Дэвид Стюарт Дэвис

Шум вокруг дарлингтоновской подмены

Однажды мы с Шерлоком Холмсом поздним вечером возвращались к себе на Бейкер-стрит, проведя несколько прекрасных часов в царстве вагнеровских созвучий. Даже в дверях дома 221-б Холмс все еще напевал тему боевого рога Зигфрида. Но… выступление его было прервано неожиданным явлением миссис Хадсон, встретившей нас в низу лестницы. Миссис Хадсон была в длинном сером капоте и выглядела взволнованной.

— К вам посетитель, мистер Холмс! — зашептала она, делая большие глаза. — Он отказывается уйти, не повидав вас! Он в высшей степени настойчив!

— Неужели? — отозвался Холмс. — В таком случае разумнее будет принять этого джентльмена. Вы можете идти к себе и готовиться ко сну. Мы с Ватсоном, несомненно, сумеем выйти из положения.

Миссис Хадсон понимающе кивнула и, одарив меня мимолетной улыбкой, скрылась за дверью своей комнаты.

Посетитель оказался невысоким коренастым мужчиной лет шестидесяти, у него был высокий лоб с залысинами, на лоснящемся от пота лице яростно и нетерпеливо сверкали голубые глаза. Когда мы вошли в гостиную, он чуть не сбил нас с ног, ринувшись нам навстречу.

— Ну наконец! — вскричал он.

Скидывая пальто и шарф, Холмс одновременно наклонил голову, любезно приветствуя незнакомца:

— Если бы вы, ваша светлость, озаботились заблаговременно условиться о встрече, вам бы не пришлось томиться в ожидании, длившемся, как указывают сигарные окурки в моей пепельнице, более двух часов.

— Вы меня знаете?

— Знать людей — это мое призвание. Даже при столь скудном освещении нетрудно узнать министра иностранных дел ее величества лорда Гектора Дарлингтона. Ну а теперь, прошу вас, сядьте и расскажите мне о краже.

Изумленно открыв рот, лорд Дарлингтон осел в плетеное кресло:

— Кто вам рассказал?

Холмс коротко хмыкнул.

— По рюмочке бренди на сон грядущий всем присутствующим, а, Ватсон? — предложил он, прежде чем продолжить, обращаясь к его светлости: — Вы не явились бы сюда ко мне одни в это время суток, если б дело ваше имело касательство к вашей должности. Следовательно, к дверям моим вас привело дело личного свойства. Сугубо личного, коль скоро вы не захотели впутывать в него полицию. Широко известны как ваша страсть к коллекционированию бесценных предметов живописи, так и то, что вам удалось собрать богатейшую коллекцию. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы при помощи дедукции заключить, что видеть меня вы пожелали по делу, как-то связанному с вашими картинами, скорее даже с одной из картин. Дело это срочное, а значит, речь пойдет не об уроне, нанесенном картине, а об ее утрате. А-а, спасибо, Ватсон! — Он взял с подноса рюмку и отпил глоток.

Лорд Дарлингтон покачал головой, не веря своим ушам.

— Клянусь, вы правы, сэр. Если б только вам удалось распутать эту таинственную историю с той же легкостью, с какой явилась вам догадка о ее природе!

Холмс предупреждающе поднял палец:

— Догадками я не занимаюсь. Такое времяпрепровождение было бы бессмысленно и непродуктивно. Теперь же, если вам будет угодно, вы ознакомите меня с фактами, что, может быть, позволит мне пролить луч света и облегчить ваше блуждание в потемках.

Прочистив горло, лорд Дарлингтон начал свой рассказ:

— Как вы совершенно правильно утверждаете, собирание предметов искусства — это моя страсть, и с годами у меня собралась, как я думаю, завидная коллекция, составившая одну из лучших частных галерей Европы. Ценю я ее не за стоимость, а за то прекрасное, что в ней воплощено, за мощь и яркость выражения. Понимаете?

— Вполне, — сухо проронил Холмс.

— Недавно я приобрел картину живописца семнадцатого века Луи де Гранвиля «Поклонение волхвов», произведение поистине замечательное.

— Луи де Гранвиль… Он, кажется, умер молодым? — вмешался я в разговор.

Его светлость слегка улыбнулся в мой адрес.

— Верно. Он умер от чахотки в возрасте двадцати семи лет. Известно только тридцать его полотен. И «Поклонение волхвов» считается лучшим среди них. Мне посчастливилось стать владельцем этой чудесной картины.

— Где же вы сделали это приобретение? — спросил Холмс.

— Долгие годы шедевр этот считался утраченным, но прошлой весной он вдруг возник на Парижском аукционе. Сражались за него яростно, но я был преисполнен решимости. Один американец буквально наступал мне на пятки, но под конец мне удалось обставить его и вырваться вперед.

— А теперь картина пропала.

От такого напоминания о его потере лорд Дарлингтон поморщился.

— Моя галерея для меня то же самое, чем для многих является курение или алкоголь. Время, проведенное там наедине с моими картинами, — это способ расслабиться, отринуть от себя все дневные заботы, изжить все, что печалит и расстраивает. Сегодня мне предстояла поездка в Париж на встречу с моим коллегой — членом французского кабинета, но в последнюю минуту поездку отменили, и вместо того, чтобы сесть в поезд, я отправился домой. Ни жены, ни сына дома не было — вращались где-нибудь в свете, и я пошел в галерею, ища покоя и умиротворения. Вообразите же мой ужас, когда, потянув за шнур, чтоб открыть любимого моего Гранвиля, я увидел, что картина исчезла!

— Вместе с рамой?

— Да. Ни малейших следов взлома, все прочее не тронуто, другие картины на месте.

— Размеры картины?

— Два фута на шестнадцать дюймов.

— Кто, кроме вас, имеет ключ от галереи?

— Никто.

— Никто? — услышал я свой удивленный голос.

— Жена и сын моего увлечения живописью не разделяют, чему я только рад. Галерея — это моя личная территория.

— Кто убирает в помещении? — лениво осведомился Холмс. Было ясно, что загадка, мучившая лорда Дарлингтона, у Холмса особого интереса не вызывала.

— Я сам. Это нетрудно. Я убираю там раз в неделю.

— Когда в последний раз вы видели картину?

— Вчера вечером. Я не устаю любоваться ею и редко пропускаю свидания — что ни день стараюсь вырвать время, чтоб побыть с ней хоть немного. Уверен, вы, джентльмены, сочтете это странностью, но, признаюсь, поездка во Францию страшила меня тем, что на несколько дней лишала возможности видеть мои картины.

Шерлок Холмс опорожнил рюмку и встал.

— Опыт подсказывает мне, что ситуации, кажущиеся совершенно неразрешимыми и окутанными тайной, не дающей ни малейшего ключа к разгадке, порой имеют весьма простое решение. Нет нужды мучиться бессонницей из-за этого случая. Я уверен, что картину вашу мы отыщем.

Посетитель просиял:

— Я так надеюсь на это!

— Завтра утром мы с Ватсоном осмотрим место преступления и выясним, не вооружит ли это нас какими-либо значимыми фактами.

— Но почему бы джентльменам не осмотреть его сегодня?

Холмс зевнул и потянулся.

— Время сейчас позднее, лорд Дарлингтон. Расследованию не повредит, если подождать с ним до утра. Скажем, десять часов вас устроит? Ватсон проводит вас.

Когда я вернулся, мой друг стоял у камина и раскуривал трубку, поднося к ней каминные щипцы с зажатым в них угольком.

— Вы были довольно резки с вашим новым клиентом, Холмс.

На мгновение голова его скрылась в облаке серого дыма. Когда дым рассеялся, я увидел, что он улыбается.

— Не люблю, когда из меня делают дрессированную собачку, являющуюся с поноской в зубах по первому зову хозяина. Слишком уж часто эти выходцы из привилегированных слоев забывают о таких приятных собеседнику формулах вежливости, как слова «спасибо» и «пожалуйста». В данном случае я удовольствовался тем, что утвердил свое право действовать, когда я считаю это нужным и уместным. — Он с размаху сел и вытянулся в кресле. — К тому же дело это весьма примитивно, и я не сомневаюсь, что мы раскроем его не позже чем через сутки.

В этом Шерлок Холмс ошибся. Дело об исчезновении принадлежащей лорду Дарлингтону картины оказалось далеко не примитивным.

На следующее утро в десять со считаными минутами мы, как и было условлено, прибыли в расположенную в Мейфэре городскую усадьбу лорда Дарлингтона. Нас проводили в гостиную, где его светлость приветствовал нас самым радостным и веселым образом. Держался он совсем иначе, чем накануне. Он представил нас своей жене Саре, миниатюрной блондинке одних лет с мужем. Казалось, наше присутствие нервирует ее, и вскоре, извинившись, она покинула нас, предоставив нашему «делу».

— Простите, что побеспокоил вас вчера вечером, мистер Холмс, — сказал его светлость, — а также совершил непростительную оплошность, не известив вас телеграммой, что позволило бы вам избегнуть этой поездки. Но, во всяком случае, я с радостью заплачу вам за труды любую сумму, которую вы сочтете для себя приемлемой.

— Вот как. Значит, картина нашлась!

— Да. Как в сказке! Утром я зашел в галерею и, почти по привычке отдернув шторку, увидел, что Гранвиль на месте, как будто и не исчезал!

— Однако вчера его там не было, — сурово заметил мой друг, не желавший разделить с хозяином его восторг.

— Да-да, видимо, так, но теперь это значения уже не имеет!

— Позволю себе не согласиться, — отрезал Холмс.

— Вы уверены, что это подлинник? — спросил я.

Секунду лицо лорда Дарлингтона выражало недоумение.

— Ну да, — запнувшись, выговорил он без большой уверенности.

— Мой друг высказывает предположение, — сказал Холмс, — что нельзя исключить возможность подмены картины хорошей копией, так как вору неизвестно, что вы обнаружили пропажу. Ведь когда вы ее обнаружили, вам полагалось быть во Франции, не так ли?

— Да, но…

— Оставьте, оставьте, лорд Дарлингтон. Произошла кража, и должна существовать причина этой кражи. Нельзя смотреть сквозь пальцы на уголовное преступление в порыве радости оттого, что картина вам возвращена!

Взор лорда потух, и он опустился на диван.

— Наверное, вы правы. И хоть я и убежден, что в галерее моей сейчас находится подлинное произведение, я все-таки свяжусь с моим приятелем Хилари Стелбрассом, экспертом-искусствоведом Королевской академии, подтвердившим подлинность картины при ее покупке. Я попрошу его разрешить все сомнения.

— Вы проявите благоразумие, если…

Холмс осекся, прерванный неожиданным появлением в гостиной высокого светловолосого кудрявого юноши, в чьих глазах читалось нетерпение.

— Отец, я должен… — вскричал он, но, увидев нас, осекся.

— Не сейчас, Руперт. Уверен, что то, с чем ты пришел, может обождать.

Молодой человек, казалось, колебался, не зная, внять ли отцовскому увещеванию или сказать, что намеревался. Потом, сжав губы в капризной гримасе, он резко повернулся на каблуках и покинул комнату так же стремительно, как и появился в ней.

— Молодость нетерпелива… — невесело вздохнув, заметил лорд Дарлингтон.

— Хотелось бы осмотреть вашу галерею, — сказал Холмс так, словно беседа и не прерывалась неожиданным вторжением.

Без большой охоты лорд Дарлингтон проводил нас в свое святилище. Это было вытянутое в длину помещение с люкарнами на потолке, ни одна из которых не открывалась. По двум стенам за красными бархатными занавесями висели картины. В середине перед столиком с затейливой сигарной шкатулкой и подставкой с винными бутылками стояло удобное вращающееся кресло.

— Можно нам посмотреть Гранвиля? — попросил Холмс.

В ответ его светлость дернул скрепляющий занавесь шнур, открывая шедевр нашим взорам. Не будучи большим знатоком и ценителем в области изобразительного искусства, я тем не менее сразу понял, что передо мной прекрасное творение настоящего мастера.

— Великолепное произведение, — сказал лорд Дарлингтон, любовно поглаживая раму.

— Истинно так, — сказал Холмс, близко подойдя к картине и изучая ее с помощью лупы. — Скажите мне, лорд Дарлингтон, имеется ли в доме собака?

— Собака? — Клиент приоткрыл рот, так что челюсть его отвисла. — Нет. Почему вы задали этот вопрос?

Холмс пожал плечами:

— В данный момент это не важно.

Такая уклончивость, казалось, вызвала у лорда раздражение. Он взглянул на часы:

— В одиннадцать тридцать, джентльмены, у меня назначена важная встреча в палате…

— Возможно, вы согласитесь предоставить нас теперь заботам вашей супруги. Мне хотелось бы уточнить некоторые особенности вашего домашнего уклада.

— Очень хорошо. Если вы видите в этом смысл.

Мы очутились в холле, где наш клиент перед уходом передавал жене нашу просьбу. Холмс между тем перебирал лежащие на подносе визитные карточки. Одна из них явно его взволновала.

— Мутные воды, дорогой мой друг, начинают проясняться! — весело сказал он, широко улыбнувшись.

Нас опять препроводили в гостиную, куда леди Дарлингтон велела принести нам кофе. Теперь она как будто успокоилась, держалась свободно, сдержанно, с полным самообладанием.

— Вы не так любите живопись, как любит ее ваш супруг, не правда ли, леди Дарлингтон?

— Живопись — это его страсть. Сравняться с ним в преданности искусству я не могу и помыслить. Его общественное положение и должность отнимают у него много сил, в то время как живопись дает ему отраду в жизни и возможность передышки.

— Вы не заходите в галерею?

— Никогда.

— Ну а ваш сын?

— Руперт? — При упоминании о сыне черты ее смягчились, а губы тронула нежная улыбка. — Он увлекается тем, чем обычно увлекаются юноши его возраста, а старая живопись в число таких увлечений не входит.

— Он член клуба «Пандора».

Леди Дарлингтон искоса взглянула на Холмса.

— Он… да, возможно. Он не всегда делится со мной тем, где и как проводит досуг.

— И с кем он его проводит. С лордом Артуром Бичемом, например, не так ли?

— А чем настораживает вас лорд Артур?

— О нем ходят разные толки.

— Возможно, среди людей, с которыми тесно общаетесь вы, мистер Холмс. Не надо слушать горничных и садовников. Лорд Артур — весьма приятный джентльмен, но он лишь один из многочисленных знакомых Руперта. А теперь, если у вас больше нет вопросов…

— Последний, леди Дарлингтон. Кто имеет ключ от галереи?

— Ключ от нее только один, и муж его никому не дает. Он носит его с собой на цепочке от часов.

— Благодарю. Большое спасибо.

Когда, сопровождаемые угрюмым и дряхлым стариком дворецким, мы покидали дом лорда Дарлингтона, то у дверей столкнулись с новым визитером — румяным и полноватым мужчиной. Он любезно улыбнулся Холмсу как знакомому и обменялся с ним рукопожатием. Наклонившись к его уху, Холмс шепнул ему что-то, после чего мы пешком направились на Бейкер-стрит.

— Пройдемся, — решительно распорядился мой друг. — Мне требуется свежий воздух и разминка.

— Разумеется, — с готовностью подхватил я и тут же добавил: — Полагаю, полнокровный джентльмен, встреченный нами на пороге, был Хилари Стелбрасс, вызванный подтвердить подлинность Гранвиля?

— Вы совершенно правы. И я дал ему маленький совет, который может оказаться весьма благотворным для него, как, разумеется, и для нас. Впрочем, время покажет.

— Чем вам так досадили лорд Артур Бичем и клуб «Пандора»? Все ваши замечания относительно них звучали весьма недвусмысленно.

Холмс так и расцвел улыбкой:

— Недвусмысленно, говорите? Вольно ж кому-то было так опрометчиво оставлять на виду визитную карту этого джентльмена! В противовес мнению о нем леди Дарлингтон, репутация, которой пользуется лорд Артур, очень сомнительна. Он безнравственен, а жизнь его и поступки заслуживают пристального внимания полиции. Скотленд-Ярд давно приглядывает за клубом «Пандора», уже некоторое время служащим Бичему прикрытием для его неприглядных дел. Там не раз творились гнусности.

— Какую же наивность проявляет леди Дарлингтон, считая этого Бичема подходящей компанией для сына!

— Какую же наивность проявляете вы, Ватсон, допуская подобную мысль!

Я не стал обдумывать эту брошенную вскользь загадочную фразу.

— Вы считаете Бичема причастным к этой истории с картиной?

— Считаю. Однако не знаю пока ни целей его в ней участия, ни того, кто еще в нее втянут. Однако у меня сложилась некая версия, проверкой которой я собираюсь заняться сегодня вечером.

После поданного миссис Хадсон скромного обеда Холмс производил какие-то химические опыты, отчего воздух наполнился запахами не очень приятными. Я же отвечал на письма и готовил заметки в медицинский журнал. С наступлением сумерек Холмс удалился в свою комнату, откуда появился через сорок пять минут в преображенном виде. На нем был фрак, но худая и стройная его фигура стала заметно толще, и он мог бы показаться даже пухлым. Щеки его пылали румянцем, верхнюю губу обрамляла щеточка усов, а в глазу поблескивал монокль. Нанесенные легкими штрихами изменения внешности были не так уж явны, но моего друга и квартирного компаньона они превратили в совершенно другого человека.

— Я полностью готов провести вечер в клубе «Пандора», — объявил он, и было странно слышать от незнакомца слова, произнесенные знакомым голосом. — После всех укоров вам за то, что вы так безрассудно спустили ваши наградные на сомнительные торфяные разработки, я вынужден быть крайне осторожен, чтоб не проиграть слишком много.

— Я так понимаю, что вечером вы в моих услугах и помощи не нуждаетесь?

— Позднее, мой мальчик, они мне понадобятся, но сегодня вечером мне придется действовать или, лучше сказать, вести наблюдение в одиночку.

Тут вошел Билли с телеграммой. Холмс нетерпеливо вскрыл ее.

— Ага! — вскричал он, прочтя послание и передавая его мне. Телеграмма была от Хилари Стелбрасса. Она гласила: «Гранвиль подлинный. Некоторые из других картин — подделки».

* * *

Холмса я вновь увидел только наутро за завтраком, к которому он вышел уже в своем обычном виде, в лиловом халате, весело улыбающийся.

— Судя по лучезарной вашей улыбке, — заметил я, отколупывая скорлупу с яйца, — визит в клуб оказался плодотворным.

— Процесс дедукции — вещь увлекательнейшая! — Все с той же улыбкой на лице он подсел ко мне за стол и налил себе кофе. — Когда-нибудь я напишу труд о том, как важна для детектива осведомленность в области международных преступлений и преступников.

— Загадки за завтраком? Ну хватит, Холмс, говорите яснее!

— Знакомо вам имя Альфредо Феллини?

Я покачал головой.

— Так я и думал! — Друг мой самодовольно хмыкнул. — Ну а мне, по счастью, стало известно, что это правая рука некоего Антонио Каррераса, главаря одной из крупнейших мошеннических банд Нью-Йорка. Действует этот проходимец, используя шантаж и вымогательства, и действует весьма успешно. До такой степени успешно, что, разбогатев, сумел собрать у себя значительную коллекцию предметов искусства. Так сообщает мне мой друг Барнс из Пинкертоновского агентства в регулярных своих сводках.

— Коллекция предметов искусства? — Я вытер подбородок салфеткой и, отодвинув от себя недоеденное яйцо, приготовился со всем вниманием выслушать Холмса.

— Да. И вчера вечером я мог наблюдать этого Феллини в клубе «Пандора». Он был поглощен разговором с одним из домочадцев Дарлингтона.

— Вы имеете в виду сына его светлости Руперта?

— Именно. И разговор был оживленнейший, чтобы не сказать «на грани ссоры». И на протяжении всего этого временами переходившего в перепалку разговора этот хитрый лис лорд Артур Бичем маячил на заднем плане, подобно хлопотливой заботливой наседке.

— И что, на ваш взгляд, Холмс, это означает?

— Используя метафору, почерпнутую из области живописи, что в данном случае кажется мне уместным, можно сказать, что набросок композиции я в общем-то сделал, но требуется время, чтобы прописать детали и поиграть светотенью. Тем не менее уже сейчас ясно, что Руперт Дарлингтон втянут в какое-то темное дело, касательство к которому имеют как этот прохвост Бичем, так и опаснейшие преступники-американцы. И что в замысел их входит и кража полотна, написанного Гранвилем.

— Но картину возвратили в целости и сохранности.

— Пришлось. В чем и заключается сейчас для Руперта Дарлингтона вся проблема.

Холмсу нравилось ошарашивать меня загадочными заявлениями и наблюдать мою реакцию. Но я давно уже понял, что, независимо от этой реакции, известиями он делился со мной не раньше момента, который счел бы для этого подходящим. Теряясь в догадках о том, в чем могла бы состоять проблема Руперта Дарлингтона, я знал, что, попробуй я расспрашивать его об этом, никакая настойчивость мне не поможет: в той или иной форме, но в ответе мне будет отказано. По этой причине я сделал попытку увести нашу беседу в русло более перспективное, но лишь затем, чтобы встать в тупик перед другой загадкой.

— Какой же следующий ход нам предстоит?

— Мы посетим собачника, — осклабился Холмс.

* * *

Не прошло и часа, а мы уже тряслись в дребезжащем двухколесном наемном экипаже, направляясь в восточную часть города. Я услышал, как Холмс называет кэбмену адрес — Коммершл-стрит, возле Хаундсдитч-роуд — район убогий, не вызывающий приятных ассоциаций. Холмс сидел в кэбе, откинувшись на спинку сиденья, худое бледное его лицо выражало глубокую задумчивость.

— Кто или что такое этот самый собачник и зачем мы к нему едем? Разве просьба сопровождать вас туда не предполагает необходимости объяснить мне цель этого визита? — съязвил я.

— Ну конечно же, дружище. — Холмс улыбнулся и отечески похлопал меня по плечу. — О чем я только думал, держа вас в неведении! Так вот: собачником я прозвал Джошуа Джонса, чей дом кишит этими животными. Неумеренная любовь его к собачьему племени заставила его жену и детей покинуть этот дом. Нежность и внимание, какими он окружает всевозможных подобранных им дворняжек, несравнимы с чувствами, которые он питает к собственным своим чадам и домочадцам. Но при этом он обладает огромным талантом живописца. А еще… — Холмс склонился ко мне и, понизив голос до драматического шепота, произнес: — Он является величайшим из современных мастеров-копиистов. Лишь самый проницательный из экспертов мог бы отличить подлинную «Мону Лизу» от изготовленной Джонсом копии. Мне случалось раз-другой прибегнуть к его помощи, когда в расследованиях требовались копии. Вам понятно, зачем он может пригодиться нам сейчас?

— Не совсем.

— Я заподозрил Джонса в причастности к вчерашней нашей утренней истории. Вы, может быть, помните, как, рассматривая Гранвиля, я поинтересовался у Дарлингтона, есть ли в доме собака?

— Да, помню.

— Сделал я это потому, что через линзу увидел несколько прилипших к раме собачьих волосков, причем принадлежащих собакам как минимум трех разных пород. Мне стало совершенно ясно, что в то или иное время картина побывала в доме, где ее могли так или иначе коснуться, задев либо потеревшись об нее, собаки разных пород. В каком же доме могло такое произойти, как не у Джошуа Джонса?

— Который делал копию картины…

Холмс кивнул.

— Это я понимаю, но почему тогда в дом вместо копии вернули подлинник?

— Вот в этом-то все дело! Почему у меня и возникло желание проверить гипотезу на моем приятеле мистере Джошуа Джонсе.

* * *

Коммершл-стрит являла собой вид поистине неприглядный: ветхие покосившиеся дома, множество окон заколочено. Остановив кэб на углу, Холмс велел кэбмену нас ждать. Тот нехотя согласился, и мы пошли вдоль ряда унылых строений. Стайка оборванных и истощенных ребятишек гоняла мяч на мостовой. Не обращая на нас ни малейшего внимания, они с пронзительными воплями лезли нам под ноги и едва не задевали худыми своими локтями.

— Если этот Джонс так преуспевает в своей профессии, — сказал я, — почему бы ему не поселиться в более приличном районе?

— Думаю, что в Лондоне у него имеется и другой дом, где живут жена и двое детей, но, так как по требованию жены ни одна собака не смеет переступить порог того дома, Джонс довольствуется обществом собак, с которыми и проводит почти все свое время.

Наконец мы поравнялись с домом 23, такой же развалюхой, как и прочие на этой улице, где обнаружили синюю дверь с проржавевшим дверным молотком. Окно над дверью было занавешено и не пропускало внутрь ни дневного света, ни каких-либо впечатлений извне. Холмс громко постучал в дверь, на что из дома как эхо моментально отозвалась какофония собачьих голосов — лай, тявканье и скулеж, как будто с поводка спустили свору охотничьих псов.

— Надеюсь, что собаки эти будут вести себя мирно, — сказал я с некоторой опаской.

— Я тоже на это надеюсь, — заметил Холмс и вновь громко постучал в дверь, чем вызвал новый залп собачьего оживления и прозвучавший на этом фоне человеческий голос. Через мгновение ключ в замке повернули, и дверь со скрипом приотворилась на несколько дюймов, а в щели показалась бусина глаза, за которой последовал крючковатый нос.

— Что вам надо? — спросил мужчина.

— Получить от вас кое-какие сведения, Джошуа, если вы будете так любезны.

— О, да это мистер Холмс, — произнес голос уже мягче и доброжелательнее. — Только дайте мне минуту запереть моих песиков. Не хочу, чтоб кто-нибудь из них очутился на улице. Собачатина здесь у нас в большой цене. — С этими словами он опять закрыл дверь, после чего послышались звуки, свидетельствовавшие о том, что свора перенаправлена куда-то в глубины дома.

Спустя немного времени дверь опять отворилась, на этот раз достаточно широко, чтобы можно было разглядеть обитателя дома — сухопарого мужчину лет семидесяти, в чем убеждала его седая растрепанная грива, тусклый взгляд красноватых глаз и сухая морщинистая кожа. Одет он был в мешковатые панталоны, синюю рубашку без воротничка и вытянутую бесформенную шерстяную блузу зеленого цвета, заляпанную красками.

— Входите, джентльмены, прошу!

Проходя по грязному коридору в не менее грязную гостиную, мы видели только двух собак, увязавшихся следом за хозяином. В воздухе стоял тяжелый запах собачьей шерсти. Из-за двери соседней комнаты доносились лай и скулеж, время от времени прерываемые неистовым царапаньем, с которым та или иная неугомонная псина стремилась вырваться на волю.

Приглушенные звуки этого тайного ропота у хозяина вызвали лишь добродушную усмешку.

— Не любят мои песики оставаться одни, без папочки! — сказал он и осклабился, обнажив неровный ряд прокуренных зубов, после чего небрежным жестом указал на продавленный диван, предлагая сесть. — Итак, мистер Холмс, чем могу быть полезен?

— Мне нужно кое-что выяснить.

Еле заметное смущение заволокло взор мистера Джонса.

— Ну, как вам известно, в этой сфере я предпочитаю действовать сдержанно и осмотрительно. Я не могу себе позволить делиться секретами клиентов, в противном же случае очень скоро клиентов у меня попросту не будет.

— Я не намерен компрометировать вас, Джонс, — невозмутимо заявил Шерлок Холмс. — И, говоря по правде, нуждаюсь я вовсе не в свежих сведениях, а лишь в подтверждении выводов, полученных мной путем дедукции и необходимых для дальнейшего расследования.

Джонс нахмурился:

— Вы просите то, чего я не в силах вам предоставить. Всех, переступающих этот порог, будь то мужчина или женщина, я заверяю в полном моем и равном для всех моих клиентов уважении и гарантирую им абсолютную конфиденциальность.

Такое проявление непоколебимости ничуть не смутило Холмса.

— Рад слышать это, — сказал он, — так как и не собираюсь толкать вас на предательство кого-либо из доверившихся вам, будь то даже такой презренный тип, как лорд Артур Бичем.

При упоминании этого имени Джонс заметно побледнел и бусины глаз его беспокойно забегали.

— В таком случае чего же вы ждете от меня? — спросил он уже без прежнего апломба.

— Мне хотелось бы ознакомить вас с рядом моих предположений в расследовании одной кражи. Речь идет о картине Гранвиля «Поклонение волхвов», принадлежащей лорду Дарлингтону, произведении, которое, как я понимаю, вам хорошо известно. От вас мне требуется лишь легкий кивок в том случае, когда предположение правильно, и покачивание головой из стороны в сторону как знак того, что тут я не прав. Словесные подтверждения будут совершенно излишними. А мне вы окажете огромную услугу, никак не меньше тех, которые в прошлом оказывал, по-видимому, вам я.

Джонс, уже успевший усесться напротив нас в плетеном кресле с одной из собак на коленях, наклонился к животному и поцеловал его в нос.

— Как вам известно, я никогда не задаю вопросов моим клиентам. Однако воспрепятствовать вам выражать в моем присутствии свое мнение насчет этого дела я, мистер Холмс, никоим образом не могу, — сказал он, не поднимая головы, будто обращался к собаке.

— Разумеется, — поддакнул Холмс.

— И кивать либо качать головой я буду как мне заблагорассудится, и это не будет считаться прямым доказательством моего согласия или несогласия с вами.

— Я все это прекрасно понимаю и учитываю. Итак, сэр, совершенно случайно мне стало известно, что недавно вас попросили создать для некоего клиента копию картины Луи де Гранвиля «Поклонение волхвов».

Голова Джона почти касалась собаки, тем не менее я уловил еле заметный кивок.

— Я полагаю, что клиентом вашим является лорд Артур Бичем…

Холмс сделал паузу, но Джонс не шевельнулся.

— И полагаю также, что за последние шесть или более месяцев вы изготовили для него немало копий с картин.

Еще один еле заметный кивок.

— Вы работали денно и нощно, после чего и оригинал и копия поступали к клиенту, который подделку возвращал владельцу, а оригинал продавал тому или иному не слишком щепетильному коллекционеру.

— Я понятия не имею о дальнейшей судьбе картин, покидающих мою мастерскую, мистер Холмс. Меня это не интересует, а к тому же интересоваться этим я счел бы нескромным.

— Вас можно понять. Подобный интерес мог бы завести вас далеко и снабдить знаниями, которые бы вам удовольствия не доставили.

На секунду тонкие губы старика тронула легкая улыбка. Он выпрямился в кресле и, глядя на Холмса в упор, кивнул.

— Думаю также, — продолжал Холмс, — что у вас имеется немало заготовленных заранее подмалевок-набросков к знаменитым картинам, литографии с которых распространены и легкодостижимы.

— Верно. Часть работы — так сказать, общий костяк, — я делаю загодя. Это ускоряет дело и сокращает время нахождения у меня оригинала.

— Но в случае с де Гранвилем подобное было невозможно, не так ли? Ведь с «утерянной картины» литографии существовать не могло, и поэтому с оригиналом вы провозились дольше.

Еще один еле заметный кивок.

— Вы замечательный слушатель! — воскликнул Холмс. Он встал, увлекая за собой и меня. — Ваши умолчания были весьма красноречивы. Так что расследование почти у цели. Благодарю вас!

— Благодаря, не забывайте, прошу, что никаких сведений я вам не сообщил и не сказал ни «да», ни «нет» на все ваши предположения.

— Конечно. Действующие лица этой неприглядной пьески выдадут себя сами, без помощи со стороны. Идемте, Ватсон, проверим, дождался ли нас кэбмен.

И мы, поспешно откланявшись, расстались с собачником.

* * *

Меня удивили как скорость, с которой получило завершение это дело, так и кровавый финал его. Я и предположить не мог, что история пропавшей картины, выглядевшая поначалу такой нелепой, может окончиться убийством и позором для всей семьи.

Кэбмен, оказавшийся человеком слова, все еще был на углу, поджидая нас. Правда, при нашем появлении обветренное лицо его выразило явное удовольствие и облегчение.

— Обратно на Бейкер-стрит? — спросил он, когда мы уселись.

— Нет, — отозвался Холмс. — В Мейфэр. Грустная история, Ватсон, — заметил мой друг. Он закурил, откинувшись на спинку сиденья. — И от финала ее больше всего пострадает единственный действительно ни в чем не повинный персонаж этой драмы.

— Леди Дарлингтон?

Он мотнул головой:

— Ее муж. Если будут обнародованы факты, вся карьера его пойдет прахом. А леди Дарлингтон невинной считать нельзя.

— Вы же не хотите сказать, что она замешана в краже!

— Думайте, Ватсон, думайте! Существовал только один ключ от галереи, и он всегда находился на цепочке часов лорда Дарлингтона. Расставался с ключом он, только когда спал, сняв часы с цепочкой. И только его жена, спавшая в той же комнате, с легкостью могла завладеть ключом. Следовательно, лишь она могла проникнуть в галерею. При всей невероятности такого оборота дела логика убеждает нас в нем.

* * *

Леди Дарлингтон была смущена нашим появлением, и в любезности, с которой она провела нас в будуар и пригласила сесть, чувствовались натянутость и принужденность.

— Надеюсь, что разговор наш будет коротким, джентльмены, у меня сегодня много неотложных дел.

Едва мы успели разместиться в креслах, как у Холмса вырвался нетерпеливый вздох досады, и он вскочил.

— Прошу меня простить, леди Дарлингтон, но я сегодня ужасно рассеян. Только сейчас я вспомнил о вещи, которая буквально улетучилась у меня из головы. Мне необходимо послать срочную телеграмму относительно еще одного моего дела. Если бы вы были так добры и разрешили мне на минуту отлучиться, я бы все уладил, препоручив это дело кэбмену.

И прежде чем леди Дарлингтон успела вымолвить хоть слово, Холмс бросился вон из комнаты.

— Какое в высшей степени странное поведение, — заметила леди Дарлингтон. Она сидела очень прямо, сжимая в руках ридикюль.

— Я уверен, что мой друг отлучился лишь на несколько минут, — сказал я, хоть и был не менее ее удивлен неожиданным уходом Холмса.

— Полагаю, что вы не осведомлены о цели этого исчезновения мистера Холмса.

— Наверное, вы правы, — конфузливо признался я. — Однако я не сомневаюсь, что долго ждать себя он не заставит.

Тяжело вздохнув, ее светлость принялась ждать, не нарушая гнетущей тишины. По счастью, отлучка его, как он и обещал, длилась недолго: не прошло и пяти минут, и он уже опять сидел напротив ее светлости.

— Вот теперь, мистер Холмс, учитывая лишнее время, которое я на вас потратила, убедительно прошу вас быть кратким.

— Дело мое не займет много времени, но, думаю, будет лучше мне посоветоваться с вами, прежде чем рассказать вашему мужу правду, скрытую за исчезновением и новым появлением картины, а также ролями, принадлежащими в этой таинственной истории вам и вашему сыну.

Леди Дарлингтон изумленно перевела дух:

— Не знаю, о чем это вы.

— Нет, вы знаете, — с холодной уверенностью констатировал мой друг. — Кончилось время, когда надо было притворяться и скрываться под маской. Потворствовать сыну и помогать ему вы больше не сможете.

— Мистер Холмс, далее я не потерплю от вас подобных бредней! Не угодно ли вам покинуть этот дом!

— Разумеется, я его покину, а ключ возьму с собой.

— Ключ?

— Боюсь, что я позволил себе в отношении вас маленький обман, осуществив его прямо сейчас. Выйдя из этой комнаты, вместо того чтоб отправиться, как и сообщил вам, на переговоры с ожидавшим нас кэбменом, я пробрался наверх в спальню вашего сына, где мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить тайник, в котором он прятал ключ. — Холмс сунул руку в жилетный карман, словно собираясь извлечь оттуда какой-то маленький предмет. — То есть дубликат ключа, который и обеспечивает ему доступ в отцовскую галерею.

Лицо леди Дарлингтон побледнело.

— Этого не может быть! — в сердцах вскричала она, щелкнув замочком ридикюля.

— Согласен, — сказал Холмс и, выступив вперед, выхватил из сумочки ее светлости маленький золотой ключик. — Я сплел здесь перед вами целую цепочку лжи исключительно затем, чтоб заставить вас выдать настоящий тайник и настоящее местонахождение дубликата. С моей стороны это была простая уловка, необходимая для выяснения правды.

При этих его словах леди Дарлингтон не выдержала и залилась слезами. Я был тронут таким очевидным выражением горя и бессильно смотрел, как содрогается в рыданиях тело женщины, но Холмс сидел с каменным лицом и, сохраняя полную невозмутимость, ждал, когда леди, придя в себя, сможет продолжить разговор.

— Что именно вам известно? — наконец выговорила она, промокая глаза платочком.

— Мне известно все. Известно, что ваш сын наделал крупных долгов в клубе «Пандора». В стремлении скрыть это от мужа вы поначалу платили за него, но, когда суммы стали непомерными, вы стали всячески помогать сыну в замене картин из коллекции лорда Дарлингтона подделками, меж тем как дружок вашего сына лорд Артур Бичем продавал подлинники.

— Ситуация, как вы ее обрисовываете, — сказала леди Дарлингтон, уже несколько оправившись, — выглядит более вопиющей, чем она есть на самом деле. Руперт — мой сын от первого брака, и Гектор его всегда недолюбливал. Он даже не давал себе труда это скрывать. Можно утверждать, что ни малейших знаков любви со стороны отчима Руперт не видел. Наверное, желая возместить ему это, я безмерно баловала его, обрушивая на него лавину любви. Я разрешала ему все, давая свободу, возможно чрезмерную для столь своенравного юноши. Он нуждался в твердой отцовской руке. Когда Руперт подружился с лордом Артуром Бичемом, я поначалу радовалась. Я надеялась, что влияние человека постарше, зрелого мужчины, окажется для него благотворным. Увы, я понятия не имела о том, какой негодяй этот человек. Правда явилась мне слишком поздно, когда Руперт был уже целиком во власти злых чар. Бичем приучил Руперта к безрассудству. Да, я имею в виду его долги, которые, как я ни молила его бросить игру, все росли и росли. Я понимала, что стоит Гектору об этом узнать, и он лишит Руперта наследства, выгнав из дома. И что тогда станется с мальчиком? Разве могла я допустить подобное?

Леди Дарлингтон на секунду замолкла в ожидании ответа на этот вопрос, но встречаться с нами взглядом она избегала.

— Когда сумма долгов стала так велика, что денег моих уже не хватало, Руперт поделился со мной планом относительно картин. План этот, разумеется, был предложен Бичемом. Тому было известно о существовании опытного копииста, чьи мастерские копии от подлинников мог отличить разве только эксперт. За свои услуги Бичем, как и следовало ожидать, запросил немалую мзду. К величайшему моему стыду, я согласилась на этот план, думая, что речь идет об одной-единственной картине. Однажды ночью, когда муж мой спал, я сняла с его цепочки от часов ключ от галереи и изготовила восковой слепок, с тем чтоб потом можно было сделать дубликат.

Подмена первой из картин прошла как нельзя лучше. Она была произведена, когда муж уехал на два дня по служебным делам. Руперт забрал картину под вечер, а на следующее утро принес вместо нее подделку. Муж так ничего и не заподозрил. Легкость, с которой это было проделано, возбудила в Бичеме жадность и дерзость. Он ввел сына в еще большие долги, с тем чтобы потребовалась новая подмена. Так дело это приобрело регулярность, происходя каждые два месяца.

— Вплоть до фиаско с Гранвилем, когда деловая поездка вашего мужа во Францию была перенесена и он вернулся домой раньше, чем вы этого ожидали.

— Мысль заменить Гранвиля исходит от Бичема. Он заявил, что картина эта будет продана за бешеные деньги, но срок изготовления копии также увеличится, поскольку данная картина неизвестна. Как вы знаете, муж мой обнаружил пропажу…

Глаза леди Дарлингтон вновь наполнились слезами, и она приложила к глазам платочек.

— Ваш сын, равно как и Бичем, понимали, что вешать в галерее подделку вместо оригинала после того, как пропажа обнаружена, неразумно. Они не сомневались в том, что ваш муж теперь обязательно пригласит эксперта для подтверждения подлинности картины.

Леди Дарлингтон молча кивнула.

— Вы сделали глупость, леди Дарлингтон. Действуя из лучших побуждений и ведомая горячей любовью к сыну, вы позволили событиям выйти из-под контроля и в конце концов приобрести характер, который неминуемо принесет несчастье двум самым дорогим для вас людям, навлекши на них позор.

— Умоляю вас ничего не говорить мужу!

— Ваш муж — мой клиент. Я обязан поставить его в известность. Кроме того, мы имеем здесь дело не просто с семейными дрязгами. Речь идет о краже ряда шедевров. Двое из преступников — это сын и супруга владельца шедевров, являющегося министром ее королевского величества. Скандал неизбежен.

— Я ценю ваши усилия в поисках истины. Но я желаю сообщить эту истину Гектору сама. По крайней мере этим должна я искупить совершенный грех. Дайте мне сутки — двадцать четыре часа, чтобы я могла сделать это, а также попытаться убедить сына добровольно сдаться властям.

Холмс колебался. Казалось, он тронут ужасным положением, в котором оказалась эта женщина.

— Будьте милосердны! — молила она.

Мой приятель взглянул на часы.

— Сейчас четыре. В телеграмме от меня, которую лорд Дарлингтон получит утром, я напишу, что в четыре часа пополудни я буду у него, дабы передать ему сведения чрезвычайной важности.

— Да благословит вас Господь, мистер Холмс!

* * *

Но получилось так, что Холмсу не пришлось наносить обещанного визита. Наутро, спустившись к завтраку позже обычного, я застал моего друга сгорбившимся в кресле и поглощенным чтением газеты. Лицо его хранило суровое выражение.

— Многия радости несут нам многия печали, — пробормотал он, словно обращаясь к себе самому.

— Дурные вести?

Он пожал плечами:

— Вмешалась судьба, и перстом своим, старина, она низвела нас в ничтожество. — Он помахал мне газетным листом: — Я имею в виду напечатанную здесь заметку. Вчера ночью у Тауэрского моста выбросило на берег тела двух мужчин, связанных и с кляпом во рту. Головы размозжены. В покойниках опознали лорда Артура Бичема и Руперта Дарлингтона, пасынка министра иностранных дел лорда Гектора Дарлингтона.

— Боже правый, какая ужасная трагедия! Что произошло?

— Не подлежит сомнению, что это дело рук Альфредо Феллини и его дружков. Судя по всему, Бичем, недовольный своей неудачей с Гранвилем, попытался, как это ни глупо, сбагрить подделку американцам, выдавая ее за подлинник. За такое предательство банда приговорила его к обычной для них жестокой расправе. Руперта Дарлингтона они сочли сообщником и в общем-то были правы. Ах, Ватсон, до чего же справедливо сказано Вальтером Скоттом: «Какие козни мы плетем, когда обманы замышляем!»

Content

Дэвид Стюарт Дэвис
Шум вокруг дарлингтоновской подмены