон женского счастья.

Без нее я бы, наверное, уже триста раз повесилась или отравилась. Ленка говорила всегда так: «Опять трагедия? Ладно, давай, чтоб Бога не травмировать — пожрем…» Ленка, Ленок, Леночка… Где же ты все это время была? И где была я? Господи… чтоб тебя не травмировать… прости.

7. Целлюлит-97

В Соснянск я попала в 97-м. Меня направил сюда Паровозов.

В Соснянске открылся рынок. Директором рынка был друг Паровозова, бывший «коллега» по зоне. Звали его Анатолий Васильевич Дышлюк.

Особенностью Анатолия Васильевича было прежде всего его лицо: все измятое, в каких-то рытвинах, буграх и буераках. Типа осеннего подмерзшего проселка или скомканной простыни. Может быть, он когда-то болел оспой. Может быть, в юности у него были проблемы с угрями. Может быть, дело было в боксе, которым он занимался в молодости. Может — во всем сразу. Не знаю. Не спрашивала. В криминальном мире за ним числилась одна кличка необидная, другая — обидная. Необидная — Дышло, обидная — Целлюлит. На «Целлюлита» он обижался смертельно и вполне мог убить. Но дело не в этом.

К 97-му я уже неплохо освоила бухгалтерские дела. Знала, что такое торговля. Паровоз направил меня к Целлюлиту. Типа — замом. Так ему при мне по телефону и говорил:

— Толь, это тебе не сикильдявка смазливая, понимаешь? Этих ногастых сосок с ресницами — их у нас, сам знаешь, как в гальюне окурков. Тут другое. Девчонка с хваткой. Сообразительная, перспективная. При этом — честная.

Здесь он по-отечески многозначительно, сурово и нежно в одном прищуренном флаконе взгляда, посмотрел на меня, потом продолжил:

— Так что — бери, Толя. Работать будет. Конечно, не секретаршей. Доверь девахе серьезное направление, разверни дочку вширь, вдаль и вглубь…

И я развернулась. И работала. Дышлюк сильно щедрым не был, но жмотизмом тоже не страдал. В общем, я кое-что прикупила из вещей, приобрела однокомнатную квартиру и даже съездила отдохнуть в Турцию и в Египет, а это для Соснянска-97 было, что ни говорите, круто. Мы вместе с Ленкой съездили. Но — это отдельная история.

Ленка у Целлюлита была чем-то вроде главного пивного дилера. Ездила по точкам, налаживала сбыт и все такое. Тут самым сложным было уследить за тем, когда что сожгут и когда какого хозяина посадят или пристрелят. Здесь нужно было чутье на пожар, как у крысы, и на смерть, как у вампира. А я заведовала складом. В общем, мы занимались на пару примерно одним и тем же. Только я больше поставщиками, а она — заказчиками. С нашими грузчиками на складе в основном разбиралась я.

Это были шесть лбов. Трое с полукриминальным прошлым. Двое — зашитых алкашей. Один — бывший колхозник. Самый, кстати, среди них нормальный парень. Целлюлит сказал мне:

— Дуня! Ты — ихняя главная мамка. Наподобие Пугачевой. Секёшь? Секёшь, спрашиваю?..

— Да, Анатолий Васильевич.

— Ну и вот. Действуешь по методу: занесение — занесение со строгим — матумба. Секёшь? Два предупреждения — и адью навек. Скажем: напился, прогулял — будь здоров. Или: нахамил, подрался — будь здоров. Или: спер, напился — будь здоров. Секёшь?

— Да, Анатолий Васильевич, секу.

— Если что, сразу ко мне. Ну, если забеспредельничают…. Я им лично бобо с бякой буду делать. Я им ухи к пяткам шпагатом пришью. А потом в этой позе каждый сам себе персональный минет будет делать трое суток. Извини, Дуня…

— Ничего, Анатолий Васильевич, я привыкла. Они ж там… выражаются.

— Я им повыражаюсь! Я им скальпы с задниц поснимаю. Я им всем эпиляцию газонокосилкой буду делать. Медленно. Чуть что — сигнализируй.

Сигнализировать не приходилось. До автоминетов и ягодичных скальпов дело так и не дошло. Ребята понимали, что к чему, за место держались. Со мной обращались хорошо.

Жизнь шла, вроде бы, нормально. Хотя «жизни», в настоящем понимании этого странного слова, в общем-то и не было. Личной… или как это называется?.. Склад, разъезды по району, опять склад. Рынки, грузчики, накладные… По двенадцать-четырнадцать часов в сутки. В редкие выходные — двадцать часов мертвого сна. Единственным проблеском этой самой «жизни» были посиделки с Ленкой, которая тоже крутилась как белочка больная.

Где-то раз в две недели мы находили-таки вечер и встречались. Как правило, у меня. Мы брали хорошего пива, хороших продуктов и сидели чуть ли не до утра. Пили, ели и говорили, говорили, говорили.

В отличие от меня, Ленка меняла мужиков с периодичностью здоровой менструации. Ну, может быть, несколько реже.

— Понимаешь, Дусь, — говорила Ленка, густо намазывая вареную сгущенку на лаваш. — Мы с тобой в этом смысле что-то вроде грибников. Только, Дусь, грибники бывают разные. Ты, скажем, ходишь по лесу и ищешь белый гриб. И чтоб он был большой и совсем-совсем не червивый. Чтоб шляпка от Хьюга Босс, а ножка, в смысле, штаны — от Бриони. И интеллект — как у Ленина, до того, как он сифилитиком стал, конечно. И чувство юмора, как у Райкина с Никулиным. И вообще… Ходишь, ходишь… Вокруг всякие сыроежки пьющие, опята с комплексами… А тебе они на фиг все не нужны.

Правильно я говорю? Ты даже подберезовики не берешь. Потому что он, видишь ты, с лысиной. А я вижу сыроежку — цап ее! — и сожру. Увижу опенок — хвать его! — и на сковородку. Ну, пьет, ну, с комплексами. С лысиной, глупый, даже туповат слегка… Ну и что? Мне ж с ним детей не растить. Поиграли в лошадок — и пошел ты на фиг. Или: мы с тобой типа рыбаков. Мой нынешний этот… дауненок…

— Филя-то?

— Филя. Он — рыбак. Понимаешь? Он, видишь ты, рыбу любит ловить. Сидит и ловит. Если маленькая попадается — он ее гордо обратно в пучину вод выкидывает. Ему нужна Большая Рыба. Понимаешь? Как Хемингуэю. «Старик и море» читала? Ну и вот. Самая-Большая-Рыба-В-Реке ему нужна. И вот он сидит и, как коала в нирване, ее месяцами ловит. Репу на поплавок навел и сидит. Думаешь, хоть раз он ее поймал? He-а. Ни разу! И не поймает никогда. Вот и ты тоже так, извини за сравнение. То есть, я не хочу сказать, что не поймаешь, я, Дусюк…

— Да нет, Ленок… Не в лысине дело… Бывают и с лысиной ничего. Но ведь они ж на меня…

— Хочешь сказать — не смотрят? А что, на меня смотрят? Да они ни на кого не смотрят. У них у всех перманентное похмелье на фоне кризиса среднего простатита. А мы с тобой вообще, можно сказать, красавицы. Сто двадцать — сто двадцать — сто двадцать. Мечта грузина. А эти… Чтоб он на тебя, Дуся, посмотрел, ты должна его властно взять за грудки — одной рукой. Вот так, — Ленка крепко взяла в воздухе воображаемые грудки. — А другой — взять его за его глупую морду, тоже властно, и повернуть в свою сторону. Вот так. Понимаешь? А ведь он еще будет сопротивляться, башкой вертеть, глаза закрывать. А ты ему глаза-то открывай пальцами, открывай… И лыбу делай… Такую… приветливо-угрожающую. А уж потом, когда он устанет дергаться, веди его в лошадок играть.

— Да неинтересно мне, Ленок, в лошадок твоих… Не в лошадках ведь дело-то.

— Это ты зря, — назидательно говорила Ленка, кусая от лаваша. — И в лошадках тоже дело. Лошадки, во-первых, полезны для здоровья. А во-вторых…

Она не торопясь, по-хозяйски дожевала остаток лаваша.

— А во-вторых, это держит в тонусе. Себя уважаешь. Вот что главное. Захотела — добилась. Знаешь, после третьих-четвертых лошадок он уже начинает сам к тебе тянуться. Как октябренок — к знаниям. Глупости заодно всякие говорить. Типа ревновать и так далее. Привыкает. Говорит: «булочка моя». Или: «сисепопочка моя». Черт-те что городит. А это — уже неинтересно. По большому-то счету. Нет, конечно, если вдруг хороший человек потянется, — можно и самой привыкнуть. Я — за. Но чтоб такой попался — надо же пробовать. Работать надо. Методом проб и ошибок. Под лежачий камень… Сама знаешь. Семь раз пое…сь, один — поженись… В смысле — выйди замуж.

Я вздохнула.

— Не бойся ты, Дусеныш. Все у тебя будет хорошо, — улыбнулась Ленка, намазывая клубничный джем на плюшку. — Придет к тебе твой принц. Красивый, как хрен его знает что. И роковой, как попа носорога. Никуда он не денется. Подожди немного. А если не придет, я тебе его сама найду. Возьму за ухо или еще за что-нибудь, что крупнее, — и приведу. Сейчас мы с тобой немного денег поднакопим, оперимся. Съездим — отдохнем. А потом… Все, Дусюк, будет у нас с тобой славно. На тебе плюшечку. Ешь, Дусюк. Ешь и ни о чем не парься. Я с тобой.

Мы немного оперились. Съездили в Турцию. Ясное дело, в Анталию. Хорошо отдохнули. Господи, море!.. Я его один раз только в детстве видела. Когда мама меня на последние средства отправила в Крым, в Евпаторию. В пионерлагерь, помню, «Родничок».

В Анталии Ленка сразу нарыла себе турка. Вернее, двух. Один был платный, другой— бесплатный… Как бы… Нет. Вернее, так: первый просто и честно брал деньги за оказанные услуги. С этим Ленка дня три покувыркалась, а потом распрощалась.

— Он пахнет как-то… — морщилась Ленка. — Ацетон — не ацетон. Деготь — не деготь. В общем — г…но запах. Хотя и дезодорантится, бабуин чертов. Да ну его! Волосатый весь, как ризеншнауцер. И дорого берет — сотню баксов за сутки. А реального толку — как от трамвая адреналину.

Второй турок денег не брал: он стал резко играть в любовь. Сразу. Высказывать чувства. Ворожить глазами. Держать паузы. Брать за ручку. А заодно — расспрашивать про бизнес, про то, где Ленка живет и так далее. Ленка забросила поганку, что живет в Москве и что держит турфирму. На четвертый день он сделал Ленке предложение. Сделав предложение и получив ответ: «Я не против, но посмотрим», — он еще через день завел турецкую народную песню о главном, а именно, что он хочет немедленно, то есть через месяц, сыграть свадьбу. Потому что любовь у него такая, что терпеть нельзя. Типа поноса. Но сейчас ему нужно расплатиться с дальней родней за приобретенный ранее у нее, дальней родни, «Мерседес» («Мерседес» присутствовал, слегка подержанный, но сносный), потому что без мира со всеми родственниками его папа — «Ата» — добро на свадьбу не даст. Это такая традиция у них. Долги надо отдать. А папа «Ата» (живущий ныне в Германии), если он, Осман (жениха звали Осман, сокращенно — «Ося»), найдет себе достойную невесту, стряхнет ему, как с куста, сто тысяч долларов для развития первичной ячейки. В смысле — семьи. Сто тысяч плюс — дом в Кемере. Машину — помимо подержанного «Мерседеса». И тьму протекций насчет работы.

То есть у них, у турков, все так: ты, Осман, выясняешь и улаживаешь все свои долговые обязательства, а уже после этого имеешь право на «свадебную инициацию», которая будет щедро оплачена. К инициации ты должен прийти финансово чистым и непорочным, как трепетная целка из сериала «Бедная Настя». Вот такая традиция.

А уж то, что Ата даст сотню — это точно. Главное — за мерс раздербаниться с родичами. Три тысячи — и Ата, весь в родительских сентиментах, соплях и кредитках, будет у ног Лены и Оси.

Говорили они на странном русском. Ося знал слов пятьдесят, но ими умудрялся выражать самые сокровенные изгибы и головокружительные виражи матримониальных проектов. Ленка отвечала ему густым российским фольклором, нисколько не заботясь о том, насколько ему, Осе, это понятно. Например, Осман говорил:

— Ты — две за после недель деньги три штуки сдават, я — мой папа сразу сказаль. Недель — свадьба есть, сто штука есть.

Это, как вы поняли, значило: через две недели ты дашь деньги, я сообщу об этом отцу, а еще через неделю мы сыграем свадьбу.

На что Ленка (в моем присутствии, я помню) ответила:

— Ты, Оська, свое бу-бу про «утром деньги, вечером стулья» будешь на Лубянке размазывать. Я ж тебя, как рентген, до самых энцифалограмм вижу. И мне этот твой «Ату-тату» с его виртуальной соткой до слез подозрителен. И ты с твоей хомячьей мордой — тоже. Врешь ты все, Оська. За мои такие же виртуальные три штукаря ты еще раз пять… Дусь, мы через пять дней уезжаем?..

— Через пять.

— Еще раз пять со мной в парном заезде поучаствуешь. Отработаешь ты свой ко мне коварный обман, Оська, ой, отработаешь… А потом я уеду — и свисти, Ося, в свою турецкую дулю.

Ося с отработанным долгими тренировками обожанием смотрел на Ленку. Ося все отработал (провожал он ее усталым), а Ленка уехала, бодрая и жизнеутверждающая, как всегда, пообещав, что три тысячи переведет через сутки. Ну, пообещала — и уехала.

В Турции она мне все время «дарила» каких-то турков. Но ничего, кроме рвотного спазма, они у меня не вызывали.

Через полгода — примерно тот же сценарий сложился в Египте. Об этом как-нибудь потом.

Потом (это другое «потом», уже после Египта, это было в декабре) мы вернулись назад, в Россию.

Я, помню, приехала домой, приняла душ. Звонок. Звонила Ленка.

— Але.

— Але, Дусюк. Все. Целлюлита грохнули.

И здесь началась другая эпоха.

8. Карма, блин…

Мы сидели с Ленкой в «Бистро круглосуточно» и говорили, говорили. Ленка принесла всего самого лучшего. Сама пила пиво. Я — нет: за рулем. Но ела хорошо, потому что за рулем есть можно.

После дальнобойщиков сюда больше никто не заходил. В соседнем доме продолжали догуливать. Начало светать.

Ленкина история «1997–2007» была, в общем-то, проста и до того типична, что и рассказывать ее как-то совестно.

После гибели Целлюлита (его, согласно Целлюлитовой карме, устранили при переделе пивного рынка) она устроилась в местный ресторан. Официанткой. Потом ресторан сгорел. Она стала продавщицей в ларьке. Ларек снесли. Ленка устроилась в «Бистро круглосуточно». Вот тут теперь и подъедается.

В течение последних лет мы встречались с ней несколько раз: она приезжала ко мне то в Кресты, то в Курилки. Последняя наша встреча состоялась три года назад в Курилках. Тогда еще у Ленки была «эпоха Ларька», а заодно и эпоха романа с армянином Коро, хозяином нескольких ларьков в Соснянске. Тогда, три года назад в Курилках, мы, помню, сидели так же, как сейчас. Всю ночь. Потом светало. И даже соседи бузили так же. Накануне субботы, вернее, уже в субботу. Тогда она рассказывала про Коро. Говорила: хороший мужик, приличный. Может, даже замуж за него пойду.

Через год (это она рассказала уже сейчас, в Соснянске) Коро неожиданно пропал (вроде бы на него дело завели). Смылся. Забрал денежки — и смылся. Ларьки снесли. И еще Коро наградил Ленку нехорошей болезнью. В общем-то, Ленке с ее графиком жизни к болезням было не привыкать: раз пять она лечилась и вылечивалась. И в этот раз опять вылечилась. Но с последствиями. Врачи на этот раз поставили диагноз: бесплодие. Лечиться от бесплодия можно. Но это долго и дорого. Словом, догулялась. Сама она, расплывшись в непробиваемо оптимистичной улыбке, говорила так: «Вот они к чему, беспробудные-то пое…ушечки, ведут».

Внешне Ленка не изменилась почти никак. Все та же Ленка. Совсем не красавица, а приглядишься — и обязательно улыбнешься. Пышка, в свои тридцать пять выглядящая на двадцать пять. Волосы темные, густые. Голос звонкий и неуловимо хулиганский. Глаза карие, смеются, шоколадки, и как будто чуть-чуть даже косят от желания что-нибудь такое сделать не совсем благопристойное. Вообще у Ленки всегда такое выражение лица, словно она очень хочет рассказать анекдот, словно ее прямо всю распирает от желания его рассказать, даже ноздри раздуваются, но она никак не решается. Потому что анекдот слишком уж неприличный для этого общества. Но — очень смешной.

И про все свои несчастья, болезни и разочарования Ленка рассказывала именно с таким выражением. Как будто все это нескончаемый анекдот. А самое веселое, соль будет в конце.

Я поведала Ленке про свои дела.

— Плюнь, — сказала решительно Ленка. — Плюнь и даже не растирай. Много чести. Отдохнешь — и все образуется. Вот увидишь. У тебя на лбу написано, что тебе в жизни повезет. Прямо вон вензель на лбу. Красивый такой, с завитушками: «Ве-зу-ха».

— Да уж, везет мне, как…

— Вот увидишь, Дусеныш. Тебе — точно повезет!.. А знаешь что?.. У меня сейчас смена заканчивается. Через полчаса. Суббота с воскресеньем — выходные. Поехали к тебе в Кресты, а?

— Поехали, Леночек! Конечно, поехали!

— Я, правда, почти сутки не спала…

— По дороге выспишься, а потом — у мамы.

— Правильно. Сейчас мы всяких вкусностей наберем — и поедем.

В соседнем доме вдруг опять сильно загалдели. Словно в поддержку Ленкиного порыва. Опять демонической лошадью заржала тетя. Мужской пьяный голос выкрикнул: «Ухожу в поля!». Что-то стукнуло, звякнуло. Потом затихло. Было слышно, как зажужжала машина. Наверное, кто-то из отгуливающих решил уехать. Через пару секунд зазвенело разбитое стекло. Заливисто и отчетливо. Лошадь опять заржала. Машина рванула газом и уехала.

— Вот, — сказала Ленка. — К счастью.

— К счастью, — повторила я.

— Люди веселятся. И мы с тобой повеселимся. Знаешь, честно говоря, мне эта столовка уже вот где, — она рубанула себе ребром по скуле. — Да и тебе, наверное, все эти магазины, склады… Тьфу! Пиво это, ящики, грузчики…

— Не говори, Ленок. Еще кругом эти Паровозы, Целлюлиты… Зла-то я от них, вроде, и не видела… Спасибо им. Но — не мое это. Надоело.

— Надоело! Живешь — как нудный сон смотришь. Как, бывает, дрянь какая-то снится, и знаешь, что спишь и проснуться надо, а все смотришь, смотришь, смотришь… Нет, харэ! Мы с тобой что-нибудь совместное придумаем.

— Совместное предприятие «Елена и Евдокия».

— Ага! «Е — Е». Или: «Дуся и Лена». Сокращенно — «Дуля». Нет, лучше: «Дусюк и Ленок».

— Совместное предприятие «Две толстухи». Им «Три толстяка» можно, а нам?!. Нет, мы что-нибудь свое, оригинальное, интересное придумаем… Изящное такое… Чтоб для души.

— Конечно, придумаем, — уверенно сказала Ленка. — Лично я — баба умная. Это я тебе точно говорю. Ты, Дусюк, — вообще, блин, Эйнштейн. Мы — свободные, молодые, здоровые, симпатичные, можно сказать, лэйди. В полном расцвете сил и таланта. Что нам мешает разворошить весь этот свинарник, а? Ничего не мешает.

— Абсолютно ничего не мешает!

— Вот и разворошим! Сейчас я нямнямки соберу — и поедем. Все там обмозгуем на свежем воздухе, распланируем. И начнем новую жизнь. Правильно я говорю?

— Правильно, Ленок! Как же я тебя люблю!..

— А я тебя — знаешь как!.. Почти как зефир и клубнику вместе взятые…

— Зараза ты все-таки… Дуры мы. Несколько лет какой-то ерундой порознь занимались… И зачем?

— Я не зараза. Я — язва. А мы — не дуры. Так жизнь сложилась. Карма, блин, такая. Теперь жизнь по-другому сложится. Вот увидишь. Не сразу, конечно. Но — сложится.

Мы обнялись и так, обнявшись, молча и тихо просидели несколько минут.

— Ладно, давай собираться, — сказала Ленка, отпихнув меня в ключицу и тут же ее погладив. — Ты сиди и пей чай, а я — сейчас.

Я сидела, пила чай и смотрела в окно. Уже почти совсем рассвело. По шоссе туда-сюда шныряли машины. Редкие. Издавали еле слышные отсюда, из «Бистро», вопросительные стоны. Гуляющие стихли. Я посмотрела на часы: полвосьмого.

В «Бистро» вошла молоденькая стройная девушка с обиженными пухлыми губами. Сменщица, наверное, Ленкина. Не глядя на меня, она зевнула, зашла за прилавок и скрылась за дверью.

Тут же появилась Ленка. Она улыбалась и несла два больших бело-синих пакета с красной надписью «Моя семья».

— Поехали.

Я взяла у Ленки один пакет, который оказалась очень тяжелым. Ленка запаслась по полной. Мы вышли из заведения и направились к машине, которая стояла метрах в тридцати. Я оглянулась на дом, в котором гуляли этой ночью. Он был точно такой же, как мой. В «моем» окне (второй подъезд пятый этаж) горел свет. Ленка внезапно остановилась:

— Ба-а-а-а-ляхин фантик! Вот тебе и Карма!..

Я посмотрела на Ленку, потом на мою «Ниву», на которую смотрела Ленка. Боковое, правое заднее стекло было разбито.

— Вот сссуки! — сказала Ленка.

Я бросила пакет и подбежала к машине. Большой сумки не было.

— Что сперли? — спросила Ленка.

— Все, — ответила я. — Там пять тысяч баксов было. Последних.

Ленка завела глаза влево вверх и, мыча, сделала ими круг — через небо — вправо вниз.

— Здравствуй, новая жизнь, — сказала я.

Даже плакать не хотелось. Я достала пачку «Vogue». Она была пустая:

— И сигареты кончились.

Зазвонил мобильник. Ровно через секунду. Как в дурном фильме. Стечение обстоятельств в стиле экшн. Я посмотрела на номер. Это был номер Аладдина. Закапал дождь. Все правильно. Еще не хватало, чтоб начались месячные, землетрясение и война с Китаем.

— Привет, Аладдин…

— Привет, Евдокия. У меня плохие новости, извини, конечно. Ты где?

— Далеко, в Соснянске.

— Это хорошо, Евдокия. У тебя алиби.

Аладдин молчал и как будто бы обиженно сопел в трубку.

— Что случилось?

— В общем… Короче, Храп устроил корриду.

— Что?!

— На Тимурыча наехал со своими киндерсюрпризами… Пристрелил он Тимурыча.

— Как?!

— Не знаю, насмерть или нет. Их было трое, в смысле — Тимурыч и еще двое. Охранники, наверное. А может, и не охранники. Ну, они к твоему магазину подъехали. Эти… гангстеры, б…дь, тоже подъехали. Человек шесть-семь. Не знаю точно, сколько. Начали говорить. Разговор не получился. Ну и начался тут… вестерн, б…дь. Извини, что матерюсь. Нервы, б…дь.

— Ничего…

— Ну и вот. В общем, Тимурыча и этих двух увезли в больницу. И храповских колобков тоже троих увезли. А Храп, говорят, удрал, б…дь…

— Насмерть? Насмерть убило тех?..

— Вроде, да. А эти трое, Вахины, говорят, в реанимации. Я этого всего, сама понимаешь, не видел… Одни слухи кругом. На ушах город стоит. Теперь нас всех тут так поимеют… Представить страшно. А у тебя там как дела?

— Нормально. Деньги все украли.

— Ш-шайтан! Смотри, если надо, дам. Я вообще-то, ты знаешь, в долг не даю. Но тебе, Евдокия, дам. Ты все-таки мне друг, Евдокия. Ладно, пока… Посадилов тут ко мне приехал. Привет ему передать?

— Передай.

— Ладно. Передам. Пока. Звони, если что.

— Спасибо, Аладдин. Пока.

Я посмотрела на Ленку.

— Все, Ленок, путем.

— Еще что-нибудь?

— Да. Стреляли…

— Так… Потом расскажешь. Сейчас заедем ко мне, возьмем деньги. У меня пара тысяч в заначке есть. Стекло вставим. У меня здесь в сервисе ребята знакомые. Как же ты деньги-то в машине оставила?.. Как дитя, ей богу… Это когда стекло-то били — это ж твое было… На счастье, блин. Деньги эти, конечно, уже не найдешь… Но ты не огорчайся. Вещички мои будешь носить: мы с тобой одинаковые. А хуже уже ничего не случится. Самое худшее уже случилось. Главное — живы и здоровы…

— Как выяснилось, не все.

— Так, чтоб все, не бывает. Поехали.

9. Прыжок Тарзанихи

В Крестах мы с Ленкой были к полудню.

Когда въезжали в деревню, выглянуло солнце. Поулыбалось нам пару минут через застиранную ситцевую кисею октябрьского неба и скрылось.

Мама, встречая нас, засуетилась, стала топать туда-сюда по половицам избы. «Топтыша», — подумала я. Подумала — и чуть не разревелась. Хотелось улыбаться и беззвучно реветь. Не знаю от чего.

Ленка разомлела. Улыбалась во все зубы и зевала.

В избе пахло мытым полом и каким-то аккуратным и мудрым стариковским одиночеством. Целомудрием вечности, что ли… Наверное, так будет пахнуть в раю. Никакими не райскими цветами, а как в простой русской избе, где живет мама.

Посидели за столом, поели Ленкиных разносолов. Попили пива. Поболтали. Ленку прорвало на анекдоты. Мама все больше слушала, улыбаясь, качала головой. О моих бедах я ей, разумеется, ничего не говорила. Сказала: отпуск. Пару недель дали отдохнуть и отоспаться.

Потом мы с Ленкой легли спать. В обнимку на печке. Проснулись в темноте. Вышли, погуляли по деревне. Кое-кого встретили из местных, обменялись новостями: в основном — кто помер, кто еще жив. Новости в стиле «Рашн ньюс». Вернулись, опять поели. Опять легли спать.

На следующий день — все тоже самое. Я чувствовала, что постепенно прихожу в себя. Мобильный я отключила еще по приезде и даже не пыталась включать.

За столом и во время прогулок Ленка все время болтала про то, как все будет хорошо. И мне становилось все лучше и лучше от ее болтовни, от мелкого октябрьского дождика, от маминого топтания.

В воскресенье вечером Ленка уехала. Я подвезла ее до электрички. «Через пару недель увидимся», — сказала она.

— Увидимся, — повторила я.

Я вернулась в дом и заснула.

Так прошло десять дней. Трижды я ходила на кладбище. Посидела у родных могил, очистительно поплакала. Поплачешь на могиле — и вымывается из тебя скверна.

Октябрь тоже плакал. Он выдался теплым и дождливым. Дождик шел мелкий, шуршал, как будто кто-то от скуки или в задумчивости пересыпает небесную крупу. Пахло мокрым палым листом, сладко, с карамельным привкусом. Или как чернильной промокашкой в детстве. Регулярно выступало солнце. Часа на два. И опять начинало моросить. И моросило, моросило…

В лесу было много грибов. Вроде бы давно октябрь — а грибов, как в сентябре. И дух в лесу стоял словно бы грибной. Странно. Все странно стало на этом свете.

На одиннадцатый день моего пребывания в Крестах я в очередной раз сходила в лес. Затем — на кладбище. Вернее — на погост. Постояла у могилы бабушки. Теперь мне уже не плакалось — думалось. Раньше что-то темное мешало думать о хорошем. Слезы вымыли темноту — и стало светлее. Не торопясь побрела домой. У кладбищенской ограды нащупала в кармане плаща мобильник, автоматически, не задумываясь, включила. МТС плохо, но брал. Включила — и даже вздрогнула. Высветилось: получено тридцать три сообщения. Все тридцать три — от Аладдина. Получалось, что он писал по три раза в день.

Сообщения были примерно одинаковые:

«Евдокия, привет. Срочно перезвони! Аладдин».

Или:

«Есть важная информация. Где ты есть? Перезвони срочно. А.»

Или просто:

«Перезвони!»

Было и такое, без знаков препинания:

«Перезвонишь ты б…дь или нет!»

Я перечитала все сообщения. Поймала себя на том, что хочу угадать: хорошее сообщит Аладдин или плохое. Внутренне я уже решила: если узнаю или даже почувствую плохое, не буду звонить. Последнее, тридцать третье сообщение было следующее:

«Евдокия! Звони срочно. Мой московский номер 319 27 19. Моб. тот же. А».

Странно. Может, Аладдин у своих братьев? Я подумала, прошлась вперед, пока на связи не высветилось еще несколько квадратиков. Почему-то здесь, на погосте, лучше всего связь была у старой засохшей треснувшей ивы, вросшей в старую ограду. Раньше, в моем детстве, здесь висела тарзанка. Ива тогда еще была сильной и зеленой. Самым крутым трюком было раскачаться и, когда тарзанка над забором, — сигануть через забор. Прыгнешь раньше — можно долбануться об забор. Промедлишь — упадешь раскорякой в крапиву. Надо поймать точку над забором. Тогда улетишь далеко. Мы так и прыгали: кто дальше. Это называлось: тарзанить. Я прыгала дальше всех девчонок и многих мальчишек. Меня даже одно время так и называли: Тарзаниха.

Я набрала код Москвы и московский номер. После первого же гудка трубку взяла женщина, совсем молодая. Это была не Люба, жена Аладдина, нет.

— Компания «Трансмед». Добрый день.

«Трансмед какой-то…»

— Здравствуйте. Будьте добры Аладдина…

— Аладдин Ахмадович в командировке. Представьтесь, пожалуйста.

— Я… Евдокия… Ивановна…. Русакова.

— Погромче, пожалуйста, вас плохо слышно.

— Ру-са-ко-ва.

— А! Евдокия Ивановна! Очень приятно! Вы в Москве? — голос девушки мгновенно сделался неправдоподобно счастливым. Как у Коровьева, говорящего с Босым.

— Н-н-нет…

— Срочно приезжайте. Аладдин Ахмадович разыскивает вас уже больше недели. Сегодня — среда. Желательно, чтобы завтра вы зашли в офис. За четверг и пятницу мы оформим документы, а в понедельник отдадим на подпись начальству.

— Какие документы? — спросила я тихо. Наверное, саму себя. Но девушка меня не слышала. Она продолжала радостно тараторить в эфире, в котором так же радостно трещали какие-то далекие, по-новогоднему бодрые петарды помех:

— Может быть, даже удастся подписать в пятницу. Это было бы прекрасно, но все зависит от самочувствия Тимура Тимуровича. Хотя, в общем-то это не принципиально. Можно и в понедельник. Но лучше бы в понедельник уже приступить к работе. А за полнедели можно оглядеться. Расселиться. Квартира у вас неплохая. Двушка. Пречистенка. До офиса пять минут пешком. Служебная «Шкода». Пока не «Мерседес». Так что приезжайте. С нетерпением ждем. Как только будете в Москве, звоните по этому телефону. Меня зовут Алла. Во сколько вы завтра будете в Москве?

— В середине дня, — ответила я. — Может быть, в три-четыре…

— Прекрасно! Ждем! До встречи, Евдокия Ивановна! Всего доброго!

— До свидания.

Тимур Тимурович, Пречистенка, «Шкода» — все это было слишком. Я набрала номер Аладдина.

— А! Евдокия! Все-таки позвонила! — напевно, как наевшийся шербета муэдзин, заорал Аладдин в трубку. — Ну что ты там спряталась?.. Я тебе, можно сказать, как пламенный любовник, смски шлю, а ты молчишь, как, б…дь, Несмеяна-некрофилка. Срочно езжай в Москву. Позвони по телефону, который я тебе дал.

— Уже.

— Хорошо. Потом все объясню. Тут так… по мобиле не расскажешь. Что-то вроде сказки здесь получилось… Про Золушку читала? Она сначала, как шнырь опущенный, толчок за мачехой мыла, а потом раз — и типа Романа Дерипасковича стала. Я думал, такого в жизни не бывает. А оказывается — бывает. Я вот в командировке. В Лондоне я, Евдокия. Стою вот, в Темзу плюю. Тьфу! Вон тьфука моя полетела… Вах! Сейчас поплюю еще полчасика и в отель пойду. «Хилтон» называется. Буду лежать на диване и английский учить. Зис из э тэйбл. Ай эм ан азербиджаниш пайаниэр. Ту би, б…дь, ор нот ту би… Знаешь, как этот их местный зануда дядя Омлет говорил… До сих пор местные авторитеты на этот вопрос дяди Омлета не ответили. Завтра вечером обратно в Москву полечу. Увидимся. Все, давай, до связи, Евдокия.

Дома я сказала маме:

— Кажется, меня переводят в Москву.

— Вот и хорошо, Дусенька моя, вот и хорошо. Господь тебя храни…

Ночью я лежала и думала. Стоило закрыть глаза — и мне представлялся полет тарзанки. Сначала — раскачиваешься. Могилы, могилы, забор, поле… Назад… Могилы, могилы, забор, поле… Отрываешь руки — и летишь. Далеко-далеко. Секунда, две, три — как целая вечность. Только бы подольше не приземляться.

Я заснула, так и не приземлившись.

В пять утра я уже была в дороге. До Москвы — часов шесть пути.

10. Приключения Электроника

Впервые в Москву я попала в 1991-м году в возрасте шестнадцати лет. Приехала поступать на экономический факультет МГУ. И поступила.

Мне не верили, да и сейчас — особенно — не верят, что я поступила сама. Но это правда.

В школе, в которую я из Крестов каждый день ходила полтора часа пешком, до восьмого класса я училась неважно. Я была хулиганка-Тарзаниха. Я всегда была полненькая. Но дразнить меня боялись. За «жир-трест-комбинат-пром-сосиска-лимонад» я лезла в драку сразу. Молча. Била почему-то в лоб. Кулаком. Без предупреждения и сильно. Пацаны меня уважали. Давали покурить, прокатиться на велосипеде, мопеде, мотоцикле. Мне нравилось ловить рыбу. Особенно — щук на спиннинг. Но спиннинг в деревне был редкостью. Всего один на все Кресты. Я неплохо играла в футбол и в хоккей. Обязательно — нападающим. То есть — нападающей. До сих пор в Крестовском сарае стоит моя клюшка, перемотанная черной изолентой. На клюшке написано: «Дуся Русакова. Спартак — чемпион!».

В восьмом классе у меня в голове что-то щелкнуло. Я стала читать и хорошо учиться. Причем меня интересовало буквально все: от поэзии до химии. Сельскую библиотеку в Крестах я перечитала за год. Всю, до единой книжки. Выяснилось, что у меня почти зеркальная память и серьезные математические способности. В школе я перестала быть «Тарзанихой» и стала «Электроником».

В первой четверти десятого класса я влюбилась. Это был новичок, сын нового районного агронома. Его звали Саша Наев. Кстати, спиннинг был Наевский.

Саша был худой, высокий, стройный, с большими серыми глазами. У него были мягкие вьющиеся волосы и родинка на левой ключице, ближе к горлу. И я сходила с ума именно по этим волосам и по этой родинке. Целыми ночами я гладила его волосы и целовала родинку. Вернее, гладила и целовала подушку.

В первый день осенних каникул я не вынесла. Подстерегла Сашу, подошла к нему прямо на улице и сказала:

— Саша, я тебя люблю.

Перевела дыхание и спросила:

— А ты меня — любишь?

Он как-то недовольно посмотрел мне в лицо, куда-то мимо глаз (он вообще так всегда делал), потом — на мои ноги и сказал:

— Нет.

Это «нет» прозвучало неожиданно гнусаво и занудно.

Неделю, то есть все каникулы, я почти не ела и не выходила из дому. Почти не спала. «Наверное, ему не понравились мои ноги», — думала я. Ведь он так внимательно на них посмотрел. И еще было непонятно, как можно смотреть на лицо человека, не глядя ему в глаза. Я лежала на кровати и смотрела на потолок. Там была трещинка, похожая на букву «Н» из слова «нет».

А на восьмой день, в первый день после каникул, выпал снег. Он валил весь день пушистый и веселый. Я смотрела в окно, и мне казалось, что снежинки летят вверх, а не вниз. Наверное, так оно и было. Но меня эти взлетающие вверх снежинки, поразили. «Я тоже взлечу», — прошептала я. И улыбнулась первый раз за восемь дней.

Я пошла в школу. Дрожала от истощения.

Сашу Наева на первом же уроке вызвали к доске, он что-то отвечал из заданного на каникулы, кажется, читал наизусть Горьковского «Буревестника». Меня поразил его гнусавый и занудный голос. «Над седой равниной моря…» — все это говорилось в нос. Так у меня «Буревестник» и остался в памяти гнусавым. И сам Саша показался мне тощим, угловатым и то ли жадным, то ли скрытным. Трудно сказать. А снег за окном все валил и валил. Вверх снежинками. И мне стало окончательно весело и легко.

На перемене я подошла к Саше, который с испугом отшатнулся, и сказала громко, чтобы все слышали:

— Я тебя не люблю, я ошиблась. Слышишь, Саша: я — ошиблась. Извини меня.

Я смотрела ему прямо в глаза, а он их прятал. Они у него бегали: то на уши посмотрит, то на плечи, то вообще в сторону. Это было не смущение. Бывает, что ребята смущаются. Нет. Тут другое. Гнильца какая-то. Красивые вроде бы глаза, а гнилые. С какой-то тайно-порочной поволокой. Он сказал сипато:

— Дура больная…

И боком, боком отошел в сторону. Я вздохнула с облегчением. Засмеялась. И стала учиться.

Зимой я решила: поеду в Москву, поступать буду в МГУ.

Потом был последний звонок, экзамены, медаль, выпускной.

В конце июня 1991 я стояла на площади трех вокзалов. Мамины деньги — часть в лифчике, часть — в трусиках. Потому что меня учили: в Москве все деньги, если их не спрятать, точно украдут.

Москва была большая, потная, душная, раздраженная. Все, казалось, говорило: тебя тут только, шалавы, не хватает. Я думала, Москва другая: высокомерная, надменная. Я думала, она будет меня унижать. А она просто отмахивалась от меня, как от мухи. А это было еще обиднее. Но я чувствовала: все будет по-моему. Все!

Документы в МГУ у меня принимал мужчина с пепельным лицом и черной, с проседью, словно в пыли, бородой. Он все время нервно зевал и после каждого зевка судорожно чесал бороду, приговаривая одно и то же: «О Господи! Да что ж это такое-то!». За время оформления моих документов он зевнул, почесался и повторил свое «О Господи!» раз двадцать. Один раз только разнообразил шепотом: «Занимаюсь тут х…ей какой-то», — и опять зевнул. Странно: торопится и зевает одновременно. И вся Москва так же. В метро все зевают и торопятся. Озверевшая усталость. Усталое осатанение. Мне тогда, в первый день, Москва очень не понравилась.

В общежитии меня поселили с девочкой из Узбекистана. Девочку звали Юлдуз. Готовиться к экзаменам она даже и не пыталась. Целый день слушала узбекскую музыку, ела шербет и рассказывала мне анекдоты про казахов. Шербетом она меня угощала. Вкусный шербет. Но все время застревает в зубах. И пахнет картоном. Не знала она ничего. По-моему, она не знала, что такое уравнение. Про поэта Тютчева не слышала. Про Пушкина слышала, но считала, что он написал «пьесу „Бородино“». Фамилия у нее, правда, была Рашидова. Я думала — совпадение. Оказалось — нет. Какая-то родственница вождя. Поступила, кстати, с первого экзамена. Медаль — плюс пятерка по сочинению.

Я по сочинению получила четыре. На просмотре долго пыталась выяснить, за что четверка. В рецензии было написано: «Тема раскрыта полно. Анализ образа Печорина дан несколько однобоко». Ошибок — орфографических, пунктуационных, стилистических, фактических — в сочинении не было.

— А в чем однобокость анализа? — спросила я экзаменатора.

Тот мутно, как-то полиэтиленово посмотрел на меня, подавил зевок (да что же они все зевают-то?!) и, не отвечая, спросил:

— Вы медалистка?

— Да.

— Иногородняя?

— Из деревни.

Я сказала это «из деревни» с вызовом, гордо.

— Ясно.

Он помолчал как-то неожиданно то ли меланхолично, то ли поэтично, то ли вспоминая что-то далекое, потом добавил:

— Не советую подавать на апелляцию.

— Почему?

— Поднять оценку — не поднимут. А снизить могут.

— За что?!

Он опять продолжил, не отвечая:

— Может, и не снизят, а времени вы потеряете полдня… Я тоже, кстати, родом из деревни. Да-с. Идите лучше, готовьтесь к математике.

Он помолчал, потом:

— Как деревня называется?

— Кресты.

Он вздохнул.

— А моя — Семечкино. Смешное название, да? Семь лет там не был. Идите, девушка. Вы — хорошая, умная… У вас пятерочное сочинение. Просто… жизнь такая. Идите, хорошенько готовьтесь к математике. Удачи вам.

Остальные экзамены я сдала на «пять». По истории меня спрашивали минут сорок. Экзаменаторы — их было двое — даже слегка вспотели. Когда я вышла с пятеркой, я случайно услышала за дверью их диалог шепотом:

— Саныч же сказал четверку всем ставить!

— Я тебе что, каскадер?.. Если Санычу надо, пусть сам их топит… А то крутимся здесь, как Шариков в очистке… «Мы их душили, душили…»

— Ладно, ректор пару мест накинет…

Экзаменаторы шепотом захихикали.

В общем, меня не додушили, и я поступила. Поступив, стала гулять по Москве. Музеи, выставки. Нет, все-таки Москва — это Москва! Особенно меня поразил Врубель. Час я простояла напротив «Демона». Потом почему-то плакала: жаль было этого Демона, страшно одинокого. Одинокого — навсегда. Навсегда одинокий — это ведь представить жутко.

Из общежития меня, конечно, выставили. До осени. К тому же и деньги кончились. И я вернулась в Кресты. Меня там встречали, как Пугачеву. «Наш Электроник в Москву поступила!»

Больше из моих одноклассников никто никуда не поступал. Даже не пытался. Пацаны в основном лоботрясничали и пили: ждали осеннего призывала. Девчонки устроились кто куда. В магазин, на ферму, на полумертвый хлебозавод. Я тоже стала работать, чтобы хоть немного накопить денег. Но время было — сами помните какое. С деньгами творилось что-то неясное. И в стране было — как в сумерках. Как говорят французы, «между собакой и волком». Собака — Горбачев, волк — Ельцин… Наверное, так.

Все-таки славным было это лето 91-го! Зори были невероятные. Грибы перли бог знает как. Радуги, зарницы.

Мне в МГУ разрешили вселяться с 21 августа.

19-го по телевизору показали про ГКЧП. Никто в Крестах, конечно, ничего не понимал. Дед Агей, самый старый в деревне, — ему было 83 — сказал: «Все. Пропердели. Державу». Плюнул и добавил: «Кончилась Варшавка. Началась шершавка».

Я тоже ничего не понимала. Я вообще ничего этого не помню. Помню только, как Ельцин жадно, как на бабу, лезет на танк. Или это было не в 91-ом? Не помню.

21-го я села в поезд и поехала в Москву. Я не знала, что еду в новую эпоху, в новую страну. Да и никто ничего не знал. Я думала только о предстоящем счастье. Трудном, но большом.

11. От упыря до Тютчева

После полудня я подъезжала к Москве. Даже немного разволновалась.

В Москве я была в последний раз около года назад. Ездила за лекарством для мамы. И даже за этот год многое здесь изменилось.

Тогда, в начале 90-х, когда я училась в МГУ, Москва была другой. Я постепенно изучила ее лучше, чем сами сонно-торопливые москвичи. Я излазила все улочки, тупики и подворотни, всю эту, если разобраться, трогательно-безалаберную, словно дремлющую и копящую силы «кривоколенную вселенную». Музеи, букинистические забегаловки с вожделенными Мандельштамами и ахматовыми, пельменные, дворы — все это стало за пару лет моим. Вошло навсегда, как радиация, что ли. Когда я уезжала из Москвы обратно в свои Кресты, я чувствовала, что когда-нибудь вернусь в этот город. Нет — не в «этот город», а в Мой Город. Я смутно ощущала, что Город отпускает меня словно бы временно, может быть, оберегая от чего-то. Может быть, чтобы я многое испытала, намучилась и отревела свое там, в вечно пьяно-грязном октябре русской глубинки. Москва слезам не верит, но она принимает тех, кто уже отплакал свое. Тех, кто не обломался на нытье. Кто не обозлился на Город. Город берет в жертву твои слезы и твое отчаяние, и если ты выживаешь — отдает тебе в жертву себя.

Пробки начались уже километрах в семидесяти от кольца. Косяком пошли гигантские фантики рекламных щитов. Шпалеры холодного, расчетливого идиотизма. Здесь это были просто гиперфантики, совершенно мертвые инсталляции. Раскрашенные трупы, или, если помягче, манекены брендов. Я почему-то вспомнила тех трех из Соснянска — в носках, трусах и шляпе. В провинциальном бизнесе всегда есть налет человечности. Нелепой, но он есть. Трогательная теплота человеческой глупости. «Бюро ритуальных услуг „Ангел“». Было у нас такое, в Коротеево. Его одно время держал Храп. Кажется, он этого «Ангела» и придумал. Провинциальный бизнес всегда сентиментален. Люди почти всерьез стараются. Кто как может. Похоже на третьесортный душераздирающий романтический шансон в ресторанчике на вокзале города Жиздры. Здесь, в Москве все это кончилось лет десять назад. Даже юмор, так сказать, романтическая ирония, ушла из этой сферы. Когда-то я ела в московской забегаловке «Зайди попробуй». Пока ее не сожгли. Потом питалась в заведении «У нас вы можете». Его тоже сожгли. Наконец, навострилась перекусывать в забегаловке «Еда». Ее закрыли через пару месяцев. А потом в этом месте открыли пиццерию. Просто — «Пиццерию». Нормальный ход поршня.

Получилось так, что к Москве я подъезжала по Дмитровке. Долго стояла у Волена, потом застряла в Деденево. У Грибков всех согнали на обочину и стали ждать какого-то адского папу с мигалкой. Ждали минут двадцать. Некоторые водители вышли из машин, курили, матерились, ворчали. Я тоже вышла. Рядом стоял, опершись локтями на крышу своего «Запорожца» с подмосковным номером, огромный мужик с красно-фиолетовым, как у упыря, лицом. Казалось, что он больше «Запорожца» раза в два. Мужик плюнул, прорычал хриплым басом:

— Кремлюк какой-то профурсу свою парить едет… К Тягачеву, мл… Думанята сраные, — и взявшись за багажник на крыше, остервенело покачал машину. Как будто хотел ее перевернуть. Потом пнул ногой шину. Потом достал из окна двухлитровую бутылку воды «Колокольчик» и, со сладостным подхрипыванием на каждом глотке, выпил ее целиком. Я завороженно смотрела на это шоу. Самое интересное, что по мере опустошения бутылки мужик все больше скашивал глаза к переносице, с интересом следя за убыванием уровня воды. Упырь допил бутылку, вернул глаза на место, оглушительно с треском рыгнул и, улыбнувшись, сказал, причем — персонально мне:

— Экскюзе муа[1], мадам… — куртуазно шаркнув грязной кроссовкой сорок восьмого размера. — Жё сюи времан наврэ[2]…

Удивительная страна.

На шоссе наконец-то ворвался эскорт «кремлюка». Машин в двадцать. Каждую из машин упырь с совершенно серьезным лицом педантично расстрелял из пальца:

— Дж! Дж! Дж!..

В конце по-ковбойски дунул на палец и сказал:

— Так в путь же, мой преданный Россинант… — и, как фокусник, загрузил свою тушу в тут же просевший «Запорожец».

Сколько же у меня в памяти таких вот личностей! Чудик на Чудике. И не иссякает же ими Россия. Может быть, ради них ее Бог и создал.

У Москвы я еще около часа простояла в пробках. Потом еще час ползла по Москве. В центре вообще творилось что-то ненормальное. Охотный ряд, Моховая, Волхонка — все это безнадежно стояло. У Храма Христа Спасителя я решила позвонить. Офис ведь где-то рядом с Пречистенкой.

— Компания «Трансмед». Здравствуйте.

— Добрый день, Алла. Это Евдокия Русакова.

— А! Евдокия Ивановна! Добрый день! Где вы находитесь?

— Я стою в пробке на Волхонке.

— Далеко от Кропоткинской?

— Нет. Я почти уже у Храма. Мне выезжать на Пречистенку?

Алла мелодично помычала в трубку, что-то соображая. Я угадала мелодию рекламы «Данон».

— Знаете что, Евдокия Иванна… Пожалуй, по Пречистенке вам придется ехать еще целый час. Не меньше. Вам будет очень некомфортно проехать одну станцию в метро? Извините, конечно…

— Нет, мне это будет очень комфортно… Но — куда я тут припаркуюсь?..

— Поставьте машину где угодно. Даже — где нельзя.

— Но…

— Не волнуйтесь. Сейчас мы встретимся, вы отдадите мне ключи, и наши люди все сделают. Номер ваш мы знаем. Гибэдэдушку предупредим. Не переживайте. Так… Спускайтесь в метро. Езжайте до станции «Парк культуры», выходите в сторону улицы Тимура… Знаете такую?

— Тимура?..

Алла, слегка снизив громкость, заговорщически замурлыкала:

— Тимура Фрунзе, если по полному… Тимур Тимурыч очень хотел, чтобы у него был офис на улице Тимура.

— А…

— Я вас буду ждать у выхода.

— Как я вас смогу узнать?

— Я вас узнаю сама, Евдокия Ивановна.

— Я смотрю, вы все про меня знаете…

— Почти. На всякий случай сейчас я отправлю вам смс с моим мобильным. Если вдруг потеряетесь.

Вдруг я вспомнила, что уже больше двух недель не оплачивала мобильный.

— Алла… извините… Я боюсь, что у меня кончаются деньги… Я, наверное, минут на десять задержусь. Оплачу где-нибудь у метро…

— Нет-нет. Все в порядке, Евдокия Ивановна. Мы положили вам пятьсот долларов, не волнуйтесь. Звоните сколько угодно.

— Пятьсот?!.. Я… верну.

— Нет, это служебные. Через пять минут я буду вас ждать. О’кей?

— Хорошо. Спасибо, Алла.

У меня никогда еще не было пятисот долларов на мобильном. Две тысячи рублей максимум. Я припарковалась напротив Храма, с другой стороны, около Института русского языка. Бибикнула обещанная Аллой смска.

В метро было душно, но, как мне показалось, весело. Меня поразило обилие очень красивых, стройных и богато одетых женщин. Стало немного грустно. Если они в метро такие, то какие же они в своих машинах, те, кто и в метро-то никогда не ездил?..

На «Парке культуры» ко мне сразу же подошла Алла. Я ее себе примерно так и представляла: худенькая, невысокая, с почти неестественно красивым лицом. Рыжая. Глаза — зеленые, умные. То отвлеченно глядят в пространство, то внимательно всматриваются в твои зрачки. Похожа чем-то неуловимо на мою Ленку, которая вдруг резко похудела и стала серьезной. Рядом с ней стоял печальный лоб в черном кожаном пальто. Такой… Пьеро-вышибала.

— Ну вот и славно, Евдокия Иванна! Это наш шофер Сергей.

— Очень приятно, — сказала я.

Сергей скорбно кивнул головой:

— Аналогично.

— Ключики дайте, — улыбнулась одними глазами Алла. — Сергей перегонит вашу «Ниву» в гараж. Хорошо?

Я достала ключи, протянула Сергею:

— Я поставила ее… знаете… там… рядом с…

— Я в курсе, — почти трагично произнес Сергей, взял ключи, посмотрел на них, как на скоропостижно скончавшуюся любимую морскую свинку, и молча, не прощаясь зашел в метро.

— Ну, пошли? — сказала Алла.

— Пошли.

— Устали? Не выспались?

— Нет, я десять дней отсыпалась.

— В Крестах?

— Д-д-да.

— Как здоровье Надежды Петровны?

— Спасибо, хорошо… Господи, откуда ж вы все обо мне знаете?!..

— Не обижайтесь, Евдокия Ивановна.

— Да я не обижаюсь. Просто…

— Понимаете, обо всех, кого Тимур Тимурович берет на работу, он должен иметь исчерпывающую информацию. В рамках разумного, конечно. И без ущемления прав и всего такого. Элементарное служебное досье.

— Вплоть до размера бюстгальтера?

Алла улыбнулась. Теперь не глазами, а только лицом:

— Нет, это лишнее… Личное и лишнее. Хотя иногда…

— Я не понимаю. Насколько мне известно, Тимур Тимурович был ранен. Так?

— Так. Он идет на поправку. Можно сказать, уже поправился.

— Очень хорошо. Но я-то ему зачем?.. Компенсация, что ли, за магазин?

— Обо всем об этом он вам расскажет сам. Чуть позже, когда выпишется из больницы. Скоро вы убедитесь, что Тимур Тимурович… словом — что он хороший человек. Поверьте, вам предлагается очень неплохая работа. Тимур Тимурович знает о ваших деловых качествах. Пару недель на адаптацию — и вы в работе. Никакого пива, никаких Паровозов и Целлюлитов… — Алла властно заглянула в мои глаза. — Ничего такого. Ваша должность… пока… будет называться, скажем, так: менеджер по пиару в сфере маркетинга и торговли.

— Хм…

— То есть, грубо говоря, ваша работа — общаться с людьми. Английский вы знаете прилично.

— Когда-то знала. Но в Курилках, сами понимаете…

— Английский подтянете. Наймем преподавателя. Хотя — больше вам понадобится русский.

— А Аладдин…

— Тимур Тимурович рассудил так, что вы с Аладдином Ахмадовичем неплохо ладите. Так?

— Так.

— Вот он и будет у вас в непосредственном подчинении. Кстати, нужен еще один человек — бухгалтер. Назовем его гордо финансовым директором. У вас нет подходящего человека на примете?

Я задумалась, потом спросила:

— А что вы… мы, собственно говоря, продаем?

— Многое. В данный момент — антидепрессанты.

— О Господи!

— Идут замечательно. Но это — детали. Подумайте о бухгалтере.

— Есть у меня одна кандидатура… Но она не москвичка.

— Вы имеете в виду Елену Васильевну Баш?

— Вы и это знаете, — упавшим голосом проговорила я.

— Конечно. Предварительно ее кандидатура уже обсуждалась. Все — за. Ведь это ваша лучшая подруга. Так? Звоните ей, пусть приезжает. Снимем ей квартиру рядом с вашей. Никаких проблем. Работайте на здоровье. Вот мы и пришли.

Это был обычный подъезд обычного дома. Скромная вывеска: «Транс-мед». Алла набрала код — 155. Дверь открылась. Европодъезд. Охрана. У охранника — лицо удава с чувством юмора.

— Мы занимаем три этажа. Ваш кабинет на втором. Номер 16. Цифра подходит?

— Вполне.

В офисе почему-то нам никто не встретился. «Все на тим-билдинге», — пояснила Алла на мое немое удивление. У меня начало создаваться впечатление, что Алла читает мои мысли. Уютный кабинет. Телефон, компьютер, стол, кресло, шкаф, диван, кофеварка, сакраментальный фикус. На стене почему-то — портрет Тютчева. Странно.

— Любимый поэт Тимура Тимуровича, — сообщила Алла. Опять же я успела только подумать: «Странно». — Вы не против Федора Ивановича?

Я подумала во второй раз: «Странно». Тютчев был и моим любимым поэтом. «Она сидела на полу…» Сто лет уже не перечитывала…

— «Она сидела на полу и груду писем разбирала…» — тихо проговорила Алла. Я почти с испугом посмотрела на нее.

— Что, попала?.. — спросила Алла, вцепившись мне в лицо своими зелеными глазищами. Зрачки у нее настолько сузились, что почти совсем пропали.

— Попала.

— Давай на «ты», — сказала она внезапно. — У нас в офисе все на ты. Это стиль Тимура.

— Давай.

— Вот и хорошо. Доставай паспорт, книжку трудовую, если есть… Все эти страховые инэнэны…Что там еще?.. Фотографии завтра сделаешь. Посиди тут пять минут, кофе попей. Я сейчас. Вернусь, и пойдем тебя расселять. Кстати, кредитка у тебя с собой?

— С собой.

— Зайди в банк. Он здесь недалеко, я тебе покажу. Тебе там Тимур кое-что начислил… Сними денег на первое время. Ладно?

— Ладно.

— Ну и хорошо. Я сейчас.

Алла ушла. Я села в кресло, посмотрела на Тютчева. Тютчев тоже сидел в кресле. Он смотрел на меня не отрываясь сквозь очки…

«Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело…»

Какое-то тихое, трепещущее, как октябрьский лист, счастье подступило к сердцу. То ли предчувствие, то ли благодарность… Нечто среднее между ожиданием счастья и благодарностью. Надо было найти слово. С минуту я вспоминала. Наконец, вспомнила: «Благодать». Я поняла, что все теперь будет иначе. Что все, что было до этого дня, было только прелюдией. Как в фильме «Начало». Я, перегнувшись через стол, заглянула в дверь. Там — никого. Я быстро перекрестилась. Перекрестилась, глядя на Тютчева. Прошептала: «Спасибо, Господи». Глубоко вздохнула, встала и включила кофеварку.

12. Они сидели на полу

В этот же день, часа в четыре, мы с Аллой сидели на полу, на индийском ковре, в моей квартире на Пречистенке и пили «Мартини». Бьянко, с апельсиновым соком, как полагается. Закусывали свежим манго, которое Алла три дня назад привезла из Камбоджи. Я сразу же влюбилась и в Аллу, и в манго, и в «Мартини», и в свою новую уютную двухкомнатную квартиру на третьем этаже, с окнами на огромный старый тополь, и даже — заочно — в далекую страну Камбоджу. В которой я никогда не была и о которой так вкусно, зачмокивая ломтиками манго, рассказывала Алла.

С Аллой мы сдружились сразу и, судя по всему, навсегда. Такое бывает. Выпив по первой, мы тут же позвонили Ленке. Сначала с Ленкой поговорила я, потом с ней поговорила Алла. Сразу — на «ты» и так, как будто она знает ее с горшка. Я думала: «Вот нас было двое, а теперь нас трое… И как на подбор: я — шатенка, глаза карие, Ленка — сероглазая блондинка, а Алла — рыжая и зеленоглазая».

Ленка сказала, что приедет в понедельник, когда растуркается с бистро. А Алла сказала, что квартира к понедельнику будет готова. «Жгу мосты, Дусеныш! — кричала она мне в трубку. — Здравствуй, новая жизнь!» Надо же, как иногда все волшебно меняется в жизни. Раз — и сложилось. Десять лет не складывается, а за одни сутки — раз! — и сложилось. Действительно, как в сказке.

И еще одна странная вещь: у меня, как я уже сказала, сложилось (черт с ней, с тавтологией) такое впечатление, что Алла читает мои мысли. Началось все с того, что она угадала ту самую Тютчевскую строчку в моей голове, насчет «Она сидела на полу…». А потом совпадений было столько, что я даже перестала удивляться. Например, я подумала: «Прав был Аладдин: все как в сказке». Алла — как ни в чем не бывало — тут же: «Кстати, Аладдин прилетает сегодня в десять вечера». Я про себя: «До чего же мягкий ковер». Алла, не торопясь отхлебнув коктейля: «Я этот коврик в Индии нарыла, в Джайпуре. Это Раджастан. Отличное место. Там лавки есть, называются „Пещеры Али-Бабы“. Мы с тобой, Дусь, туда съездим. Обязательно съездим. Ой, как там хорошо! Накупим тамошнего антиквариата. Обставим тут все всякими Шивами и Ганешами. Тебе в Индии, Дусь, понравится. Хорошему человеку Индия не может не понравиться».

— Слушай, — сказала я наконец. — Ты мои мысли читаешь. Ал, ты что, эктрасенс?

— Я-то? — она улыбнулась одними глазами. Брызнула изумрудной зеленью. — Я не экстрасенс. Я ведьма. Добрая, не бойся.

— То есть…

— Вот то и есть. Я, Дусь, профессиональная ведьма. Профессия у меня такая.

— Слушай, Ал…

— Знаешь, Дусь, я тебе потом все подробно расскажу. Постепенно, по мере твоего, так сказать, вхождения в материал. Вернее — буду рассказывать. Тут долгая история. А сейчас пока пойми одно: ты попала… в не совсем простое место, понимаешь? И заниматься ты будешь не совсем простым делом. То есть ничего особенного ты делать не будешь. С людьми разговаривать, «Мартини» пить. Но это все — особстатья. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Тимур — не простой человек, он… Ну, потом поймешь. А я работаю на Тимура. «Трансмед», магазины, лес, успокоинчики — все это так, накипь. Оболочка.

— Что такое «успокоинчики»?

— Ну, антидепрессанты. Их так Тимур называет.

— А…

— По сути дела, мы занимаемся… Как тебе сказать, чтоб ты поняла? Покупкой и продажей человеческих связей. В более широком смысле — информации. Сечешь?

— Не совсем. То есть — совсем не. Детективы про это пишут, а как это все в жизни бывает — я не очень знаю…

Я действительно не знала и не понимала. И тем не менее предположила:

— Пиаром, что ли, коммуникациями?.. Маркетингом, или как его?..

— Вроде того. Но только не этой ахинеей, которую изучают в наших вузах, а потом в офисах размазывают. Они там любят надеть пиджаки за две с половиной тысячи евро и стрелки на брейнстормах рисовать с умным видом. «Брейнсторм» — это «мозговой штурм», когда сто лоботрясов в европиджаках собираются и делают вид, что они умные. Видишь ли, у нас пиаром занимаются миллионы людей. А толку — чуть. Просто ситуация такая, что миллионы дармоедов получили образование. Якобы. И они уже уборкой сараев, как честные и бедные таджики, заниматься брезгуют. Их надо чем-то занять. Вот они стрелки и рисуют. В Индии, когда ты в машину садишься, один тебе машину открывает, другой — моет, третий — в моторе копается, четвертый — за руль садится, пятый — смотрит, чтоб тот, кто моет, в моторе не копался, шестой — чтоб тот, кто открывает — не мыл, седьмой — чтоб тот, кто следит за тем, чтоб тот, кто моет, не следил за тем, чтоб тот, кто открывает, не мыл, восьмой — наоборот, девятый тебе улыбается, а десятый, чтоб тот, кто в моторе копается, тебе не улыбался, и чтоб тот, кто тебе улыбается, в моторе не копался, ну и так далее. До бесконечности. Народу много, и всех надо занять. И у нас то же самое. Один стрелку налево рисует, другой — направо, третий следит, чтоб левострелочник стрелку направо не рисовал. Скучно все это. А КПД при этом — 1 %.

У меня приятно плыла голова от «Мартини» и Аллин спич ложился в голову мягко и как-то слоями, как туман. Красиво.

— И?.. — спросила я.

— И вот, — Алла отхлебнула, облизнулась алым (аллино-алым) язычком и продолжила. — Есть, Дусь, другой уровень. Объясняю. Проработал какой-нибудь дядя десять лет, скажем, министром. Не будем говорить чего. Чего угодно. Десять лет — это примерно 3650 дней. Предположим, три тысячи из них он работал. А это значит, что каждый день у него было минимум по десять деловых встреч. Я условно говорю. И в отпуске, и на выходных он с кем-нибудь водку пил и в бане парился. Например, с другими министрами, или с коммерсантами, или с женами министров, или с любовницами коммерсантов, или еще с кем-нибудь. Разговоры с ними разговаривал, перегаром они друг на друга дружески дышали. И вот он тридцать тысяч раз встретился с разными людьми официально и еще десять тысяч раз неофициально. А потом министр этот уходит. И ждет. Это называется «сидеть в шкафу». Что есть у министра, пока он сидит в шкафу до нового назначения? Опять же — условно: у него есть записная книжечка. В книжечке — телефончики. Что делает министр? Торгует телефончиками. Звонками. Очень-очень дорогими. В принципе можно с такой книжечкой и на пенсию уходить. Счастливая старость. А сколько в мире таких книжечек? А? Много, очень много, Дусь. И суть в том, чтобы клиент «X» из Гондураса во время «Y» набрал нужный номер, один из четырех тысяч, клиенту «Z» в Гонолулу. И если комбинация «X-Y-Z» срабатывает, то, например, можно начать какую-нибудь очередную мировую войну, если она кому-нибудь выгодна, а можно ее закончить, если это опять же кому-нибудь выгодно. Можно какой-нибудь Советский Союз или Евросоюз организовать, а можно и развалить.

— Евросоюз развалить? — улыбнулась я.

— Легко. Там и разваливать-то нечего… Только это сейчас никому не нужно. Не пришло время «Y». И «X» «Z»-y не звонит, потому что этим пока вплотную не занимается Дуся Русакова. Я — условно. «X», «Y» и «Z» должны собраться в одной точке «Ру». А там прекрасная леди, леди Ру сделает свое дело — и мир немножко изменится. Или даже множко. Но ты, Дусь, представляешь какая должна быть проделана предварительная работа?

Я вздохнула:

— Это уже, Ал, геополитика какая-то. Не люблю я все это.

— И правильно. О геополитике только недалекие мужчины рассуждают. Извини, а знаешь почему они так долго в туалетах сидят? Потому что они там думают о геополитике. Штаны приспустят, сядут на стульчак, тужатся и думают, думают о геополитике. Как Евросоюз Америку делает, а Китай делает Евросоюз, как мы делаем Китай, а нас — обратно Америка и так далее, в том же унитазно-задумчивом духе. Ястребы голожопые. Извини за грубость. Геополитиков сейчас — как пиарщиков. А пиарщиков — как индусов вокруг машины. Это все, как говорят эфэсбешники — «для людей».

— А Тимур — эфэсбешник?..

— Всенепременно. А как же! И я тоже. Как же без этого. Тимурыч — рука Кремля. Правая. А я — нога. Левая.

Алла приподняла юбку до колена:

— Видала?

Нога у Аллы была стройная. Я сказала:

— Я серьезно.

— И я серьезно. И ты — эфэсбешница.

— Я — не эфэсбешница… — сказала я. Получилось слегка неуверенно.

— Это тебе так кажется. А на самом деле (ненавижу я это выражение!) я тебя давно уже завербовала.

Алла улыбнулась. Я тоже. Она сказала, улыбаясь опять одними глазами:

— Я не шучу. Ты думаешь, для этого нужно вписать тебя химическим карандашом в амбарную книгу, выбить подпись под пыткой и поставить кот-бегемотовскую печать «уплочено»? Нет. Все проще. Я же тебе сказала: «Я — ведьма». Ведьма — она на то и ведьма, чтобы вербовать.

Алла взяла мобильный, пощелкала, сказала:

— Слушай.

Из мобильника раздалось:

«Он завтра… то есть — сегодня в шесть приедет осматривать помещение. Я на встречу не пойду. Я уже все подписала.

Пауза.

— В шесть?

— Ну.

— Вечера?

— Нет, утра.

— Обана. Спасибо за информацию.

— Федь, ты что?!. Федь, ты… Федь, ты не дури…

— Все нормально. Я им устрою свидание.

— Федь, не надо…

— С предками, сука. Значит, в шесть?..»

Алла выключила мобильник. Она по-прежнему улыбалась:

— Дусь, ты не думай, это никакой не шантаж. Ты не виновата. Все нормально. С этим твоим Храпом, конечно, вышел прокол. Вовремя не прослушали. Тимур три пули получил. Навылет, слава богу. Бывает.

Я мгновенно, вспышкой, отрезвела. Я не чувствовала ничего, кроме искреннего удивления. Скорее — изумления с оттенком отчаяния. Я не понимала главного.

— Слушай, — сказала я. — Скажи мне: зачем вам я? Я толстая. Мне уже за тридцать. Я — провинциалка. Я тихо торговала пивом. У меня неустроенная личная жизнь. Я устала. Мне всю жизнь не везет, — слезы подкатили, и заломило в горле. — Вон в метро сколько красивых… стройных. А я… Я уже… Я уже пять лет не читала ничего…

Я зарыдала:

— Я Тютчева уже… наизусть не помню. «И груду писем… разбирала…» А дальше — забыла… А тут вы… Иксы какие-то, игреки, Евросоюзы, книжки телефонные… Я не понимаю… Я не смогу все это…

Мы сидели на ковре. Я рыдала в голос. Алла гладила мою голову и приговаривала:

— Ты все поймешь и все сможешь. И все будет хорошо. Ленка тебе что говорила? У тебя на лбу написано: «Ве-зу-ха». Говорила? Говорила. Вот и я тебе то же самое говорю. Ты — уникум. И мы тебя нашли. А ты нас. Меня. Мы теперь с тобой подруги. И нас — трое. Вместе с твоей Ленкой. Да? Как ты там думала? Блондинка, шатенка и рыжая. Думала так?

— Ду… думала…

— Вот и хорошо. Ты в банк ходила?

— Нет еще.

— Иди, сходи. Надо деньги тебе взять. Он еще, — она посмотрела на часы, — полчаса работает. Пойдем, я тебя отведу. Умойся и пошли. Кредитку не забудь.

Мы вышли на улицу, не торопясь прошли в сторону Зубовской. Около банка Алла сказала:

— Иди, сними пару тысяч, а я тебя тут подожду, подышу.

Я зашла в банк, подошла к окошку, за которым сидела девушка, похожая на симпатичную мартышку. Протянула карточку:

— Две тысячи рублей можно снять?

— Конечно, — ответила, улыбнувшись, обезьянка.

— Скажите, пожалуйста, сколько у меня всего на счете?

Девушка пощелкала по клавишам, внимательно посмотрела на меня:

— Вам сказать сумму… в какой валюте?

— Ну, в рублях…

Девушка еще раз внимательно посмотрела на меня, потом с интересом оглянулась по сторонам, потом еще пощелкала, взяла бумажку, что-то написала на ней и протянула мне. Я прочитала: «23 000 000 р.»

— Это — сумма? — спросила я. Вопрос был не слишком умен.

— Нет, это шифровка, — улыбнулась девушка. — От Алекса. Юстасу.

— То есть… это у меня рублей… столько… теперь…

— Да, — мартышка улыбалась во все зубы. Как мне показалось, сочувственно.

— Странно, — сказала я.

— Это бывает.

— Я вижу.

— Нечасто… к сожалению, но бывает. Так сколько вы снимете со счета? Две тысячи рублей?

— Пожалуй… двадцать. Нет, тридцать… вообще-то… дайте сразу сто.

— Хорошо.

Автомат выдал очередь из зеленовато-голубоватых фантиков с надписью «Ярославль».

— Спасибо.

— Всего хорошего.

Я вышла из банка прямо с пачкой в руке.

— Ну как? — спросила, мерцая зеленью глаз, Алла.

Я молчала.

— Пачку-то спрячь.

Я положила пачку в сумочку.

— Ты у Тимура потребовала сколько? Пол-лимона евро? Вот и получи. Вместе с несклоняемостью и дефисом. Тимур тебе, конечно, сумму немного округлил в твою — заметь — пользу. Ну, как говорится у вас в Крестах, с походцем. На случай если евро вырастет по отношению к рублю. Или ты недовольна?

— Я довольна.

— Вот и иди отдыхай. Спи. Завтра, как проснешься, приходи в офис. Напоминаю: код 155,16-я комната. И запомни: эти деньги — никакой не аванс. Ты ничего никому не должна. Ничего и никому. Вот так. Давай. До завтра.

Алла поцеловала меня в щеку, смахнула помаду тыльной стороной ладони и быстро и изящно зацокала в сторону Зубовского бульвара. Я некоторое время смотрела, как она гарцует, красиво раскачивая рыжей шевелюрой в одну сторону и бедрами — в другую. К ней тут же приклеился какой-то толстый мужик в кепке. Алла, не останавливаясь, что-то сказала ему, и он отшатнулся. Поправил кепку, мотнул головой, ухмыльнулся, плюнул и пошел прочь.

А я пошла на улицу Тимура Фрунзе.

И — как пишут в своих романах матерые писатели — «смеркалось».

13. Дело было в Палестиновке

Домой идти пока не хотелось. Хотелось побродить по вечерней Москве, повспоминать и помечтать. В юности — мечтается, в старости, наверное, — вспоминается (посмотрим), а в тридцать с гаком, в сорок — и мечтается и вспоминается в одном флаконе. Я как-то разом ощутила всю прелесть зрелости. На меня впервые в жизни накатило что-то вроде мудрого покоя. Господи, как же хорошо! Ты живешь сразу и в прошлом и в будущем, и в настоящем. Живешь в полновесном трехмерном времени. Боже мой, как же это здорово! А Юнг с его кризисом среднего возраста, который у него, видимо, все же был, — пошел куда подальше.

Вокруг была Москва, Мой Город. Город меня явно принимал. Это чувствовалось во всем, хотя это «все» трудно было проартикулировать. Меня принимал улыбающийся сверху противотуманный фонарь, похожий на прищурившегося доброго китайца, принимала безалаберно-веселая мельтешня неона в луже, принимал черный, словно чугунный, силуэт старой липы на фоне голубого особняка. Я прошла всю улицу Тимура Фрунзе и вышла на Фрунзенскую набережную, завернула налево. Ноги вынесли меня сюда сами. Вот он, этот дом.

Номер 12.

Странно все на этом свете. Какой-то туманно-роковой Тимур Тимурович прописал меня, подобрав в глубинке, на улице Тимура Фрунзе. А здесь, на Фрунзенской набережной, в 1993-м произошло то, что вышвырнуло меня из Москвы на десять с лишним лет. С Фрунзе по жизни, выходит дело. Как его там звали? Михаил Васильевич, кажется. Узнать, что ли, о нем побольше…

Это было осенью 1993-го. Вернее, началось все весной, в мае. Я училась с каким-то восторгом, с почти нездоровой жадностью. У меня было что-то типа информационной булимии. Отучившись днем на экономфаке, я бежала на филологический, куда правдами и неправдами поступила параллельно на вечерний. Подрабатывала переводами, преподавала математику, литературу, русский и английский какому-то малиновопиджачному пятнадцатилетнему балбесу, собиравшемуся поступать на экономфак. Балбес называл романы «романсами», косинус — «консенсусом» и так далее. Еще я успела написать за хорошие деньги четыре экономических диплома. В общем, жизнь развивалась бурно.

И с преподами мне повезло. Интересные люди. Встречались, конечно, и халтурщики. Но даже халтурщики по-своему были яркими людьми. Один из них, помню, филфаковский литературовед, говорил, что оценка на экзамене должна строго соответствовать размеру бюста…

На майские наша группа собралась на вечеринку. На пикник. У Сени Вайзенштока на даче. Сенина дача, вернее, дача его родителей, располагалась в Валентиновке, которую Сеня упорно называл Палестиновкой.

Вообще Сеня Вайзеншток — интересный персонаж. Я его часто вспоминала в последние годы. Знакомился Сеня так.

— Рад новому контакту. Антисемит Вайзеншток.

Иногда «антисемита» он менял на «жидофоба».

Стопроцентный еврей, умный особым, скорбно-ехидным, непробиваемо-обреченно-едким умом, Сеня все время на людях играл кого-то другого, любого, только не себя. Сначала я думала, что это — баловство. Поза и дурь. Или снобизм. Затрудняюсь с определением. И он меня даже слегка раздражал: в простоте слова не скажет. Тем более что отец у него был известный и богатый человек. И Сеня, в общем-то, принадлежал к той самой золотой молодежи. Но потом мы неожиданно сдружились. И он бывал со мной откровенен, и я поняла, что Сеня — глубоко несчастный человек, вечно убегающий от себя.

— Я — типичный человек исхода, — однажды сказал он мне. — Типа Бродского. Понимаешь? Онтологический кочевник. Метафизический Вечный Жид. Как только я стану равен себе — я сдохну. Вот я и бегаю от себя. Это же пытка… Боже ж мой! И почему я еврей, а не какой-нибудь самодостаточный зулус?!.. Всех евреев, Дуся, надо срочно перебить, чтобы они не мучились. Глобальная жидовская эвтаназия. Гитлер начал это дело, но его не поняли…

— Ну, Сень, тебя куда-то не туда занесло… — попыталась возразить я.

— Все туда. Русских гоев, включая тебя, Дуся, тоже надо, кстати, перебить, чтоб не страдали. Из чистого человеколюбия. В принципе, русские — такие же жиды. Федор Михайлович этот ваш… Василий Макарыч… Александр Сергеевич… Андрей Платонович… Все им чего-то надо. Инфаркты, дуэли, эпилепсии, циррозы… Жуть во мраке. Некошерный хаос. Совершенно некошерный. Всех русских и евреев надо отправить в газовые камеры и заселить Израиль и Сибирь немцами и китайцами. Пусть эти толстомордые немцы и перепончатые китайцы с безмятежной улыбкой вглядываются в эти свои желтолицые Дао и тевтонские Абсолюты, занимаются в фитнесах ушу и живут по двести лет. Это ж и будет их фашистско-даосское счастье. Это же ж и будет прекрасное далеко! Но!.. как там сказал этот ваш нытик и картежник? «Жаль только, жить в эту пору прекрасную…». Нет, я, Сеня Вайзеншток, видел это желто-розовое счастье знаешь где?.. У хрюшки в анусе. Нет, Дуся. Я еще немножко подергаюсь и гордо остопырюсь. Как там у вашего эфиопского масая?.. «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…».

Отец Сени был умопомрачительно плодовитым и успешнейшим сценаристом и драматургом. Советским до мозга костей. Сценарии и пьесы Самуила Мардуховича (в миру — Сергея Михайловича) Вайзенштока, которых было несколько сотен, охватывали весь спектр тематики соцреализма: от темы перевоспитания беспризорников во времена гражданской войны до темы перестройки работы райкомов в конце 80-х. Он охватил в своем творчестве шахтеров, моряков, подводников, сталеваров, доярок, чекистов, космополитов, черносотенцев, мечтателей-октябрят, альпинистов, медсестер, незамужних женщин времен застоя, проституток времен перестройки… Все тексты Вайзенштока были воплощены на сцене и на экране. Финансовое благополучие семьи Вайзенштоков превратилось в легенду. У Самуила Мардуховича был один единственный текст, который, что называется, не пошел. Текст о Сталине, законченный, как он точно помнил, в 22.00 4 марта 1953 года. «Не мог еще годик подождать, — ворчал Самуил Мардухович, — тоже мне, горец…» В августе 1991 года, глядя в бинокль, подаренный ему лично товарищем Буденным, на танки из окна своей семикомнатной квартиры в «Доме на набережной», семидесятисемилетний Вайзеншток, удовлетворенно вздохнув, изрек: «Кажется, уложился…» Он начал свой творческий путь семнадцатилетним абитуриентом стоматологического отделения медицинского факультета, а закончил его (путь, а не факультет) ровно через шестьдесят лет. Первый сценарий будущего классика назывался «Враг народа». Последний сценарий был закончен за день до августовских событий 91-го и назывался «Правозащитник». Если представить себе такую картину, что все советские кино— и литархивы сгорели, а осталось только одно наследие Вайзенштока, то по этому наследию можно было бы легко восстановить всю историю СССР. Какой-то юный кинокритик (я забегаю вперед) в конце 94-го опубликовал статью, посвященную 80-летию Самуила Мардуховича. Статья была, в общем-то, хамская и называлась «Ровесник совка». Уже очень больной Вайзеншток спокойно прочитал статью и сказал медсестре: «Несчастное поколение. Мы — жили. Мы пили, извините за пафос, свежую кровь настоящего. А они кушают несвежий труп прошлого. Несчастное поколение… Начинать с поедания падали — это не „путевка в жизнь“…» В том же 94-м он умер. Совершенно мирно заснул и не проснулся, предварительно рассказав медсестре какой-то еврейский анекдот.

Сеня был поздним ребенком Самуила Мардуховича. У Вайзенштока-старшего было три жены. Все они уходили из жизни молодыми, оставляя вдовца совершенно свободным. Первые две были бездетные красавицы. Первая попала в аварию, вторая спилась, а третья уехала в Израиль. Одна, без Самуила Мардуховича. И без Сени. Это и была мать Сени.

Фаина Борисовна Вайзеншток (в девичестве — Перельмутер) вышла замуж за Самуила Мардуховича в 1974-м и через год родила Сеню. Родив Сеню, Фаина Борисовна тут же, не выходя из роддома, стала… диссиденткой. То ли роды так странно повлияли на ее голову, то ли это было простое совпадение. Неизвестно. Но факт остается фактом. В доме Вайзенштоков царил форменный кошмар. Совершенно некошерный. Маленький перепуганный ребенок с «Дядей Степой» в руках. Самуил Мардухович, пишущий сценарий про майора КГБ, виртуозно распутывающего заговоры ЦРУ и Моссада против СССР. И Фаина Борисовна, перепечатывающая одним пальцем «Архипелаг Гулаг» на машинке. Перестрелки воплей:

— Прихвостень коммуняк!

— Юда в юбке! (он произносил именно так — «юда»).

— Цековский минетчик!.. Необрезанный блюдолиз!

Это была правда. Насчет — «необрезанный». Отец Вайзеншток — пламенный большевик — сына не обрезал из принципиальных соображений.

— Уолстритская шлюха!

— Торговец совестью!

— Сионистская подстилка!

— Шлимазл!

— От профурсетки слышу!

— Потс!

— Сука!

Весь этот бред тянулся восемь лет. В 1983-м Фаина Борисовна развелась с Самуилом Мардуховичем и уехала в Израиль. Суд отсудил ребенка отцу. «Я вернусь за сыном» — сказала мать.

В Израиле Фаина Борисовна заболела раком и умерла совсем молодой в 89-м.

«Здесь, на Родине, она бы выжила!» — рыдал Вайзеншток-старший. А Вайзеншток-младший превратился в того странного Сеню, которого знала я. Комок нервов и вечное бегство от себя. Мать все-таки вырвалась на свидание с сыном в 88-м, в перерыве между двумя химиями, предпоследней и последней. Лысая, в чем-то вроде тюбетейки, худая, как смерть, с пепельно-желтушной кожей, в «наморднике». Намордник судорожно надувался от дыхания. Она была похожа на инопланетянку. От былой красоты (ее в годы молодости и здоровья все хором сравнивали с Элиной Быстрицкой) остались только два огромных черных солнца глаз. В них была то ли боль, то ли изумление, то ли упрек. Там было все. А главное — там была смерть. Черная дыра жизни.

Разговор матери с сыном получился какой-то несуразный. Вернее, он не получился. Сеня замкнулся, Фаина не знала, что сказать. Я не знаю, как это все происходило. Думаю, там произошло что-то ужасное. В конце концов она заплакала и ушла. Улетела в Израиль умирать.

Наверное, всю эту историю своей жизни Сеня рассказал только мне. Но о том, что было во время свидания с матерью, он не рассказал даже мне.

В Валентиновку к Сене — я возвращаюсь к маю 93-го — я приехала изо всей нашей компании первой. Привезла какие-то продукты. Ситуация в то время с продуктами была смешная. Я чистила полугнилую и мягковатую картошку, а Сеня резал салат из всего, что было: от редиски до сайры. Он называл это «Салат Cosmopolitan». Болтали о чем-то неважном и приятном. Не помню, о чем, наверное, мыли кости приятелям.

Есть такой терапийный жанр совместного мытья костей кому-нибудь. Причем прелесть в том, чтобы представить этого «кого-нибудь» в смысле «мы лучше», но так, чтобы совместно сделать вид, что мы никого не опускаем. Наоборот: мы восхищаемся. Вся фишка в балансировании между: «мы лучше» и «он славный, и мы его очень любим». Неизъяснимое удовольствие. Заговор избранных. Великосветское опускалово. Куртуазный очернёж. Впрочем, все это делалось без злости.

Потом стал прибывать народ. Как сказал классик, дав лучшее в истории нашей словесности начало для крупной прозаической формы, «гости съезжались на дачу». Но у классика продолжения не было, а у меня — наоборот.

Съехалось около десяти человек. Пять мальчиков, пять девочек. С особенным нетерпением ждали Вахтанга Гаидзе. Замечательная фамилия. Кличка у Вахтанга была, конечно, «автомент». Вахтанг должен был привезти пять литров чачи и пять же литров «Изабеллы». На Кавказе тогда уже вовсю воевали, но Вахтанговы родственники регулярно высылали из горнила битв вполне мирные продукты. К чаче и вину, кстати, прилагался сулугуни и не совсем грузинская бастурма. Которую Сеня упорно называл «мастурбой».

Литр чачи на мальчика и литр «Изабеллы» на девочку — это, конечно, многовато. Но впереди еще предстояли майские лазорево-щемящие воскресенье и выходной понедельник. В общем, никаких конкретных планов никто не строил. Просто отцветала черемуха и зацветала сирень. Вот и все. А тут еще чача и молодость.

Гаидзе, разумеется, приехал последним, вместе со своей тогдашней девочкой Нелли. Он, как настоящий кавказский мужчина, всегда был с какой-нибудь девочкой, которую нежно обнимал и гладил по попе почти постоянно. Делал он это так сосредоточенно и нежно, что ни у кого не возникало никаких дурных мыслей. И всем казалось, что гладить эту девочку надо именно по попе. И это ее предназначение по жизни: девочка с попой для перманентной глажки.

У него были большие глаза, нет — очи, а не глаза. С поволокой, как у коровы, которая смотрит на своего теленка. Не выражали эти очи абсолютно ничего. Это была чистая красота с поволокой.

Вахтанг разливал чачу и вино, напевая свое любимое «чемо патара гого-на[3]». И все пили и смеялись. А потом Сеня сказал:

— Сейчас придет один мой приятель. Ничего?

— Нормально, — ответил Женя Козлодавов. — Кто такой?

— Мгимошник.

— Как зовут?

— Роберт.

— Кучеряво…

И ровно в этот момент открылась калитка, и вошел этот самый Роберт. И я посмотрела на него, и сразу же, в первое же мгновение, поняла, что влюбилась.

14. Его звали Роберт

Наверное, это было какое-то наваждение. Я смотрела на Роберта во все глаза и не могла оторваться, как змея от заклинателя.

Роберт был высокий, довольно худой и невероятно спокойный. Брюнет, небольшие, но выразительные темно-кофейные глаза. Лицо почти обычное, с правильными чертами. Но выражение — опять же — какого-то непреодолимого покоя и достоинства. Никакого снобизма. С любым он говорил как с равным. И даже немного скашивал голову набок, словно бы в знак внимания и уважения к собеседнику. Причем: чем ничтожней был собеседник, тем больше Роберт скашивал голову. Говорил он немного, тихо и довольно медленно. Голос — глуховат, но от этого особенно отчетлив. Одет он был, казалось, просто: тертый джинсовый костюм и рыжие замшевые мокасины. Но во всем этом было что-то глубоко «тамошнее», европейское, что ли. Особенно в мокасинах.

Удивительно, но я не почувствовала никакой робости. Просто очень хотелось с ним говорить и смотреть на него. Когда говоришь с человеком, то ведь можно на него смотреть, так? Говорить с человеком, в которого влюбилась, — это как бы санкция им любоваться.

Вышло так, что все мальчики были при девочках, а девочки при мальчиках. Даже Семен был при Галке, нашей однокурснице, которая неровно к нему дышала. Хотя, скорее, где-то в подсознании, сама, наверное, того не понимая, она неровно дышала к его даче с квартирой. Вернее — ко всему вместе, включая самого Сеню. Галка была хорошая девчонка, но с твердым инстинктом материально обеспеченной супружеской жизни. Никакого подлого расчета — чистый инстинкт. Если бы она стала Галиной Вайзеншток, она бы честно проработала женой до самой Сениной смерти. Но она, опять забегаю вперед, не стала Вайзеншток, она стала синьорой Динелли, и сейчас воспитывает троих русско-итальянских детей в какой-то итальянской дыре на берегу Адриатики. Господин Динелли работает на консервном заводе, а госпожа Динелли растит юных подславяненных итальянцев. Боже мой, все куда-то разбежались! Полкурса, не меньше. Правильно говорил Макс Пешков, он же Буревестник Горький: «тараканий народ».

В общем, все были при мальчиках и при девочках. Кроме Роберта и меня. Наверное, это и стало причиной того, что мы общались весь вечер.

Упились все очень быстро.

Первым обломался Сеня. Я почему-то отчетливо помню: Сеня лежит на раскладушке на веранде, и по верхней губе у него ползет муха. Заползает в рот, выползает назад. Я махнула, муха слетела с губы — и опять села. Я опять махнула — она снова взлетела и снова села. Я опять машу — та же история. Как в кошмарном сне. Бить по лицу Сеню нельзя. И ничего не поделаешь. Ужас. Потом сломался Козлодавов. Вахтанг со своей девочкой исчезли на мансарде. Галя энергично занялась Сеней. Куда-то разбрелись другие. В общем, мы остались с Робертом одни у костерка. Я заметила, что Роберт пьет очень много, но почти не пьянеет. Мы болтали о каких-то пустяках. То есть болтала в основном я. Не помню о чем. Стало темнеть. А потом Роберт сказал:

— Слушай. Мне надо ехать. Ты остаешься или поехали?

— Поехали. Мне тут нечего делать.

— Я вижу. Пошли?

— Пошли.

Роберт налил мне вина и себе чачи. Полстакана, много.

— На посошок?

— Ага.

Мы чокнулись и выпили. Роберт даже не поморщился. Закусил ложкой салата «Космополитен».

— Ты много пьешь и совсем не пьянеешь, — сказала я.

Он усмехнулся:

— Это все баловство. Сейчас бы пыхнуть.

— На, — я протянула ему пачку сигарет.

Он опять усмехнулся. Я заметила в сумерках, что усмешка у него какая-то скрыто пьяная. Вроде, человек трезвый, а что-то не то. Мне стало немного страшно. И почему-то жаль Роберта. И страшно, и жалко. Жалко человека, за которого страшно, потому что он непредсказуем. Наверное, так. Наверное, это чувство знакомо половине россиянок. «Будет вот у тебя такой муж, — пронеслось в голове. — И будешь всю жизнь жалеть и бояться, бояться и жалеть. А в перерывах — ненавидеть».

— Я бы травки пыхнул, — сказал он, тем не менее, закуривая.

Я быстро посмотрела на Роберта. Он без усмешки посмотрел на меня.

— Да не бойся ты. Я не наркоман никакой. У нас принято. Понемножечку. Этикет. Трава — это нормально. И кокс — нормально. Это же все не синтетика. Знай меру — и все будет хорошо. Лучше, что ли, самогонкой этой уедаться? Лучше?

— Да нет. Лучше вообще…

— Вообще — это только святые вообще. А эти твои друзья через пять лет такой хронью станут — не узнаешь их. И Сенька тоже…

Мы вышли из калитки и молча пошли вдоль забора. Высокого, многократно крашенного, зеленого, казавшегося то ли мшистым, то ли пластилиновым в надвигающейся темноте. И синевато-пепельным.

— Кажется, станция в другой стороне, — вдруг остановилась я.

— Мы к шоссе идем. Сейчас поймаем кого-нибудь и приедем в два раза быстрее.

— Дорого.

— Не парься.

Мы опять пошли молча.

— У меня месяц назад отец погиб, — вдруг сказал Роберт.

— Господи! — вырвалось у меня. Я не знала, что еще сказать. Хотелось, очень хотелось: «Бедный!» И об отце, и о Роберте. Нет, лучше так: «Бедные!» Но я не сказала.

— Он дипломат… Был… дипломатом. Работал в Штатах. В посольстве, потом — в ООН. Поехал в отпуск. Он всегда летал в отпуск куда-нибудь на Карибы. На Ямайку, например, или на Доминикану. Брал меня с собой. На Доминикане мы в том году были. Ты не была на Доминикане?

Никакой издевки в голосе. Просто: была или не была?

— Нет, конечно. Я нигде не была… Это… где?

— Остров. Напополам с Гаити.

— А-а-а…

— Он любил дайвинг.

— Что любил?

— Нырять в океан. Отец был фанатом дайвинга. Меня тоже пристрастил. Там, в океане, знаешь, как хорошо!.. Как в раю, наверное. Хотя… В раю скучно, а там нет. В этом году он без меня поехал. Нырнул. Что-то там… Ну и… В общем, погиб. Сорок пять лет.

— А мама?..

— Они разведены. Она сейчас американка… У нее новый муж — ресторанный папа в Лас-Вегасе… Полное животное. Но богат.

— А-а-а…

— Вон шоссе уже.

— И ты теперь один?

— В общем, да. Есть, конечно, мать. Но она в Штатах, и у нее трое своих. Десять, восемь и три. От животного. Я к ней езжу. Все нормально. Деньги она мне высылает.

— Так, может, тебе переехать в Штаты?

— А что я там буду делать? Официантом устроюсь у отчима? Они зовут, но я не хочу. Я там был. Раз десять, наверное. Г…но страна.

— Почему?

— Там все ясно. Типа как… тебе вот голую ж… показали с надписью «голая ж…», улыбаются во всю моську и говорят: «Это, сэр, — голая ж…». Понимаешь? Извини.

— Ничего.

— А что дальше-то? Ну, ж…, ну голая… И что? Смысл? «Простое, как мычание»… Понимаешь?

— Наверное, хотя… Я ведь ничего этого не видела.

— Некоторым нравится. Многим. Да почти всем. А мне нет.

— А что ж ты хочешь делать?.. Вообще — в жизни.

Роберт помолчал, немного качнулся на ходу, толкнув меня. Теперь было видно, что он все-таки пьян. Возможно, чтобы опьянеть, кроме пол-литра чачи, ему нужны были какие-то дополнительные ощущения.

— Извини, — сказал он.

— Да ладно… Ты ничего, в порядке?

— Не бойся, я в порядке… Вот еще… американский разговорчик. «Ты о’кей?» — «Я о’кей. А ты о’кей?» — «Я тоже о’кей» — «Тогда о’кей!» Думаю, ничего.

— Что — ничего?

— Ничего не хочу я в этой жизни делать. Я — типа Печорина с Онегиным. И с Обломовым до кучи.

— У тебя просто… несчастье. Вот ты и говоришь так.

— Да нет. Я — сдулся. Тебе сколько, восемнадцать?

— Да.

— А мне двадцать два. Ерунда, конечно. Не возраст. Но я уже все. Я знаю, что все. Заканчиваю вот МГИМО. Возьмут меня клерком в МИД. Потом пошлют в посольство какой-нибудь республики Свазиленд. Через пять лет из Свазиленда переведут в Танзанию. Из Танзании — в Буркина-Фасо. Карьеру можно закончить послом, например, в Малайзии. Все.

— Так это же интересно! Мир посмотреть. Я бы…

— Да видел я его, этот мир… Только и интересного: под водой и когда дорожку кекса схаваешь. Шучу.

Мы подошли к шоссе, и он стал, слегка покачиваясь, голосовать. Сразу подъехал «Запорожец». Роберт махнул рукой. По ходу движения. Дескать: проезжай дядя. Дядя все-таки притормозил, высунулся в окошко, крикнул злобно, точно делая одолжение:

— Ну? Куда?

— В Копенгаген, — ответил Роберт.

Шофер с ненавистью посмотрел на Роберта, потом — на меня, мотнул головой, процедил: «Ш-ш-шалавы!» — и, тарахтя, как трактор, уехал.

— Там, в этой барокамере, даже не поговоришь, — сказал Роберт.

Остановилась старая «Волга». Шофер «Волги» был похож на маленькую ссохшуюся лысую обезьянку. Испуганно-затравленную. Как будто на ней все время ставят опыты, и она каждый раз ждет очередного. Обезьянка ничего не сказала, только вопросительно-испуганно посмотрела на Роберта.

— Фрунзенская, — сказал Роберт.

— Метро? — с ужасом спросила обезьянка высоким тенором.

— Рядом. Фрунзенская набережная, 12…

Обезьянка отчаянно размышляла, глядя отчего-то на меня.

— Это где «Фитиль»?

— Почти.

Обезьянка думала, приоткрыв свой серый ротик.

— Поехали. Не обижу, — сказал Роберт.

Обезьянка глубоко вздохнула:

— Садитесь.

Мы сели на заднее сиденье. Поехали. Почти совсем стемнело. Шофер молчал, иногда тяжело вздыхая, мы тоже молчали. На въезде в Москву шофер спросил:

— Я заправлюсь?

— Конечно, — сказал Роберт.

На заправке шофер вышел. Роберт посмотрел на меня, взял меня за руку:

— Ты очень хороший человек, Дуся. Ты сама не знаешь, какой ты хороший человек. Редкий человек.

Я видела, что глаза у него влажные. Он медленно поднес мою руку, левую, к губам и поцеловал ее. Косточку безымянного пальца. Зажал косточку между горячими губами и несколько секунд не отпускал. Потом посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

— Спасибо, — прошептала я и заплакала.

Больше никто и никогда не целовал мне руки.

(Продолжение следует.)

Михаил Садовский

Снимки в бархате альбома

«Аллея тёмная густая…»

Аллея тёмная густая,

Вдруг белый ствол мелькает в ней —

Кора с платана облетает,

Как с древа памяти моей.

Бесшумно под ноги ложится

Подобно прошлому она,

И живы там события, лица,

Слова, улыбки, имена.

Недаром время превращает

Всё, что доверило годам,

И неизменно возвращает

Побегам новым и корням.

Чтоб ничего не пропадало,

И копится за слоем слой,

Чтоб никогда не увядала

Аллея памяти живой.

«Снимки в бархате альбома…»

Снимки в бархате альбома…

Хоть себя бы тут узнать!

В год войны рождённый… дома…

Голый… в сеточке кровать…

На коне, а вот в матроске,

Бескозырка, якоря,

На костюмчике полоски,

Ворот — синие моря…

Строй солдат… отец в пилотке,

И ни ромбов нет, ни шпал…

Как без листьев в день короткий

Лес осенний — весь опал…

Мать стоит. На ней ушанка,

Ватник, вытертый до швов,

И хибарка полустанка

Средь заброшенных снегов.

Жизнь, которой я не знаю,

Но приходит со страниц,

Чёрно-бело зазывая

В толчею застывших лиц.

В суете эвакуаций

И разбомбленных дорог

Как сумел он к нам добраться,

Бархат платья, как сберёг?!

На перронах не растоптан,

Не украден со стола,

На растопку не разодран

Ради капельки тепла…

Голос ФЭДа или Лейки,

Глубина ушедших душ…

К нам, как путь узкоколейки,

Сквозь любую топь и глушь.

Сколько лиц я в нём не знаю,

Как же жил я, не спросив,

Кто такой и кто такая

Смотрят прямо в объектив?!

И никто не даст ответа!

Больше некого спросить!

Что теперь бумага эта

Будет в памяти носить?

Жизнь, кого ты пощадила?

Лики есть, а нет имён.

Будто братская могила

Старый в бархате альбом…

«Век равнодушен был и лжив…»

Век равнодушен был и лжив,

А мы ему верны.

Отец гордился, что он жив,

Протопав две войны.

Других давно на свете нет,

В том нет его вины.

И вот, гордился он, что жив,

Протопав две войны.

Не генерал — простой солдат.

Своей судьбе назло,

Конечно, был тому он рад,

Что в жизни повезло.

Не выставлял своих наград

Он дома за стекло,

Ран не считал, а был он рад,

Что в жизни повезло.

И кто его бы ни просил,

Войну не вспоминал,

Он память всех в себе носил

И жил, хоть воевал.

Он громких слов не говорил,

И слёз не проливал,

А изо всех крепился сил,

Чтоб жить, хоть воевал.

«Тучи столетья…»

Тучи столетья

всё ниже над нами,

Душат вулканы,

топят цунами,

Зимы

по стуже рыдают взахлёб,

И репетируют ливни потоп.

Телу земли

не дают передышки,

Душу терзают:

ни дна, ни покрышки!

И опаляют

дыханием тьмы

Старые беды новой чумы.

Как ты наивна,

планета седая,

Ждёшь

на ромашке столетий гадая:

Выжечь — не выжечь,

топить — не топить,

Выжить — не выжить…

убить — не убить?!

«Невозвратимо день проскочит…»

Невозвратимо день проскочит —

Ложится на судьбы весы,

Приходит ночь и снова точит

Тупое лезвие косы.

Она подобна полустанку,

И на её запасный путь

Луна готова спозаранку,

Не дослужив свой срок, свернуть.

Тогда бездонные секреты

Выходят из забвенья лет,

В прозрачном сумраке планеты

Открыто зажигают свет.

Сердечных снов неразбериха

Объемлет мирозданья вид —

И мимо буднично и тихо,

Как спутник, истина летит.

Александр Торопцев

Рассказы

Свидание

Она вошла в класс с математичкой, Славка быстро оценил обстановку, пересел на середину парты, широко разложил руки.

— Это Нина Новикова, она будет учиться в вашем классе, — сказала учительница, после чего семиклассники услышали еще один, не требующий доказательства постулат. — Сюда садись, с Торбовым.

— Здесь же Васька сидит! Он болеет, завтра придет! — крикнул Славка, но математичка уже выискивала жертвы пифагоровой теоремы.

— Двинься, развалился, как боров! — голос у новенькой был резким, упрямым.

А сама она была, как боров: здоровая, бестолковая, деревенская. С головы до ног — деревенская. И липла к Славке, как банный лист: через каждые две минуты бац локтем: «Почему это так? А как эту задачку решить?»

Приходилось объяснять, рассматривая жирные буквы в ее тетради и внюхиваясь в чистый запах тяжелой, деревенской русой косы.

На первой же переменке Нинка осадила Витьку Косминова, который любил вставать всем на пути:

— Ну, чо встал, как хряк?

— Деловая, что ль? — Витька воткнул кулаки в бока.

— Ща двину по калгану, узнаешь! — грозно сверкнули огромные глаза, свернулись в злые жгутики губы: противник застыл от неожиданности.

На следующий день Нинка пришла с начесом. Русая ее голова словно одета была в зыбкую пышную шапку, из которой топорщилась старательно вспушенная челка. Одноклассники не заметили деревенский привесочный экстракласс, вспоминая, видимо, калган Косминова, но Нинка сама подошла к девчонкам, достала из портфеля длинную, туго заплетенную косу и похвалилась:

— Во, девки, какая была!

Коса, которая вчера еще уверенно лежала на ее спине, сейчас упругим затравленным зверьком переходила из рук в руки. Девчонки вздыхали:

— Тяжелая! С первого класса, наверное, растила.

— Еще чего! Это — вторая.

Никто ни слова не сказал о начесе и подщипанных бровях. Это Нинку не огорчило. Она убрала косу, села за парту и бросила, как бы между делом:

— Дай алгебру списать.

Училась Нинка на круглые тройки, во второй четверти чуть не схлопотала двойку по пению — отказалась петь у доски «Бухенвальдский набат». В третьей ей бы и по рисованию пару влепили — уматывала она с рисования почти всегда. Но на последнем уроке художник заловил ее в коридоре и привел в класс.

Она села за парту, надула губы:

— Дай карандаш и бумагу. Малевать буду.

Художник тем временем придвинул к стене стол, на него поставил стул и спросил:

— Кто хочет позировать?

— Я! — Нинка вышла к доске, ловко запрыгнула на стол и села, как на собственный трон — хозяйкой.

Учитель поправил ей спину, голову, отошел к «Камчатке» и сказал, прищуриваясь:

— Что ж, приступайте. И помните, о чем мы говорили на последних уроках.

Славка злился — рисуй еще эту бомбу! А бомба сияла. Ей хорошо было на стуле.

Но — странно — чем больше Славка смотрел на Новикову, тем меньше бомбовидных линий находил в ней. Голова, например, у Нинки, даже с начесом, была гораздо меньше, чем у Таньки Орловой, которая с прилизанными волосами напоминала головастика. Уши — тоже не локаторы какие-нибудь. Подбородок острый — не оковалком. И щеки у Нинки не дутые, как шары. И, между прочим, ямочки на щеках лучше, чем у Наташки Стешкиной — веселее.

Славка честно пытался срисовать Нинку, но не получалось. А тут еще натурщица заелозила:

— Долго еще?

— До конца урока, — сказал учитель и строго добавил. — Сиди. Люди работают.

— Дурью маются!

— Назвался груздем, полезай в кузов! — приструнил ее художник, и она всем на удивление присмирела.

И ноги у Нинки мало были похожи на бомбы, и вся фигура — тоже. Грудь у нее, правда, смахивала на две лимонки, и кулаки, когда злилась, внушали опасение.

Прозвенел звонок. Нинка, гордая, сошла с трона, а через неделю заболела — так ее и не дорисовали. А, может быть, и не заболела, просто не пришла. К этому уже привыкли, так как все знали, что после седьмого класса Нинка пойдет на швейную фабрику и будет учиться в вечерке.

После каникул весна быстро расправилась со снегом, очистила речку, растревожила зверье, птицу, людей, и пошел по школе слушок: «Нинка на танцы ходит, пьет, кадрится со всеми подряд». В начале мая она объявила девчонкам на перемене:

— Все, девки, на работу устраиваюсь! Хватит баклуши бить.

И Славка стал полновластным хозяином парты.

Майская чехарда ветров, гроз, настроений, министерских контрольных пригасили слухи о Новиковой, но как только природа успокоилась, Нинкина тема вспыхнула вновь. Чего только не говорили о ней! И отец-то Нинкин в тюрьму попал, мать вышла за другого, родила ребенка и Нинку сюда послала жизнь устраивать. И тетка ее сама шляется, водку пьет. И Нинка уже была в больнице! Ну все знали в седьмом «Б» о ней.

А она работала ученицей на швейной фабрике, готовилась к экзаменам на разряд, ходила на танцы. С первой получки купила шпильки, со второй — белое платье с короткими рукавами, модное.

Впрочем, Славку это не интересовало. У него другая забота появилась. Поспорили они с Васькой на любовную тему. Мол, не пригласишь ты, Славка, девчонку на свидание.

— Не беспокойся! — отвечал Славка. — Надо будет — приглашу.

— Спорим, не пригласишь!

Славка понадеялся на бабушку: через день он должен был уехать на юг, но Васька прицепился к нему в тот вечер.

— Поспорили — приглашай!

— Да хоть сейчас возьму и приглашу Гальку! — Славка завелся, а Васька не успокаивался.

— Иди, приглашай!

Тут-то Славка опомнился: одно дело спорить, другое — приглашать! Невеселым шагом направился он от беседки к подъезду, где будто специально стояла и семечки лузгала Галька. Она смотрела на него, посмеиваясь, но, чем ближе он подходил к ней, тем лицо ее становилось спокойнее, грустнее, испуганнее.

— Ты чего, с печки свалился? Смотришь, как бандит какой-нибудь! — сказал она, крепко зажав в кулаке семечки.

Славка будто не слышал ее, промямлил второпях:

— В одиннадцать приходи к дачным воротам. Ждать буду.

— А зачем? — Галька вроде не тупая была, но иногда на нее что-то находило.

— Надо, — буркнул он и ушел к другу.

— Так она и придет, держи карман шире! — ухмыльнулся Васька. — Приглашать-то уметь надо!

И чего он в тот день пристал к Славке, какая его муха укусила?!

Без пяти одиннадцать Славка пришел к воротам дачных участков. Там тополя высокие шумели, да облака ворочались по небу — и больше никого.

«Черт побери! Черт побери!» — ругался Славка с полчаса, но никто на его зов не приходил.

Он уже собрался идти к Ваське на осмеяние, но увидел на тропе, убегающей по косогору к реке, белое пятно, которое приближалось к нему странным манером: с резкими наклонами вправо.

— Хромой какой-то, — подумал Славка, а пятно тем временем превратилось в женщину, кандыбавшую на одной шпильке, а еще через минуту он узнал Нинку!

— Ну, падла, ты еще пожалеешь! — отчаянно всхлипывала та. — Попоешь у меня!

Размахивая сломанной шпилькой, она прохромала мимо Славки, но, замедлив ход, повернулась, спросила:

— Ты, что ль?

— Кто же еще!

— Ха, ученик! — хмыкнула Нинка и двинулась дальше.

«Шпильку сними!» — хотел он крикнуть, но она сама остановилась, сняла шпильку, повернулась и, припадая по инерции на правый бок, подошла к Славке, прижала туфли к животу.

— Ты чего? — молвил он, а Нинка как-то нерешительно шагнула к нему и… положила растрепанную июньским ветром голову на окаменевшее мальчишеское плечо.

— Ты чего, Нин? — прохрипел Славка, чувствуя жгучие, прожигающие футболку слезы, едкий запах духов, жар грудей-лимонок, винный перегар и легкую дрожь ее тела и тела своего.

— Нин, ну ладно тебе? — бубнил он, а она приподняла голову, посмотрела бесшабашными глазами в его глаза — напуганные, дернулась от всхлипа, тукнулась ему в грудь, взревела тихо:

— Ой, Славка, к мамке хочу! Надоели они мне все, падлы!

Он хотел обнять ее, сказать что-то, но руки не поднимались, язык не ворочался.

— Ну ладно тебе, Нин, — молвил он, прильнул дрожащими губами к корешкам русых нежных волос.

И пронизанные нервной дрожью губы его почувствовали вновь тот удивительно-чистый (какой-то весенний!), прятавшийся в корешках запах Нинкиных волос, который никакая косметика не смогла убить. Он молчал, она вздрагивала все реже, успокаивалась. Успокоилась — отпрянула от него:

— Ну, все, наелись! Пошла я!

Она уже скрылась за поворотом, высохли слезы ее на Славкином плече, а он все не двигался с места и шевелил губами, на которых трепетал весенний запах Нинкиных волос: «К мамке хочу!»

Васькин свист вернул его в жилпоселовскую ночь.

— Ну как она? — спросил спорщик.

— Кто?

— Галька-то?

— Я-то откуда знаю! Пошли домой. Надоело все.

— Десять «саечек» с меня. Твоя взяла. — Васька подставил подбородок. — Не ожидал я от Гальки такого!

Саечка — это даже не щелбан. Это просто неприятно: берут твой подбородок снизу тремя пальцами и щелк его на себя — как будто ты овца какая-нибудь…

* * *

Хоронили Нинку Новикову ровно через двадцать лет. Цирроз ее в гроб уложил, тридцатипяти летнюю, пожелтевшую, припухшую, некрасивую в гробу и равнодушную. За гробом на кузове мытого грузовика шла по чистому асфальту худая семиклассница с толстой косой за спиной, старая, сморщенная, как майский сморчок, старуха в новом черном платке и какие-то добрые люди — соседи и продавщицы жилпоселовского магазина. Была ландышевая июньская пора. Славка Торбов с женой возвращался из леса. Нинку в гробу он испугался. И букет белых цветов остался у него в кулаке…

Запрещенный удар

Они еще играли «в войну», «старожилы» Жилпоселка, но уже говорили о женщинах. Всякое говорил: кто что знал.

В «кирпичной», еще не штукатуренной комнате спорили Игорь и Колька. Славка с Васькой слушали их молча, хотя и было у них желание вставить что-то свое. Но вот что?

Задиристый, с хитроватым прищуром Колька свободно говорил на женскую тему. У него получалось. Он как будто все знал.

— А, чепуха! Надо быть смелым, они это любят. Обнял, прижался к ней — хорошо! Она же вся горячая, как блин.

Блины он любил. Это знали. И, казалось, никто не усомнится в его словах, но Игорь, вытянувшийся за лето и давно заметивший на себе настороженные взгляды сверстниц, возразил веско, хотя и без напора:

— Этим их можно только напугать. Не все такие.

— Брось ты! — напирал Колька. — Будешь цацкаться с ними, скорее напугаешь.

— Ха! — усмехнулся Славка и быстро добавил. — Ты видел, как тетя Нина вчера дядю Петю мутузила? Такую и не обхватишь. Как врежет! Она, может, и горячая, только и руки у нее дай боже!

Его выслушали молча. Он был на два года моложе спорщиков и, конечно же, серьезных доводов пока привести не мог. Но Колька все же ответил ему:

— Эх, Славка! Да у них столько слабых мест есть!

— Ну и что? — не понял Славка.

— А то! Нужно только тыкнуть ее разочек вот сюда, например. Она сразу, как лягушка, и все.

— А зачем тебе лягушка? — удивился Васька, до этого молча ковырявший глину на кирпичах у окна.

— Не нужна мне никакая лягушка! А это чтобы не дралась.

— Куда? Вот сюда? — уточнил Славка, в сомнении тыкая себя в грудную клетку.

— В грудь, понимаешь! — бравировал Колька. — В левую или в правую. И если она у нее большая, ей же хуже. Точняк. Проверено. Мне братан говорил.

Ему доставляли огромное удовольствие разные истории, он уже открыл рот, чтобы рассказать очередную байку, но тут дверь распахнулась, и в комнату ввалились Ленька, Толик и Женька, которых так не хватало.

— Ну что, как вчера? — крикнул Ленька сходу. — Мы на втором, вы на первом?

— Ага!! — вздрогнули стены последней и потому особенно ценной стройки на поселке, и разнеслось по этажам лихое эхо.

Увлекшись игрой, Славка слишком поздно разобрал крики убегающих со стройки друзей: «Атас, сторожиха!»

Он кинулся было в подъездную дверь, но поздно: грозный сторож, тетя Варя, уже перегородила ее своим мощным телом. Отшатнувшись, Славка рванулся в первую попавшуюся дверь. Открыта! Здорово!

Но это, оказывается, был склад: какие-то доски, оконные и дверные рамы высились до потолка, а на окнах чернели железные решетки. Славка зубами бы их перегрыз, он согласился бы стать воробьем, лишь бы вырваться отсюда, но вдруг дверь склада свирепо скрипнула, и он увидел перед собой злую тетю. Он знал ее. Это была мама одной пятиклассницы-отличницы. Он также знал, что она обязательно наябедничает — такая уж натура у нее была вредная.

«Растолстела, — подумал он, выискивая хоть какую-нибудь щель, в которую можно бы было проскользнуть. — Такие, наверное, и должны быть сторожихами. У, толстая!»

— Что глаза пялишь? — злилась сторожиха. — Хамье! Отведу тебя в милицию, а там разбирайтесь, как хотите.

— А что я такого сделал? — пролепетал Славка, надеясь разжалобить тетя Варю, но, вспомнив, что она обычно ходит со своей дочкой, тут же умолк.

— Хоть бы молчал, наглец! — не поняла она его душевных мук. — Всю стройку разбазарили. Стекла, вон, сто раз вставляли.

— Я, что ли, виноват? — осмелел Славка и дерзко осмотрел большеголовые груди ее, одетые в красную кофту.

— Еще огрызается! — оскорбилась тетя Варя. — Вот я все матери-то скажу. Учился бы лучше.

Она, властная и решительная, продолжала ругать его, а он, вспомнив Колькины слова, стоял, не отрывая глаз от красной кофты, и думал: «Спокойно. Он же сказал, что проверено. Нужно только ударить ее в грудь, и путь свободен. А если там ее девчонка будет, ее я просто отодвину!»

План созрел. Но какие-то неясные сомнения мешали его осуществлению. Тетя Варя все гудела о безобразиях на стройке. Время шло. Славка решался.

На улице кто-то протопал по дождю, поторапливая его.

Путаясь в сомнениях, он стал искать у тети Вари грудь, обязательно левую. Но разволновался. И ударил наобум.

Его рука, воткнувшись во что-то нежное, отпрыгнула назад и, на секунду зависнув в воздухе, упала. Тетя Варя как-то по-девчачьи ойкнула и затихла. Он испугался, посмотрел ей в глаза. Они, огромные, синие, застыли в удивлении и страхе. Нижняя губа ее мелко вздрагивала.

Славка сморщился, пытаясь вспомнить что-то спасительное из спора друзей, но тети Варины глаза сбивали его с мыслей. Она несколько минут боролась с болью, потом молча шагнула назад и прикрыла рукой дочь, стоявшую за спиной.

Этот жест перепуганной сторожихи, ужас в глазах ее еще больше озадачили драчуна. Не решаясь сдвинуться с места, он стоял перед ними и ждал, когда же она опустит руку, когда начнет ругать его, когда поведет к мамке, а хоть даже и в милицию. Но тетя Варя руки не опустила, а лишь моргнула большими глазами, переведя дух. Дочь ее, не зная, что между ними произошло, удивленно смотрела на маму: мол, чего ты? Но мама молчала.

И Славка медленно пошел со склада, со стройки.

Грязная осень разбрасывала мелкий дождик по жирной земле. Друзья гудели у Кольки в подъезде. Но он туда не пошел. Ему хотелось домой, к маме.

Дома были вкусные пироги. Он жадно ел их, запивая чаем, и ждал тетю Варю. Ждал и надеялся, что она придет.

Но тетя Варя не пришла.

Не пришла она ни вечером, ни через неделю, ни через месяц. Уже зима гуляла по поселку, а ее все не было и не было. Славка боялся рассказывать маме про свой удар, про тети Варины глаза, про страх в них. Больше рассказывать о делах своих было некому, и он старался не встречать на пути своем тетю Варю и ее дочь — круглую отличницу.

Через год, получив где-то однокомнатную квартиру, тетя Варя переехала с Жилпоселка, и одной заботой у него стало меньше.

Белое танго на белой реке

Пришли холодные майские дни, шумные. Шумели листья на деревьях и белые платья вишен и яблонь, шумел над рекой ветер, будто воду всю выпить хотел Рожайкину, горлопанили люди — глотки не жалели. Тихо вели себя лишь трава коротконогая да одуванчики — майские веснушки, расплодившиеся в полях и оврагах, на свалках и у амбаров, возле старого комбайна и на уставших стенах церкви.

Невеста сидела в белом и была вся в веснушках. Много веснушек, майская невеста. Первая Славкина невеста, он первый раз на свадьбу попал и так близко, как учительницу в классе, видел невесту. Ничего себе, настоящая. То сидит-молчит, как одуванчик, глаза боится поднять сильно голубые, то как схватит жениха в охапку и ну его мять под громоподобное «Горько!»

Славка сидел рядом с Ленькой, по школьному — на «Камчатке», на дальнем от невесты конце стола. «Братан мой, сменщик, — говорил всем Ленька, показывая на Славку и толкая его в бок. — Ешь больше, а то баян не удержишь». А после очередного тоста поднимался и орал со всеми «Горько!» Раз сто крикнули люди, пока невесте не надоело мять жениха веснушчатыми руками.

Сменщику сначала было интересно, и салат перед ним стоял мировой, в жизни он такого салата не ел. Но вскоре и невеста ему наскучила, и салат, и морс, которого он выпил, если посчитать все «горько», около ведра. Тяжко было Славке, живот отвис, как у мелкой рыбки-пузухи, в глазах туман от салатовой сытости и вареной колбасы, и, главное, в чиру с местными пацанами очень хотелось ему сыграть. А Ленька то и дело ему на ухо: «Не умотай, смотри, игрок хренов».

Вдруг какая-то тетка крикнула нараспев:

Дайте в руки мне гармонь,

Золотые планки!

И резво махнула рукой:

— Плясать хочу!

«Кондиция номер один», — шепнул Ленька, подхватил из-за спины баян и на всякий случай спросил у тамады:

— Песню для разгона или как?

— «Цыганочку», Леха!

Ленька поднялся, поправил лямки и, пропуская свадебный люд, выдал заход с такими вариациями, что тамада, крупный рыжий дядька (он невесте дядей был), крикнул раскатисто:

— О, шпарит!

Все вылетели на улицу. Вышел и Славка, встал позади Леньки в ожидании кондиции номер пять, вздохнул: пацанов разогнали местных. А ему так хотелось сыграть. У него в последнее время пруха на денежные игры пошла. В расшибалку, чиру, бебе, пристеночку, чет-нечет он выиграл целых пять рублей, полтайника медяками набиты, не понятно, что с ними делать.

Ленька выдал «цыганочку», «Русского», люди запросили вальсы, танго, и вдруг кто-то из толпы крикнул:

— Танго, Леха! Белый танец!

У Славки екнуло внутри. Опередили, догадались, подумал он, и у Леньки тоже дрогнуло внутри: спиной неуклюже повел баянист, но справился с собой и сыграл первые аккорды танго. Славка пел про себя: «Вдали погас последний луч заката, и сразу темнота на землю пала. Прости меня, но я не виновата, что я любить и ждать тебя устала».

«Зачем играешь?» — хотел спросить он, но Ленька хитро подмигнул ему: «Все идет как надо».

А на поляну белая невеста вывела жениха. Тот обнял ее за талию, выставил по-пижонски левую руку в сторону и пошел фигуры делать под Лень-кину музыку: и крутанет веснушчатую, и на руку ее кинет, к шее прижмет. Такого даже на поселке не делали, хотя тренировал Ленька жилпоселовский люд каждый вечер. Славке стало обидно, но, когда танго кончилось и все захлопали бурно баянисту — так захлопали, что деревья в палисаднике дрогнули белым цветом, Славка понял, что под такую классную музыку даже шпалы сбацают мировой танец. И невеста хлопала громче всех, и радовался этому Ленька.

А жених, кореш чуть выше баяна, если на каблуках, похлопал Леньку по плечу:

— Хорошо играешь. У меня в армии баянист такой же был.

И пошел с невестой в дом: командир армии, начальник баяниста. Гордый, на голове ежик, а невеста все равно чуть выше. У нее начес — ого-го и шпильки с карандаш. Специально, что ли, так…

Ленька махнул рукой по голове, длинные русые волосы легко скользнули между пальцами, улеглись.

— Нам, лично, до армии, как до луны пешком! — крикнул он и повернулся к молодежи. — Посовременней что-нибудь.

— Буги, Ленька!

С надрывом дернулись меха, басы низким голосом, с хрипотцой пропели в ритме бути незатейливую мелодию, в узких брюках парни вышли в круг, цветастые девчонки в крепдешиновых платьях окружили их и, вскинув руки, шпилек не жалея, себя не жалея, стали они бацать бути.

Внизу, огибая деревню, бежала Рожайка, струясь невредным смехом на мелкой воде, дальше, на взгорье, хмурился лес, а Славка, оценивая местных стиляг, гладил себя по животу: «Наши делают лучше!»

— Молодежь! — раздался голос тамады. — Пора к столу!

Славка глянул на Леньку, но тот был неумолим:

— Пойдем, нечего дурочку валять. Игрок мне нашелся хренов.

И опять был салат и морс, отчаянное «Горько!», а потом бути и вальсы. И опять был салат и морс. Даже солнце устало от такого пережора, а люди ели и пили, плясали и пели. А деревенские мальчишки все играли в чиру на зависть Славке. Он уже ненавидел морс, салат, вареную колбасу и невесту с ее веснушками, перестал понимать Леньку, который тащил его сюда, в село Никитское, по делу, а теперь, кажется, забыл о нем. Славка уже знал, что дела не будет, «белого танца» не будет. Он страдал, как страдает человек, которому прет пруха, а играть не дают, он не верил ни во что хорошее.

Вновь вышли на улицу. Посерело. Разбежались по домам пацаны. Грустный Славка встал за спиной баяниста. Тот сказал:

— Готовься. Кондиция номер пять.

И сыграл «цыганочку». Получилось у него особенно хорошо. На Леньку, казалось, не действовал ни салат, ни морс, ни деревенская самогонка, запах которой стелился по всей округе. И народ плясал, хоть и не жилпоселовский, но здорово!

— Подкрепись, — веселый тамада поставил на баян стопку и тарелку с огурцом. Ленька махом выпил, хрустнул огурцом, перешел на фокстрот. То есть все по плану. После фокстрота (а уже стемнело) баянист встал, передал Славке баян, шепнул: «Вальс, „Подмосковные вечера“ и… понял?»

— Все понял.

«Дунайские волны» Славка играл на берегу Рожайки с чувством, на которое способен лишь матерый морской волк. Хорошо он дома потренировался перед свадьбой. Сто пятьдесят семь раз сыграл его за пару дней. Соседи чуть с ума не сошли, даже Леньку ругали. Зато теперь ни одной помарочки, ни одного сбоя не сделал Славка. Кружились пары — так здорово! Его даже на «бис» попросили сыграть, а тамада на радостях вынес стопку с мутной жидкостью, буркнул, пошатываясь:

— Тяни. Щас закусь приволоку.

Славка украдкой вылил самогонку под ноги и заиграл «Подмосковные вечера». Пели, танцевали, слушали, как бы сравнивая слова и музыку с тем, что виделось и слышалось вокруг. Сколько раз он дома сыграл эту мелодию, не известно, со счета сбился, но только он закончил последний куплет, как за спиной крикнули:

— Танго давай! Белый танец!

Славка сыграл первые такты, а тот же голос запел негромко: «Вдали погас последний луч заката».

Девушки по-свойски прижимались к парням, отодвигались подальше от света, от калитки — в деревенскую густую темноту. Что они там делали, баянист не знал, но на пятачке людей становилось все меньше. Ленька стоял за спиной и помыкивал под нос: «Прости меня, но я не виновата, что я любить и ждать тебя…».

— Ну спасибо, Леха! Век не забуду! — подошел к ним тамада. — Пропили племяшку мою, как надо. Разбежалась молодежь?

— Да.

— Охренели все. С часу гудим. Ленка своего увела к бабке. Вмажем чуток?

— Нет, Петро. К своим пойду.

— Приходи завтра к Похмелон Иванычу.

— Ладно.

Ленька подхватил баян, и они пошли со Славкой вдоль берега на другой конец села.

— Ушла, — буркнул лучший баянист Жилпоселка, а то и всего Домодедово, и вдруг крякнул без обиды. — Черт с ней! Что нам эта Рожайка? Скоро «Ижак» куплю, на Москву-реку ездить будем, в Серебряный Бор. Туда таких рыжих вообще не пускают. Чтобы масть московскую не портили, понял?

Спали они на сеновале, а там к утру такой холод разгулялся, что встали они рано-рано. Выпили парного молока с черным хлебом, и Ленька буркнул:

— Что мне на ее додика смотреть? Айда домой.

Шел он быстро, холод и молоко быстро трезвили его. Славка молчал. Ему-то что? Ну, помучался он с вальсами и фокстротами неделю, ну в чиру деревенских не ободрал, подумаешь! Зато салата объелся с вареной колбасой и со сметаной, морсу напился как следует. И все его хвалили. Ленька, правда, не хвалил. Даже за белое танго. Понятно почему. А он-то ни одной помарочки не сделал.

— Сейчас одну вещь покажу, — сказал Ленька в лесу. — Тут черемуха растет. Роща целая над рекой.

— И что?

— Чудак-человек! Ты когда-нибудь видел реку белую? Совсем белую, как молоко. Сейчас увидишь.

Обогнув косогор, вышли на поляну. За ней колыхались мохнатые белые шапки деревьев.

— Чуешь, духан какой. И холод сейчас стоит черемуховый, понял?

Ленька что-то говорил о приметах, о белой Рожайке, а Славка лишь вздыхал удивленно: «Даже спасибо не сказал, тоже мне. Что я, черемухи не видел?»

А черемуха росла здесь, на склонах большого холма, по-над речкой, огромная. Дерево к дереву, семья, роща. И шапки у всех одинаковые, и ноги толстые, и лапы тяжелые: кулачищи!

— Смотри сам! — Ленька заметил Славкино удивление, засмеялся. — Говорил тебе!

Славка остановился от неожиданности — так поразил его вид Рожайки.

— Скажи, вещь! — Ленька поставил баян на камень, быстро разделся. — Окупнусь малость.

Подошел к реке. Она была белая-белая. Плотное покрывало из цветка черемухи покоилось на ее теле. Миллиарды миллионов белых лепестков отдала черемуховая роща реке: бери, радуйся, не все же тебе возиться с пацанвой, которой от тебя нужны только рыбеха да вода в летний зной. Рожайка приняла дар с трепетом, притихла вода быстрая, склонились над ней крупные деревья.

— Здесь каждую весну так, — пояснил Ленька, а Славка даже про свой триумф забыл баянный — очень хотелось искупаться в белой речке, никогда он не купался в такой Рожайке, хоть бы разок бултыхнуться.

— Нельзя, — опередил его Ленька. — Заболеешь, а мне перед твоей матерью оправдываться.

Он, голый, попробовал воду, на ладони остались веснушками лепестки, река была не жадная — нужно, бери.

— Ух! — Ленька нырнул.

Очень грамотно нырнул, параллельно воде. Здесь же мелко, по пояс даже весной. Вынырнул он еще красивей, с рожайкиными белыми цветами на плечах, голове, спине, на руках. Черемуховый Ленька-баянист в белой реке без белой невесты. Шуганул туда-сюда руками, разогнал цветы, резко сел в воду, вскочил и, разгребая лепестковое покрывало, вышел на берег. Улыбнулся, как вечерами с баяном у подъезда, покрякал, оделся. Река затянулась белой пеленой.

— Скоро поедем с отцом «Ижак» покупать. Он сначала не хотел, говорил, в армию все равно скоро мне. Но я его уломал. В Серебряный Бор будем ездить, точняк.

«Скоро я на море уеду», — грустно подумал Славка, и лучше бы он о чем-нибудь другом подумал, потому что…

Он уехал в деревню, когда у Леньки мотоцикла еще не было, а вернулся на поселок в конце августа — Леньку в армию давно забрали: баян его лежал на шкафу, мотоцикл, серебристого цвета огромный «Ижак» двухцилиндровый, стоял в сарае.

Письма Ленька писал неохотно даже родителям, даже в первые полгода службы, но вдруг прислал Славке фотографию: на берегу моря, на большом валуне, стоял он в окружении друзей с баяном в руках. Сам улыбается, меха в разные стороны, вода морская искрится. Весело ему, видно, в армии, думал Славка, разглядывая фотографию, но лучше бы он так не думал, потому что…

Из армии Ленька Афонин не вернулся, и в Серебряный Бор они с ним так и не съездили.

Секс-этюд

Мы уже знали и как получаются дети, и почему папы уходят к новым женам, и что им друг от друга надо, и зачем все это среди взрослых заведено: поцелуи разные, обнимания, поглаживания по голове, шептанья-кривлянья-ломанья, ну и все такое прочее. Но тот случай нас ошеломил.

Утром, не успели мы собраться у доминошного стола, пошел по поселку шепот: в карьере они, в ложбинке на склоне холма у пруда, прямо в траве, никого не боятся, идите смотрите, пока не поздно. Малышня, конечно, сразу дунула в карьер — удочки на плечо для отвода глаз и в карьер. А нам, шестиклассникам, с ними вроде бы не по пути.

— Подумаешь, делов-то! — мы важно размешивали доминошки, но не закончилась и первая партия, как из карьера примчались гонцы:

— Точно! Никого не боятся, лежат прямо в траве!

— Вам что, делать нечего? — держали мы марку, но через пять-семь минут какой-нибудь пацаненок подходил к столу и с удивленно-вытаращенными глазами докладывал:

— Сам видел! Они…

И рассказывал такое, что, конечно же, мы и сами давно знали да не видели никогда — хотя и скрывали это от взволнованной малышни.

Волнение, между прочим, перекинулось на старушек у подъездов (неужели и им кто-нибудь сообщил?!), на девчонок с куклами, на кошек, которые, хотя и не понимали, о чем речь, извертелись все, изъюлились.

— Опоздаете, дураки! — свалился на наши головы Витька Козырьков и, важно сплюнув, сел за стол. — Я на следующего. Они с утра там. Скоро уйдут.

С ним мы считались, хотя бы потому, что он прекрасно понимал и наши ухмылки, и гордые ответы малышне.

— Зря, — повторил Витька и (то ли нам показалось, то ли действительно так было) усмехнулась вслед за ним какая-то девчонка: «Зря!»

Тут-то мы разом вскочили с мест и, позабыв про домино, малышню, девчонок, кошек и старушек, побежали в карьер. Мы очень вовремя спохватились — это чувствовалось по кислым рожицам куклиных мамочек: им, видно, тоже хотелось посмотреть — как бы не так, сначала мы!

— Мне Кудря сказал: он траву утром там косил кроликам, — хвалился Витька. — Я туда и рванул. В траве спрятался, боялся сначала. А потом вижу, им все равно, как будто не видят они и не слышат ничего, встал во весь рост и… как в кино было видно!

— В кино такого не показывают, — пропыхтел какой-то малышок — они все-таки увязались за нами, еще раз посмотреть захотели.

— А кто это? — спросил кто-то Витьку.

— Кудря сказал молчать. Башку свернет. Сейчас увидите.

Карьер наш песчаный был неподалеку от поселка — всего-то и успели мы сказать друг другу несколько фраз.

— Тихо, вспугнем! — скомандовал Витька, и мы — натренированные вояки, что и говорить! — рассыпались без лишних слов в длинную цепочку, пошли мелким тихим шагом, поглядывая на Витькин цыганский чуб, на его загорелые руки: вон туда, вон на тот холм — указывали они нам дорогу.

А карьер наш был старый, холмистый, поросший — только в одном месте заплешиной рыжела оголенная кожа земли, да и то там уже год не работали — кончился песок.

— Тс-с, тихо вы! — передавалось по цепочке.

До вершины самого высокого холма, откуда весь карьер был как на ладони, оставалось шагов десять. Трава здесь выросла густая, высокая, шумная, но Витька даже не пригибал голову. Это настораживало — неужели он подговорил малышню, неужели это — наколка?!

Первый шаг — Витька тряхнул чубом, улыбнулся. Вроде бы не ехидно улыбнулся, но все равно стало как-то не по себе.

Взлетела из-под ног птица, вскрикнула, как сумасшедшая, кружанулась вокруг нас: мы убрали головы в плечи — еще два шага.

Шуршит трава, бухтит в груди, а на душе тревожно — так попались на Витькину удочку, кому поверили! Ох, и расхохочется он! Ох, и пойдет треп по поселку! И назад повернуть невозможно — а вдруг не обманул?!

Три шага вверх, кто-то оступился, чертыхнулся, поднялся — Витька сурово глянул на него, погрозился кулаком. Нет, не обманул: стал бы он так просто грозиться.

Еще три шага, потом еще один и…

— Вон они! Ух, успели!! — наш проводник гордо протянул правую руку вперед, и мы все разом увидели их в ложбинке на склоне соседнего холма, тоже густо поросшего травой, тоже высокого.

Нас разделяли небольшие деревца, кустарник, прудик. В нем плыли мохнатые белые облака, чем-то напоминающие холмы и холмики карьера — как будто не небо было над нами, а огромное, синее зеркало, такое огромное и синее, что, отражаясь в нем, земля наша черно-зелено-рыжая поголубела, а все холмики и холмы, тропки и дорожки между ними перекрасились в серо-бело-синие тона.

— Смотри, ха-ха, — кто-то хохотнул, но тут же умолк, внимательно рассматривая до оскомины знакомый пейзаж карьера. А там, в ложбинке соседнего холма, два взрослых человеческих тела, не желая замечать нас — остолбеневших, огромное зеркало над собой, в котором все мы отражались — серо-бело-голубые, шуршание обезумевшей от порывов ветра травы, там два человеческих тела ласкали друг друга обмякшими руками, колыхались в ритме ветра вместе с плясуньей-травой, очень похожие в линиях, движениях и усталой упрямости на котят, ворошащихся возле мамы в поисках соска.

Мы смотрели на них, отрешенных от нашего буйного мира, а в прудике плавало небо, и в небе, где-то высоко-высоко, так высоко, что дух захватывало, в ложбинке на склоне холма, не замечая ничего вокруг, два человеческих тела ласкали друг друга.

— У черт, домино-то я на столе оставил! — сказал владелец домино, будто мы собирались здесь «забивать козла», но этот голос оторвал нас от ложбинки, вернул в действительность, и мы потопали: сначала по траве — шур-шур, потом гуськом по тропе — топ-топ, пока не вышли на дорогу.

— Витька, а кто это?

— Сказал, Кудря башку оторвет!

— Мы никому, могила!

— Идите вы!

Витька был пацан железный, но у самого поселка он сдался:

— Сашка это Серый. Его завтра в Морфлот забирают. На четыре года. А то и больше. Она ему все нет да нет, а сегодня вот сама…

— А кто она-то?

Но в это время мы подошли к доминошному столу, и Витька увернулся от расспросов:

— Забил! Я сейчас играю! Кто со мной?

Через четыре с половиной года мы вновь увидели Сашку Серого. В черном костюме, в голубой нейлоновой рубашке, под которой просвечивались волнами все моря и океаны, шел он под руку с девушкой и болтал с ней, никого и ничего вокруг себя не замечая.

«Она» это была или не «она», мы не знали, потому что «проводника» нашего недавно забрали в армию, но как улыбался ей Сашка, как смотрел на нее, как мы завидовали ему! Молча завидовали, не сознаваясь в этом даже самим себе.

А позавидовать было чему. У всех у нас в карманах лежали повестки: кому на двадцатое ноября, кому на двадцать третье, кому — на тридцатое. «С вещами». А на улице дождь со снегом, холод собачий, серое густое марево вместо неба с облаками и солнцем и… какая уж тут девчонка пойдет в карьер по такой погоде!

Татьяна Виноградова

«Чёрный свет, белая тьма…»

Чёрный свет, белая тьма.

Разлеглось повсюду отечество.

Родная, чужая, слепая страна, —

кресты, купола, сума да тюрьма…

Я не хочу сойти здесь с ума.

Ненависть к родине — это не лечится.

Россия, Расея… Всё те же дела, —

пошла писать кренделя:

бабло, купола, ответ за «козла»,

телевизионное «бла-бла-бла»,

всенародное вечное «бля»…

Чёрный свет. Белая тьма.

И полны закрома векового дерьма.

…Но ведь было! — Серебряный морок берёз,

и над Лизиным прудом — мерцанье стрекоз,

и Татьяна гадала в крещенский мороз,

и сияла вдали Покрова на Нерли…

Что же? Всё под откос?

«Отвали, досвидос»?

Белоснежная нежная тьма.

Русь моя, где ты? А где я сама?

— Бездорожье. Безвременье. Безнадёга.

И повсюду, повсюду отечество

разлеглось.

Где же к храму дорога?

— Нет ответа. Нет слёз. Досвидос.

Ненависть к родине — это не лечится.

Евгений Савинков

Ветер с восточного склона

Бабушка Хуифанг[4] умирала. Надежда теплится, как поздние астры горят в засыпанном первым снегом саду, родные толпились вокруг, то и дело обращаясь в молитвах к богам, но силы уходили из по-прежнему изящного тела. Хуифанг угасала, как цветы, почувствовавшие заморозки, что ввергало в печаль всех домочадцев. Даже маленькая Веики[5], всеобщая любимица, не понимая, отчего бабушка, обычно веселая и красивая, постоянно лежит последние недели, прониклась серьезностью общего настроения, поэтому сидела спокойно около постели, напевая бабушкины любимые песенки или лично поднося по часам чашку с лекарственным чаем, собранным теткой Дэйю[6].

За окном день сменял ночь, прохладное лето отцветало, когда в один тихий вечер бабушка посмотрела на Веики своим прежним взглядом — пронизывающим, искристым, с танцующими огоньками иронии.

— А ведь тебе суждено стать настоящей красавицей, моя ниу[7]. Подойди-ка поближе. Веики встала у изголовья, совсем близко. Хуифанг протянула свою тонкую руку, ставшую совсем прозрачной за время болезни.

— Садись, я хочу рассказать тебе кое-что. Но ты должна пообещать хранить мой секрет и никому не рассказывать. И не сомневаться в моих словах.

Давно, в день моего четырнадцатилетия, я отправилась к роднику, тому, что на восточном склоне. Это место всегда меня тянуло, с тех пор, как моя бабушка впервые отвела меня туда. Мне казалось, что там деревья, склонившись над водой, о чем-то шепчутся, родник, выливаясь в озерцо, поддразнивает их, заигрывая с одинокой дикой сливой, растущей в центре полянки.

Там я впервые и увидела его. Тропинка, как обычно, выгнулась, оббегая старое дерево, и из-за его ствола я услышала плеск воды и смех. Низкий, глубокий, словно гул барабанов на весенней церемонии. Я выглянула из-за дерева и увидела только его спину — он стоял на коленях перед родником и умывался. Я замешкалась на секунду — почти никто, кроме нашей семьи и не ходит в ту сторону — я не ожидала встретить человека, да еще незнакомого мужчину. А он, будто почувствовал мое присутствие, застыл на секунду, а потом словно тень, не поднялся и пошел, а перетек одним движением к старой сливе, скрывшись за стволом. Я и не успела разглядеть его, подумав, что, возможно, он испугался, не ожидав, встретить кого-то так далеко от жилья, когда из-за ствола взвилась вверх птица и скрылась среди ветвей. Я вышла из своего укрытия и осторожно подошла к сливе — за ней никого не было. Незнакомец будто растворился. Меня взяла оторопь, я вспомнила рассказы о горных духах, не показывающихся смертным, и о том, что случайная встреча с ними грозит бедой. Не оглядываясь, я пошла обратно, ускоряя шаг по склону.

Спустя некоторое время я поняла, что постоянно думаю о незнакомце, мыслями возвращаюсь в тот день, расплывчатый силуэт преследовал меня, мне казалось, что я вижу его краем глаза. А когда спускалась ночь, на дереве, за моим окном пела незнакомая птица, хлопки ее крыльев преследовали меня всеми ночами. Что-то изменилось во мне, я начала смотреть на мир другими глазами, иначе. А однажды мне приснился сон, очень яркий, словно все было наяву. Я поднималась на поляну перед родником, а под старой сливой меня ждал он, прижавшись к стволу. Даже во сне я не могла толком разглядеть его лица, его облик менялся каждую секунду, как вода, как облака на сильном ветре, я отчетливо видела только его глаза — бездонные, темные, пронизывающие насквозь — это не был взгляд человека, мне показалось, что сама Гора смотрит на меня двумя камнями.

Наше молчание длилось целую вечность, а потом он отвернулся и пошел от меня прочь.

— Подожди, — вдруг сказала я.

Он остановился и сказал, не смотря на меня, бросил слова, как камни через плечо:

— Ты будешь жалеть, если я останусь, в конце всего всегда остается только пустота.

— Тогда зачем ты пришел?

Он пожал плечами и посмотрел на меня — волна тепла поднялась и укутала меня целиком, мне показалось, что земля уплывает из-под ног, а сон начал рваться.

— Приходи, — были его последние слова, и я проснулась.

Весь следующий день прошел для меня, будто сон не кончался. Я была в доме, помогала бабушке и маме, но мыслями я была там, у родника. Вечером под окнами я снова услышала хлопки крыльев. Выглянув из окна, в тени стены я ясно увидела мужчину, неотрывно смотрящего на меня. Испугавшись, я отошла, а когда осторожно выглянула второй раз — никого уже не было. Только та самая незнакомая птица где-то в кронах пела печально, так что мое сердце сжималось.

Людям свойственно колебаться и менять решения. Мирские пути запутанны и опасны. Эти слова мудрого Цзычена вились в моей голове, когда на следующий день я взбиралась по горной тропинке. Вдоль нее распустился шиповник, а в моем сердце расцветало нечто иное. Что, я поняла, когда он повернулся ко мне наяву.

Ветки дикой сливы затеняли его лицо, а я смотрела в его темные глаза, ставшие теплыми, человеческими, и внимала любви, раскрывающей в сердце моем свои нежные лепестки. Мы стояли, обнявшись под деревом, и он шептал мне что-то, я слышала в его голосе жар нагретых на солнце камней, аромат горных трав и биение ледяных родников.

— Мы не сможем быть вместе всегда, — произнес он грустно, — я бессмертен и не могу отказаться от этого и не могу поделиться им с тобой, это не в моей власти.

— Пусть так.

— Я не смогу быть с тобой до конца, люди заметят, что я не старею со временем.

— Пусть так.

— Тебе придется идти до конца одной.

— Пусть. Так.

Бабушка задумалась на мгновение, сжав руку Веики, а потом продолжила.

— На закате следующего дня он пришел к моему отцу и сосватал меня. Сказал, что родных у него не осталось, но родители оставили ему достаточно денег и он хочет остаться в нашей деревне, поближе к моим родственникам. Всю нашу усадьбу молчаливые люди, которых никто у нас не знал, выстроили за считанные недели. Твоя тетка Дэйю была нашим первенцем. Я плакала, долго, когда мне сказали, что родилась девочка, а он успокаивал меня, говорил, что она унаследует великий дар. Дэйю стала врачевателем, знатоком трав, и молва о ней пошла далеко от нашей деревни. Твой дядя Кианг[8] родился вторым, в пять лет он мог поднять взрослого человека, его сила пугала меня, все наши дети получили от твоего деда в подарок какое-то необычное свойство.

Годы проходили. Небеса, казалось, хранили нас. Работники выстраивались в очередь — на наших наделах урожай всегда был таким обильным, что твой дед пятую его часть каждый год бесплатно раздавал беднякам. Люди вообще тянулись к нему, он отличался от всех, конечно, я одна знала причину, знала, почему разбитый им сад просто исходил цветами до самого снега, почему уходя на охоту один, он приносил лунма или целого юаньху, которых многие охотники и не видели издали, почему рядом с ним в самый холодный день зимы становилось тепло, просто от одного его взгляда.

Я купалась в этом тепле, ни на секунду не сомневаясь в его любви, любовь дарит счастье, долго длящееся счастье укутывает с головой, нежные и сильные руки любимого заставляют забыть обо всем, даже о течении времени. Он же сам, словно ребенок, удивлялся самым простым и обыденным вещам, познавая незнакомый мир, водил дружбу с гончарами, братьями Хи, с кузнецом и господином Фэнем, травником, ему нравились люди-созидатели, он часто говорил, что мастер создающий приближается к бессмертию настолько, насколько позволено смертным.

Однако спустя семнадцать лет, когда Дэйю уже вышла замуж и подарила нам первого внука, я поняла, что наше счастье скоро кончится. Наши дети вырастали, я начала увядать, а твой дед оставался на вид все тем же молодым и полным сил мужчиной. Люди стали шептаться, слухи, они как капельки дождя, сначала не видно, потом ручеек, потом ручьи становятся рекой… и он сам начал смотреть на меня по-другому. Твоя мать, наш последний неожиданный ребенок далась мне очень нелегко. Я чуть не умерла, долго приходила в себя после родов.

В первый день, когда мне позволили встать с постели, пошел снег. Я вышла в сад, а он стоял и смотрел на горы, не отрываясь. Снежинки падали ему на голову и не таяли. Когда он повернулся, я все поняла. Ничего не нужно было даже объяснять — на меня снова смотрела скала. Я лишь поклонилась и ушла в дом.

Мирские пути запутаны. Я не услышала, как он ушел на охоту, как по восточному склону сошли две сильнейшие лавины, как наши работники во главе с твоим дядей Шеном[9] бросились искать его. Все мое мироздание заняла твоя мать.

Я назвала ее Лиу[10], в память о течении безразличного времени, подарившего мне двадцать шесть лет счастья и унесшего его так же легко прочь. Она и стала его последним даром, в заботах о ней прошли годы, притупившие боль потери. Все мои дети и внуки стали отрадой, вы смотрите на меня его глазами, теплыми, а в ваших голосах я слышу звук ручья, у которого мы познакомились и шелест листьев дикой сливы.

Сумерки сгустились, и Веики видела только абрис лица Хуифанг, слышала ее сбивающееся дыхание и боялась спугнуть прозрачное видение — она вдруг ясно увидела бабушку молодой, почувствовала аромат магнолий — ее любимых благовоний.

— Помни, моя ниу, человек сам выбирает, будет ли счастью место в его жизни или нет, но счастье не может длиться вечно. Ничего не вечно в этом мире, даже склоны гор стачиваются текущей водой.

Спустя восемь дней Веики держала свою маму за руку и сквозь слезы смотрела, как дядя Кианг сжигает на перекрестке дорог за деревней бумажные свитки, сделанные теткой Дэйю. Холодный ветер, налетавший с восточного склона горы, разбрасывал легкие обугленные кусочки в стороны, а в кроне высокого дерева печально пела незнакомая птица.

Форма

Рынок Цюйфу сбивал с ног шумом, запахами и красками. Ю-Цзы еле успевал за Учителем, будто пролетавшим сквозь толпу суетящихся людей. Вот его одежда — изумрудная с лазурью — была рядом, а вот уже мелькала в десяти шагах впереди.

Мальчишка-разносчик больно толкнул Ю-Цзы в плечо, юноша ойкнул и почти уперся носом в спину Учителя. Потирая рукой набухающее место удара, Ю-Цзы увидел, что дорогу им перегородил невысокий мужчина в потертой одежде. Следы глины на синей рубахе и в густых волосах, тронутых сединой — незнакомец явно был гончаром. Улыбаясь и чуть наклонив голову, он протягивал Учителю белую пиалу, а Учитель, обычно стремительный, застыл, словно не зная, что делать.

— Это слишком дорогой подарок для меня, мастер, — изумлению Ю-Цзы не было предела, никогда в голосе Учителя он не слышал столько почтительности.

Гончар, молча улыбаясь, продолжал протягивать пиалу.

Юноша вгляделся в нее, и вздох разочарования сам вырвался из его груди.

— Мастер, но…

Вскинутая рука — знак замолчать. А потом Учитель бережно взял пиалу и совершил совершенно немыслимую вещь — низко поклонился…

— Пойдем, пойдем, — Людмила тянула Андрея за руку, внутрь прохладных залов музея.

В стеклянных шкафах вокруг выстроились мириады глиняных сосудов. Древнейшие яншао — грубые, остродонные кувшины, с примитивными одноцветными орнаментами. Шан и хань — уже облагороженные изобретенной глазурью. Тан, впервые заигравшие красками, и сун — воплощение аскетизма и простоты. Юаньская сине-белая: «Как на гжель похоже, только с драконами», — подумал Андрей. Буйство красок цин и мин… — Вот, смотри, — Людмила стояла перед отдельной витриной в центре зала, — я про нее тебе говорила.

Андрей подошел, ожидая увидеть что-то по настоящему впечатляющее, но в витрине стояла одна простая белая пиала, без какого-либо рисунка.

— Фарфоровая пиала, VI–V века до нашей эры, царство Лу, что это? Это и есть самый ценный экспонат?

— Да, — Людмила любовно провела пальцами по стеклу, — и дело не в том, что во времена Чжоу никто не делал ничего подобного — техника глазурирования только появилась, — увидев на лице Андрея непонимание, Людмила улыбнулась, — хорошо, как не специалисту я могла бы тебе кое-что рассказать, после чего ее ценность взлетит в твоих глазах, но я хочу, чтобы ты сам внимательно посмотрел — неужели только яркие краски и позолота делают вещи прекрасными?

Андрей пожал плечами и подошел ближе. Под лампами, не дающими теней, белая глина казалась абсолютно гладкой, на изогнутых стенках не было ни единого дефекта, словно время само хранило хрупкую вещь. Блики света легли на дно правильным кругом и внутри него будто виднелись очертания цветка лотоса. Форма. Пропорции. Они были идеальными. Андрей словно прозрел.

— Кажется, я понял.

— Дошло? — Людмила обняла его за плечи. — Когда мистер Ханссен показал мне ее в первый раз, я тоже была разочарована, но потом. Можно нарисовать красивый узор на чем угодно, позолотить самую безобразную вещь в мире, и она приобретет определенную ценность…

* * *

— Я все равно, не понимаю, Учитель, — растерянно сказал Ю-цзы, глядя на пиалу, стоящую на столе.

— Попробуй взять кисть и украсить ее, не испортив, — слегка раздраженно сказал Конфуций, — и если тебе это удастся, я признаю тебя величайшим художником всего Чжоу.

Вера Чайковская

Прибалтийские сны[11]

Борис поправил очки и произнес совершенно серьезно:

— А почему вы думаете, Гриша, что мою жену может заприметить только сумасшедший?

Тут уж они все втроем расхохотались, причем громче всех сама Ольга…

…Она не замечала времени. Шла, словно сквозь него, рисуя, ловя образы проходящих мимо людей, радуясь солнцу, облакам, дождику, собакам, своим летящим, легким, перламутровым нарядам. Своей свободе, своей творческой искре, которая озаряла ей жизнь. Тому, что рядом с ней надежный и талантливый Борис.

Старый Казанова ее заприметил? Положил на нее глаз?

Как смешно, как нелепо, как трогательно! А пусть! Приятно, если она еще может кого-то увлечь! А вот сам Казанова вызывал у нее большие сомнения. Разве может он кого-то прельстить, кроме чудовищно вульгарной Аллы? Все явные признаки болезни, депрессии, маниакальности, словно бы свидетельствовали о недосягаемой для нее самой, Аллы, утонченности и интеллигентности!

И все же напрасно, ой, напрасно не поверила Ольга в чары старого Дон Жуана! Буквально на следующий день, когда они с Борисом шли к морю, Ольга зацепилась глазами за идущую впереди них пару. Она сразу узнала эту согнутую, еле переступающую ногами фигуру, одетую все в ту же застиранную серенькую рубашечку. А рядом порхала какая-то молодая особа в коротенькой цветной юбочке, длинноногая, тоненькая и юркая.

Бог мой! Еще одна! Откуда он их берет? Непостижимо!

Потянув мужа за собой, она свернула на другую дорожку. Сказала, что тут тенистее.

Вездесущий Гриша Элькин, у которого появилось наконец-то некое «дело» (и ощущающий живой интерес к этому «делу» Ольги), восторженно сообщил ей по телефону, что к Немо приехала нынешняя жена брата. Утешить его в горе. У них с братом, оказывается, умерла какая-то девяностолетняя тетка. И вдобавок какого-то родственника убили. Троюродного брата или дядю. Коммерсанта. И Немо впал в жуткую депрессию. Эту Катю Гриша прекрасно знает. Та еще штучка! И почему это приличные евреи каждый раз выбирают русских баб? (Гриша словно забыл, что сам был женат на русской.) Вот эти бабы и начинают чудить. С этой Катей сосед постоянно ругался, крики были слышны даже на их с Маечкой этаже — а они живут двумя этажами выше. Но Гриша не подозревал, что и вторая жена влюбилась в брата мужа и, судя по теперешнему приезду, собирается с ним остаться.

— Старикан-стариканом, — хохотал Гриша, — а любому молодому даст фору. Вторую жену отбивает у собственного брата. Я его в доме видел считанные разы, а он не дремал. Скажите, Олечка, ну чем такой может привлечь женское сердце?

Ольга ответила резко и раздраженно:

— Ничем!

— Вот и я так думаю!

Гриша расхохотался и повесил трубку, довольный окончанием разговора.

…На плотных розоватых листах французской бумаги Ольга продолжила свою северную серию. Два витязя сражаются друг с другом, а за ними наблюдают три желтокосые северные девы. Луна борется с Солнцем, а три природные стихии — Земля, Вода и Воздух — ожидают исхода поединка.

И опять все круглится, все рифмуется, все бликует и отражается на этих праздничных светлых листах. Потому что Большой космос очищает все низменные и тяжелые страсти, делает их прозрачными и прохладными, как прибалтийский воздух, как прибалтийская вода и прибалтийская земля, на которой произрастают нежные, умеренно сладкие плоды.

Три девушки соответствуют трем стихиям. Ольга преображала реальность, колдовала над ней. Может, она и себя подставляла в этот колдовской хоровод? Ведь сумасшедший братец, как выразился Гриша, ее «заприметил»? Да, но где же стихия огня, которую она, Ольга, так любит — бурная, чувственная, жгучая? Ольга интуитивно приберегала ее для следующих рисунков. Необходима ведь драматургия цвета, развитие внутреннего конфликта.

Да и в реальной жизни, в этой праздной, пустой, в этой счастливой и беззаботной курортной жизни что-то подспудно назревало. И вещее сердце Ольги ловило тайные сигналы…

Как-то так получилось, что она много размышляла о человеке, встреченном ею на дороге, ведущей с вокзала. Ужасном, тяжелом, но почему-то «положившим на нее глаз». Впрочем, занимало ее скорее другое. Сама она была из породы женщин, о которых Лермонтов сказал: «Полюбит не скоро, зато не разлюбит уж даром». И вот феномен отчаянных дам, которые, все бросив, устремлялись за ужасного видом, опустившимся, старым, да к тому же явно больным, погруженным в тяжелую меланхолию человеком, раздражал ее любопытство.

Быть может, это ей чего-то недостает, а с ними все в порядке? Ведь написал же умный и прозорливый Шекспир пьесу, где прелестная фея влюбляется в ослиную морду!

Ну та, старая вульгарная Алла, еще куда ни шло. Ей, кроме такого урода, ничего не светило. Но зачем этот Немо, этот «потасканный Дон Жуан» (как назвал его Гриша), а Ольга бы добавила — «ходячий мертвец», — совсем молодой особе? Ольга видела эту Катю только со спины, но ее художническое воображение «мгновенно дорисовало остальное». Она даже мысленно предугадала некую «лисью» хитроватость в ее миленьком, округлом личике. Нет, логика Ольге явно изменяла! Раз уж она дошла до мысли о влюбленности в ослиную морду, все доводы разума сами собой отметались…

…Ольга с мужем, выполняя ежевечерний ритуал, шла по направлению к молу. Вечерело. С серебристо-пепельного моря веял ветерок, трепавший серебристо-перламутровую, легкую юбку Ольги и пышные «летучие» рукава ее светлой кофточки. Она выглядела летящей серебристой птицей. Муж придерживал ее за руку, чтобы и впрямь не улетела.

Ветреная погода отпугнула купальщиков. Народу на молу и на пляже было немного. Быстрым шагом Ольга с мужем подходили к молу.

У самого начала мола, рядом с лесенкой, ведущей на песчаный пляж, стоял, оборотившись лицом к морю, человек. Ольга мгновенно поняла, что это Немо: согнутая спина, высокая и полная фигура в бедной бесцветной одежке. Все «другое», не такое, как у здоровых и нарядных местных курортников. Стояла бы рядом жестянка, ему бы бросали медяки.

Ольга заметила его слишком поздно — пришлось продолжать идти вперед — к концу мола. Она надеялась, что он их не увидит, — так погружен в созерцание. Но стоящий, словно что-то почувствовав, неожиданно обернулся. Судорожно, с каким-то глухим стоном. Обычно полузакрытые глаза на миг вспыхнули, и он, сорвавшись с места, побежал вниз по лестнице, спрыгнув через несколько ступенек в песок. И затих, собравшись в комок, на прибрежном песке.

Борис быстрее Ольги спустился с лестницы и склонился над упавшим, что-то у него спрашивая. Подоспевшая Ольга прошептала мужу, что это — знакомый Гриши. Она его уже прежде видела. Он недавно приехал. Болен. И скорее всего, не вполне нормален.

Человек не шевелился.

Вокруг собралась небольшая толпа курортников.

— Нужно его отвести к Грише, — решительно сказал Борис. — Идемте. Встать сможете?

Несколько высоченных молодых литовцев в модных цветных трусах до колен поставили беднягу на ноги.

— Мы его доведем до дому, — объявил Борис окружающим и взял его под руку. Ольга боялась до него дотронуться и шла рядом — со стороны мужа.

Сердце билось ужасно. Что его так испугало? Неужели она? Безумный больной человек! Борис по дороге позвонил на Гришин мобильник и сказал, что они ведут к нему одного его знакомца. Тот упал с лестницы и еле ходит. На вопросы о местожительстве не отвечает.

— Выбегаю! — бодро выкрикнул Гриша. Судя по всему, ему нравилось, что сонная курортная жизнь неожиданно прибавила обороты.

Немо всю дорогу к Грише был в какой-то тяжелой отключке и смотрел себе под ноги. Но перед самым домом Гриши, за несколько минут до того, как тот выскочил из подъезда и повел его в снятую им же квартиру, — поднял голову и прямо посмотрел на Ольгу. Каким-то неожиданно светлым, ласкающим взглядом. Ольга уловила этот взгляд, ощутила его теплоту. Ее поразило прояснившееся лицо незнакомца, худое и печальное.

— Как вас зовут? — спросила она.

— А вы не знаете? — прошелестел он одними губами, почти без голоса.

— Я знаю? Почему? Разве мы знакомы?

Гриша выдернул Немо из рук Бориса (тот не без брезгливости отстранился от пострадавшего, что Ольга отметила), уступив место Элькину. Они с Ольгой снова пошли к морю, но прогулка была безнадежно испорчена. Оба молчали. Борис никаких вопросов Ольге не задавал — видно, думал, что она сама ничего не знает. Она и не знала. Не знала даже больше прежнего! Этот человек ей прямо намекнул, что они знакомы. Но ее память отказывалась его вспоминать!

Может, это какой-то давний знакомый ее детских лет? Сосед по двору, наблюдавший, как она скачет через веревочку? Или приятель по летнему пионерскому лагерю, совершенно выветрившийся из памяти? Был еще какой-то тип, который подмигивал ей в Ленинской библиотеке, где она писала реферат об искусстве. Может, это он? Или один назойливый поклонник, который в юности поджидал ее у подъезда? Она совершенно не помнит ни его лица, ни имени… Странно, она художница, а ее память на лица так капризна и избирательна!

Борис в некоторой задумчивости вошел в комнату Ольги. В это время он обычно сидел за компьютером.

— Можно? Я знаешь что подумал? Ведь тот человек спрыгнул с лестницы, завидев нас с тобой, так? Значит, это мы его чем-то напугали, так? Я стал вспоминать и, кажется, припомнил, что знавал его когда-то. Если это не ошибка памяти, то много лет назад мы с ним работали в одном конструкторском бюро. Причем он работал под моим началом. Работал из рук вон плохо. В сущности, не делал ничего. Просто сидел. Другие хоть видимость производили некой «работы», а этот сидел и все. Постоянно опаздывал. Уходил на «перекуры» и часами не возвращался. Ты знаешь, как я либерален. И работа в бюро, скучная и почти бесполезная, меня тоже мало устраивала. Но этот Анатолий или Аркадий (сейчас уже не помню) выходил за всякие рамки. В конце концов я подал начальству рапорт, что его следует уволить. Тогда это было не так просто — профсоюзы и все прочее. Но от него все же как-то избавились… И вот я подумал, а что если это он? Неузнаваемый, страшно постаревший, но все такой же никчемный. Он меня узнал и дал деру. Вспомнил наши с ним не слишком мирные отношения. А, как думаешь?

Ольга слушала очень внимательно.

— А я могла его видеть?

— Не думаю. Если только на какой-нибудь вечеринке. Помнишь, я тебя брал несколько раз в институт? Еще при старом директоре? Сам это припоминаю весьма смутно.

— Ты говоришь, Анатолий…

— Или Аркадий, — добавил Борис.

— А фамилию ты его не помнишь? Может, и я бы что-то вспомнила. А то как заклинило.

— Фамилию не помню. Какая-то еврейская, кажется. Представляешь, при таком равнодушии к делу, он был еврей!

— Может, он чем-то другим увлекался? — с улыбкой спросила Ольга. — Женщинами, например?

— Женщинами — возможно, — мрачно-шутливым тоном заметил Борис. — А вот чем-то серьезным — нет! Даже в шахматы не играл. Тупо сидел без всяких занятий. Это-то меня и бесило. Хоть книжку бы почитал — «Мойдодыра» или там «Колобка», если взрослые книжки не интересовали! Уникальный был «деятель советской эпохи»!

Ольга повеселела. Как хорошо, если Борис прав и это его знакомый. А ее он видел один-два раза на вечеринках в институте у Бориса. Она его знать не знала, но Дон Жуанам ведь всегда кажется, что они в центре внимания…

…Ольга рисовала цветной пастелью космический хоровод. Луна и Солнце, грозные мужчины-викинги, обнявшись, кружились в голубом эфире. Это был бой-объятие.

А внизу, на траве, резвились три девушки. Одна была загорелая, плотная, полноватая — Земля (с вульгарным лицом Аллы). Другую Ольга изобразила со спины — в светло-голубом, воздушном платьице, тоненькая и гибкая — Вода (она напоминала ту особу, которую Ольга видела с Немо). А себя она изобразила воздушной и летящей, переливчатой и прозрачной. Она была стихией Воздуха, прохладной, но способной вспыхивать и загораться.

Рисуя, она вспоминала длинные, извилистые, изысканные линии Боттичелли, его обворожительную «Весну», его ломаный и плавный, холодный и безумный, отстраненно-космический и обжигающе-человечный ритм…

…Гриша по телефону опять каялся и извинялся. Его снова вынудили дать их адрес.

— Как это? Кто вынудил?

Гриша, по обыкновению, не слышал чужих вопросов и плачущим голосом тянул свое. Они же соседи, он не мог отказать. К тому же благодарность — святое дело.

— Какая благодарность? — недоумевала Ольга.

Но Гриша уже перешел к другой волнующей его теме — Маечке. Борино лекарство таки помогло. Она, наконец, выздоровела.

— Замечательно! — с несколько наигранным энтузиазмом отреагировала на это сообщение Ольга. «Маечку» она ни разу не видела и подозревала, что та едва ли ей очень понравится.

— И уезжает в Москву, — быстро добавил Гриша.

— Как? Почему?

Выяснилось, что Маечке показалось, будто он, Гриша, чересчур ретиво опекает Катю.

— Катю? Что еще за Катя?

Но он вовсе и не думал за ней ухаживать! Но сами посудите, Олечка, когда молодая хорошенькая женщина оказывается в чужом городе, мало того — в чужой стране, в таком тяжелом, можно сказать, отчаянном положении, когда ее выпроваживают, выгоняют…

— Кто выпроваживает?

Но Гриша, как уже говорилось, чужих вопросов не слышал, а был озабочен исключительно собственным словоизлиянием.

Тогда Ольга, резко его прервав, спросила, не узнал ли он хоть что-нибудь о Немо? Хотя бы имя?

Гриша примолк и через минуту снова залепетал, что благодарность — великая вещь и не может обидеть. Он вот постоянно сталкивается с неблагодарностью… Ольга потеряла терпение и отключила мобильник.

Когда в дверь позвонили, она была наготове. Одета в красивое платье. Курчавые волосы приглажены, а не встали дыбом над головой, как бывало во время рисования. (В прошлый раз Алла застала ее в халате и именно с такой прической). Интуиция ее не подвела. Это и впрямь была та особа, которую она со спины видела в парке с Немо. Должно быть, она и есть Катя, к которой Маечка приревновала Гришу.

Смущенная, робеющая, заплаканная Катя (Ольга сразу почувствовала наигрыш!) с порога протянула ей коробку конфет.

— Это зачем? — спросила Ольга, взглядом художницы отметив ту самую «хитринку» в лице гостьи, которую она предугадала, увидев ее со спины.

Катя, хоть и хотела показаться испуганной и робкой, буквально впрыгнула в комнату Ольги, и коробку конфет, которую та у нее не брала, положила на столик с рисунками.

— Это вам. Я знаю, вы любите шоколадные конфеты. Мне Григорий Осипович сказал.

— Вовсе не люблю! Терпеть не могу! — огрызнулась Ольга (что было истинной правдой).

Эта особа действовала ей на нервы. Явилась незваной. Принесла ненужные конфеты. К тому же Ольга ей не верила.

В комнату заглянул было Борис, но, завидев Катю, сразу же ретировался. Он панически боялся «бабья», а в ней угадал ненавистный ему типаж.

Гостья вдруг на ровном месте сморщила хорошенькое лисье личико и залилась слезами. (Какая актриса пропадает, — холодно подумала Ольга.) Катя словно разыгрывала роль из мелодраматического сериала.

— Помогите мне, Олечка Михайловна! Он вас послушается! Он гонит меня домой, но один он тут пропадет, я же знаю! Он в жутком состоянии. Боится людей, боится чувств, всего боится! Он даже за продуктами не выходит!

Ольга остановила этот словесный поток.

— Катя, если не ошибаюсь? Это очень странно. Я не имею к вашему другу никакого отношения! С какой стати он меня послушается?

— Он все время твердит, что вы — женщина его мечты!

(Опять эта дурацкая фраза из голливудского фильма.)

— Глупости! Не слушайте. Я даже не знаю, как его зовут. Стали с мужем вспоминать — не то Аркадий, не то Анатолий…

(Спасительные имена, за которые она цеплялась.)

— Нет, он Яся…

— Как? Это невозможно!

У Ольги сердце упало и руки похолодели.

— Ясей его зовут. То есть, конечно, Яшей. Но близкие называют Ясей. Он в детстве не выговаривал букву «ш». Как многие еврейские дети…

— Звука «ш», — машинально поправила Ольга. — И не только еврейские…

Ей хотелось, чтобы гостья ушла. Немедленно. На нее сейчас свалилось такое… Немыслимо! Непредставимо! Чудовищно! Яков Кольман — само обаяние, блестящий и элегантный, в белых импортных костюмах, которые привозил ему родственник-музыкант. Астроном, скрипач, переводчик. Любимец женщин. Влюбленный в нее до безумия, звонивший ей по ночам (что пугало и возмущало родителей), поджидавший ее у подъезда дома, возле института…

— Нет, нет! Ничем не могу помочь! Ничем!

— А вы — злая!

Слезы как-то сами собой высохли на Катиных щеках. Она напружинилась, как кошка.

— И ничего в вас такого особенного нет! Я лучше, моложе! У меня еще вся жизнь впереди. У меня еще все будет, — и дети, и любящий мужчина, и деньги. А что у вас? Мне Григорий Осипович все о вас рассказал! Вы же неудачница! Неудачливая непопулярная художница с неудачливым мужем. И ничего у вас нет, даже дачи нет!

— Да, да. Ничего нет. Даже дачи. Только уходите поскорее. И конфеты забирайте!

Ольга стала всовывать конфеты в руки Кати. Та отчаянно сопротивлялась. Коробка треснула, конфеты рассыпались по полу.

— Да тут битва! — Борис все-таки решился зайти в комнату Ольги. — Дамы, как им и полагается, сражаются с помощью конфет.

С шумом отшвырнув коробку ногой на шпильке и проткнув этой шпилькой шоколадную шашечку, непрошенная гостья наконец выскочила из их квартиры. Ольга принесла веник и совок, собрала рассыпанные по полу конфеты и выбросила их в мусорное ведро.

Борис поглядел на Ольгу и не задал ей ни одного вопроса…

…Все краски смешались. Какой там Боттичелли с его утонченной прозрачной ясностью! Ни линий, ни предметов, ни земли, ни неба, ни воды, ни воздуха!

Сплошной огонь, идущий стеной и всевокругсжигающий. Красно-желтый, сверкающий огонь. Может, она заболела? Это сон или воспоминание?

Сначала он удивлял. Он ей, начинающей художнице, студентке Худгра-фа, сначала очень не нравился. Слишком красив, слишком ухожен, слишком избалован женским вниманием! Правда, сокурсники ей тоже очень не нравились. Эти, напротив, были все сплошь лохматые, с нестриженными бородами, большущие, потеющие, режущие в разговоре «правду-матку». Тип российского (или даже расейского) расхристанного художника, воссоздающийся в любой социальной обстановке.

Ее отпугивали их грубость, их напор, их шершавая, утрированная русскость.

Но и этот, женственный и мягкий, был скорее неприятен.

Они случайно встретились на лекции известного ученого, на которые сбегалась «вся Москва». В какой-то момент Ольге почудилось в лекции что-то ядовито-антисемитское (в последствие она пришла к выводу, что ее подозрения были чересчур поспешными и пылкими). Но тогда она, тихонько встав, начала пробираться к выходу. У раздевалки ее догнал курчавый юноша.

— И вам показалось? — с улыбкой спросил он.

Небольшие, но выразительные и необычайно живые глаза с желтой искринкой, чувственный рот…

Он напомнил ей юношу с фаюмского портрета, того, что в золотом венке. Самого ее любимого. Папа был необычайно похож на этого юношу с портрета. Папа вообще был самым красивым из всех виденных ею мужчин. Нос папой отношения были сложные, бурные, часто раздраженно-неприязненные. И вот теперь этот!

— Евреи не вписываются в предложенную схему, — с молодой категоричностью сказала тогда Ольга. — Их пассионарность со временем не только не угасает, а разгорается! И солнечная активность тут ни при чем!

— Евреи вообще ни в какие схемы не вписываются. Это их и роднит, — рассмеялся юноша. — Меня зовут Яков Кольман. А вас?

Он был существенно старше, что, впрочем, тогда не чувствовалось. И если он за ней ухаживал, то странно. Иногда пропадал и месяцами ей не звонил. А в какие-то моменты звонил каждый день и все по ночам, раздражая родителей, в особенности папу. На улицах Москвы она несколько раз встречала его с другими девушками. Он ей признался, что у него есть дочь. Потом сказал, что, возможно, есть и сын. Несколько девушек постоянно твердят, что у них от него дети. Хотят, чтобы он женился. Но он, разумеется, не женится.

Она недоуменно пожимала плечами — приличная девушка из приличной семьи. Что за нравы? Что за распущенность?

— Яша, зачем вы мне звоните? Я никогда не буду вашей девушкой!

— Оля, зовите меня Ясей. Мне так приятно слышать свое детское имя из ваших уст. Я вам говорил, что без вас не могу? Без шуток. Вы самая главная моя женщина. Вы придаете смысл моей нелепой жизни…

Она только смеялась, не верила.

Он был довольно безалаберный субъект. Разносторонне одаренный, но ни в чем не проявивший себя полностью. Музыкант, но дилетантствующий. Астроном, но не доучившийся в университете. Переводчик (он закончил курсы испанского), зарабатывающий переводами технической литературы, которая была ему чужда и скучна. Поэтому переводы он делал неряшливо, с ошибками, и работу ему давали в последнюю очередь, оплачивая ее по минимальной ставке.

Зато он ходил на все интересные лекции, музыкальные концерты, поэтические вечера, чаруя девушек блеском глаз, живостью, остроумием, элегантными костюмами, которые прекрасно на нем сидели.

— Оля, вы меня совсем не знаете. Я слабый, бесконечно слабый, но я и сильный, в чувстве сильный. Это единственное, что у меня есть и что мною движет!

Как ему это удалось? Внезапно она открыла, что он заполнил все пространство ее жизни. Она думала только о нем. Таких безумных слов, такой нежности, такого упоения не мог бы ей дать никто из современных мужчин. Грубых, прагматичных, занятых делом. И ее уже не волновало, с какой новой девушкой он встречается. Все они были заменами. А настоящей — только она!

Но даже когда она приходила к нему в однокомнатную квартиру (а дело дошло до того), он всегда в последний момент он нее отшатывался.

— Нет! Я тогда погиб. Не смогу без тебя жить. Ни минуты! Я слабый, я тебе говорил? А чувствую сверхсильно. Ты же меня бросишь, Оля? Ведь бросишь?

— Я тебя не брошу! — горячо говорила она.

Но он не верил. Он боялся, что любовь к ней его совсем подавит и поработит. Парадоксальным образом она, всегда строгая и сдержанная, чувствовала себя с ним чуть ли не вакханкой. А он убегал.

— Яся, ты не любишь?

— Люблю и очень сильно! Потому и не хочу. Ты меня совсем заморочила. Других я не люблю и с ними все легко, а с тобой…

Это было что-то безвыходное, безнадежное, но почему-то все равно радостное.

— Может, нам пожениться? — мечтательно говорила она.

— Нет, только не это! У меня комплекс. Смертельный страх перед женитьбой. А если я тебя разлюблю, что же у меня останется? Ты — мой единственный шанс! Ты даже не подозреваешь, какой я слабый.

— Так что же нам делать? — вздыхала она.

Но и тут в ее голосе слышалось какое-то потаенное ликование.

Пожар заполнил все закоулки ее жизни. Ольга забросила книжки, забросила учебники, забросила свои рисунки. Пропускала занятия в институте, не являлась на практику.

Целыми днями она могла лежать на диване и думать о Ясе. Как он хорош. Как он ее любит. Как все у них необыкновенно!

Такой полноты счастья у нее после никогда не было. Все, и дома, и в институте, заметили, как она расцвела и похорошела. Как заблестели глаза, какой летящей стала походка. Кровь окрасила щеки горячим румянцем. На улице к ней подходили незнакомые импозантные мужчины и предлагали познакомиться.

Однажды, после встречи с Ясей, она зашла в магазинчик недалеко от их дома. Продавщица, молодая провинциалка, ее знала, видела чуть ли не каждый день.

— Какая вы, какая вы сегодня…, — продавщица подыскивала слово, вероятно, очень редко попадающее ей на язык. — Что-то случилось? Вы такая счастливая!

Даже глупенькая девчонка-продавщица заметила эту переполнявшую ее радость. Трудно было не заметить.

Она тогда впервые ощутила свою женскую привлекательность, свою бурную чувственность, свою талантливость, свое еврейство, роднящее ее с Ясей…

Но странно (или не странно?), ей, кроме любви Яси, словно ничего было не нужно. Ни живописи, ни музеев, ни карьеры, ни успеха и званий. Он заразил ее своей безоглядностью, своей поглощенностью чувством. Но и своей безалаберностью, своей бесконечной ленью.

Она ощущала в этом какую-то ненормальность, аномалию, родственную болезни.

Выискались новые Ромео и Джульетта! (Тем ведь тоже, кроме любви, не нужно было ничего!)

Но у них с Ясей были какие-то неведомые Ромео и Джульетте сложности. После безумных поцелуев он отбегал, дрожа всем телом.

— Нет и нет! Это было бы счастьем, я знаю. Но я стану совсем твоим рабом, твоей собакой. Я дышать без тебя не смогу…

— И не надо, не надо! — смеялась она. — И не дыши!

Однажды он сказал, что решился. Они поедут летом в Прибалтику (он назвал известный курорт). Он попросит знакомых снять им комнату. И там, на море, все само собой решится.

— Ты выйдешь за меня?

— Ни за что! — смеялась она. — Ты слишком тянул с предложением. И мама говорит, что ты бездельник.

— Она права, — искренне сокрушался он. — Вот чем мы будем жить? Догадайся! Я буду водить на ленточке дрессированного кота, а ты будешь собирать с зевак деньги. Идет?

(В самом деле, Яся явно не готов был содержать семью. Ольга это видела. Но ее это мало волновало. Какое-то бесконечное счастливое томление заменило ей логику и мозги.)

Светлое, яркое, сияющее пламя. Пламя не опаляющего костра, а ночного неба или восхода, когда розовые сполохи разбросаны по всей небесной тверди. Ольга постоянно ощущала родственность своего чувства всей природе, всему космосу. Это они в нее вселили нечто неистовое и непомерное! И там, в Прибалтике, о, какой там будет закат, какое море, какая свобода!

Кое-как она сдала летние экзамены и зачеты. Что-то быстренько нарисовала, что-то подмалевала, сделала кое-какие копии с известных картин. Все наспех, без души! А ведь как прежде горела! Скорее, скорее к Ясе!

Они решили поехать в июле. Ольга дала Ясе деньги на билет, ему не хватало на двоих, а ей помогала мама. Милая мамочка помогала Ольге во всем, они с мамой были подружками, и мама, по складу — технарь, восхищалась художественными способностями Ольги. Ей нравилось все, что Ольга рисовала или писала. Но вот Яся ей очень не нравился. Однако милая мамочка старалась не влезать в их отношения. (Как Ольге до сих не хватает бурного, живого, радостного маминого одобрения. Это касалось и Ольгиной внешности, и нарядов, и картинок, которые она писала.)

Яся жил на свои, очень небольшие, гонорары переводчика. Родители его давно умерли, а воспитывала его в детстве какая-то родственница со стороны матери, страшно ревнивая и капризная.

— Больше всего она боится, что я женюсь, — говорил Яся. — Значит ты у нее — главный враг.

— Не заливай, — опять смеялась Ольга (она тогда всему и всегда смеялась). — Я сумею ей понравиться! А и не сумею… Что с того! Мы сами по себе. Мы, как герои Библии. Мы, как ветер, как звезды, как небо. Никто нам не указ!

Они оба ожидали поездки в Прибалтику как какого-то чуда. Это была заповедная страна, где сбываются все желания, где все преграды, все комплексы, все страхи уничтожаются.

Осталась неделя, четыре дня, два…

Яся должен был за ней заехать, и они вдвоем отправятся на вокзал. Такси она заранее заказала.

Такси приехало. А Яси все не было. Она оборвала телефон, звонила ему домой, звонила ему на мобильный. Звонила кому-то из общих знакомых. Он исчез…

Сначала она решила, что с ним что-то произошло. Несчастный случай помешал приехать.

А потом, как молния, ее пронзила догадка, — он испугался! Он слабый, он постоянно ей об этом говорил. Он испугался и отступил.

Пламя заполнило все пространство картины. Все пространство жизни. И это были уже не розовые сполохи, чарующие своим сиянием, не тихий и проникновенный закат, а беспощадный лесной пожар, сжигающий все на своем пути…

Ольга долго болела. Мама взяла отпуск и ухаживала за ней. Очнулась Ольга другим человеком. Какие глупости ее едва не погубили! Какого странного, ненадежного человека она к себе приблизила! Все, что было, представлялось бредом, безумием. Как хорошо, что это оборвалось!

Ольга набросилась на живопись с жадностью изголодавшегося человека. Несколько уважаемых ею старых преподавателей ее хвалили и поддерживали. Ее дипломная работа «Гадалка на Киевском вокзале» была выставлена на одной из молодежных выставок и ее отметили критики. А вскоре Ольге встретился замечательный Борис Астахов, умный, рассудительный, любящий.

Жизнь вошла в нормальную колею. Она все, все забыла. Она никогда не вспоминала этого человека. Никогда! Ей даже сны о нем не снились. Черный провал, засвеченная пленка…

Но что это с ней? Она с ужасом поняла, что ее вновь, как когда-то закрутило. Что ей необходимо его увидеть. Зачем? Чтобы узнать, как он жил все эти годы. Но зачем ей это знать? Ах, ничего, ничего она не хотела узнать! Она просто хотела его увидеть. Может быть теперь, когда она знает, что это он, — она хоть что-то прежнее в нем найдет? А не найдет — тем лучше! Спокойно отойдет в сторонку. Зато избавится от наваждения. В его разгаре она нарисовала несколько рисунков. Почти машинально, доверяясь руке и внутреннему напору. Вот, когда все на листах запылало, зажглось, окрасилось пурпуром и чернотой пожара!

Она прекрасно понимала, что лучше не вступать в спор со своим безумием. От спора оно лишь сильнее разгорится. А так, глядишь, и само собой утихнет, пройдет…

Она позвонила все тому же Грише Элькину.

— Так мы, Григорий Осипович, неудачники? — язвительно начала она. (Ей просто необходимо было выплеснуть накопившиеся эмоции.)

— Кто вам сказал? — Гриша возмутился с преувеличенной горячностью.

— Ваша Катя, причем с ваших слов!

— Она меня не так поняла! Напротив, я ценю ваш талант, Олечка, и Борис Евгеньевич…

— Да ладно! — рассмеялась Ольга. — Речь не о том. Может, и неудачники, кстати. Как-то это честнее в нынешней жизни. Все кругом удачники, бизнесмены, олигархи, любимцы счастья… Мне нужен адрес Немо. Он ведь тоже неудачник, как думаете?

— Зачем вам, Олечка? Неудачник — это про него слабо сказано. Он сумасшедший! Вторая женщина от него уезжает за одну неделю. Катя мне о нем такого наговорила!

— Ваша Катя просто интриганка! Попыталась вас поссорить с нами. Поссорила вас с вашей Маечкой… (Ольга запудривала ему мозги.)

— Мы уже помирились! — сообщил Гриша с радостным хихиканьем. — А Катя уехала. Терроризировала нас с Маечкой звонками и визитами. Даже к вам явилась и наговорила на меня… Она тоже сумасшедшая!

— Адрес! — напомнила Ольга решительным тоном. И Гриша назвал ей улицу, дом и квартиру. Но идти туда следует только вдвоем с Борисом.

— Конечно, с Борисом! — весело проговорила Ольга. (Как легко она стала врать, а ведь всегда предпочитала говорить правду!)

Днем Борис прилег вздремнуть, а Ольга сказала, что выйдет прошвырнуться. В квартире душно.

— Не заблудись! — крикнул Борис вдогонку. — Возьми мобильник, позвонишь, если что. Я встречу.

— Угу.

Какой благородный, тонкий, какой заботливый человек, ее Борис. Чего же еще ей надо?

Она бежала к улице, названной Гришей. Недалеко от мола. Каждый день они с мужем по ней проходили.

Может, его нет дома? Может, он не откроет? Может, Катя еще не уехала, а только собирает вещички?

Но Ольгу несло. Наплевать ей было на все. Если не попытается с ним встретиться, взорвется от странных, противоречивых, бурных чувств, в которых лучше не разбираться.

А так — увидит, снова увидит эту старую больную развалину, полуживого ипохондрика, и само собой, само собой все пройдет.

Лучше всего испытать отвращение. Гадливость. Брезгливое чувство. Лучше всего испытать именно это! Еще Овидий, кажется, советовал, чтобы разлюбить — представить что-то очень гадкое, что произошло с возлюбленным. (Боже, неужели ей мало того, как они его вели, полуживого, бессловесного, после падения с лестницы, и как Борис, передавая его Грише, брезгливо отстранился? Неужели ей мало?!)

Она решительно позвонила, не давая себе опомниться. Шаркающие старческие шаги. Дверь медленно, издавая противные ржавые звуки, отворилась.

Она увидела только глаза. Только два прежних горящих глаза, устремленных на нее.

— Оля?

Он говорил теперь тихим, надтреснутым голосом, глухим и сиплым, но интонацию она узнала.

— Яся? — проговорила она, и внезапно очутилась в его объятьях.

Он, этот старый и, казалось, почти мертвый человек, поднял ее легко, как перышко, и понес. С ее глазами что-то определенно случилось — она никак не могла представить его теперь тем неопрятным стариканом, который встретился ей на дороге. Теперь он тоже был небрит, но это ему почему-то шло, добавляло мужественности.

Он принес ее в гостиную и положил на диван.

— Подожди. Я приму душ. Это быстро. (В его сознании, судя по всему, время сместилось, и их новую встречу словно не разделяла бездна прожитых отдельно лет.)

Она хотела сказать, что он сошел с ума. Что она замужем. Что пришла для другого. Но и с ее головой что-то сделалось. Все помутилось.

— Да, вот свежие простыни. Хозяйка оставила.

Ольга послушно, как загипнотизированная, постелила на диван свежую накрахмаленную простыню. (Тут еще их крахмалили — какая патриархальность!)

Может, убежать? Она любит своего мужа! Этого человека она не видела много лет! И не вспоминала о нем! Это похоже на бред, страшный сон…

Он вошел в дверь совершенно голый. Он и прежде, несмотря на боязнь близости, любил демонстрировать перед ней свою наготу.

Ей тогда чудилось в этом что-то мазохистское, что-то от древних библейских времен, когда наготы еще стыдились. Когда она еще не мозолила глаза на экранах и на обложках журналов. Когда царица Мелхола, могла попенять мужу, царю Давиду, что он, танцуя, заголялся перед всем народом. Когда тот же Давид прельстился наготой чужой жены, увиденной им с крыши купающейся.

Нагота была священна, соблазнительна, пагубна…

…Некогда он был стройным и поджарым, со втянутым животом. Теперь живот отвис, он располнел. Волосы на груди поседели.

Но что-то и впрямь сделалось с ее глазами. Он ей и теперь понравился.

— Ты красивый, — сказала она, преодолевая горловой спазм. — Ты очень, ты очень…

Он с таким нетерпением схватился за ее блузку, что посыпались мелкие декоративные пуговицы.

А когда-то он просто умолял ее ничего не снимать, он ведь не железный!

— Боже мой, мы не зашторили окна! — вскрикнула она. В комнату и в самом деле пробился яркий солнечный луч, всю ее залив светом.

— Ты стала еще прелестнее, — тихо, на глухих, вибрирующих тонах, проговорил он. Разве мог кто-нибудь, кроме Яси, сказать ей это, да еще с такой невыразимой нежностью?!

Может, все это было в фантастическом сне? С какими-то другими людьми?..

— Я когда-то догадывался, что так будет. И боялся. А теперь… теперь я уже словно за чертой жизни. Теперь мне уже ничто не страшно! Ты — первая за много-много лет.

— А Катя? А Алла?

— Кто это? — с изумлением спросил он. Неужели он и в самом деле напрочь о них забыл?

Надо было уходить. Борис мог ее хватиться. Но зачем ей теперь Борис?

— Хочешь, я останусь с тобой? Хочешь, ну, скажи!

Он молчал. Потом пробормотал, раскрыв до того закрытые глаза.

— Я теперь без тебя не смогу. Я твой теперь навсегда.

Она быстро собралась. Пуговиц на блузке не хватает — плевать! На случайной бумажке, лежащей на столе, записала свой мобильный телефон. Бежала домой в состоянии полного очумения, которое не прошло и дома. Температура? Бред? Как могло случиться, что их юношеские мечты об этом прибалтийском городке, вдруг так странно, так убийственно, так сладко осуществились? Вероятно, подспудно и он, и она сюда стремились всю жизнь!

Ее лихорадочное состояние по счастью совпало с научной лихорадкой у Бориса. Чуть ли не через каждые полчаса ему звонил из Москвы аспирант, у которого что-то не ладилось с задачей. И Борис ему подробно объяснял, как нужно действовать. Потом они сверяли результаты. Потом аспирант опять звонил.

Как это было кстати! Она то ложилась на диван, то вскакивала. Ее охватывал то приступ отчаяния, то невероятного, безумного, давно не испытанного счастья. Что с ними со всеми теперь будет? Яся дважды ей звонил. Первые секунды он вообще молчал, потом говорил очень тихо, на вибрирующих низах: «Это я». Вероятно, он совсем обессилел и на большее его не хватало.

Она мучительно думала, как быть с Борисом. Он не заслужил ее предательства. Вот бы и Борис у нее остался, и Яся! Но, кажется, это невозможно. А если возможно? Бесконечный круговорот одних и тех же, одних и тех же мыслей! Безумных, отчаянных, счастливых чувств! День прошел быстро, в каком-то головокружительном ощущении не то полета, не то падения.

Но утром следующего дня она почувствовала какое-то изменение. Словно космические сигналы перестали к ней поступать. Словно кругом — в мировом пространстве — стало вдруг тихо и бессолнечно. И космический пожар сам собой затих…

Что это? О, ее интуиция! Она выглянула в окно: ветер с силой раскачивал деревья, солнце исчезло.

— Олишон, ты что маешься? Что-нибудь болит?

У Бориса тоже была прекрасная интуиция, но, по счастью, он думал о другом. У аспиранта вот-вот должен был состояться доклад. А с задачей заклинило.

— Нет, все ничего! Может, это магнитная буря? (Хотя в Прибалтике никто слыхом не слыхивал о магнитных бурях. Это были московские заморочки.)

Выбежав на балкон, она набрала Ясин телефон. Но его мобильник был отключен. Тогда она набрала номер Гриши. Ответил женский голос — должно быть, «Маечка».

— Ах, это Ольга Михайловна? Много слышала о вас от Григория Осиповича. А его нет. Он с утра поехал на вокзал — проводить одного знакомого. Пожилой человек, инвалид, нуждается в помощи. Может, вы с ним тоже знакомы?

— Да, знакома, — отозвалась Ольга. — Вернее, когда-то была знакома…

«Маечка» продолжала ей что-то говорить, но Ольга не в силах была ее слушать. Просто повесила трубку.

Она ведь знала, знала! Этот человек не может вынести и малейшего напряжения. Он убегает! Всегда убегает!

Так уже было однажды!

В сильном волнении она подошла к чистому холсту. Зачем-то на днях его натянула на подрамник. Мало ей рисунков!

Рисунки валялись на столике — разные стадии пожара. Сначала бурный, красно-желтый, языкастый. И потом уже с некоторой чернотой пепла и тления, уходящий в бесконечную глубину пространства. Какой-то абстрактный экспрессионизм!..

Но как она предугадала эту траурную ноту расставания! И этот бесконечный огненный отзвук!

Борис заглянул к ней в комнату.

— Работаешь? Как-то мы закисли в последнее время, нет? Особенно я. Не пойти ли нам, Олишон, в ресторацию? Не выпить ли там по бокалу местного яблочного вина?

Ольга не возражала.

…Они сидели на открытой веранде местной «кавины», выходящей к морю. Серо-сизое небо почти сливалось с перламутровым оттенком воды. И на Ольге было ее любимое, перламутровых тонов платье с широкими «русалочьими» рукавами. Она старалась успокоиться и расслабиться, ощущая себя как после внезапного припадка.

Громко и грозно кричали чайки.

— А ты загорела, — сказал Борис. — Отдых пошел тебе на пользу.

Повертел в руках бокал с желтым яблочным вином и произнес в задумчивости:

— Ты знаешь, я тогда ошибся. Это был вовсе не Анатолий и не Аркадий. Кто-то другой. Я вспомнил, что мне рассказали дальнейшую историю того бездельника. В смысле, Анатолия— Аркадия. Я тебе говорил, что он был евреем? Так он не преминул этим воспользоваться. Оказывается, его тут, в России, угнетали, уволили с работы, не давали проявить свои способности. Кто бы говорил! Я знаю множество случаев, когда это было бы истинной правдой. Но не в его! В результате он, как беженец, очутился в Штатах. И что ты думаешь? Стал, как миленький, работать агентом по продаже недвижимости. Не думаю, что это намного интереснее работы в конструкторском бюро! Может, денежнее. Но неужели в этом вся приманка? Потом сам возглавил фирму. Мне говорили, что зашибает большие доллары. И это тот самый бездельник, который не желал в конструкторском бюро даже в шахматы играть! Я уж о математических расчетах не говорю! Сидел, уставившись в одну точку. Феноменально!

— Но ты, кажется, и в этом случае не испытываешь восторга? Тебе и этот вариант не слишком нравится, верно? — спросила Ольга, с удивившей Бориса горячностью.

— Разумеется, не нравится. Мы в России все из Обломовки. Штольцы нам гораздо антипатичнее Ильи Ильича. Но какова деловая энергия в этой самой Америке! Мертвого подняли на ноги, и он тут же взялся за бизнес!

— А что нужно делать? Ты знаешь?

Ольга снова заволновалась. В ней накопилось столько безумных невнятных вопросов, столько смятенных противоречивых чувств, столько утаенного и невысказанного, что уверенный тон Бориса ее удивлял, если не раздражал.

— И ты знаешь, между прочим. Это называется несколько высокопарным словом «творить».

— А любить? — совсем тихо спросила Ольга.

Борис поморщился.

— Но я же о серьезных вещах говорю, о «хлебе» жизни, а любовь — конфетки. Да, что вы не поделили с той девицей, ну, которая разбросала по полу конфеты?

— Конфеты и не поделили, — невесело рассмеялась Ольга. — Всякую конфетную ерунду.

— Как бы то ни было, — продолжил Борис, обостренной интуицией уловив настроение жены, — я просто везунчик, что тебя встретил.

— Правда? — Ольга просияла и, перегнувшись через столик, чмокнула Бориса в лоб. И тут же подумала, что того нельзя было бы «чмокнуть», можно было только припасть к губам и не отрываться.

Дома она снова подошла к чистому холсту, который ее все это время ждал. Схватив кисть, она обмакнула ее в синюю краску — свою любимую лазурь. Это было небо, вода, воздух. Ее всегдашние, холодные и прозрачные стихии. Это был ее рай. Он было вспыхнул и забурлил, но, кажется, она вернулась к прохладной голубизне. С кем она там будет?

О, конечно же, с Борисом! Она слегка обозначила на холсте две прозрачные фигуры, скользящие по эфиру. Небо, Солнце, Луна, море, звезды и они вдвоем. Мифологизированный двойной портрет на космическом фоне. Все, больше не нужно ничего!

Но потом, ночью, ей приснилось или привиделось нечто иное, не вошедшее в холст.

Ее воздушная тень вдруг круто развернулась и устремилась к другой тени. Той, что затаилась где-то в скалистой расщелине, в пропасти, откуда вырывалось красно-желтое пламя. И та, другая, тень, колышущаяся на ветру, с искаженными страдальческими чертами, быстро-быстро отвернулась от нее и забилась вглубь расщелины.

Зачем отвернулась?

Не затем ли, чтобы в своем укрытии бесконечно о ней мечтать, не испытывая уже ни страха, ни горечи, ни сожалений? А только обжигающее легкое прикосновение земной любви, ставшей отзвуком и мелодией?

И шептать, почти беззвучно, на вибрирующих низких тонах, как воет ночной ветер:

— Еще, еще, еще прелестне-е-е…

Елена Полтавская

Зима в Непале

Туристические сезоны в Непале — это осень и весна, когда все цветет и температура воздуха поднимается до плюс двадцати пяти. Когда отмыты гостиницы, сувенирные лавки блестят статуэтками, а местные жители улыбаются самой очаровательной улыбкой. Но однажды мы посетили Непал зимой.

В середине декабря я и мой муж Саша прилетели в Катманду. Сначала мы остановились в дорогой гостинице, но, решив экономить, сторговались за пятнадцать долларов в сутки в местечке под названием Тамель.

Жить в Тамеле — это как засыпать и просыпаться в центре базарной площади, где музыка засыпает поздно, а торговля просыпается рано.

— А мне нравится, — сказал муж, когда ночной бар долго не мог угомониться.

Но громкую музыку еще как-то можно было стерпеть, а вот отсутствие электричества и холод — точно нет. Спальный мешок и шапка на голову — это понятно. Но каждую ночь в спальном мешке… Эх!..

Однажды Саша купил свечи. Много свечей. С зажженными свечами в нашей комнате становилось уютнее, а может, и теплее.

Мы сказали об этом Гаетри, хозяйке непальской турфирмы. Она засмеялась и сказала, что знает сказку о свечах:

«Давным-давно жил-был один король. Очень богатый. Настолько богатый, что часто брала его тоска от его же богатства. И слуги, беспокоясь о своем короле, пытались как-то его развлечь. Боялись, что от тоски он заболеет, а там гляди… Куда ж им, бедным слугам, потом деваться? Они рассказывали ему разные истории, пытаясь рассмешить, устраивали поединки, но смешные истории повторялись, поединки заканчивались одинаково, и короля все сложнее было развеселить.

Грустный, он сидел у окна и смотрел на озеро. И вдруг ему пришла в голову мысль. Хорошая и добрая. Он готов поделиться своим богатством!.. Но только с теми, кто простоит в горном озере всю ночь.

Король велел всем во дворце не спать. А несколько слуг пошли состязаться за щедрое вознаграждение короля. Но озеро было горным. От холода сводило пальцы рук и ног. А еще туман скользил по лицам и оседал на плечах. Выдержать это было очень трудно. И хоть все слуги хотели разбогатеть, но к утру в озере остался только один слуга.

— Позвать его ко мне, — приказал король, увидев на рассвете одинокую фигуру в озере.

Замерзшие ноги еле передвигались, зубы стучали от холода, но слуга был счастлив, он победил.

— Расскажи, как ты мог простоять в озере так долго? — спросил король.

— Мне было холодно, — начал слуга, — я смотрел на дворец и дрожал, но потом в одном окне я увидел горящие свечи. Я стал думать о том, каким горячим может быть пламя. И мне становилось тепло.

Король слушал и грустил. Делить свое богатство он не хотел. „Но ведь я сказал простоять в озере всю ночь, — думал про себя король. — Ничем не согреваться. Ни одеждой, ни питьем… Но ведь свечи…“

— Я тебе ничего не дам, — сказал король. — Ты меня обманул. Ты грелся моими свечами. Ступай.

Слуга наклонил голову и заплакал. Заплакали и все слуги. А король смотрел в окно на горное озеро и тосковал…

И с каждым днем тоска короля становилась все сильнее и сильнее. И некому было его развлечь. Слуги плакали несколько дней. А король тосковал так, что заболел и умер, оставив дворец и все свое богатство слугам. Ведь кроме них у него никого не было…»

«Горячая сумка»

Мы облюбовали местечко неподалеку от Катманду. Здесь свежий воздух и вид на горы. Но дует ветер. Он поднимает шторы в нашей комнате до потолка. «Зачем делать большие окна в номере, если дыры в рамах с палец толщиной? — беспокоюсь я. — Днем ладно, а ночью мы замерзнем!» В номере обогреватель. Толку-то! Электричества здесь тоже нет.

— Почему вы не заклеиваете окна? — спрашиваю я дежурного в отеле.

Вспоминаю бабушкин способ. Полоски от старой простыни и молоко.

Чего уж легче? По-английски не знаю слово «тряпочки». Показываю руками. При слове «молоко» дежурный спрашивает: «Вы хотите пить молоко? Это в ресторане».

Объясняю снова. Машу руками, заменяя жестами слова «длинные тряпочки от старой простыни».

— Вы хотите делать зарядку? — спрашивает дежурный.

— Да, я хочу делать зарядку у окна и непременно с молоком, — говорю я по-английски. В его глазах взрыв. — Мне холодно. Понимаете? Ночью холодно, — молю я.

Дежурный улыбается.

— Вы хотите горячую сумку?

— Чего?

Дежурный убегает и возвращается с двумя маленькими подушками из белого искусственного меха.

Я беру их в руки, расстегиваю. Тепло… «О, боже! Нет ничего проще. Грелки. Простые резиновые грелки», — смеюсь я. А как счастлив дежурный.

В первой же аптеке в Катманду мы купили две грелки. «Горячая сумочка», «резиновая простушка» — каких только имен мы ей не дали.

Владимир Липунов

Думай

(Запоздалый отчет в КГБ)

Из «Книги писем»

Июль тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Я сплю в самодельной палатке, шитой голубыми и синими квадратами парашютного шелка. Мне снится Париж. Я иду с площади Трокадеро через мост Иена, все выше и выше задирая голову.

— Же сви советик, — подобно кришнаиту, повторяю одну из двух известных мне французских фраз. Мне тридцать лет, и я первый раз за границей. И где? В Париже. Я останавливаюсь посреди моста, смотрю на баржи, вытянутые вдоль берега мутно-зеленым течением, и плачу.

— Же сви советик, — глотаю соленую влагу и нащупываю в кармане хрустящие сто франков, выданные мне в качестве аванса с возвратом на Люсиновской в Москве. Господи помилуй, я прошел три партийных комиссии и не могу пройти мимо Сены. Я снова задираю голову и сквозь железные лапы Эйфелевой башни вижу голубое в барашках парижское небо. Мне тридцать лет, и половину из них я мечтал о Париже.

Не опуская головы, закрываю глаза и все равно вижу Париж. Это кино, это настоящее кино в моей голове, я пятнадцать лет мечтал снять такое кино, и теперь я вижу его с закрытыми глазами.

— Разве это хорошо, когда советский гражданин видит с закрытыми глазами? — доносится далекий голос. Я плачу, и мне не стыдно. Не стыдно за унижение в трех партийных комиссиях, не стыдно за нескромную, написанную мною же морально-устойчивую характеристику, не стыдно за лживую анкету — владею свободно английским и французским со словарем, не стыдно за то, что плачу.

Солоноватая влага стекает по щекам за шиворот, и я просыпаюсь, не смея двинуть затекшей от жесткого рюкзака шеей, обнаруживая над собой желто-голубое шелковое небо. Я еще не верю до конца и с болезненным криком выскакиваю из палатки на крутой берег Средиземного моря. Ночью прошел дождь, как выяснилось позже, последний, а теперь утреннее солнышко накрыло мягким туманом берег под оливковыми деревьями. Господи ты мой! Следовательно, мой сон — настоящее кино, снятое по следам вчерашнего путешествия по Парижу, и эти люди, разбуженные теплым светом, выползающие из разноцветных палаток, такие же, как и я, реальные, законные, зарегистрированные участники международной встречи.

Полусонный, я бреду к сахарному кубику отеля, пью молочный кофе с пышной корсиканской булочкой, украдкой поглядывая вокруг, беру еще добавки, утоляя двухдневный парижский голод, выпиваю лишний стакан тропико и выползаю на крутой берег, где, повернутые к морю, стоят три пустых шезлонга. Крайний, подальше, — мой. Плюхаюсь в него, вытягивая ноги, чтобы достать из старых отечественных джинсовых шорт пачку Га-луас без фильтра. Это единственное, что я позволил купить себе в Париже, и, хотя у меня в палатке два блока болгарского Опала, я не могу отказать себе в удовольствии встретить первое утро на острове горьковатым вкусом галльского табака. От первой затяжки слегка кружится голова, и я, как в том сне, закрываю ресницами извилистый, утонувший в голубоватой дымке берег и вдруг сквозь плеск утреннего мягкого прибоя слышу неизвестное иностранное слово:

— Думай.

Я открываю глаза и обнаруживаю справа в трех шагах от обрыва высокую белокурую девушку в коротком кофейном платьице, смотрящую вдаль. Вокруг никого, следовательно, непонятное слово произнесено для меня, в чем я тут же убеждаюсь.

— Думай, — нараспев повторяет она и грустно улыбается мне.

— Морнинг, — на всякий случай отвечаю я, но она упрямо повторяет свое загадочное слово в третий раз.

— Что? — теряясь, спрашиваю я по-русски.

— Фот, — как-то сконфузившись, шепчет она и даже с укором смотрит большими агатовыми глазами.

— А! Туман! — наконец до меня доходит, но она не успевает порадоваться со мной найденному взаимопониманию и проходит мимо, влекомая приглашающими хлопками ведущего.

В зале заседаний я сажусь у огромного, до потолка, окна, выходящего на нашу бухту, и любуюсь кавалькадой яхт, забредших сюда со всех концов старого света. Потом, в трех рядах книзу, обнаруживаю белокурую незнакомку и теперь узнаю ее. Да ведь это я ей вчера помогал грузить огромный колесный чемодан в аэропорту, потому что сразу приметил как самую красивую женщину нашего ученого мероприятия. Правда, вчера она была в джинсах и спортивной блузке и мою помощь восприняла совершенно неадекватно.

— Кэн ай хэлп ю? — вежливо попросил я и, не дожидаясь согласия, схватил в руки безумно тяжелый чемодан, не сообразив потащить его на колесиках. Она же, с испугом глядя на дорогую сердцу ношу, поспешила за мной, и я понял, что был принят чуть ли не за грабителя, к тому же с ужасным корсиканским акцентом. Лишь когда я донес мастодонта до нашего автобуса, она успокоилась, и в сутолоке я ее потерял. Ага, а сегодня утром она нашла меня и таким образом отблагодарила за вчерашний подвиг. Впрочем, откуда она узнала, что я русский? А, плевать, какая разница, я сижу здесь с умным видом, якобы поглощен вступительным словом, а сам наслаждаюсь предвкушением двухнедельной плодотворной, как будет написано у меня в отчете, работы. Я намеренно не слежу за английской речью оливкового француза, я растягиваю неповторимое блаженство первых часов пребывания на острове. А интересно, откуда она? Судя по нежной, нетронутой загаром коже, откуда-то с севера Европы. Шведка? Возможно, но уж во всяком случае не полька. К моему счастью, я представляю не только Советский Союз, но и весь соцлагерь. «О, свободный раб тюрьмы народов, покажи миру наши достижения! — напутствовали меня в трех партийных комиссиях мои строгие комиссары. — И держи ухо востро, и с женщинами в одном купе не езди, и в номере о государственных секретах ни-ни». На все согласен, но, господи ты мой, какая же Франция без женщин? Да при всех наших грядущих переменах Бог его знает, когда еще… да какой же во мне после этого будет дух естествоиспытателя?! Ведь целых две недели, ведь это целая жизнь, может быть, тем более на такой благодатной почве.

Я разворачиваю толстую с атласными листами тетрадь, выданную оргкомитетом, и вывожу прекрасным тонким фломастером ее загадочный профиль. Нос чуть великоват, но огромные агатовые печальные глаза пленяют мое воображение. Вдруг вся аудитория, все восемьдесят человек, аплодируя, поворачиваются в мою сторону, и я едва успеваю захлопнуть ее изображение. До меня доносятся «Горбачев и перестройка», и я сконфуженно улыбаюсь, впрочем, немного даже ехидно. Эти, в основном молодые лица, глядят на меня с интересом, а некоторые, наслышанные о лагерях и репрессиях, даже сочувственно. Ну, уж это слишком. Оказаться в центре внимания вовсе не входило в мои планы, ведь я тоже человек, а внутри у меня шевелится приватная душа. Они как будто слышат мой призыв и снова впиваются в докладчика, и мы вместе, на равных, домучиваем заседание до обеда.

Обедаем на открытом воздухе за длинными, как на свадьбах, деревянными столами. Кто-то произносит тост, наливая из огромного бурдюка кислого красного вина, и начинается свадебный пир. Впрочем, довольно скованно.

Еще не перезнакомились, еще не нашли общих тем, а в моей окрестности воцаряется настоящее библиотечное затишье. Я чувствую, что капиталистический мир несколько смущен моим утопическим сознанием, и мне, взращенному на трех источниках и составных частях, до чертиков хочется крикнуть знаменитое шукшинское: да кто же тут женится, дорогие господа-товарищи? Но, увы, они не знают Шукшина, а я не настолько знаком с английским. И я продолжаю, как и все, мрачно урчать над увесистым ломтем говядины. Впрочем, потихоньку народ-таки раскрепощается. Кто-то уже на том конце похохатывает, кто-то просит чего-то недостающего ему подать, а двое маленьких деток, прибывших сюда с высоконаучными родителями, подошли ко мне и опасливо тычут розовыми пальчиками, повторяя: русо, русо. Я благосклонно улыбаюсь, мол, ничего особенного, и разрешаю им еще и дернуть меня за усы. Это производит настоящий фурор, в основном в родительской массе. Хлопая в ладоши, родители все-таки извиняются, мол, детишки в первый раз видят живого русского. Вскоре дети теряют ко мне всякий интерес и, не дождавшись взрослых, убегают за сладостями. Я же, насытившись впрок, неизвестно, будут ли еще кормить до завтрашнего утра, начинаю искать девушку с агатовыми глазами и тут же, с огорчением, обнаруживаю ее за соседним столом, мило беседующей с каким-то нахальным типом. Я почему-то назначаю его американцем и приготавливаюсь переделать свадебное торжество в поминки неначавшегося чувства. Но она замечает мой взгляд, поворачивает ко мне бездонные печальные глаза и долго смотрит, не реагируя на заносчивый спич американца. Быть может, это все мне только показалось, и вскоре она исчезает за чьей-то широкой спиной.

Следующая половина рабочего дня проходит в скучном лекционном зале, но заканчивается интересным объявлением для участников, получивших гранты. Эти счастливчики, к коим принадлежу и я, могут получить деньги сразу, сейчас же, в офисе отеля. Естественно, я никак не могу пропустить такое важное мероприятие и попадаю в оживленную очередь, в основном состоящую из молодых людей с небелым цветом кожи. Передо мной индийцы и латиноамериканцы, или испанцы. Чуть поближе к «кассе» мелькает ее светлая головка. Очередь навевает ностальгические воспоминания, и я отдаюсь им на растерзание. Впрочем, вскоре дело доходит и до меня, и здесь между мной и француженкой возникает непреодолимый языковой барьер. Ее бухгалтерские термины наводят на меня скуку — упираемся в какое-то мелочное труднопроизносимое понятие. Я растерянно пожимаю плечами, не понимая, чего же от меня хотят, а она беспомощно оглядывается по сторонам. Наконец появляется моя незнакомка, выслушивает на двух языках суть проблемы и ломано спрашивает, где, мол, я собираюсь платить налоги, здесь или в Союзе? Я патриотически трясу головой — на родине, на родине, обвожу изящный пальчик размашистой росписью и получаю огромную по моим масштабам сумму: полторы тысячи французских франков. Я небрежно пытаюсь сунуть в карман годовой заработок кандидата наук, но моя помощница останавливает мою руку и просит все-таки пересчитать деньги. Я при всем честном народе пересчитываю валюту и выхожу вместе с переводчицей из офиса. Наступает неловкая пауза, как будто бы нам нужно разойтись, но мы не хотим, и она, чуть иронично поглядывая на деньги, говорит:

— Ю ар рич нау, — добавляя на ломаном русском, — вы спите в тенде и не платить за отель?

— Да, — смущенно отвечаю я и предлагаю познакомиться.

Она произносит странно-звучащее имя, напоминающее ветхозаветное, — Руфь.

— Сериожа, — говорит она, — ви брейв мужчина, вы не боись корсик сепаратист!

Ну как «не боись»? Наплывает вчерашнее долгое неуютное засыпание в палатке, в неизвестном диковатом месте, на фоне ужасающих правдивостью репортажей наших спецкоров о борьбе корсиканских сепаратистов за свободу родины. Как раз перед нашим приездом, в городке, что чуть повыше в горах, прогремели два мощных взрыва с многочисленными жертвами. К тому же еще по дороге из Аячо нам попадались развешанные тут и там фотографии, исчезнувших на острове, туристов. Какой еще к чертовой матери свободы и независимости нужно этим корсиканцам, и отчего, от Франции?! Что же это за свобода такая, зачем? Вот, например, здесь, в полуметре от ее упругой, дышащей девичьей свежестью фигуры… О, я бы с удовольствием отдался в рабство ее иноземному очарованию.

Я отнекиваюсь от ее благосклонных слов и, наконец, читаю на визитке — Англия. Ах, ну как же, естественно, вот откуда это колониальное обаяние. Мне хочется выпрямиться, чтобы стать повыше нее.

— Мы, инглиш фриендс, пойдем ужинать в город. Ви присоединись к нам?

— Конечно, — соглашаюсь и вспоминаю про колбасу в палатке. Ее нужно срочно спасать в каком-нибудь холодильнике, иначе придется каждый день присоединяться к ее английским друзьям, а это мне далеко не по карману.

Она прощается и исчезает.

Я бреду в палатку, размышляю о произношении. Разве можно надеяться на что-то серьезное при таком акценте, ее русском и моем английском, тем более, у них там, судя по всему, такая теплая английская компания? Но вскоре забываю об этом и начинаю распихивать припасы по холодильнику, потом сижу у палатки и курю, потом снова вспоминаю об ужине и иду к отелю.

Суматошно перезнакомившись со всеми Питерами, Самуэлями и Джонами, мы взбираемся по крутому склону на автомобильную дорогу и минут тридцать бредем в город. К вечеру жара спадает. Обходим все ресторанчики, тщательно изучив цены, усаживаемся наконец в итальянской пиццерии, едим и, оставляя по двадцать пять франков, возвращаемся в кромешной темноте вниз. На узком горном серпантине, ослепляемые мотоциклистами, мы вытягиваемся гуськом и затихаем. Такая темная ночь, такие крупные звезды и такая большая компания. Мне грустно.

Я прощаюсь оптом с ними у отеля, одиноко плетусь в свою берлогу. Плохо спится внуку Раскольникова на родине Наполеона. Он ворочается, подгребая под себя узкий поролоновый матрасик, едва спасающий от неровной каменистой почвы. К утру она остывает — его бьет озноб. Он просыпается, закуривает сигарету. Высунувшись наполовину из палатки, находит Полярную звезду и долго смотрит в северо-восточном направлении. Его ужасают предстоящие тринадцать дней скучных полупонятных разговоров, и он принимает твердое решение разрушить их неотвратимость.

Утром выясняется, что иностранцы тоже люди, правда, замороченные тяжелым наемным трудом. На доске объявлений вывешено новое расписание, сдвигающее начала заседаний на послеобеденное время, а все волшебные утренние часы отдаются пляжу. Меня опять приглашают в их теплую компанию, и я, благодарный за приглашение, бегу в палатку, опаздываю, и наконец появляюсь на пляже в надежде увидеть ее в более обнаженном виде. Тут же во мне восстает моя извращенная мораль. Ведь я принципиальный противник нудизма, и многочисленные, разбросанные на песке обнаженные бюсты будят во мне самые противоречивые чувства. Ох нет, слишком я падок до женского тела, чтобы приветствовать полное его обнажение при всем честном народе. Как женщину можно лишать главного ее очарования — таинственности!? Да они все тут просто пуритане. Мысль о том, что и она окажется в чем мать родила, заставляет меня остановиться, и я растягиваю худое мучное тело поперек набегающей лазурной волны. Господи, как же я давно не был на море, как хорошо, как хорошо, впрочем, уже минут через двадцать я, совершенно зажаренный, окунаюсь в прозрачную воду и быстро убираюсь восвояси.

Вечером мы встречаемся у свадебных столов и дружно решаем больше не ужинать в городе, а перебиваться самодельным харчем под открытым небом. Как выясняется, мелкие запасы всякого продукта обнаруживаются не только у меня. Мы выволакиваем все это на свет божий. Попозже к нам присоединяются еще пяток сбегавших в магазин коллег, и легкий наш ужин переходит в долгую, до самой ночи, беседу. Руфь сидит напротив и изредка угощает меня крытым белой плесенью горьковатым сыром взамен наших золотистых шпротиков. Я довольно быстро схожусь с испанцами, благо их английский прост и доходчив, и мы уже по-дружески подумываем, не распить ли нам какого более крепкого напитку. Англичане держатся обособленно, молчаливо, с достоинством поедая тут же нарезанные сэндвичи. Тот американец-таки оказался американцем по имени Тони, ведет себя намного раскованнее, но, впрочем, тоже с ужасным чувством собственного достоинства. Я держусь просто, доверчиво и открыто, и предлагаю всякому что-нибудь из нашего московского дефицита. Все одобрительно пробуют, а Тони отказывается, заявляя, что он предпочитает советскому местный продукт, и со скрежетом открывает купленную в городе баночку лосося, достает оттуда розовые ломтики и демонстративно причмокивает. Я немного сконфужен, и Руфь приободряет меня легким поворотом плеча, мол, что тут попишешь. Я, впрочем, не отчаиваюсь, а продолжаю наслаждаться средиземноморским закатом, пробивающимся сквозь ее мягкие льняные волосы. С вечерним свежим ветерком накатывает романтическое настроение. Снова наплывает парижское кино. Но вдруг замечаю на лососевой банке надпись на чистом английском языке — сделано в СССР. Тони смачно причмокивает, а я боюсь, вдруг он заметит эту надпись и окажется в неудобном положении. Эта мысль до того меня пугает, что я привлекаю к себе внимание, фальшиво напевая «Подмосковные вечера», и испанцы тут же подхватывают наш незатейливый мотив. Мне становится скучно, и вскоре мы расходимся.

Следующие два дня проходят без всяких неожиданностей. Руфь по-прежнему окружена англосаксами, и мы никак не можем встретиться на пляже. Правда, однажды она промелькнула между оливковыми деревьями в закрытом вишневом купальнике, и меня обжигает горячая волна сожаления. Она весела, она смеется каким-то скорым английским шуткам.

Вечером за ужином я не выдерживаю и объявляю пари. Стол удивленно затихает, ожидая, например, что я достану револьвер и предложу сыграть в русскую рулетку. Но я поступаю проще, я ставлю бутылку добротного армянского коньяка тому, кто решит первым математическую задачу из моего абитуриентского прошлого. Это мировое скопище мозгляков из почтенных научных центров бросается в бой, в особенности английские Кэмбридж и Оксфорд, а вслед и Массачусетский технологический в лице Тони. Все погружаются в простую с первого взгляда проблему. Я-то знаю, чем это все кончится. Выползаю из-за стола, прячу экономный скарб в холодильник и разваливаюсь в том самом шезлонге, шепча про себя волшебное «думан-думан…».

Не успеваю докурить первую сигарету, как появляется Руфь с неправильным решением. Я объясняю, в чем ошибка, и опять остаюсь в одиночестве. Теперь надолго. Через часик Руфь появляется снова, и мы идем к доске, на которой тоненькая рука выводит более сложный вариант решения, впрочем, тоже неправильный. Она удивленно смотрит на меня своими прекрасными глазами, наверно, осознавая, что я не такая простая штучка. К нам изредко подбегают с победным видом наши высоколобые друзья. Она сама развеивает их радужные надежды получить тут же коньяк. Мы наконец остаемся в одиночестве, и она — о, нетерпеливая уязвленная молодость! — просит показать решение. Она поражена его простотой и изяществом, но все-таки слегка расстроена. Я ее успокаиваю, как могу, мол, задачка-то на самом деле непростая, мол, и обстановка неподходящая, и замолкаю.

— Тут вас все обсуждают, — шепчет она.

Поскольку такое редкое явление на закрытом западном воркшопе, я в центре внимания, и следят даже за тем, как я держу вилку и нож.

Я смущен и в то же время обрадован ее взаимностью. В ответ на мой она раскрыла свой секрет и тем самым как бы вступила со мной в тайный сговор. Воодушевленный таким продвижением, заговорщицки шепчу:

— Теперь у них надолго хватит других забот, — и поздно спохватываюсь, сообразив, что слишком забегаю вперед. Следуя моим представлениям о холодной английской чопорности, она должна была бы вежливо улыбнуться моему нахальному выпаду и молча отойти. Но она улыбнулась тепло и начала что-то выводить на доске. Возникла странная напряженная пауза. Она отвернулась к доске, и мне кажется, что наш разговор-таки закончен и надо бы мне ретироваться, но уходить не хочется. Плавная изогнутая линия, проведенная создателем по тыльной стороне руки вниз к бедрам, слегка покачивается в такт поскрипыванию мелка. В неясном свете далекой лампы первым легким загаром чуть поблескивает нежная бархатистая кожа. Страшно не хочется говорить о математике.

«СЕРЕХА», — читаю по-детски выписанную кириллицу.

Слегка касаясь ее ладони, беру из ее руки мел, хотя рядом на доске их целая россыпь, дорисовываю палочку и ставлю две жирных точки.

— Откуда ты знаешь русский?

— Я английская шпион.

— А я агент Кэй Джи Би, — парирую я, вспоминая напутствия уполномоченного первого отдела и все три комиссии вкупе.

— Я знать.

— Откуда?

— Ты хотел украсть мой чемодан в аэропорту, ти большев?

Я не понял, но обиделся.

— У нас коммунистов называют большее.

— Хм, — хмыкнула моя беспартийная душа.

— Нет, не только коммунистов, всех, кто слишком многого хочет и сразу.

Ну уж большевик, так это точно.

В этот момент раздается страшной силы грохот, и я, грешным делом, вспоминаю корсиканских сепаратистов. Мы испуганно оборачиваемся. Взбешенный Тони, опрокидывая в сердцах стулья, уходит прочь от дурацкой русской задачи.

— Он хороший, но крейзи, — говорит Руфь. Мы незлобно смеемся. Потом замолкаем, и она, прикасаясь к моей ладони, берет мелок, хотя тоже видит их целую кучу на полке у доски, и выводит:

— Туман, — и справа дописывает английский перевод.

Я принимаю игру. Мы пишем в два столбика, обмениваясь волшебным мелком. Утро туманное, утро седое. Здесь мы запинаемся. Она с удивлением наблюдает, как я пытаюсь отыскать у себя на голове седой волосок. Но их еще так мало у меня. Я безапелляционно беру ее прядь и приставляю к своей, судорожно пытаясь вспомнить, как же по-английски называются волосы. Ее щека так близка к моей, что я ничего не могу припомнить. Но она догадывается, уточняя что-то насчет стариков. Мы продолжаем дальше про нивы, ограничиваясь упрощенным вариантом поля, и снова запинаемся. Я вспоминаю «Sorrow» Ван-Гога, но мне кажется это слишком жестко, и показываю на ее печальные глаза, но у нас в английском столбике получаются какие-то поля с глазами, и мы возвращаемся к вангоговскому варианту. Со снегом никаких проблем — он бывает и у них, к тому же ее предки по отцовской линии из Швеции, и, хотя там никогда не была, и отец с ними давно не живет, она понимает, что и как может покрываться снегом. Она даже слегка поеживается на вечернем прохладном ветерке, но я ничем ей не могу помочь, не переступая правил приличия. Начало предпоследней строки кажется совершенно непреодолимым. На ум лезут нежно-ленивые обломовские мотивы, косвенные, далекие, русские, нехотя живущего, нехотя любящего, нехотя умирающего сознания. Наконец я сдаюсь. Мы ставим три больших вопросительных знака в надежде вернуться к ним потом. Да когда же потом, если у нас всего две недели? И я нехотя дописываю конец первого четверостишия. Она нараспев складно читает тургеневский столбец несколько раз, и мы тепло расстаемся, договорившись утром встретиться на пляже.

На утреннем пляже немноголюдно, и, если бы не пяток туристов, приплывших на надувных лодках с яхт поваляться на песочке, можно было бы подумать, что весь остров занят решением моей задачи. Но тут все мои надежды обрушиваются — из оливковых зарослей появляется Руфь в сопровождении Тони. Они радостно здороваются и расстилают рядышком со мной одно огромное махровое полотенце, и усаживаются на него вдвоем. Впрочем, Тони оказывается приятным собеседником и нахваливает задачу, решение которой ему рассказала эта английская шпионка. Я радостно улыбаюсь, а на душе скребут кошки. Конечно, красивой женщине можно простить многие недостатки, но только не болтливость. Впрочем, я не подаю виду, и мы мило беседуем. Тони показывает на обнаженные вокруг нас бюсты и риторически спрашивает, есть ли такие пляжи в Союзе, и тут же спрашивает у Руфи, почему она в купальнике. Первое меня трогает мало, а вот его вопрос о наряде мне лично нравится, по крайней мере становится ясно, что у них не было возможности обсудить это раньше.

Потом Тони вскакивает и поигрывая мышцами, с шумом ныряет в море. Руфь приглашает и меня, но я отказываюсь и, последив за уплывающими телами, сворачиваю свои пожитки и иду в душ. Я слишком изнежен социалистическим строем, чтобы купаться в воде с температурой ниже двадцати пяти градусов. Я включаю воду потеплее и пытаюсь смыть все утренние неприятности.

Следующие два дня теплая инглиш компани занята умственным трудом, не приносящим мне никаких тактических выгод. Мы все время втроем. Наконец наступает суббота, а с ней объявленный заранее пикник где-то в центре острова. Нам подают прозрачный, будто аквариум, автобус, и здесь выясняется, что один из испанцев-таки нашел правильное решение, и он под аплодисменты прячет у себя приз. Пока я раздаю слонов, Тони занимает свободное с англичанкой место, и я в течение двух часов мрачно предаюсь туристическому восторгу. Настроение неуклонно стремится упасть в одну из многочисленных живописных пропастей, чему я, честно говоря, мало сопротивляюсь. На пикнике я мрачен и холоден. Меня не радуют ни дикие полосатые кабанчики, снующие по национальному парку, ни хрустальные водопады, ни даже сочные, дышащие жаром костра и пряностей корсиканские шашлыки.

Вокруг все веселятся. Особенно Тони — он на подъеме. Он рассказывает смешные анекдоты, он душа компании. Замечая мое унылое лицо, заявляет, что, сколько не читал русских авторов, никогда их не понимал. На это Руфь ему советует попробовать почитать на английском, и вся компания взрывается дружным смехом, а Тони добродушно бросается пластмассовым стаканчиком. Всем весело. Но не мне.

Я беру пластмассовый бокал прохладного красного вина и удаляюсь на некое подобие утеса, увенчанного высохшей сосной. Одинокое, некогда шумевшее под напором неутомимого мистраля дерево. Оно еще не умерло, оно поет холодно-серебристой корой, и эта музыка созвучна моему настроению. На севере диком стоит одиноко на горной вершине сосна, шепчу я. Мне кажется, что только одиночество не имеет в нашем мире границ.

Но вскоре появляется Руфь. Она молча садится рядом, обхватив колени и угадывает главную идею развернувшейся картины. Я ничего не хочу слышать, я откидываюсь на спину и теперь вижу на фоне старого, еще тянущего свою песню дерева юное, дышащее неизвестной жизнью существо. Оно прекрасно, оно есть она, шепчу я на английский манер. Она здесь одна со мной, а внизу горы, а за ними море, а здесь только мы вдвоем. Я дотягиваюсь до ее спины и провожу рукой сверху вниз точно посередине. Это могло быть неслыханной вольностью еще неделю, еще день, еще минуту назад, но только не сейчас. Она, чуть повернув голову, щурясь от солнца, улыбается мне. Господи ты мой, все преграды, разделявшие нас, исчезли напрочь.

— Ты, большев, ты обиделся за то, что я сказала задачу Тони.

«Да, да, да, я большевик», — радостно шепчу я про себя.

Бывают мгновения, когда истина столь прекрасна, что не хочется быть оригинальным. Но нет, мы не бросаемся тут же в объятия, не замираем в первом долгом поцелуе, мы наслаждаемся произведенными разрушениями, мы парим над руинами нашей предыстории, растягивая минуту озарения перед началом эпохи грядущей вседозволенности. Она моя, радостно и немного тревожно бьется сердце. Мы обречены быть вместе, поет душа, когда мы катим обратно вниз и наш аквариум наполняется красотой и светом и дивной корсиканской песней. Я начинаю любить эту землю, еще недавно такую чужую и непонятную, а теперь такую живую и близкую, как эта узенькая ладонь, лежащая на ее бедре.

Ах, эта сладкая красивая жизнь. Мы не расстаемся ни на одну минуту, хотя бы и в воображении. На следующее утро после первой теплой ночи, прямо в палатке, я увенчан сломанной поблизости оливковой ветвью и торжественно произведен в сэры. Теперь все дни наши. И долгие путешествия на гору, и прогулки по городу, и многозначительные взгляды под монотонный голос лектора. Мы все принимаем с радостью и покорностью, осеняя нашим счастьем. О нет, наша неделя не сплошной романтический сон. Мы даже иногда ссоримся, например, из-за раннего, под утро, ее возвращения в отель, мол, ей нужно незаметно, пока спят друзья англичане, которые тут же разнесут про ее связь с русским большевиком, или поругиваемся в полусне из-за неподеленной узкой поролоновой подстилки и она с укором показывает мне розовые рубцы от жесткой корсиканской почвы. Или когда она пытается расплатиться в кафе отдельно и все-таки уступает, называя меня большевиком. Но наши размолвки так мимолетны, и мы над ними смеемся и предаемся друг другу. Ах как быстро тает наша счастливая неделя, как медленно мы это понимаем, не обращая внимания на горьковатый привкус, чуть соленый, словно поцелуй между морем и душем. И только настоящая русская печаль все больше и больше проступает на ее лице.

Внезапно, неотвратимо, жестоко накатывает наш последний день и последний ужин под открытым небом. Все уже собрались, столы накрыты. Она появляется у свадебного стола в воздушном белом платье, с распущенными, неожиданными, как снег, выпавший в августе на золотистые плечи, волосами и в гробовом молчании садится рядом со мной. С одной из яхт доносится медленное танго. Господи ты мой, бедные, непутевые три партийные комиссии, прощайте любезно эту непоследовательность жизни, ведь я держался до последнего дня. Но тут мне становится так больно и горько, и мы, не замечая удивленных взоров, обнимаем друг друга и кружимся, покачивая весь остров — с обрывом, с горами и морем, с корсиканскими сепаратистами, — и еще надеемся обмануть судьбу.

Утром мы улетаем в Париж, где ненадолго расстаемся: она меняет билет, откладывая день отлета, а я иду пред светлы очи советника нашего посольства, дабы засвидетельствовать свою целостность и невредимость и взять ключи от полупустого дома на Рю де Камп, где обязан провести последнюю парижскую ночь. Я бросаю вещи, обмениваюсь приветствиями с привратником, явно офицером каких-нибудь органов, клянусь ему всеми нашими ценностями вернуться до полуночи и, не замечая города, бегу к месту встречи.

Конечно, я появляюсь раньше и вижу пустующий парапет на пересечении моста Иены и берега Эйфелевой башни. Я пристраиваюсь локтями на теплом белом камне и гляжу в мутно-зеленое течение, а вижу печальные агатовые глаза. Нет и следа моей праздничной картины, пленка выгорела, краски пожухли. Вдруг она больше не появится, вдруг мы все перепутали, доверившись найденному взаимопониманию? Но ведь мы прожили с ней целую жизнь, а теперь я один. Какое грустное место — Париж. Но, черт побери, зачем тогда здесь поставлена эта гигантская металлическая конструкция, зачем такие архитектурные излишества, если мы не найдем друг друга?

Потом замечаю на мосту далекое светлое пятнышко и вижу, как она торопится на встречу со мной. Да, она, как и я, просто бежит и лишь на середине моста замечает мою сутулую фигуру, притормаживает, будто стесняется своего откровенного порыва. Впрочем, я делаю вид, что рассматриваю горшочные розы на пришпиленной к берегу барже, и поворачиваюсь, только когда она касается моего плеча. Мы молча, обнявшись, стоим, и я чувствую телом, как она истосковалась за эти два часа.

— Ты стал совсем седой, — говорит она, спутывая наши волосы.

— Да, прошло много времени.

Не разлепляясь, мы идем вдоль берега Сены к нашей разлуке. Сколько можно обманывать судьбу, ведь я не могу сдать свой билет, я даже не могу быть с ней эту последнюю ночь и даже не могу позволить ей проводить меня завтра. Наша жизнь прожита, и нас уже не обрадует Париж. Нас не спасет ни Пантенон, ни мост Искусств, ни Лувр. Мы не видим Парижа, мы заняты поиском, мы ищем место нашей вечной разлуки. Мы пытаемся то здесь, то там разъять наши объятия и не в силах ни на чем остановиться. Где эта улица? Где этот перекресток, куда мы через много лет вернемся уже поодиночке? Мы знаем это наверняка и потому так придирчиво выбираем его. То нам кажется, что это старенькое кафе рядом с Сите, то лестница под Сакре Кер, окутанная сумраком июльского вечера, или решетка полуночного Тюильри, откуда нас выпроваживает, скрипя замками, полицейский. Все не то, за всем следует продолжение и остается капелька надежды. А ведь мы уже давно обречены, мы приговорены, и только дело за тем, как оно будет называться.

Шатильи. Через несколько минут придет последний поезд метро. Мы сидим на скамейке на пересечении наших линий и просто молчим, не отрываясь друг от друга. Я безумно опоздал к назначенному привратником времени, и это грозит мне замечанием к загранкомандировке, и я могу на долгие годы сделаться невыездным. А куда же мне выезжать, раз кончается наша жизнь? Куда еще спешить, ведь мы нашли это проклятое место. Что ждет меня по ту сторону? родной московский воздух? родные лица трех партийных комиссий? Меня вызовет уполномоченный первого отдела и попросит написать поподробнее об иностранных коллегах, а я пообещаю и ничего не напишу, и на три года останусь невыездным. Но это будет потом, а сейчас только Шатильи, огромный пустой холл, шорох эскалаторов и грустные глаза. Она не понимает, почему в эту последнюю ночь мы не вместе, почему завтра, еще целую половину дня до моего отлета, мы будем порознь в одном городе. А я ничего не могу объяснить. Я тыкаюсь носом в ее щеку, виновато прикасаюсь рукой и рабской походкой ухожу от нее навсегда.

Валерий Куклин

Пять невыдуманных историй о деньгах

Деньги за корову

Теща и тесть мои — казахстанские немцы, люди мирные. Сослал их Сталин в пустыню скот разводить — поехали. Случилось Хрущеву позвать всех на целину — отправились в казахстанские степи. А как ни к чему не призывавший уже стариков Брежнев завластвовал, перебрались в совхоз Пригородный, рядом с областным центром. Периодов правления Черненко и Андропова они как-то не заметили, но после встречи Горбачева с Рейганом в Рейкьявике решили кормилицу свою — многопудовую Буренку — сдать на мясо, а полученные деньги положить на сберкнижку — на похороны.

Периоды Ускорения и Перестройки промчались в вихре погонь за мясом, мылом, стиральным порошком, хлебом и еще бог знает какими враз ставшими дефицитными товарами обыденного спроса. Деньги на похороны лежали в сберкассе нетронутыми, обрастая то процентами, то какими-то непонятными девальвирующими нолями. Тесть регулярно посещал сберкассу, проверял счет, получал в книжке соответствующие подписи и печати и, возвратясь домой, новую сумму сравнивал с ценами на гробы, доски, водку, вздыхал и вычеркивал раз от разу кого-то из списков приглашаемых на будущие поминки.

И вдруг Россия вышвырнула из рублевой зоны всех своих бывших «братьев навек». Казахстан в срочном порядке отпечатал свои тенге, в сберкассах произвели перерасчет — и теща, сняв с книжки все деньги, купила на базаре кусок говядины в один килограмм сто тридцать грамм.

Со стен домов пялились на старую обманутую женщину и нагло ржали плакаты с сытыми харями вождей…

Много чужих денег

Было мне четырнадцать лет… Деньги в то время считали, говоря при этом неизменно: «А старыми было бы…» — и добавляли к первой цифре ноль, отчего сумма звучала солидней.

Тем летом я работал на посылочной сортировочной станции, которые из нашего южного города высылали во все концы страны набитыми незрелыми овощами и ягодами в расчете, что по пути они дозреют. Посылки эти мы грузили в почтовые вагоны проходящих мимо поездов, работая днем по девять часов, ночью по пятнадцать.

Довозили запряженные цугом за электрокаром тележки до первого либо второго вагона, грузили почту. Парни были юнцами, как и я, а женщины — все, без исключения, молодыми разведенками. Работалось нам весело и легко, особенно в дни ночных перерывов между поездами.

Изредка (два-три раза в месяц) к московскому поезду подъезжал огромный грузовик с металлическим кузовом, на голубом боку которого белыми буквами было написано: «ПОЧТА».

В эти ночи мы стояли в стороне и ждали, когда сидящий внутри вагона почтальон — всегда один и тот же усатый дядька — вынет большого размера полотняный мешок с металлическими угольниками у горловины, перевязанной бечевкой и болтающейся рядом маленькой фанеркой с сургучной печатью, и передаст сидящему рядом с шофером тоже усатому дядьке в фуражке.

И как только машина трогалась, уезжая с перрона, мы спешили к вагону и в оставшиеся десять минут забрасывали около полутонны груза внутрь. Расписку усач порой выбрасывал прямо из поезда нам в руки, а две-три посылки, присланные в наш город, ловили мы уже на ходу. Женщины сердились, а парням было весело.

Однажды, когда мы уже разгрузили вагон и начали его загружать своими ящиками да тюками, усатый почтарь спросил, как меня зовут и позвал в вагон.

Я с радостью запрыгнул, ибо передвижная почтовая контора интересовала меня в то время своей сургучно пахнущей экзотикой никак не меньше историй о дальних странах.

— Вот что… — сказал он. — Расписывайся давай — и бери этот мешок.

Я лихо черканул разученную накануне каракулю, взял мешок за прилагающуюся к железному замку ручку и переставил его к двери.

— Постой, — сказал усач. — Пистолет у тебя есть?

— Ага, — ответил я беззаботно. — У Катьки вон.

— Возьми у нее, — строго произнес почтарь, сунув в нагрудный карман моей ковбойки какую-то бумажку. — Передашь вместе с мешком. Знаешь кому.

— Знаю, — ответил я.

Спрыгнул на перрон и, сняв мешок, поставил его на асфальт.

— В кар сунь! — приказал почтарь.

Я повиновался. Строгость старика даже позабавила меня. Под прицелом его хмурых глаз я сунул руку за пазуху взвизгнувшей тридцатилетней Катьке и вынул тяжелый, вороненый ТТ. Она ведь давала иногда нам подержать его и, вынув обойму, поприцеливаться в какой-нибудь светлый угол, где нет людей. А тут чуть не упала в обморок.

Но почтарь закричал:

— Правильно! Девка! Отдай мужику пистолет!

Она рот и захлопнула. Покорно помогла мне поставить мешок в электрокар, ибо одной рукой я его поднять не смог.

— Только курок не взводи, — сказала она, когда я влез в кар и устроился за рулем. — Заряжен черт.

Я положил руку с пистолетом на руль, держа ствол направленным вперед. Нажал на педаль, чтобы электрокар дернулся и натянул поезд не то из пяти, не то из семи прицепленных к нему нагруженных тележек.

— Эй! — услышал крик из дернувшего поезда. — Тележки отцепи! Один едь! Там миллион шестьдесят тысяч! «Десять миллионов шестьсот тысяч!» — мигом пересчитал я на старые деньги — и лоб мой тотчас покрылся потом.

Катя ойкнула — и отскочила от электрокара.

Кто-то из ребят наклонился над сцепкой и вытащил металлический штырь.

— Поезжай! — закричала Катя голосом тонким и пронзительным. — Поезжай скорей!

Я резко нажал на педаль — и кар двинулся параллельно с тронувшимся поездом «Москва — Алма-Ата».

Усатый почтарь орал что-то из своей двери, но я не слушал его, ощущая себя одновременно и великаном, и пигмеем, ибо внутренний голос мне говорил, что с этим мешком, что лежит между моих ног, я в полном праве и взвести курок, и нажать на него. Руль на каре был устроен так, что рука моя лежала на нем строго параллельно перрону, ствол смотрел вперед, медленно поворачиваясь при этом то в одну, то в другую сторону.

Было два часа ночи, лампы светили на стены вокзала, а ту кромку платформы, по которой ехал я, оставлял в полумраке, который мне самому казался зловещим, ибо точно в такую ночь и под этот же самый поезд «Москва — Алма-Ата» неделю назад бросилась какая-то женщина — и это видели ребята другой смены, пересказывавшие историю эту со многими подробностями. Словом, я ехал во власти мыслей о той трагической картине, о том, что в руке у меня пистолет и о том, что из пистолета этого мне позволено стрелять хоть даже в людей — и на лице моем, должно быть, все чувства эти были выражены явственно, а в полусумраке еще и ошаржированы.

Поэтому, когда я направил кар прямо на толпешку оставшихся на перроне провожающих, упорно смотрящих вслед уходящему поезду, лицо мое и крик:

— Разойдись! — вместо обычного «Дайте проехать, пожалуйста». — Прочь! Стрелять буду! — …вызвали ужас у повернувшихся ко мне людей.

По их лицам было видно, что они представили себя участниками американского вестерна.

— К вокзалу! — приказал я и приподнялся на ногах, словно стоя в стременах. — Раз!..

Далее считать не пришлось — все человек тридцать провожающих слаженным броском пересекли перрон и затолпились, толкаясь и шипя, у дверей вокзала.

Лишь один побежал не со всеми, а бросился вперед, перепрыгнул через рельсы, вскочил на следующую платформу и умчался куда-то в темень.

И мне показалось, что сейчас он обежит в темноте и бросится на меня сзади.

— Эй! К вокзалу, сказал! — заорал тогда я и направил пистолет в темноту. — Кому сказал?

И мужчина, вынырнув из темноты, покорно совершил обратный путь через рельсы и далее через перрон к зданию вокзала.

Вот, собственно, и весь инцидент. Далее до самых ворот посылочной базы я доехал без приключений, если не считать того, что все время оглядывался на оставшихся на перроне пассажиров, а пистолет держал направленным вперед и сжатым с такой силой, что потом, за воротами, пришлось самому себе разжимать левой рукой окостеневшие пальцы.

Голубая машина с надписью белыми буквами «ПОЧТА» прибыла минут десять спустя. Их задержал застрявший на переезде товарняк, а мобильных телефонов в те времена еще не было.

Усач из почтовой машины очень обрадовался, что деньги, присланные для выдачи зарплаты рабочим двух заводов, не уехали в Алма-Ату. Он взял у меня из-под ног серую сумку с сургучной печатью на маленькой фанерке, достал из кармана моей рубахи бумажку вагонного почтаря — и, сев в машину, укатил.

Произойди эта история четверть века спустя, кто знает, может быть, следующим утром на столе следователя лежало бы постановление прокурора об аресте похитителя социалистической собственности.

А тогда все окончилось лишь строгим выговором мне от начальницы посылочной базы за то, что диким выражением лица своего и воплем испугал я ни в чем не повинных провожающих.

Сверстники же мне тогда завидовали:

— Надо же — заряженный пистолет и десять миллионов в руках держал!

Деньги на колесах

В разгульные годы перестройки, когда члены партии с тридцатилетним стажем сжигали прилюдно свои партбилеты и становились бизнесменами, дураки, подобные мне, поднимались по служебной лестнице в государственных учреждениях и пытались спасти державу, подобную кораблю в бушующем море и без экипажа. Так стал я штатным собкором газеты «Союз» при издательстве «Известия», что поставило меня в список лиц республиканской номенклатуры и врагов местных националистов.

Как раз в этот момент ко мне пришла бумажка, сообщающая, что машина, в очереди на которую стоял вот уж пять лет, ждет меня на базе «Облкультурторга».

Собкор московский в провинции — фигура солидная. Может статься, то была особая форма взятки? В отделе цен Облисполкома на бумагах мне доказали, что машина принадлежит мне по закону.

Только вот денег на нее у меня не было. Совсем.

При зарплате в три с чем-то сотни рублей в месяц я занял шесть тысяч триста на покупку машины.

И купил «Запорожец».

А через четыре месяца зарплата моя стала равной четырем тысячам — и я в два месяца рассчитался с долгом.

И, самое страшное, — все было по закону. Миллионы людей обеднели в тот 1990 год в десять раз, а десятки тысяч — обогатились во столько же. Банк, одолживший мне тогда деньги, получил такие дивиденды, что потеря в цену одного «Запорожца» вызвала на устах управляющего лишь улыбку:

— Чего вы беспокоитесь? — сказал он мне. — Это наши проблемы, не ваши.

Голос денег

Был друг у меня. Друг он мне и сейчас. Надеюсь, что будет таковым еще долгие годы. Звать его Виктором. Дружны мы с ним более тридцати лет, в минуты самые тяжелые не было мне более близкого человека, и столь же откровенно радующегося моим успехам, мне кажется, тоже. В студенчество мое, голодное, как у пса бездомного, ибо стипендии меня лишили еще на втором семестре из-за нежелания учить «Историю КПСС», он не только подкармливал меня и позволял неделями жить в его семье, но и изыскивал возможности подрабатывать. Будь, словом, сестра у меня или брат, я бы указал им на Виктора, чтобы брали пример с него…

Одна странность была у этого человека: в дни моего безденежья и голода, он обращался со мной тоном отеческим и снисходительным, поучал меня, словно малое дитя. В две-три недели после возвращений моих из летних экспедиций, когда я бывал едва ли не богат, голос его преображался в благодушный и порой даже восторженный. По мере опустошения моего кошелька (событие, расцениваемое им, как катастрофическое и совершенно непонятное) снисходительность его крепчала, число поучений росло — и к началу следующего сезона достигало апогея:

— Ты в чем ходишь? Посмотри на себя. Вот тебе моя замшевая куртка. Надень — и топай. Сейчас замшу любят. В любой редакции двери откроют.

По окончании института и получении диплома, распределения в Москву и получения к зарплате премиальных, рационализаторских, мой имидж в глазах Виктора рос со второй космической скоростью: от восхищения до почтения.

Крах моей карьеры в виде ареста и высылки в Среднюю Азию прозвучал в его устах аккордом искреннего сожаления:

— Дурак ты. Сдалась тебе эта политика. Ее ж подонки делают. Они тебя высосут, а потом выбросят, как мусор.

Год спустя он приехал ко мне в пустыню, совершив поступок тем самым почти героический, но в голосе его кроме дружеского совета и скорби ничего слышно не было. Совет был гениален и прост: лишенному гражданских и политических прав поднадзорному остается право на повышение образования.

— Чего тебе здесь тухнуть? Будешь наезжать в Москву, хоть по театрам походишь.

Так я стал студентом Литинститута, и по три месяца в году отбывал срок ссылки, находясь в Москве.

Здесь мы гудели всякий раз по этому поводу, радуясь обретенной мною временной свободе, дружбе нашей, дружбе наших дочек и удивляясь регулярному взбрыкиванию его многочисленных любовниц. Он был профессиональным книжным спекулянтом, хотя и числился то там, то здесь на государственной службе. В стране много лет был книжный бум и скрытая инфляция, деньги сквозь его руки текли рекой, хотя для того, чтобы заработать их, уходило много и сил, и времени. Голос его был веселым, беззаботным, словно у соловья весной:

— Вчера «ардисовского» Мандельштама нашел. Отксерокопировал, а тут у «Книжной находки» мужик ко мне: продай да продай. Я ему — двадцатник сверху. Он и взял. Совсем озверели люди! Я бы за такие деньги ни за что не стал брать. Мне и ксерокопии достаточно.

Моя реабилитация и переход на работу в центральную печать совпали с перестройкой и всесоюзным кооперативным движением. Виктор стал во главе одного из крупнейших в стране кооперативов. И…

…пенье соловьиное превратилось в рычание львиное. Плюс жалобы на жульничество и нечистоплотность подчиненных, сетования на нехватку денег, разговоры о необходимости инвестиций, развод с женой, женитьба на откровенной б… — и так далее по наезженному сценарию о свежеиспеченном нуворише. Он даже приличные книги читать перестал, перешел на «крутые» детективы и эротические романы. Из обширнейшего круга друзей осталось лишь двое.

Но голос его в те времена я слышал больше по телефону — всегда пустой, тусклый, но звучащий решительно и твердо:

— Да… Приезжай… Буду рад… Времени нет… Тебя встретят… Жду.

Криминал и налоги разорили Виктора. Из состояния, будто бы насчитывающего десятки миллионов долларов, осталась сумма настолько ничтожная, что подарок на пятилетие дочери от второго брака от его имени покупал я. И радовался, признаюсь, тому, ибо друг мой обладал в то время голосом давно уж мной забытым и будто бы возрожденным: добрым… и снисходительно-покровительственным:

— Не, в «Ленком» не хочу… Пойдем лучше в Малый…

Следующие пять лет были, быть может, лучшими в нашей дружбе — я помогать ему возможность имел, а он позволял мне делать это. Ибо у него дела не шли. А меня хоть где-то, да печатали.

А еще его бросила молодая жена, а первая назад не приняла. И дочери, по детскому эгоизму своему, вникать в его проблемы не пожелали, требовали не столько души, сколько денег.

— Привет, — говорил он (как правило, по телефону). — Ну, как дела? Вот думаю одно дело начать… — и начинал врать. Голосом приторным и лукавым.

Я люблю его, верю в его звезду, поэтому всегда все выслушивал. Где мог — помогал.

Но пять лет — безрезультатно…

И вдруг — звонит мне в ответ на письмо по Интернету:

— Ты что — сдурел совсем?.. Или с горы навернулся?.. — и далее в том же духе: нагло, с апломбом, нахраписто.

Все ясно — дела у моего друга в порядке, он опять пошел в гору.

Кошелек

И последняя история. Речь в ней идет о сумме, которая после всех этих перестроечных и послеперестроечных денежных реформ кажется ниже смехотворной, а тогда — через три года после хрущевского обмена денег — казалась нам значительной. Речь идет о тридцати рублях шестнадцати копейках, то есть 301 рубле 60 копейках по-старому.

Деньги эти лежали в сером самодельном кошельке (тогда кошельки еще многие шили из обрезков кожи от старой обуви), а кошелек лежал в пыльной колее Больничного переулка.

Я разглядел его в серой пыли, которой, как мне кажется, в те времена было на дорогах много больше, чем сейчас. Поднял и показал дружку своему Генке Гузею.

Вид трех красных купюр, трех пятаков и копейки оказал действие шоковое.

Копейку мы решили тут же пропить, бросив ее в автомат с газированной водой без сиропа. А потом отправились к себе в детдом, заперлись в классной комнате и, добыв из запертого шкафа новую тетрадь (в клеточку, двенадцать страниц, стоимость — две копейки), написали двенадцать объявлений:

«Найден кошелек с деньгами. Обращаться…» — и написали адрес детдома и фамилии.

Потом все эти листы расклеили на столбах в Больничном переулке и на улицах рядом: Первой, Второй Бульварной, Парковой и Ворошилова.

И к нам пошли люди. Толпы…

За неделю наш детдом посетило человек шестьдесят взрослых. Говорили, что кошелек был черным, желтым, коричневым, красным, с застежкой, на молнии. Кто называл кошелек серым и с пуговичкой, но не мог вспомнить суммы в нем, а назвавшие сумму в тридцать рублей, не могли вспомнить число копеек. И добрая половина отвергнутых нами притязателей прямиком шла к директору детдома.

В конце концов, надоело все это именно директору — и Николай Иванович потребовал отдать кошелек и деньги ему.

— А мы его потеряли! — нагло заявил Генка. — Перепрятывали, перепрятывали — а теперь и сами не найдем.

Так мы стали похитителями тридцати рублей.

И в тот же день решили купить на эти деньги мечту доселе неисполнимую — велосипед.

В воскресение сбегали на базар и купили настоящий «Орленок» — велосипед для подростков, стоящий новым в магазине аж 47 рублей, но на базаре подержанный пошел за тридцатку. Имели такие в то время в нашем городе лишь дети высокопоставленных родителей да работников прилавка. И совесть нас, не в пример героям идущего тогда фильма «Без страха и упрека», где дети тоже нашли деньги и истратили на водолазный костюм, не мучила.

Велосипед мы держали в курятнике при доме одинокого старого деда, по очереди катались на нем, под страхом соблюдения тайны давали прокатиться и своим однокашникам. Все знали историю приобретения такой чудесной машины — и за два года никто не выдал нас.

А когда оказалось, что мы с Генкой из «Орленка» выросли, велосипед продали на рынке уже за 5 рублей. На них я купил книгу Соловьева «Веселый мудрец» с двумя повестями о Ходже Насреддине, а на остальные деньги мы всем классом сходили в кино на фильм «Безбородый обманщик» об Алдаре Косе — билеты тогда на дневной сеанс стоили по десять копеек.

Прошло еще несколько лет. И история эта закончилась самым странным образом, почти по-книжному, хотя на самом деле она произошла в жизни…

Работал я в геодезической партии в пустыне Муюн-Кумы. Устанавливали мы пункты триангуляции, представляющие из себя сваренные из труб в два с половиной дюйма пирамидки. Таскались с теодолитом и мерными лентами, затаскивали вышки на вершины самых больших барханов. На воскресение возвращались на базу, где спали в одном из саманных домиков в окружении нескольких высохших пирамидальных тополей. Имя у села было странное, русскому уху непривычное — Бостандык.

При двадцати шести жилых домах был даже сельмаг, где продавались водка, вино, рыбные консервы, вермишель да макароны. Были еще какие-то овощные консервы и морская капуста, но ни мы, ни местные жители их не покупали.

И вот, когда я, достав оставшийся с детдомовских еще пор кошелек, стал вынимать из него изрядно подешевевшие к тому времени «новые деньги» за сборник фантастических рассказов «Я — робот» А. Азимова и килограмм «Золотого ключика», продавщица спросила меня:

— Откуда у тебя этот кошелек?

— Это — мой, — ответил я, ибо решительно забыл к тому времени, как и почему он попал ко мне.

— Это — мой кошелек, — сказала тут продавщица. — Я сама сшила его.

Кошелек и вправду был не заводского изготовления, я сам его уже раза три ремонтировал, прошивая суровой ниткой по краям.

— Где ты его взял? — не унималась она.

— Нашел, — вдруг вспомнил я. — Давно, — и протянул ей кошелек. — Возьмите.

Я был юн, меня в краску бросило от стыда, ибо показалось мне, что не то, что продавщица, а и вся очередь, весь Бостандык, вся пустыня смотрит на меня, как на вора.

— Зачем он мне? — ответила продавщица и отодвинула кошелек от себя. — У меня другой есть.

Я расплатился, взял конфеты, книгу, кошелек и вышел на улицу. И до самого конца сезона, то есть еще около десяти ночевок на базе, я к этому магазину и не подходил.

А когда все вышки и репера были расставлены, и нам было приказано переезжать в другой район той же пустыни — километров так за триста на восток, — я попросил хозяина дома, где мы отдыхали по воскресениям, чтобы он передал продавщице тот самый серый самодельный кошелек с большой пуговицей посередине.

В нем я оставил четыре червонца. Потому что деньги к тому времени, как я уже говорил, инфляция подъела основательно.

Олег Солдатов

Дуализм, или Учение В. В. Розанова

К 158-летию русского философа, публициста, критика Василия Васильевича Розанова (1856–1919)

Василий Васильевич Розанов родился 20 апреля 1856 года в Ветлуге (Костромская губерния) в семье учителя, рано скончавшегося и оставившего вдову с восемью детьми.

Гимназистом, как и многие в его возрасте, пережил увлечение Писаревым, Миллем, Боклем. Затем возненавидел позитивизм: «…Позитивизм — философский мавзолей над умирающим человечеством. Не хочу! Не хочу! Презираю, ненавижу, боюсь!!!»

Приведенные выше строки можно прочесть почти в каждом издании сочинений Розанова. В сети и на бумаге. По слухам известно, что был он человеком едким, нервным, умным острословом, и даже беспринципным и аморальным. И действительно…

Фигура его неоднозначна. О Розанове говорили, что он пишет «обеими руками», публикуясь и в либеральной, и в консервативной прессе, В. Соловьев называл его Иудушкой, а Л. Троцкий «заведомой дрянью, трусом, приживальщиком», П. Флоренский «зверьком-хорьком, душащим кур, но мнящим себя львом или тигром». Картина нелицеприятная… Неужели все современники сошлись в негативной оценке? Конечно, как понять человека, который сначала предлагает статейку в «левую» газетку, получает гонорар, а потом спешит в газету правого толка и продает статью, в которой оппонирует левым. Безобразие! Но вот что писал о нем близкий к нему Э. Голлербах: «Розанов не был двуличен, он был двулик. Подсознательная мудрость его знала, что гармония мира в противоречии. Он чувствовал, как бессильны жалкие попытки человеческого рассудка примирить противоречия, он знал, что антиномии суть конструктивные элементы религии, что влечение к антиномии приближает нас к тайнам мира».

Можно ли судить о человеке, руководствуясь только его работами? Без личного знакомства, без знания его психологии, основываясь только на записях, исповедях, потоках сознания, оставленных Розановым. Ответ очевиден: нельзя. Но мы, в силу ряда причин, попытаемся…

Многие не считают его философом. Конечно, ведь он не создал философских систем, законов, научных трактатов, логических построений. Ничего этого не встретишь в его произведениях. Они полны туманных рассуждений, поэтических образов, личных оценок людей, исторических процессов. До 1911 года никто не решился бы назвать его и писателем. В лучшем случае — очеркистом. Но вот выходит «Уединенное». И следует восторженный отзыв Горького: «Только что приехал из Парижска — города, где все люди искусно претворяются весельчаками, — нашел на столе „Уединенное“, схватил, прочитал раз и два, насытила меня ваша книга глубочайшей тоской и болью за русского человека, и расплакался я, — не стыжусь признаться, горчайше расплакался. Господи помилуй, как мучительно трудно быть русским».

Быть русским. Это едва ли не главное в сочинениях Розанова. Никому кроме русских он не понятен, никому не нужен, не важен и не известен. Причина ясна. Все его труды посвящены России, русскому человеку, взаимоотношениям русских с другими народами, православию как составляющей русской культуры, Богу… Революцию он называл бунтом еврейской общины. И не случайно в годы советской власти он был буквально вычеркнут из памяти народа, его работы не печатались, а советские философы только разводили руками, когда их заграничные коллеги интересовались философией Розанова. Иностранцам, проявлявшим интерес к русской мысли, Розанов был известен куда шире, чем советским ученым мужам. При советской системе выказывать подобное знание было и весьма опасно.

Что же еще говорили о Розанове современники?

Вот что писал о нем Н. Бердяев: «Розанов один из самых необыкновенных, самых оригинальных людей, каких мне в жизни приходилось встречать. Это настоящий уникум. В нем были типические русские черты, и вместе с тем он не был ни на кого похож… Литературный дар его был изумителен, самый большой дар в русской прозе».

«Самый большой дар в русской прозе!» — немало. Если сравнивать с Толстым, Буниным, Короленко, Горьким… Очень немало. Очень лестно и, пожалуй, не совсем заслуженно. Эта оценка — признание философа, ищущего ответы на схожие вопросы, вопросы психологии, самопознания, души и воли… Реверанс от собрата по перу…

Чем же так хорош Розанов? Чем он так близок и дорог русским людям? Не темой ли своих размышлений? Ведь именно Россия, русская культура, русский человек занимают в творчестве писателя основное место.

«Посмотришь на русского человека острым глазком… Посмотрит он на тебя острым глазком… И все понятно. И не надо никаких слов».

И действительно, все верно, так оно и есть. Но как точно, как красиво и кратко дана характеристика этой многослойной, противоречивой, разношерстной общности людей, заполнившей огромные просторы от Европы до Тихого океана.

А вот еще о русских:

«Вечно мечтает, и всегда одна мысль: как бы уклониться от работы».

Сколько чувства, сколько иронии в этих строках. Вечно мечтает, народ мечтатель, не оттого ли все беды? Почему вечно мечтает? Жизнь тяжела…

«В России вся собственность выросла из „выпросил“, или „подарил“, или кого-нибудь „обобрал“. Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается».

Это было сказано до революции, но применимо и к сегодняшнему дню, и к векам минувшим. Вот так в двух строчках сказать по сути все о собственности в России…

«Сам я постоянно ругаю русских. Даже почти только и делаю, что ругаю их. Но почему я ненавижу всякого, кто тоже их ругает? И даже почти только и ненавижу тех, кто русских ненавидит и особенно презирает. Между тем я бесспорно и презираю русских, до отвращения. Аномалия».

Это не аномалия. Заглянем в психологию. Розанов ругает русских, глядя со стороны, отстраняясь…. Когда же другие при нем ругают русских, то ругают, в том числе, и его самого. Обида, самолюбие, гордость, персонификация.

«Вот и кончаю тем, что все русское начинаю ненавидеть. Как это печально, как страшно.

Печально особенно на конце жизни.

Эти заспанные лица, неметеные комнаты, немощеные улицы…

Противно, противно».

Глянул бы он на свою физиономию и почитал бы то, что писали о нем другие… Вот, к примеру, Пришвин: «…весь лицом он был ровно-розовый с торчащими в разные стороны рыжими волосами, глаза маленькие, зеленые и острые, зубы совсем черные и далеко брызгаются слюной…»

Разве не противно? До омерзения…

Мечтал ли Розанов о славе? Видимо, может быть, где-то в глубине души… Зачем он писал? Что заставляло его браться за перо и просиживать часами над листом бумаги? Деньги? Вряд ли только они… Хотя, платили, так что, пожалуй, в том числе и деньги… Тщеславие? В какой-то степени оно необходимо для начала любой работы. А может быть, невозможность молчать? Работа подсознания… Вот, что находим мы у него:

«Шумит ветер в полночь и несет листы… Так и жизнь в быстротечном времени срывает с души нашей восклицания, вздохи, полумысли, получувства… Которые, будучи звуковыми обрывками, имеют ту значительность, что „сошли“ прямо с души, без переработки, без цели, без преднамерения, — без всего постороннего… Просто, — „душа живет“… то есть „жила“, „дохнула“… Зачем? Кому это нужно? Просто — мне нужно».

Так был ли Розанов философом? В той мере, в какой каждый из людей им является, — безусловно. Признают ли его философом-ученым, таким как Кант, Гегель, Лейбниц? Никогда. В лучшем случае его называли русским Фрейдом за «Люди лунного света», за попытку проникновения в метафизику христианства. За рассмотрение вопросов пола и полового влечения.

«Сколько прекрасного встретишь в человеке, где и не ожидаешь… И сколько порочного, — и тоже где не ожидаешь».

Душа человеческая, душа народная, темная таинственная глубина, — вот что интересовало Розанова. А можно ли разложить душу на векторы и схемы? Пока никому этого не удавалось. Потому и Розанов не создавал схем. Но можно ли подходить к душе не будучи философом? Подвергнуть анализу ее работу, ее проявления, уловить ее движение? Такая задача под силу только философу или богослову. Богословом Розанов не был, слишком велико было в нем стремление к свободному, нецензурированному социальными или религиозными догмами мышлению. Кем же считать Розанова?

«Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия будет всегда одолевать философию».

Розанов наблюдатель, порою страстный, порою отстраненный критик жизни и души человеческой. Неужели все-таки тщеславие? Ведь именно оно зачастую движет едким критиком. Розанов не создал сюжетных художественных произведений, но вот, что мы встречаем:

«Говорят, слава „желаема“. Может быть, в молодом возрасте. Но в старом и даже пожилом, ничего нет отвратительнее и несноснее ее. Не „скучнее“, а именно болезнетворнее».

Значит все же где-то, когда-то в молодости было стремление к славе. Иначе откуда эти строки. Но оно было там, в молодости, и там и осталось.

А вот еще о славе:

«Слава — змея. Да не коснется никогда меня ее укус. Лежать в теплом песке после купания — это в своем роде стоит философии».

Опять о славе, и еще раз:

«Почему я так „не желаю известности“ (или влияния) и так (иногда) тоскую (хотя иногда и хорошо бывает от этого на душе), что „ничего не вышло из моей литературной деятельности“, никто за мной не идет, не имею „школы“?»

И много, много раз еще встречаем мы эти упоминания о вреде славы, о нежелании ее, о… Но что это, если не проявление дуализма, а на самом деле закамуфлированное желание обладать славой, усиленная работа сознания по блокированию жажды ее? Очень похоже… Но сколько прекрасных текстов мы имеем, благодаря этой борьбе.

«Хотел бы я посмертной славы (которую чувствую, что заслужил)?»

Вот какими вопросами задается Розанов в «Уединенном» и добавляет, что в этой книге есть «музыкальность», и потому ее никто не сможет повторить. Здесь сродни Пушкину: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

Любопытно отношение Розанова к религии. Православие, по его мнению, неотъемлемая часть русской культуры. Невозможно представить себе Россию без православия. И в то же время Розанов пишет о своем бунте против христианства и раскаивается в нем. Столько лет потратил он на разрушение церкви (Слон и Моська) и, слава Богу (по его же словам), что не разрушил. И теперь:

«Церковь есть единственно поэтическое, единственно глубокое на земле. Боже, какое безумие было, что лет 11 я делал все усилия, чтобы ее разрушить… Да чем бы была земля без церкви? Вдруг обессмыслилась бы и похолодела».

Но никогда Розанов не смешивает церковь и Бога. Бог для него понятие личное, тайное, высочайшее. Тогда как церковь устроена для людей, для многих, для всех. «Да что же и дорого-то в России, как не старые церкви?» Хоть и дьячок не очень, и торгуют они восковыми свечами, и не образованы, а надышали тепла. И хорошо…

А Бог это и единственный друг, и собеседник, и тот, кто не обманет, и высшее существо, и сама жизнь:

«Я мог бы отказаться от даров, от литературы, от будущности своего я, от славы или известности — слишком мог бы; от счастья, от благополучия… не знаю. Но от Бога я никогда не мог бы отказаться. Бог есть самое „теплое“ для меня. С Богом мне „всего теплее“. С Богом никогда не скучно и не холодно.

В конце концов, Бог — моя жизнь».

Связь с Богом через душу, а церковь (в поздние годы) — утешительница, молельня, «чистое место». Розанов примирился с церковью, с ладаном и пением, со светлым невежеством. Возможно во многом благодаря дружбе с П. Флоренским и В. Соловьевым.

Оглядываясь назад, на прожитую жизнь, Розанов близок к Экклезиасту. «Суета, все суета, суета сует…»

«„Счастье в усилии“, — говорит молодость.

„Счастье в покое“, — говорит смерть.

„Все преодолею“, — говорит молодость.

„Да, но все кончится“, — говорит смерть».

Мысли достойные библейского мудреца. А чем мудрец не философ? Ведь философия, в переводе с греческого — любовь к мудрости… Так не вернуться ли к философии Сократа, Диогена и Эпикура, и перестать считать философами софистов, нагородивших вокруг пустого места заборов и ширм, и пользующихся философией для добывания средств к существованию?

Зачем нужны схемы? Кого и когда они сделали счастливыми? Кому они открыли истину? И можно ли ее открыть, если она никому не известна? А если она и известна кому-нибудь, то ее невозможно объяснить. Истина — не плод размышлений. «Я знаю, что я ничего не знаю», — вот, пожалуй, величайшая мудрость, которую постигло человечество задолго до нашей эры. Так к чему нужны схемы, если все они ложны? Все они есть попытки объяснить необъяснимое, объять необъятное. А, как известно, сделать это невозможно. Потому Розанов и не создавал схем, именно поэтому он был истинным философом. «Душа дохнула…»

«Народы, хотите ли я вам скажу громовую истину, какую вам не говорил ни один из пророков…

— Ну? Ну?.. Хх…

— Это — что частная жизнь выше всего.

— Хе-хе-хе!.. Ха-ха-ха!.. Ха-ха!..

Да, да! Никто этого не говорил; я — первый… Просто сидеть дома и хотя бы ковырять в носу и смотреть на закат солнца.

Ха, ха, ха…

— Ей-ей: это — общее религии… Все религии пройдут, а это останется: просто сидеть на стуле и смотреть вдаль».

Сарказм, ирония? Философия «маленького» человека? Или взгляд на мир глазами титана, бесстрашного и беспощадного к себе и миру. Скорее, речь тут идет не о «премудром пескаре», а о человеке, почувствовавшем вечность, сопричастие к Богу.

«Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали. Миллион лет прошло, пока моя душа выпущена была погулять на белый свет; и вдруг бы я ей сказал: ты, душенька, не забывайся и гуляй „по морали“. Нет, я ей скажу: гуляй, душенька, гуляй как сама знаешь. А к вечеру пойдешь к Богу».

Можно бы крикнуть: Аморально! Безнравственно! Дико! И тем самым пополнить ряды ханжей. Но не так ли думает каждый, или если не думает, то хотя бы чувствует, хотя бы ощущает… Как веянье подсознания… Станешь ли противиться душе своей? А если и станешь, то хватит ли сил?

«Через грех я познавал все в мире и через грех (раскаяние) относился ко всему в мире».

Грех как способ познания. Это уже путь, уже почти школа. Вспомним еще одного современника Розанова, а именно Г. Распутина: «Не согрешишь — не покаешься». И тут уже действительно можно вести речь об учении, учении о свободе души, свободе выбора и правильности выбора.

«Хочу ли я, чтобы очень распространялось мое учение? Нет. Вышло бы большое волнение, а я так люблю покой… и закат вечера, и тихий вечерний звон».

Розанов писатель, мечтатель, он не человек дела. Вероятно, это обстоятельство спасло его от многих бед. Будь он деятельным, активным человеком, — он не написал бы столько, или вообще бы не писал, а стал бы, к примеру, министром… Слава Богу! Зачем? Он прекрасный писатель. Его образы поэтичны, поэтичны и его тексты, это зачастую стихотворения в прозе, они точны, лаконичны, изящны:

«20 лет я живу в непрерывной поэзии. Я очень наблюдателен, хоть и молчу. И вот я не помню дня, когда бы не заприметил в ней чего-нибудь поэтического, и видя что или услыша — внутренне навернется слеза восторга или умиления. И вот отчего я счастлив. И даже от этого хорошо пишу (кажется)».

Немного слащавый, лубочный текст, игра в юродивого. Мало ценного в нем для ума. Это скорее не характеристика самому себе, а желание соответствовать некому образу… Мудреца? Святого? Развлечение и спасение от тоски, скуки и пошлости жизни…

«Хочу ли я действовать на мою жизнь? Иметь влияние? Не особенно».

Что в этих строках? Пассивность? бессилие? безразличие? Или понимание суетности жизни, проникновение в глубину подсознания, ощущение вечности? Неделание.

Дуализм Розанова проявлен и в его отношении к русской литературе, к Достоевскому, которым он восхищался и о котором же писал: «Достоевский, как пьяная, нервная баба, вцепился в „сволочь“ на Руси и стал ее пророком».

Зло сказано, но как эффектно!.. Как ругал он Толстого, а в последствии раскаивался, и превозносил его как гения… О Щедрине, беспощадно, жутко: «Как матерый волк, он наелся русской крови и сытый отвалился в могилу». Каково? За что так? Зависть? Может быть за то, что Щедрин ругал и высмеивал русский народ еще пуще Розанова? Создавая при этом художественные произведения, которые, вероятно, хотел бы, но не мог создать сам Розанов? Его жанр — исповедь. Но не настолько стройная как у Августина Блаженного, Руссо или Толстого, здесь скорее поток сознания. Обрывки мыслей, наброски картин, эскизы, как пришло на душу, так и вылилось на бумагу. Лень упорядочивать, лень вынашивать, писать. Лень, о которой пишет и сам Розанов. Он считал, что это лень. На самом же деле это слабость. «Как высоко моя голова, но как слабы ноги». Да, именно, ноги слабы, силы нет, неоткуда черпать, или нет смелости капнуть глубже, страшно. Легче, конечно, мечтать и изредка поплевывать, прыскать ядом…

Гоголь писал в своих письмах, что трудно объяснить и невозможно представить скольких сил, какого напряжения требует выуживание, добывание того самого, таинственного, что называется искусством. Откуда, из каких глубин? Одному ему известно… В конце концов он погиб от истощения души, от бессилия, от невозможности более сопротивляться смерти… Л. Толстой говорил о необходимости затратить все свои силы, всю свою душу на создание чего бы то ни было… У Розанова не было таких сил изначально, он и не мог их затратить, слишком был всегда занят собой, своей душой, своими отношениями с Богом, на это и тратил всю энергию, оттого и занял место в третьем ряду…

И сам же он пишет: «Литература вся празднословие… Почти вся… Исключений убийственно мало». И еще добавляет, что писатели, насколько они печатаются, суть «проституты», то есть на потребу толпы, к услугам государства. Это любопытно… Стоит ли писать? За деньги уж точно — позор и ненужность, и стыд…

Литература наша, пишет Розанов, ужасно недостаточна и не глубока; она великолепно «изображает», но то, что она изображает — отнюдь не великолепно… А ведь, пожалуй, верно. Ведь все в большинстве своем сатира, издевка, насмешка… Фонвизин, Грибоедов, почти весь Гоголь (за исключением разве «Тараса Бульбы», раннего творчества), у Чехова, много, очень много… у Горького, у Тургенева… Но при этом Пушкин, Толстой, при этом Лермонтов. Почему же Розанов так вот всех в одну кучу — не великолепно. Скептицизм? Ведь знал и понимал. Но не ради ли красного словца, не для эффекта? Или просто для скандала? Для чего? Для чего так? Каким видел он свое место в литературе? Сам он не высмеивал, а «убивал» словом. Коротко, немногословно, но изящно, метко сравнивал оппонента с каким-нибудь беременным тараканом. И все сводится к остроте… Или же это способ ощутить себя живущим; я мыслю, значит, я существую; способ самореализации. Встать рядом с титанами. Тяга и любовь к чтению, яркая способность мыслить, отсюда глубокий анализ творчества Гоголя и Достоевского. А возможно ли, обратившись к этим двум гениям и самому не проникнуться их духом, идеями и не загореться своими мыслями?

Как уживались в нем любовь к Богу, к церкви, к убогим священникам, к свечечкам, и такая ненависть к литераторам? Кто-то, не помню кто, сказал, что литератор может простить другому литератору все, кроме успеха…

Розанов искал силу, порыв вдохновения, энергию. Для него она была олицетворением Бога. Вспомним его «Боже, Боже, зачем ты меня покинул?» Ушло вдохновение. Слова не вяжутся, мысль замерла, нет сил… Откуда черпать? Не отсюда ли все его попытки связать пол и Бога:

«Связь пола с Богом — большая, чем связь ума с Богом, даже чем связь совести с Богом, — выступает из того, что все асексуалисты, обнаруживают себя и атеистами. Те самые господа, как Писарев и Белинский, о „поле“ сказавшие не больше слов, чем об Аргентинской республике, очевидно не более о нем и думавшие, в то же время до того изумительно атеистичны, как бы никогда до них и вокруг них и не было никакой религии».

Меткое наблюдение. Но вот какая могла возникнуть пред Розановым дилемма, и в чем-то именно ей посвящена книга «Люди лунного света». Плодородие, зачатие, — все это угодно Богу и Розанов приводит примеры из Библии и прочие весомые аргументы. А значит, в этом заключена сила. Та сила, которую он хотел и боялся получить. И убеждает, убеждает, убеждает… Кого? Кого мог убеждать человек полностью зацикленный и замкнутый на свое я? Только себя!.. Очевидно, у него были серьезные на то основания… Личный опыт, интуиция, наконец, душа, возможно, подсказывали иной путь. Монашество, аскетизм… Из этого вулкана собственного эротизма, он и создал целую книгу. Книгу, в основе которой заложена тема поиска силы… Тема движения к Богу, ощущения его… Едва ли найдется что-либо важнее в этом мире…

«Чтобы быть „без греха“ — Христу и надо было удалиться от мира… Оставить мир… т. е. обессилить мир.

„Силушка“ — она грешна. Без „силушки“ — что поделаешь? И надо было выбирать или „дело“, или — безгрешность.

Христос выбрал безгрешность. В том и смысл искушения в пустыне. „Идам тебе все царства мира“. Он не взял. Но тогда как же он „спас мир“? Неделанием. „Уходите и вы в пустыню“».

Не отсюда ли все его застенчиво-критичное отношение к Христу. Это все же не Гоголь, которого можно сравнивать с бесом.

Насытившись литературой, прожевав ее всю и выплюнув, Розанов идет дальше к судьбам человечества, к апокалипсису…

«…вся жизнь моя прошла в теме: откуда в Европе „подлое издевательство над Богом“? И решил я: да оттого, что в Европе не Провидение, а — Христос, не Судьба — а опять же Голгофский страдалец, с этим „выбросом к черту“ Иерусалима, Афин, рая, Древа Жизни, и вообще всех этих в основе конечно фаллических „святынь“ = скверн».

Да, да, именно. Но при этом «стояние со свечечками», при этом дочь — монашка. Как грустно обладать способностью мыслить и не иметь возможности знать наверняка… Какая это мука, должно быть. Какая трата сил на попытку прозреть истину. Письма Розанова порой завершаются так: Ну, устал, устал… И эта попытка стоила немало, попытка совмещения Христа и Ветхого завета, древних богов, античности…

«Иногда мне кажется (или казалось), что „никакого Христа не было“, а есть рассказ о Христе, рассказ, убивающий собою фалл».

Опавшие листья… Это письма к Богу. Короткие, выверенные, исключающие празднословие. Жизнь Розанова — одиночество среди людей. Пустыня. Неделание. В этом путь к спасению мира…

И тщеславие его, изменяясь, с годами приобретало формы благостные, знакомые:

«Я не хотел бы читателя, который меня „уважает“. И который думал бы, что я талант (да я и не талант). Нет. Нет. Нет. Не этого, другого.

Я хочу любви…

…Ученики мои — не связаны.

Но чуть грубость — не я.

Чуть свирепость, жесткость — тут нет меня.

Розанов плачет, Розанов скорбит.

„Где ж мои ученики?“

И вот они собрались все: в которых только любовь.

И это уже „мои“».

«На самом деле человеку и до всего есть дело, и — ни до чего нет дела, — писал Розанов в одном из писем Э. Голлербаху. — В сущности он занят только собою, но так особенно, что занимаясь лишь собою, — и занят вместе целым миром».

Не правда ли верно? Не таковы ли все мы? Что это, если не классическая формула: тезис — антитезис — синтез? Но если использовать эту формулу для поиска силы, можно уйти очень далеко…

Через познавание мира, изучение литературы и религии, через едкую критику, яростное неприятие, — узнавал Розанов самого себя, изучал, рассматривал, «крутил-вертел», примерял лики, маски… Увидел ли он что-нибудь, понял ли в себе, разглядел, обратился ли к Христу, или к Озирису, копнул ли до дна души, или только приоткрыл завесу тайны и, ужаснувшись глубины, задернул и поспешил прочь, в слова?..

И это не похвально слово, это всего лишь скромная попытка анализа творчества загадочного исторического персонажа.

Я не хочу, чтобы Розанов, как обещал, вылез из гроба и дал мне пощечину.

«Никакой человек не достоин похвалы. Всякий человек достоин только жалости».

Литература

1. Розанов В. В. Уединенное, М.: Современник, 1991.

2. Розанов В. В. Опавшие листья, М.: Современник, 1992.

3. Розанов В. В. Люди лунного света, изд. 2-е, СПб., 1913.

4. Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени, М.: Современник, 1991.

5. Розанов В. В. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского, 1894, 1906.

6. Голлербах Э. В. В. Розанов: Жизнь и творчество. — СПб.: Полярная звезда, 1922.

7. Гулыга А. В. О жизни и творчестве Василия Розанова, М.: Современник, 1991.

8. http://users.kaluga.ru/kosmorama/titul.html.

Перси Биши Шелли

Современные и известные переводы шедевров мировой классики

Озимандус

Я встретил путника из эллинской страны,

И он сказал мне, что обломки истукана

Нашёл в пустыне, что стоят лишь ноги великана,

А рядом на песке, весь в каменных морщинах,

Обломок головы, лица осталась половина…

А губы вылеплены властью, так привыкшие ронять

Солёные приказы со скрытой страстью, которую

Ваятель смог угадать. Они способны нас догнать. Они

Впечатались в безжизненную твердь, которой, знаю я,

Боятся руки и которую лишь сердцу отогреть. На постаменте

Выбиты слова: «Я — Озимандус, царь царей, и мощь моя,

Равно как и свершения…» меня во власть отчаянья и смерти

Повергли. Что осталось? Призрак величия, могущества руины, тени

Бесформенные, зыбкие, а прах рассеян временем, струящимся в песках…

Перевод Татьяны Фетисовой

Озимандия

Я встретил путника, он шёл из стран далеких

И мне сказал: вдали, где вечность сторожит

Пустыни тишину, среди песков глубоких

Обломок статуи распавшейся лежит.

Из полустёртых черт сквозит надменный пламень —

Желанье заставлять весь мир себе служить;

Ваятель опытный вложил в бездушный камень

Те страсти, что смогли столетья пережить.

И сохранил слова обломок изваянья:

«Я — Озимандия, я — мощный царь царей!

Взгляните на мои великие деянья,

Владыки всех времен, всех стран и всех морей!»

Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…

Пустыня мёртвая… И небеса над ней…

Перевод Константина Бальмонта

Олег Солдатов

Судьба артиста

В ясный зимний полдень новоиспеченный актер телесериалов Иван Залетаев вскарабкался заплетавшимися ногами в автобус, идущий от железнодорожной станции Ховрино в сторону Водного стадиона, навалился грудью на турникет и, оказавшись в салоне, вскрыл шипящую поллитру слабоалкогольного коктейля, распространяя вокруг ароматы пищевой химии и тяжелого похмелья.

Вчерашний день был полон благих начинаний — вчера Залетаев стал артистом. Слоняясь неподалеку от Речного вокзала, он случайно набрел на киностудию, от нечего делать попал на кастинг, и благодаря своей колоритной внешности был утвержден на роль бандита без слов с окладом в тысячу рублей за съемочный день, коих намечалось целых три.

Учиться Залетаев никогда не любил, поэтому сразу уверовал в свое природное дарование. Уже мерещились ему роскошные автомобили, золотые статуэтки и очаровательные поклонницы. Оставалось сняться в кино, прогреметь на весь мир и пожинать плоды неминуемой славы.

Съемку назначили на следующий день в Жаворонках, где Залетаеву каким-то чудом следовало появиться в то самое время, когда он с трудом очнулся на промятом диване в незнакомой ему квартире после состоявшегося накануне пиршества в честь посвящения его в артисты. Не сумев сладить со шнурками на ботинках, он кое-как выбрался на улицу, доковылял до ближайшего ларька, где после живительной поправки походившим на мыльный раствор пивом, к нему начала возвращаться память. Он вспомнил кастинг, новое поприще и мечты о грядущей славе…

Когда автобус тронулся, мобильник Залетаева завибрировал и выдал трель. Звонили из киностудии.

— Да!.. Уже выехал! — прокричал Залетаев, тщетно стараясь придать языку необходимую гибкость. — Что? Сколько ехать?.. Часа два, не меньше… Что? Поздно?.. В таком случае прошу заменить актера! Некем? Ясное дело: Залетаев незаменим… Залетаева все знают… Должен? Ане много ли вы хотите за такие деньги, дорогуша?!.. Ах вам не нравится мой тон… Скажите, пожалуйста, какие мы нежные… Быстрее? Нет, быстрее ни-и-икак не могу… Как я еду? Как все… А впрочем уже никак, стою в пробке… Да я понимаю, что подвел, да — моя репутация, да, да… но и вы меня поймите — не могу же я лететь по воздуху!..

Разговор прервался, Залетаев отхлебнул из банки и набрал собутыльникам.

— Дрыхните, сволочи! А я из-за вас проспал!.. Конечно-конечно, будили, как же… Рассказывайте… А меня вот теперь из-за вас проклинают… Да, и Нинке скажите, пусть не думает, что раз мы с ней вчера, то…

Снова звонили из киностудии.

— Алле!.. Да я… Кто? Григорий Иваныч? Очень приятно… А вот мне приятно… А мне все равно оч-чень приятно… Слушаю вас внимательно… Гм. Но как?! Как я доеду быстрее?! Как еще можно ехать? Тут одна дорога… на всех!.. Ну, извините… Ну я же просил заменить актера… Да я все понимаю, да я виноват, да так не поступают… да со мной разговор окончен… да я… Алле!.. Алле!!.. Фу ты черт…

Залетаев тупо, с недоверием поглядел на телефон, снова приложил его к уху, подул в микрофон, пробормотал: «Безобразие…», раза три хлебнул из банки и вдруг завопил.

— А-а-а! — страшно завыл он, пугая дремлющих пассажиров. — A-а! Какой удар! Меня отстранили от съемки!.. A-а! За что! Ведь я не виноват, это все они!.. Они погубили меня! — и он с размаху треснулся головой о стеклянную дверь. Звук получился глухой, дверь устояла.

Какой-то школьник дернул за рукав пассажира в очках и прошептал:

— Дядя, мне страшно.

— Не бойся, дитя! — с пафосом воскликнул Залетаев. — Русский актер ребенка не обидит! Но они… они могут!..

Стоящие возле Залетаева пассажиры расступились, давая простор его отчаянию.

— Они отстранили меня от съемки… Меня! — завопил он так, что было слышно решительно всем. — Двадцать лет безупречной карьеры (приврал он) — все насмарку! Столько ролей! Такой творческий путь!.. Но теперь я погиб! Завистники! Негодяи! — погрозил он кому-то за окном, рисуясь и примеряя роль отверженного. — Что мне делать? Застрелиться… Жизнь моя кончена…

Тут он вновь вмазал головой в стекло, но уже сильнее, чем прежде, что, видимо, произвело эффект, перенесший его воображение в место совершенно неопределенное.

— Я не знаю, где я еду!.. — орал он в немой телефон. — Я уже ничего не знаю… У меня нет дома!.. Я не пьян, но сейчас буду… Сейчас… Только доберусь до водки… — В отчаянии он швырнул аппарат под ноги и раздавил его могучей подошвой. — A-а! Злодеи!.. Это все они! Они теперь торжествуют!.. Жалкие, ничтожные… — вопил он, вновь пробуя на прочность дверное стекло и голову. — A-а! Остается только орать… Орать от отчаянья!.. Уеду… в деревню, в глушь, в Саратов!., за границу, в Америку, в Китай… и буду орать там! A-а!.. Ведь я актер! Я должен играть! Мое призвание — сцена! А они — они жалкие людишки… Им не понять… Они пожалеют! Они все еще пожалеют… — Давясь слезами, он рванул ворот и принялся колотить лбом о стекло не переставая.

У Водного стадиона двери автобуса распахнулись, и несостоявшийся артист Залетаев выпал на тротуар. Пропала жизнь…

Примечания

1

Извините меня.

2

Я немного расстроен.

3

Грузинская песня.

4

Хуифанг — китайское имя, в переводе — «добрая и ароматная».

5

Веики — «сохраняющая любовь».

6

Дэйю — «черный нефрит».

7

Ниу — «девочка, малышка».

8

Кианг — «сильный».

9

Шен — «осторожный».

10

Лиу — «текущая».

11

Окончание, начало в № 04 (6) 2013.

Content

«Поляна» № 1 (7), февраль 2014
Независимый литературно-художественный журнал

Татьяна Гордиенко

Избранное

«Знаю, зима…»

«Вновь небо цвета олова…»

«Осень листья…»

«Уже давно не тревожит возраст…»

Хайку

Владимир Елистратов

Леди Ру

1. Всё кончено

2. Явление Аладдина

3. Крокодилы и правила русской орфографии

4. Месть назначена на шесть

5. О главном

6. Чтоб не травмировать Бога

7. Целлюлит-97

8. Карма, блин…

9. Прыжок Тарзанихи

10. Приключения Электроника

11. От упыря до Тютчева

12. Они сидели на полу

13. Дело было в Палестиновке

14. Его звали Роберт

Михаил Садовский

Снимки в бархате альбома

«Аллея тёмная густая…»

«Снимки в бархате альбома…»

«Век равнодушен был и лжив…»

«Тучи столетья…»

«Невозвратимо день проскочит…»

Александр Торопцев

Рассказы

Свидание

Запрещенный удар

Белое танго на белой реке

Секс-этюд

Татьяна Виноградова

«Чёрный свет, белая тьма…»

Евгений Савинков

Ветер с восточного склона

Форма

Вера Чайковская

Прибалтийские сны

Елена Полтавская

Зима в Непале

«Горячая сумка»

Владимир Липунов

Думай (Запоздалый отчет в КГБ) Из «Книги писем»

Валерий Куклин

Пять невыдуманных историй о деньгах

Деньги за корову

Много чужих денег

Деньги на колесах

Голос денег

Кошелек

Олег Солдатов

Дуализм, или Учение В. В. Розанова

Литература

Перси Биши Шелли

Озимандус

Озимандия

Олег Солдатов

Судьба артиста

Примечания