Г. Р. Ф. Китинг

Недуг правителя

Однажды в начале осени 1896 года, возвращаясь от своего хартфордширского пациента, сойдя с поезда и оказавшись в окрестностях Бейкер-стрит, я решил заглянуть к Шерлоку Холмсу, поскольку не видел его уже несколько недель. Увы, я обнаружил его в печальном состоянии. Хотя день склонялся к вечеру, он еще валялся в халате на диване нашей старой гостиной, рядом на полу лежала его скрипка, а в воздухе стояла едкая вонь табачного дыма от трубки, которую он небрежно бросил на подлокотнике дивана. Я тут же взглянул на каминную полку, где обычно хранился аккуратный сафьяновый несессер с его шприцем[1]. Ощутив желание рассмотреть знакомый патриотический вензель «V. R.»[2], выведенный на стене при помощи револьверных пуль, я подошел ближе и увидел под несессером почтовый конверт. Судя по штемпелю, письмо отправили всего два дня назад.

— Итак, Холмс, — произнес я как можно жизнерадостнее, — ваш давнишний пулевой узор все еще на месте.

— Согласитесь, Ватсон, было бы странно, если бы он за это время успел исчезнуть, — промолвил мой старый друг несколько более энергично, чем когда только что приветствовал меня. Он меланхолически рассмеялся. — Но я бы хотел, чтобы в одну прекрасную ночь этот вензель пропал, — добавил он. — Тогда, по крайней мере, нашлась бы работа для моего ума.

При этих словах я совсем упал духом. Мозгу Холмса всегда требовалась стимуляция, и, если никакая загадка не возбуждала его ум, он обращался к семипроцентному раствору кокаина, который всегда стоял наготове.

— Разве вы не ведете сейчас никакого дела? — спросил я.

— Так, сущие пустяки, — отозвался Холмс. — Задание персидского шаха, мелкая история с пропажей охранников в Питтсбурге. Ничего такого, чему я мог бы посвятить все свое внимание. Но скажите, Ватсон, как случилось, что вы навещали пациента в Хартфордшире? Путь неблизкий.

Я ошеломленно повернулся к моему другу. Ведь я ничего не говорил ему о том, почему оказался возле Бейкер-стрит.

— Полно вам, доктор, — произнес он. — Неужели мне снова объяснять вам те простые признаки, по которым я делаю такие выводы? Да эти признаки на вас напечатаны крупными буквами, словно газетная реклама.

— Может, и так, Холмс. Но, осмелюсь заметить, если не считать того факта, что станция «Бейкер-стрит» обслуживает это графство и что в последнее время я посещаю вас обычно лишь тогда, когда мне случается оказаться поблизости, я не понимаю, откуда вы и на сей раз так много узнали о моих делах.

— В ту минуту, когда вы снимали перчатки, воздух наполнился характерным резким запахом йодоформа, что недвусмысленно указывает: ваша поездка носила профессиональный характер. А поскольку ваши сапоги запылены снизу доверху, можно заключить, что вы некоторое время двигались по сельской дороге.

Я опустил взгляд на свою обувь. Доказательство было чересчур очевидным.

— Ну да, — признал я. — Сегодня утром меня попросили заглянуть к одному джентльмену, он живет возле Рикмансворта и встревожен своим состоянием. Незалеченная лезия на коже живота, осложненная мозговой лихорадкой. Но у меня есть все основания надеяться на его благополучное выздоровление.

— Мой дорогой Ватсон, кто бы в этом усомнился, раз больной на вашем попечении? Но я удивлен: значит, ваш участок теперь простирается до самого Хартфордшира.

Я улыбнулся:

— Нет-нет. Уверяю вас, больше никто из моих пациентов не требует от меня путешествия дольше того, которое нельзя было бы с легкостью проделать в хэнсоме[3].

— И все же вы только что побывали в Хартфордшире?

— Да. Утром меня вызвал слуга некоего мистера Смита: как я понимаю, это его доверенный помощник, хоть и явно континентального происхождения. Он рассказал мне, что хозяин велел ему найти какого-нибудь лондонского доктора, чтобы тот как можно скорее явился к нему. Очевидно, мистер Смит смертельно боится, как бы его ближайшие соседи не прознали, что он захворал. Вот почему он решил обратиться к врачу из более дальних краев, невзирая на то, что такой визит обойдется ему значительно дороже.

— Значит, вы получили изрядное вознаграждение?

— Пожалуй, да. Вполне достойное.

— Неудивительно.

— Да нет же, Холмс, вы ошибаетесь, к моим услугам обратились вовсе не из-за моей безупречной репутации, если таковая вообще у меня имеется. Да и этот слуга оказался в моем районе Лондона случайно, он приехал туда по какому-то другому поручению. Как я понимаю, он просто заметил мою табличку и позвонил мне в дверь.

Холмс приподнялся на диване и оперся на локоть. Казалось, глаза его засветились более здоровым блеском.

— Вы неправильно меня поняли, Ватсон. Заметьте, вы сами подчеркнули, что к вашим услугам обратились более или менее случайно, могли избрать и другого врача. Я говорю лишь, что размер вашего гонорара меня не удивил, ибо вполне очевидно — от вас требовалось одно определенное свойство, имеющее мало отношения к вашим медицинским навыкам.

— Вот как? — Признаться, я немного запутался. — А о каком свойстве вы говорите?

— Конечно же о расстоянии, любезный друг. О расстоянии между лечащим врачом и пациентом. И о совершенной секретности, которая отсюда вытекает.

— Не совсем уверен, что понимаю вас.

— Да? А ведь история довольно простая. Человек проживает на отшибе, в сельском доме, это джентльмен, для которого финансовые соображения второстепенны, и он посылает доверенного слугу за лондонским доктором, можно сказать — за каким угодно лондонским доктором. И вы ожидали, что меня удивит ваш необычайно высокий гонорар?

— Что ж, Холмс, — отозвался я, — не стану скрывать, плата за мой визит, быть может, оказалась несколько чрезмерна. Но мой пациент — явно богатый человек и к тому же подвержен нервическим страхам. Кроме того, он выразил мне доверие, предложив и дальше навещать его — раз в неделю. Мне все это отнюдь не кажется совсем уж необычным.

— Не кажется, Ватсон? А я вот считаю, что это необычно. Больной, которого вы посещали сегодня утром, не принадлежит к числу обычных людей, поверьте моему слову.

— Что ж, вам виднее, Холмс, вам виднее, — отозвался я.

Впрочем, я не мог избавиться от мысли, что на сей раз мой друг придает обстоятельствам чересчур большое значение. Я быстро перевел разговор на другое, с облегчением увидев, что и Холмс, казалось, вовсе не намерен развивать тему, при обсуждении которой могло бы показаться, что он словно бы желает взять надо мною верх. Остальное время моего визита прошло вполне приятно, и в конце концов я с удовлетворением откланялся, оставив Холмса в куда более живом и веселом расположении духа, чем при моем приходе.

* * *

Через неделю я вновь отправился в Хартфордшир и обнаружил, что благодаря прописанному мною лечению состояние пациента значительно улучшилось. Я питал надежду, что еще две-три недели такого режима (включавшего в себя легкую пищу и много отдыха) — и болезнь отступит совсем.

Завершив обследование и отходя от кровати больного, я вдруг боковым зрением заметил какое-то быстрое движение за самым окном. Меня это очень удивило, поскольку балкона здесь не имелось. Видимо, моя тревога отчасти передалась пациенту, и он требовательно спросил, что это я там увидел. В голосе его звучало неприкрытое раздражение, но оно вполне объяснялось его дурным самочувствием.

— Кажется, за окном мелькнуло лицо мужчины, смуглое и морщинистое, — ответил я не раздумывая — настолько поразило меня это явление. Я видел лицо считаные секунды, но уловил исходящую от него враждебность.

Впрочем, я тут же попытался унять беспокойство, которое, быть может, нечаянно пробудил в своем и без того нервном пациенте.

— Хотя вряд ли это человек, — проговорил я. — Какая-нибудь птица села на плющ, а потом улетела.

— Нет-нет, — отрывистым приказным тоном бросил мистер Смит. — Лицо. Взломщик. Я так и знал, в этом доме небезопасно. За ним, доктор, за ним. Скорее. Поймайте его. Поймайте.

Я счел за лучшее по крайней мере притвориться, будто подчиняюсь этому властному распоряжению. Видимо, лишь моя вылазка в сад могла успокоить беднягу.

Торопливо выйдя из его комнаты, я спустился по лестнице и позвал слугу, который, насколько я понимал, являлся единственным обитателем дома, если не считать хозяина. Но он, видимо, находился в кухонных помещениях или еще где-то за пределами слышимости, и ответа я не получил. Я выбежал из парадной двери и огляделся. И тут же, в дальней части сада, заметил движение за служившим живой изгородью рядом буков, с которых еще не облетели листья. Я устремился туда.

«Холмс прав», — думал я, молча пересекая обширную сырую лужайку. Мой пациент — загадочный человек, раз уж за ним шпионят при свете дня и столь наглым образом. А значит, его крики насчет взломщика, скорее всего, притворны. Уж конечно, обыкновенный взломщик не станет пытаться проникнуть в дом в разгар дня.

Тот, за кем я гнался, проскользнул мимо дальнего края череды буков, и я потерял его из вида за густыми кустами рододендрона. Но я бежал с таким расчетом, чтобы отрезать ему путь к отступлению, и не сомневался, что вот-вот схвачу негодяя за шиворот.

И в самом деле, обогнув заросли рододендронов, я заметил в ограде калитку, а сразу за ней — фигуру человека, следившего за моим пациентом. Судя по наряду, он принадлежал к цыганскому племени. Я мигом очутился за калиткой и поймал его за руку.

— Ах ты мерзавец! — вскричал я. — Ну теперь мы дознаемся, в чем дело.

Но прежде чем он успел пошевелиться, я услышал позади себя внезапный взрыв злобного, дикого хохота. Из зарослей рододендронов на нас глядело то смуглое, морщинистое лицо, которое я увидел в окне. Я ослабил хватку, отпустил цыгана и вновь устремился в погоню.

На сей раз мне уже не пришлось далеко бежать. Оказавшись по другую сторону кустов, я лицом к лицу столкнулся со шпионом. Нет, уже не со шпионом. Да, на нем была все та же невзрачная одежда, которую я заприметил среди ломких листьев рододендрона, и его лицо по-прежнему имело коричневый оттенок. Однако выражение лихорадочной злобы, пылавшее на нем, уже исчезло, и я узрел знакомые черты моего друга Шерлока Холмса.

— Извините, Ватсон, что пришлось заставить вас в один день дважды гнаться за людьми, — проговорил он. — Я всего лишь хотел отманить вас от этого бедняги, но при этом не раскрывать себя.

— Холмс, — воскликнул я, — так это вы были там, в окне?

— Это был я, доктор. Я понимал, что мне позарез нужно самолично рассмотреть вашего таинственного пациента, вот я и взял на себя смелость последовать за вами, зная, что вы, согласно расписанию, посетите вашего больного именно сегодня. Но вы оказались чересчур проворны, мой друг, и мне пришлось скрыться несколько быстрее, чем я планировал.

— И все же, Холмс, — произнес я, — у вас не было веских оснований предполагать, что есть необходимость подобным образом шпионить за моим пациентом.

— Не было веских оснований, доктор? Мне кажется, средний палец его правой руки дает на то вполне достаточные основания, если уж нет других причин.

— Средний палец его правой руки?

— Именно так, друг мой. Вы же не станете утверждать, будто ничего не заметили? Я смотрел в окно всего три-четыре минуты и обнаружил эту важную деталь задолго до того, как вы обернулись и меня увидели.

— Хотя постойте, я припоминаю, что мой пациент действительно носит на среднем пальце правой руки напальчник, — произнес я. — Видимо, какая-то мелкая травма. Она явно не имеет ни малейшего отношения к его болезни.

— Я и не говорил, что имеет, доктор. Уверен, этим медицинским наблюдением ваши способности не ограничиваются, вы отлично знаете свое дело. Но и я знаю свое, уж поверьте.

— Неужели это важно — то, что он прикрывает свой палец? — спросил я.

— Разумеется, важно. Скажите, что мужчина обычно носит на своем среднем пальце?

— Полагаю, кольцо. Только обычно его носят не на правой руке, верно?

— Да, Ватсон, кольцо. Как всегда, вы очень проницательны. Но зачем бы человеку прятать некое кольцо? Ну-ка?

— Холмс, я не знаю. Просто теряюсь в догадках.

— Кольцо скрывают, когда оно имеет особое значение. А кто носит такое кольцо? Ну как кто? Разумеется, монарх. Уверяю вас, тот человек в постели — король. И он скрывается по весьма веским причинам. Сомнения практически исключены.

Однако я все же не мог до конца согласиться с его умозаключением. Да, Смит — фамилия, которую мог бы избрать себе человек, проживающий инкогнито. Однако в речи моего пациента не было ни следа иностранного акцента, который наверняка бы чувствовался, окажись он владыкой одной из маленьких европейских стран, облик которого мог быть неизвестен мне — особенно если учесть, что у больного окладистая борода. Да, у него есть слуга континентального происхождения, но и это не такая уж редкость для одинокого английского джентльмена, возможно имеющего склонность к путешествиям. Мне хотелось обрушить эту лавину вопросов и сомнений на моего друга, однако, сообщив мне свои выводы по поводу закрытого пальца моего пациента, он погрузился в знакомое мне безмолвие и на протяжении всего нашего пути обратно в Лондон не проронил почти ни слова, лишь сообщив на хартфордширской станции, что ему срочно нужно отправить ряд телеграмм.

Эта история разожгла мое любопытство, и на другой день я изыскал возможность снова зайти на Бейкер-стрит. Я застал Холмса полностью одетым и в гораздо более оживленном расположении духа, чем во время моего прошлого визита, однако я не успел добиться от него ни единого намека относительно дальнейшего направления его изысканий. Как всегда, когда на него нападало такое настроение, мой друг, демонстрируя завидный кругозор, благодушно разглагольствовал о всякой всячине — о картинах бельгийского художника Энсора, об амурных приключениях Жорж Санд, о деятельности русских нигилистов, о тяжелой политической ситуации в Иллирии. Ни по одному из этих вопросов я не чувствовал себя достаточно осведомленным, однако Холмс, похоже, обладал громадным багажом знаний касательно всех этих предметов. Наконец я продолжил визиты к больным, ни на йоту не приблизившись к разгадке тайны: кто же он, мой хартфордширский пациент? Просто нервозный англичанин мистер Смит, каковым он и кажется? Или же действительно какой-то иноземный властитель, укрывающийся под псевдонимом на мирной земле королевы Виктории?

Наутро я получил от Холмса телеграмму, в которой он просил меня встретиться с ним в его банке на Оксфорд-стрит «по делу о закрытом пальце». Разумеется, я оказался в назначенном месте в назначенное время, даже минут на десять раньше.

Холмс явился точно в срок.

— А теперь, старина, — проговорил он, — если вы окажете мне любезность и немного прогуляетесь со мной по улице, то я обещаю вам зрелище, которое может дать ответ на большинство тех вопросов, которые, без всякого сомнения, уже несколько дней роятся у вас в голове.

Молча мы двинулись по оживленной улице. Я не мог удержаться от взглядов налево и направо — на прохожих, на кэбы, на экипажи и фургоны, на сверкающие витрины, — пытаясь заметить то, что Холмс намеревался мне показать. Однако все мои усилия оказались тщетными. Ничто из увиденного не наводило меня на какие-то мысли.

Вдруг Холмс схватил меня под руку. Я замер.

— Ну? — резко спросил он.

— Друг мой, я никак не пойму, на что вы обращаете мое внимание.

Холмс с откровенным раздражением вздохнул:

— Эта витрина, Ватсон. Она прямо перед вами.

Я посмотрел на нее. То была витрина фотомастерской, тесно увешанная бесчисленными портретами известных и неизвестных личностей.

— Ну? — еще более нетерпеливо спросил Холмс.

— Вы собирались показать мне одну из этих карточек? — уточнил я.

— Именно, Ватсон, именно.

Я снова оглядел их: актеры и актрисы, модные красотки, политические деятели.

— Нет, — произнес я, — совершенно не понимаю, по какой причине я мог бы выделить среди этих фотографий одну. Вы ведь хотели от меня этого?

— Смотрите, Ватсон. Во втором ряду, третий слева.

— «Граф-палатин Иллирийский», — прочел я подпись под изображением, о котором говорил Холмс.

— Да, да. И вы ничего не видите?

Я еще раз как можно внимательнее изучил снимок.

— Ничего, — признался я.

— Даже весьма очевидного сходства между правителем этой страны, которая переживает сейчас тяжелые времена, и неким мистером Смитом, в настоящее время оправляющимся от своей болезни в Хартфордшире?

Я вновь рассмотрел портрет.

— Да, — согласился я наконец. — Сходство есть. Их бороды имеют между собой много общего. И еще, может быть, выражение лица.

— Совершенно верно.

Из внутреннего кармана Холмс извлек газетную вырезку.

— «Таймс», — пояснил он. — Вчерашний номер. Прочтите внимательно.

Я прочел и снова озадаченно посмотрел на Холмса.

— Но здесь сказано, что граф-палатин появился на балконе своего дворца и был с величайшим энтузиазмом встречен огромной толпой собравшихся, — заметил я. — Как же тогда человек с этой фотографии может оказаться моим пациентом, который еще два дня назад лежал в своей хартфордширской кровати?

— Ну же, Ватсон. Объяснение — по-детски простое.

Ощутив некоторую обиду, я ответил чуть резче, нежели следовало:

— Я полагаю, что тут существует единственное и очень простое объяснение. Мой пациент и граф-палатин — два совершенно разных человека.

— Чепуха, Ватсон. Сходство очевидно и не вызывает никаких сомнений. Да и мое объяснение вполне прозрачно. Абсолютно ясно, что человек, которого в Иллирии издалека приветствовала толпа, является двойником графа-палатина. Как вы знаете, ситуация в этой стране весьма непростая. Там вспыхнули опасные волнения. Если станет широко известно, что граф не контролирует ход событий, республиканские силы наверняка сделают попытку захватить власть, и эта попытка, смею вас уверить, будет иметь все шансы на успех. Однако мы с вами знаем, что граф серьезно болен и проживает сейчас в Хартфордшире под вашей умелой опекой, мой дорогой Ватсон. Решение проблемы напрашивается само собой. Приближенным удалось на время подменить графа двойником, который будет выступать на публике в тех случаях, когда обстоятельства не позволят его с легкостью идентифицировать.

— Вероятно, вы правы, Холмс, — проговорил я. — Но это явно очень запутанная и необычная история. Тем не менее ваш рассказ, кажется, позволяет собрать воедино ее разнородные элементы.

— И в самом деле, позволяет, — согласился Холмс. — Однако, думаю, пока мы можем считать, что все протекает благополучно. Сделайте мне одолжение, доктор, поставьте меня в известность, как только граф начнет выказывать признаки скорого выздоровления.

* * *

Лишь на следующей неделе я смог принести Холмсу эту обнадеживающую весть. Я обнаружил, что мой пациент проделал немалый путь к полному выздоровлению, однако, не желая давать ему знать, что Холмс проник в его тайну, я не стал говорить, что вскоре он уже будет в состоянии путешествовать. С этой мыслью я и покинул его комнату. В результате я отправился в знакомую квартиру прямиком со станции «Бейкер-стрит».

— Итак, ему значительно лучше? — спросил Холмс.

— К счастью, да. Гораздо лучше. Апатия, которая меня прежде беспокоила, теперь почти исчезла.

— Скверно. Очень скверно, Ватсон.

— Но ведь, Холмс…

— О нет, Ватсон, заверяю вас: если враги графа получат хотя бы намек на то, что в ближайшем будущем он окажется способен вернуться в Иллирию, они ни перед чем не остановятся, лишь бы помешать ему пересечь Ла-Манш.

— Как же они узнают, что он не в Иллирии? Вы же сами показали мне вырезку из «Таймс».

— Верно. Однако такую иллюзию нельзя поддерживать долго. Наверняка заговорщики внимательно следят за каждым появлением мнимого графа на дворцовом балконе. Если двойник правителя допустит хотя бы малейшую ошибку, игра тотчас раскроется. Это может случиться в любую минуту. Вполне вероятно, что такой промах уже допущен и что возникли подозрения. Припомните, я был не единственным шпионом, которого вы схватили в Хартфордшире две недели назад.

— Тот цыган, Холмс? Но я подумал, что он просто бродяга.

— Возможно. Но разве вас не удивило, что он рыщет в окрестностях дома?

— Мне показалось, что он не проникал в сад.

— Вы так думаете? Тем не менее очень удачно, что я заинтересовался этим делом. Мы хотим, чтобы граф-палатин благополучно вернулся на родину. Вы никому не рассказывали о его скором выздоровлении, не считая меня?

— Само собой, никому, Холмс. Никому.

* * *

Однако всего неделю спустя, нанося в Хартфордшир врачебный визит, который, как я надеялся, станет последним, и приближаясь к жилищу моего загадочного пациента, я вдруг со стыдом вспомнил, что на прошлой неделе все же говорил за стенами дома о скором выздоровлении больного — обращаясь к слуге, который вез меня обратно на станцию. Мне вспомнилось также, что я говорил намеренно громко и четко, дабы этот иностранец меня понял. Я задумался, не мог ли какой-то скрывающийся рядом злодей подслушать мои слова, но тут я заметил как раз такого человека — ярдах в пятидесяти от пресловутого дома. По одежде он напоминал моряка. Но что делать моряку в Хартфордшире, вдали от моря?

Я решил, что мой долг — высказать туманное предостережение хотя бы верному слуге графа-палатина, однако мне совсем не хотелось раскрывать ему, что благодаря Холмсу я знаю, кто таков его хозяин. Кажется, мне удалось сделать ему некие общие предупреждения касательно взломщиков, орудующих в здешней округе: я надеялся, что это заставит его держаться настороже и что я не выдал нашу с Холмсом тайну. К моему вящему облегчению, пациент выразил намерение посетить какой-нибудь из континентальных курортов, поскольку теперь он чувствует себя гораздо лучше, и осведомился, нельзя ли его слуге получить у меня запас прописанного мною тонизирующего средства, чтобы выздоравливающему хватило этого лекарства на несколько недель, которые он проведет за границей. Я с готовностью условился с ним, что слуга явится ко мне завтра: помимо всего прочего, я рассчитывал узнать от него последние новости, прежде чем граф-палатин — если это действительно он — покинет наши берега.

Мои тревоги относительно странного моряка, рыскавшего у ворот, подтвердились, когда на другой день ко мне пришел этот слуга. Он сообщил, что накануне вечером, уже в сумерках, встретил этого же человека в саду, отколотил его и прогнал подальше. Я решил, что следует посетить Холмса и известить его об этом благоприятном повороте дел, который, как я считал, должен несколько рассеять его возможные опасения. Поэтому вместо того, чтобы пообедать дома, я отправился в свой клуб, находящийся на полпути между моим домом и Бейкер-стрит, чтобы перекусить там.

Я торопливо поглощал вареную курицу, запивая ее бутылочкой монтраше, когда за стол рядом со мной уселся Малтраверс Брессингем, мой старый знакомый, охотник на крупную дичь. Я поинтересовался, не из Африки ли он приехал.

— Да нет, старина, — ответил он. — На сей раз я стрелял поближе к родным краям — в Иллирии. В тамошних лесах отличная охота на дикого кабана.

— В Иллирии? — повторил я. — И вас никак не коснулось то положение, в котором находится страна? Как я понимаю, оно сейчас довольно шаткое.

— Шаткое? — с немалым удивлением переспросил Брессингем. — Уверяю вас, друг мой, в тех краях нет ни малейших признаков волнений. Я неделю провел в их столице, и общество там самое спокойное и довольное жизнью.

— В самом деле? — произнес я. — Мне казалось, все обстоит иначе. Но мне, видимо, сообщили неверные сведения.

Весьма озадаченный, я вышел из клуба, взял коляску и отправился на Бейкер-стрит. Холмса я обнаружил в постели. Это повергло меня в несказанное смятение. Две недели назад, когда я впервые за много дней заглянул к нему, он лежал на диване в гостиной, пребывая в состоянии, которое мне вовсе не понравилось. Но теперь его положение казалось еще более удручающим. Может быть, его неукротимый дух все-таки уступил той постыдной слабости, которая всегда ждала удобного момента, чтобы проявиться, когда ему не на что обратить мощь своего уникального ума? А может быть, мир на время лишился его услуг, ибо не сумел предложить ему ничего достойного внимания?

— Холмс, друг мой, — проговорил я. — Какие симптомы вас беспокоят? Признайтесь мне, прошу вас, я же врач.

В ответ я услышал лишь протяжный стон. Но я настаивал, и в конце концов Холмс заговорил — не без раздражения, которое меня даже порадовало.

— Все в порядке, Ватсон. Ничего не случилось. Просто хандра, она пройдет. В вашей профессиональной помощи я не нуждаюсь.

— Очень хорошо, мой друг. Тогда разрешите мне поведать вам о событиях в Хартфордшире. Надеюсь, эти вести вас успокоят.

Но, когда я произносил эти слова, у меня вдруг перехватило дыхание. Да, у меня имелись кое-какие известия из Хартфордшира, и я считал их благими. Однако они касались предотвращенной попытки убийства графа-палатина Иллирийского, правителя, которого (как я считал, доверяя авторитету Холмса) с нетерпением ждут на родине, раздираемой волнениями. Но меньше получаса назад я собственными ушами слышал от свидетеля с безупречной репутацией, что в Иллирии вообще не происходит никаких беспорядков. А если так, тогда, быть может, и всю теорию Холмса касательно этого дела следует подвергнуть сомнению?

Раз уж я сам затронул эту тему, мне пришлось продолжить.

— Позавчера, в последний раз посещая нашего друга мистера Смита, я заметил, что у ворот бродит человек, одетый моряком, — сообщил я.

Холмс издал еще более громкий стон. Я ненадолго умолк, но потом возобновил свой рассказ, хотя уже менее уверенным тоном:

— Я счел своим долгом, Холмс, предупредить слугу мистера Смита о том, что рядом прячется этот человек, и в самых общих выражениях намекнуть, что незнакомец может оказаться грабителем, который намеревается проникнуть в дом.

Эти сведения были встречены новым стоном. Дрожащим голосом я продолжал:

— А сегодня утром, дружище, этот слуга явился ко мне, чтобы забрать укрепляющее средство, которое я приготовил для его хозяина, и сообщил, что накануне вечером застал этого таинственного моряка возле дома и что он…

Тут моя робкая повесть внезапно оборвалась. Холмс издал очередной жалобный стон, и я увидел, что под одеялом он простерт в неестественно прямой позе.

Наступила тишина. В безмолвии, повисшем в спальне, я явственно слышал жужжание мухи, которая безнадежно билась об оконное стекло.

— Холмс. Мой дорогой старый друг. Холмс. Скажите, я правильно догадался? Холмс, вы страдаете от последствий избиения?

Молчание. Я снова услышал, как бедное насекомое надрывается в бесплодных усилиях вырваться на свободу. Потом Холмс ответил:

— Да, Ватсон, ваше предположение справедливо.

— Но это ужасно, мой друг. Я предупредил слугу, а в результате вам причинили увечья. Можете ли вы простить меня?

— Увечья я прощу, — отвечал Холмс. — За оскорбление, нанесенное этим парнем, я прощу вас, Ватсон, как прощу и этого малого за его неразумные действия. Но тех, кто стал тому причиной, я не прощу никогда. Это опасные люди, друг мой, и нужно предпринять все усилия, чтобы помешать им осуществить их преступный замысел.

Услышав такой ответ, я уже не мог заставить себя вслух усомниться, существуют ли вообще те люди, о которых упомянул Холмс, пускай я и помнил весьма живо недавние заверения Малтраверса Брессингема, что в Иллирии все спокойно.

— Холмс, — спросил я вместо этого, — значит, у вас есть против них какой-то план действий?

— Моим первейшим долгом, Ватсон, было принять строжайшие меры предосторожности, направленные на защиту графа-палатина. Надеюсь, вы не сможете меня упрекнуть в пренебрежении моими профессиональными обязанностями.

— Разумеется.

— Что ж, превосходно. Полагаю, при свете дня нам особенно нечего бояться. Они вряд ли отважатся на вылазку, которой легко воспрепятствует кучка честных английских прохожих. Так или иначе, я отправил хартфордширской полиции телеграмму с должным предупреждением. Но я опасаюсь за сегодняшнюю ночь, Ватсон.

— Да, Холмс. Последняя ночь графа в Англии, если только действительно…

Я проглотил конец фразы, хотя он так и вертелся у меня на языке. Здравый смысл подсказывал, что ужасный исход, которые предвидит Холмс, попросту невозможен. Но я вспомнил множество аналогичных случаев, когда я выражал сомнения в его умозаключениях, но в результате он оказывался совершенно прав. Так что я сдержался.

Холмс с трудом приподнялся в постели.

— Ватсон, — проговорил он, — сегодня ночью мне как никогда понадобится ваша помощь. Мы оба должны нести дежурство. Я не могу действовать открыто. К тому же, боюсь, если дело дойдет до драки, от меня будет мало проку. Не поможете ли вы мне? Не захватите ли свой армейский револьвер? Не сразитесь ли еще раз за справедливость?

— Конечно, Холмс, конечно.

Что еще я мог ответить?

* * *

В тот осенний вечер сумерки застали нас в Хартфордшире. Мы заняли пост все в тех же густых кустах рододендрона, где в начале этой необычайной истории прятался Холмс в обличье смуглого морщинистого старика. При ярком свете дня ему пришлось тогда скрыться в самую гущу листвы, а нам сейчас довольно было углубиться в кусты всего на фут-другой, чтобы нас не заметили. Оттуда мы стали наблюдать за окрестностями, залитыми безмятежным лунным светом.

Кругом стояла тишина. На тропинку за чередой буков не ступала ничья нога. В саду не порхала ни единая птица, не жужжало ни единое насекомое. О положении вещей в доме, который мы отлично видели в сиянии полной луны, говорили только два освещенных окна, повыше и пониже. Задернутые занавески первого скрывали спальню, где я навещал своего таинственного пациента. Второе окно, частично находившееся ниже уровня земли, относилось к кухне, где слуга, несомненно, готовил хозяину легкий ужин, рекомендованный мною.

Устроившись поудобнее, насколько это было возможно в таких обстоятельствах, и не без удовольствия ощущая в кармане тяжесть револьвера, я приготовился к долгому бдению. Рядом время от времени ворочался Холмс. Он не так блестяще сохранял неподвижность, как в ходе наших былых дежурств такого же свойства, ибо его конечности наверняка ныли от ударов вчерашней благонамеренной дубинки слуги-иностранца, сейчас, должно быть, хлопочущего у плиты.

Впрочем, наша вахта оказалась значительно короче, нежели я предполагал. Прошло едва ли полчаса, когда ночную тишину неожиданно нарушил резкий голос, раздавшийся позади нас:

— Не шевелить. Одно движение — выстрелю.

По сильному иностранному акценту я сразу узнал этот голос. Он принадлежал верному слуге мистера Смита. Пытаясь не дать ему повода пальнуть нам в спину (куда он сейчас наверняка целил), я как можно спокойнее заговорил:

— Боюсь, вы уже не в первый раз проявляете ненужное рвение. Может быть, вы узнали мой голос, как я узнал ваш. Я доктор Ватсон, лечащий врач вашего хозяина. Здесь же — мой друг Шерлок Холмс, о котором вы, вероятно, слышали.

— Вы наш доктор?

Я лежал, застыв как изваяние, и слышал, как позади меня шуршат листья под чьими-то шагами. Несколько мгновений спустя лицо слуги чуть не уткнулось в мое.

— Да, — произнес он. — Это вы. Хорошо. Я сторожил, потому что тут бродить много злодеев. Заметил в кустах движение. Не понравилось. Значит, тут только вы и друг. Это хорошо.

— Вы правильно сделали, — похвалил его Холмс. — Мне приятно думать, что, кроме нас, у графа есть еще один бдительный страж.

— У графа? — переспросил слуга. — У какого графа?

— Да у вашего хозяина, дружище. Незачем притворяться, тут никого больше нет. Мы с доктором Ватсоном отлично знаем, что там, в доме, никакой не мистер Смит, а совсем другой человек — не кто иной, как граф-палатин Иллирийский.

Холмс понизил голос, произнося это имя, однако его таинственность была воспринята самым неожиданным образом: угрюмый слуга вдруг оглушительно расхохотался.

— Мистер Смит, мой мистер Смит — граф Иллирийский? — задыхаясь, выговорил он наконец. — Хозяин очень много путешествовал, я начал у него служить, еще когда он в Австрии, но он никогда и шагу не ступил в Иллирию. Могу в этом уверить, господа. А что он граф и палатин…

Слуга снова зашелся смехом, громко разносившимся в ночном воздухе.

Не знаю, что Холмс сделал бы, чтобы заставить этого парня замолчать, и как бы он отозвался на столь наглое заявление: в эту самую минуту со стороны дома послышался другой голос, слабый и дрожащий:

— Что такое? Что там творится? Это ты, Джозеф?

Мой пациент явно уже достаточно оправился от своего недомогания, чтобы рискнуть лично выяснить, почему в его саду поднялся такой шум.

— Это доктор, сэр, и еще, сэр, здесь его друг, у которого очень странное мнение.

При звуках успокаивающего голоса слуги мой пациент двинулся к нам через лужайку. Шерлок Холмс выступил из кустов ему навстречу. Высокая фигура моего друга внушительно вырисовывалась в серебристом лунном свете. Двое сошлись в самой середине лужайки.

— Добрый вечер, — отчеканил Холмс. — С кем имею честь?

Он выбросил вперед руку. Мой пациент в ответ протянул свою. Но тут мгновенным змеиным броском Холмс, вместо того чтобы пожать руку, схватился за средний палец и сорвал с него кожаный чехольчик.

При ярком свете луны я впервые увидел этот палец, до сей поры скрытый от меня. На нем не оказалось никакого монаршего перстня, да и странно носить его на правой руке. Явившийся нам забавно сморщенный палец мог бы вызвать некоторую брезгливость у человека, не имеющего отношения к медицине.

— Так вы не граф-палатин Иллирийский? — запинаясь, пробормотал Холмс. За долгие годы нашей дружбы я никогда не видел его таким обескураженным.

— Граф-палатин Иллирийский? — повторил мистер Смит. — Уверяю вас, любезный сэр, я вовсе не он. Как вам могла прийти в голову такая мысль?

* * *

Мы возвращались в Лондон последним поездом. Лишь когда состав достиг окраин столицы, Холмс заговорил:

— Сколько раз я вам твердил, Ватсон: перед тем как выносить суждение, нужно учесть все факторы, имеющие отношение к той или иной ситуации. Я повторял это дюжины раз. Тем непростительнее с моей стороны было сознательно привнести в эту хартфордширскую историю факт, который являлся не чем-то реальным, а плодом моего жадного воображения. Мой дорогой друг, вынужден признаться вам: никаких сообщений о беспорядках в Иллирии не появлялось.

— Я знал, Холмс. Обнаружил это по чистой случайности.

— И ничего не сказали?

— Я вам доверился. Как и всегда.

— Надеюсь, до сих пор я не обманывал вашего доверия. Но бездействие для меня — настоящее проклятие, друг мой. Нехватка стимулов вынудила меня прибегнуть к обману. Вы с самого начала были правы насчет вашего пациента, Ватсон. Это обычный человек, страдающий от обычного расстройства нервов. Не более того. Да, вы были правы, Ватсон, а я ошибался.

Выслушав его, я пожелал, как всей душой желаю и сейчас, чтобы эти слова никогда не были сказаны. Чтобы их никогда не понадобилось произносить.

Примечания

1

Упоминается в «Знаке четырех» (перевод М. Литвиновой).

2

Victoria Regina — королева Виктория (лат.). См. «Обряд дома Месгрейвов».

3

Хэнсом — двухколесный кэб особой конструкции.

Content

Г. Р. Ф. Китинг
Недуг правителя

Примечания