Питер Краузер

Печать Длани Господней

Со смешанным чувством трепета и жадного нетерпения встретил я, возвратившись однажды холодным и мокрым ноябрьским вечером к нам на Бейкер-стрит, сообщенное мне Холмсом известие. Утомленный долгим, длившимся целый день симпозиумом, посвященным методам лечения горловых инфекций, я, едва войдя, узнал, что нам предстоит немедленно отправиться в Хэрроугейт.

Вопреки предполагаемой длительности поездки и отдаленности на двести с лишним миль пункта назначения от столицы с ее суетой и однообразными буднями (что является двумя сторонами одной и той же стертой монеты), слова Холмса, безусловно, предвещали начало нового расследования. И хотя Холмс и сопроводил эту новость уверениями в необходимости для нас бодрящего йоркширского воздуха и благотворного влияния, какое он, несомненно, окажет на закупоренные наши сосуды (как бронхов, так и мозга), я заподозрил у него иной мотив.

Я никогда не рискнул бы оспорить утверждение, что друг мой имеет привычку время от времени удивлять всех проявлениями известной импульсивности. Не раз я становился свидетелем самых неожиданных его поступков. Казалось, его гнетет сознание собственной конечности, отчего, как я склонен был полагать, ему и внушали столь сильный страх периоды ленивого бездействия. Видимо, досуг он воспринимал как вызов своей жизнеспособности. Действие, а точнее, «игра ума», как нередко именовал он расследование гнусных преступлений, какие ему столь часто приходилось распутывать, — вот для чего он был рожден и к чему призван. По этой же причине я с такой готовностью повиновался всем его распоряжениям. Но что касается личных моих пристрастий, то к деятельности такого рода я относился двояко. В противовес тихой и даже ревнивой радости, какую я сейчас испытывал и о которой уже упомянул, перспектива столкнуться с новыми мерзкими деяниями всегда вызывала у меня некую опасливую настороженность. В данном случае чувство это было особенно отчетливым.

— Могу я хотя бы плащ скинуть? — осведомился я.

— Нет, время не терпит! — Холмс рвал и метал. — В нашем распоряжении всего час! Вот!

И он протянул мне листок и конверт, из которого листок этот был вынут.

Нацепив на нос очки, я рассматривал листок, исписанный беглым каллиграфическим почерком.

— Прочитайте вслух! — приказал Холмс горделиво, словно автором послания был он сам.

— «Многоуважаемый мистер Шерлок Холмс, — так начиналось письмо, — простите короткость моего к вам обращения и несомненное вторжение в вашу частную жизнь, но мне срочно необходимы ваши совет и помощь по поводу дела ужасной важности».

— Ужасной важности… — повторил Холмс, поворачиваясь спиной к потрескивающему в камине пламени. — Отлично сказано! — Взглянув на меня, он махнул рукой, призывая продолжить: — Дальше, Ватсон!

Я вновь обратился к письму:

— «Ситуация здесь в Хэрроугейте сложилась такая, что, чувствую я, требуется другой уровень опыта и знаний, чем те, сказать откровенно, что имею и могу предоставить я, и это несмотря на почти тридцать лет, что я на службе!» На службе? — Я вскинул глаза на Холмса. — Он что, полицейский?

— Читайте, читайте… — Холмс подошел к окну и выглянул на улицу.

Я опять вернулся к письму.

— «Нас терроризирует один негодяй, равного которому я еще не видывал, — читал я, — за ним теперь три убийства, а по какой причине — мы понять не можем. В письме было бы негоже описывать те бесчеловечные зверства, что он творит, но уверен, что они достаточно вас заинтересуют, чтобы вы приехали к нам не откладывая и так быстро, как сможете».

Письмо заканчивалось уверениями, что в случае принятия этого приглашения нам будут предоставлены комнаты в ближайшем пансионе и платить за них нам не придется.

Подписано послание было Джеральдом Макинсоном, инспектором полиции Северного Йоркшира.

— Что скажете на это, Ватсон? — спросил Холмс. Подобно кошке, он выгибал спину, греясь теперь у огня.

Единственное, что привлекло мое внимание в письме, — это стилистические погрешности, свидетельствовавшие о плохом владении его автора письменным английским, — наблюдение, которым я и не преминул поделиться с Холмсом.

— Кто он вообще такой, этот Макинсон?

— Насколько я помню, меня с ним самолично познакомил не кто иной, как друг наш Лестрейд. Малый этот приезжал в Лондон на семинар по внедрению теории бихевиоризма в практику работы правоохранительных органов. Вел он себя как человек вполне благовоспитанный.

— Видимо, так на него повлиял семинар, — заметил я.

— И это несмотря на полную нелепость этого мероприятия, — сказал Холмс.

Отойдя от огня, он весело потер руки, прежде чем вытащить из жилетного кармана часы и взглянуть на циферблат:

— Почти двадцать пять минут восьмого, Ватсон! — Положив часы в карман, он улыбнулся, потом сосредоточенно прищурился: — Ближайший пригородный поезд отходит от вокзала Кингс-кросс в десять часов четыре минуты. Я собираюсь успеть на него.

Я решил было воспротивиться, в полной мере ощущая всю бесполезность попытки, но Холмс уже повернулся и деловитым шагом направился к двери.

— Могу я попросить вас об одолжении, дружок? — бросил он мне через плечо. — Не возьмете ли вы на себя труд запаковать какую-нибудь подходящую одежду? Только, пожалуйста, не забудьте, что Йоркшир вовсе не принадлежит к числу мест с особо мягким климатом, тем более в это время года!

И с этими словами он, хлопнув дверью, скрылся в своей комнате.

Я взглянул на послание у меня в руках. Я никогда не уставал удивляться тому, какая малость способна была приводить моего друга в состояние крайней степени возбуждения и с какой быстротой достигал он этой степени. Черта столь же завидная, сколь и удручающая, ибо его прекрасное настроение в периоды занятости сменялось глубочайшей депрессией, когда в расследованиях образовывался перерыв. Временами Шерлок Холмс походил не столько на зрелого сыщика, сколько на наивного школьника, — так откровенны и ярки были все его реакции и душевные движения.

Я принялся собирать спальные принадлежности для нас обоих и одежду на несколько дней пребывания вне дома. С появлением Холмса мы тут же, без долгих разговоров, выбрались на холодную вечернюю улицу.

Без пяти десять мы сели в поезд, где немедленно разошлись по спальным купе. В положенное время поезд отошел от вокзала Кингс-кросс и начал свое движение на север, в сторону Йоркшира. Мерное покачивание вагона убаюкивало, меня клонило в сон. Я вглядывался в темноту за окном и видел, что с каждой милей туман зловеще густел.

В Лидс мы прибыли наутро в пятнадцать минут седьмого.

Покачивание вагона действовало на меня умиротворяюще и казалось даже уютным, почему я и выспался прилично. Чего, по-видимому, нельзя было сказать о Холмсе: когда утром я увидел его в коридоре, он выглядел бледным, осунувшимся, а глаза с набрякшими под ними мешками казались тусклыми. Он был уже полностью одет и готов, сойдя с поезда, начать новый этап нашего путешествия.

— Хорошо выспались, дружок? — осведомился он тоном, не столько предполагавшим ответ, сколько выражавшим его неудовольствие тем, что задать мне этот вопрос он смог, по его мнению, слишком поздно.

— Хорошо, — отвечал я, — а вы как спали?

В ответ он чуть поморщился и натянул перчатки.

— Как вам известно, — сказал он, — я не терплю периодов вынужденного безделья, когда не вижу вокруг ничего, что было бы достойно моего внимания. — Он похлопал рукой об руку, и лицо его под дорожным прикрывающим уши кепи внезапно прояснилось. — Так или иначе, до пункта назначения остается только пятнадцать миль! Поезд туда будет через полчаса. — С этими словами он поднял свою сумку и пошел по коридору к выходу.

Хэрроугейт — прелестный городок, где оживленные улицы пересекаются благоустроенным шоссе и окаймляются зеленой полосой возделанных полей, называемой «Двести акров» или же попросту «Глушь». Пейзажи ее и проступали из утреннего тумана, когда мы приближались к станции.

Далее последовала бодрящая пешая прогулка по городу, после чего мы очутились в отделении местной полиции как раз в тот момент, когда часы пробили десять. Нас приветствовал высокий кряжистый полицейский в форме сержанта, чье румяное лицо, равно как и глаза, выражало живейшее любопытство.

— Так зачем мы вам понадобились, джентльмены, в столь прекрасное утро?

Я объяснил ему, что мой друг накануне телеграфировал инспектору Джеральду Джону Макинсону о нашем скором прибытии.

— Так вы, значит, мистер Шерлок Холмс? — сказал полисмен.

Мой друг поставил сумку на ступеньку лестницы и, сняв с правой руки перчатку, протянул сержанту руку.

— Он самый, — подтвердил Холмс.

Тот улыбнулся улыбкой, как мне показалось, несколько принужденной и пожал протянутую ему руку.

— А вы, должно быть, мистер Ватсон, — сказал он, поворачиваясь ко мне.

— Вообще-то я доктор Ватсон, — сказал я, пожимая его руку.

Пожатие его было таким же неуклюжим, как и его манеры.

— А я сержант Хьюитт. Пойдемте в комнаты! — Он разом поднял обе наши сумки со спальными принадлежностями. — Чай у нас свежий, а я вам быстренько сейчас тосты приготовлю. Инспектор Макинсон скоро будет. Подождите его, пожалуйста, будьте любезны!

Он проводил нас в небольшую комнату с круглым столом, окруженным стульями. Поставив на один из них наши сумки, он помог нам раздеться — принял наши пальто и головные уборы и повесил все это на вешалку возле горящего камина.

— Чай сейчас будет. Тостов хотите?

— С большим удовольствием, — отвечал Холмс.

— Ну, тогда тосты…

Речь его была прервана хлопком входной двери, и он отвернулся, прислушиваясь:

— А-а, это инспектор Макинсон приехал! — Он вновь повернулся к нам: — Я сейчас вернусь!

Хьюитт отступил, пропуская в дверь коротенького господина, чьи жесткие усы топорщились самым необыкновенным образом. Сняв котелок, господин сделал знак сержанту, и тот попятился к двери, которую, выйдя, бесшумно прикрыл за собой.

— Доброе утро, джентльмены, — сказал господин, протягивая для рукопожатия руку без перчатки, оказавшуюся совершенно ледяной на ощупь. — Джеральд Макинсон!

Мы представились, после чего расположились возле огня.

— Я крайне рад вновь встретиться с вами, мистер Холмс, сэр, — заговорил Макинсон, энергично потирая руки перед пламенем камина, — пусть обстоятельства нашей встречи не слишком-то радостны.

— Хоть «терпение», а по-французски «пасьянс», стало наименованием карточной игры, подарившей мне немало приятных часов, — с тонкой улыбкой заметил Холмс, — боюсь, к числу моих добродетелей оно не принадлежит, почему я и попрошу вас хотя бы намеком объяснить мне суть дела. Если я не ошибаюсь, с момента нашего выезда из Лондона события получили продолжение.

— Именно, именно! Дело, джентльмены, в общем обстоит так. Без малого две недели назад, второго ноября, если говорить точно, был найден труп Теренса Уэзеролла, человека весьма известного в городе, домовладельца. Труп обнаружил один из его жильцов. Уэзеролла убили.

Последнее слово инспектор сопроводил жестом столь нелепым в своей театральности, что я с трудом сдержал улыбку, чего, слава богу, никто не заметил.

— Каким способом было совершено убийство? — осведомился Холмс.

— Его задушили. Орудие преступления не найдено, но характерные следы на шее дают основание предполагать веревку или же бечеву. В ране найдены грубые нити и волоконца. Но самое ужасное, что у трупа удалено сердце.

— Господи боже! — не выдержал я.

— Да, доктор Ватсон. Грудная клетка была вскрыта, и сердце несчастного вырвано. Причем, скажу я вам, проделано все крайне грубо, зверски. Наш полицейский медик исследовал рану и пришел к заключению, что о какой бы то ни было хирургической операции в данном случае говорить не приходится. Судя по всему, сердце просто рвали руками. Грудная клетка выглядит так, будто ее терзала стая собак.

— Подозреваемые?

Инспектор покачал головой:

— Мистера Уэзеролла, насколько мы понимаем, все любили. Его жена — то есть, простите, вдова — не может вообразить причины, по какой преступник мог бы затаить на него зло. И уж конечно, она понятия не имеет, кто мог бы решиться так жестоко изуродовать тело.

— Наверное, нам стоит осмотреть труп, — сказал я.

— Конечно, доктор. Мы их все вам покажем.

Я покосился на Холмса, который, сложив руки домиком, внимательно разглядывал кончики пальцев.

— Продолжайте, инспектор.

Тут в комнате вновь появился Хьюитт с подносом, на котором стояли чайник, три чашки с блюдцами, молочник, блюдо намасленных тостов, вазочка с джемом и другая — с медом и три закусочные тарелочки. Трапеза простая, но тем не менее являвшая весьма отрадную картину нашим усталым взорам. Мы принялись наливать чай и уплетать тосты, в то время как инспектор Макинсон продолжил рассказ:

— Через несколько дней, седьмого ноября, был зверски убит фермер в Хэмпстуэйте, соседней деревушке. Застрелен прямым прицельным выстрелом в затылок. Он вышел из дома проведать скотину в хлеву, что всегда делал по вечерам в одно и то же время. Убийца, как видно, его караулил. — Инспектор сделал глоток чаю и поставил чашку обратно на блюдце. — И опять сердце у несчастного оказалось вынутым, хотя тело изуродовали не столь жестоко. А третье убийство произошло на той неделе, одиннадцатого, и это было, пожалуй, самое гнусное из этих преступлений. Десятого ноября Гертруда Ридж, школьная учительница, утром не пришла в класс. Молодую женщину потом нашли на железнодорожной насыпи, вернее, не всю нашли, а частично…

— Вы сказали, частично? — Холмс подался вперед.

Инспектор сурово кивнул и потянулся за чашкой.

— Нашли только туловище. Труп опознали по одежде. Обеих ног, рук и головы бедняга лишилась.

— А сердце? — спросил я.

— Торс был не тронут, доктор Ватсон! А после мы отыскали ноги и голову и одну руку.

— Где были найдены эти части тела, инспектор? — задал вопрос Холмс.

— Немного в стороне от насыпи, в кустах.

— Они лежали рядом?

Инспектор Макинсон нахмурился:

— Да… да, думаю, рядом.

— Насыпь осмотрели тщательно?

— В обоих направлениях. Прочесали как следует, мистер Холмс.

Холмс поднял свой чай и поглядел, как закручивается жидкость в чашке.

— А теперь, полагаю, случилось и еще одно убийство.

Макинсон кивнул и стал смущенно крутить себе ус:

— Да, о четвертом теле стало известно сегодня рано утром. Доложил участковый. Тело найдено в закоулке за городским рынком. Убит также прицельным выстрелом, но на этот раз — в лицо. Часть головы снесло. Личность убитого была установлена по содержимому его карманов. Это Уильям Фицью Кросби, управляющий местным отделением Дейлсайдского банка.

— А сердце трупа? — спросил я.

— Вырвано, как и в первых двух случаях.

— Кто нашел труп? — спросил Холмс.

— Старуха-уборщица в рыночных павильонах. Она и живет там, возле рынка. Услышала выстрел, выглянула в окно и увидела тело.

Я смотрел, как мой друг опустошил свою чашку и поставил ее перед собой на поднос. Как откинулся в кресле и взглянул сперва на меня, а потом на инспектора.

— Скажите, инспектор, — наконец заговорил он, — много ли беспорядка было вокруг тела учительницы?

Джеральд Макинсон нахмурился:

— Беспорядка?

Я заметил легкое раздражение Холмса, с которым он взмахнул рукой:

— Крови, инспектор! Много ли крови было на земле?

— Очень мало, мистер Холмс. Одежда на девушке тем не менее промокла.

Холмс кивнул.

— А на траве, по пути к тому месту, где лежали отрезанные части тела, и обратно, от кустов, были следы крови?

Макинсон покачал головой.

— Нет, ничего такого мы не заметили, — сокрушенно молвил он.

Казалось, Холмс обдумывает услышанное. Поразмыслив, он спросил:

— А вокруг трупа банкира были следы крови?

— Опять же очень небольшие. Мы отнесли это тоже на счет…

— …изъятия у трупа сердца.

— Да, — согласился Макинсон.

— Вполне резонно. — Холмс медленно кивнул, а затем прикрыл веки. — А зачем кому-то могло понадобиться выкрасть сердце? Или, что уж совсем странно, выкрасть три сердца, несколько отрубленных конечностей и голову? И при этом почему из трупа молодой женщины сердце не вынули?

— Как я и сказал, в этом и суть загадки, — сказал инспектор. — Загадка тут присутствует несомненно, почему, смею добавить, я и дерзнул прибегнуть к вашей помощи. Как и к помощи личного вашего ассистента. — И он повелительно дернул головой в мою сторону.

— И оба мы только рады, что вы дерзнули к ней прибегнуть, инспектор, — сказал Холмс. — Но что, если, — быстрым движением он подался вперед, — убийца просто позабыл изъять у девушки сердце?

— Позабыл? — Очевидная нелепость подобного предположения меня изумила. Я чуть не подавился куском тоста. — Да как мог бы он это позабыть, если в этом и была его цель?

— Но в этом ли была его цель, старина? — сказал Холмс.

— Что вы имеете в виду, мистер Холмс?

— Одну-единственную вещь: предположим, что сердце у трупа было изъято для того, чтобы скрыть истинную причину убийства.

— Не могу представить себе причину столь гнусную, чтобы для сокрытия ее надо было вырывать сердце! — заметил я.

— Действительно, Ватсон, причину столь гнусную представить себе трудно. Однако причина эта, возможно, наведет нас на след убийцы. — И, предоставив нам с Макинсоном размышлять над этими его словами, мой друг продолжал: — Не находили ли ваши люди, инспектор, следов крови или, может быть, кусочков ткани или даже костных обломков на стене, принявшей на себя выстрел?

Инспектор Макинсон вытаращил глаза:

— Ну, по-моему, не находили.

— Совершенно закономерно, инспектор. И этот факт, равно как и малое количество крови вокруг трупа либо полное ее отсутствие, пусть даже из тела и было изъято сердце, означает лишь, что убийство произошло где-то в другом месте, тело же в закоулок перетащили потом. Здесь явно просматривается нагромождение ложных следов и попыток сбить с толку следствие, — продолжал Холмс.

— Сбить с толку следствие?

— Именно, Ватсон. — Холмс встал. — Но прежде чем продолжать, думаю, разумно будет осмотреть трупы.

Инспектор Макинсон беспрекословно повел нас по коридорам, а затем вниз по крутой лестнице.

Мы очутились возле массивной дубовой двери, обшитой металлическими листами и укрепленной еще и металлической щеколдой, вставленной в пазы рамы. За дверью был узкий коридорчик с оконцами, через которые можно было видеть трупы.

Вход в саму покойницкую находился в конце коридорчика, и, войдя, я уже не мог отвести взгляда от столов с лежавшими на них под бутылочно-зелеными простынями грудами, в которых глаз безошибочно различал формы человеческих тел.

В помещении стоял запах смерти, знакомый, по крайней мере, мне запах тления — гниющего мяса, отдающего одновременно порчеными фруктами и прокисшим молоком. Есть в мертвых что-то такое, что заставляет нас приглушить голос, очутившись рядом с ними. В этом смысле я не был исключением: только спустя несколько месяцев, когда я набил руку на вскрытиях, сумел я преодолеть невольное почтение, какое внушал мне вид смерти. Труп — это уже не человек. Однако осознание этого тоже приходит только с практикой — рутиной повторяющихся вскрытий.

Макинсон подошел к первому столу и присел на корточки, читая привязанную к ножке бирку.

— Вот это, мистер Холмс…

— Нельзя ли нам ознакомиться с ними в том порядке, в каком они были убиты, инспектор? — громким голосом произнес Холмс. — И переходить на шепот здесь, по-моему, не имеет смысла. Что бы мы ни сказали, жертвам это новостью не покажется.

Макинсон встал и, потеребив усы, громко кашлянул. Затем, подойдя ко второму столу и прочтя бирку, перешел к третьему.

— Вот мистер Уэзеролл, — с важностью возвестил он.

Вслед за Холмсом к столу приблизился и я. Макинсон стянул простыню.

Процесс разложения, несмотря на холод в комнате, уже шел полным ходом.

Лежавшему перед нами человеку было за сорок, но запавшие глаза и впалые щеки сильно его старили. Широкая полоса вокруг шеи изменила цвет и побурела.

— Что скажете об этом, Ватсон? — спросил Холмс, указывая на грудную клетку трупа.

Рана была обширной и нанесенной, по-видимому, множественными режущими ножевыми ударами. Разрезы шли от ключицы почти до пояса. Другие пересекали их — горизонтально или же по диагонали.

— Ткани повреждены только лишь для того, чтобы добраться до сердца, — сказал я, — но делалось это с яростью. Учитывая, что жертва к тому времени была уже мертва, следует заключить, что убийца очень торопился. А вот здесь, видите, несколько мышц просто вырезаны.

Холмс подошел поближе и, оттеснив Макинсона, склонился над телом.

— Вы нашли эти недостающие куски, инспектор?

— Нет. Но то, что мясо вырезано, мы заметили. Мы подумали, что преступник резанул его вместе с сердцем.

— По ошибке или в спешке, хотите вы сказать? — Я покачал головой. — Это было бы странно. Мышцы эти к сердцу отношения не имеют. Вскрыв грудину, а раны эти указывают на то, что до костей грудины преступник добрался, он выломал жертве нижние ребра — вот, видите? — и легко извлек сердце. Зачем бы ему понадобилось при этом вырезать еще и порядочный кусок мяса?

— Так почему же он его вырезал и прихватил с собой? — сказал Холмс, кинув взгляд на инспектора, который только неловко пожал плечами. — Перейдем теперь к следующему, к фермеру, как мне помнится.

Следующий убитый был гораздо старше, лет шестидесяти. Инспектор оказался прав: повреждения грудной клетки здесь были не так явны и значительны, как в первом случае, — разрез поперек грудины, пересекаемый двумя вертикальными разрезами, менее фута длиной каждый, позволил преступнику, оттянув мышцы, обнажить сердце.

— Как будто другой человек резал, — заметил я. — И резал не очень профессионально, хотя и довольно аккуратно. Возможно, тут он располагал бо́льшим временем. Или просто не так нервничал.

Повернув голову трупа, я осмотрел затылочную рану. Шея до самых волос была вся искорежена, основание черепа обнажено и раздроблено. Наклонившись к ране, я увидел, что она достигает спины.

— А немного повернуть тело можно? — спросил я.

Макинсон и Холмс одновременно шагнули к столу, и мы втроем положили тело на бок.

Выстрел пришелся ему в шею, захватив и верхнюю часть спины между лопатками. Мясо здесь свисало клочьями, обнажая позвонки — раздробленные, как и лопатки.

Я наклонился еще ниже над трупом.

— Интересная картина.

— Что такое, старина? Что-нибудь углядели?

— Может быть, да, а может, и нет, — сказал я. — Похоже, тут имеется след и другого рода.

Холмс и Макинсон в свою очередь склонились над столом и уперлись взглядами туда, куда я указывал. Слева от огнестрельной раны, немного сбоку и ниже, виднелось крошечное волоконце содранной, висящей на ниточке кожи. Оно производило впечатление остатка другого, большего содранного куска, и этим наблюдением я не преминул поделиться с присутствующими.

— Похоже на след от колес, теряющийся в луже, чтобы опять вынырнуть уже с другой ее стороны, — сказал я. — Только в данном случае лужей является огнестрельная рана.

— Вы намекаете на то, что имеется повреждение, полученное еще до того, как прогремел выстрел? — уточнил Макинсон.

Я еще раз исследовал рану в той ее части, где она соприкасалась с волосами, приподнимая остатки кожи и слипшихся от крови волос. Так и есть: основание черепа было проломлено — расплющено от удара каким-то тяжелым предметом.

— Похоже, его ударили сзади, — сказал я. — Ударили чем-то тупым. Видите, вот здесь кожа целая, а проломленный череп — доказательство того, что от удара жертва неминуемо должна была потерять сознание, а может быть, и вовсе скончаться в результате кровопотери. Но чтобы утверждать это определенно, — добавил я, — потребовалось бы вскрыть черепную коробку и обнаружить следы внутреннего кровоизлияния плюс повреждение передних долей мозга вследствие контрудара.

Лицо Холмса расплылось в улыбке.

— Превосходно, Ватсон, превосходно. — Подойдя к выходившему в коридор оконцу, он растопырил пальцы: — Прежде чем следовать дальше, позволим себе выдвинуть ряд предположений. — Повернувшись к нам, он начал один за другим загибать пальцы на левой руке. — Первую свою жертву убийца душит, — возгласил Холмс. — Затем он извлекает у убитого сердце, при этом исчезает и кусок тела. То, каким образом вскрыта грудная клетка, свидетельствует о страхе, который испытывал преступник, или же о том, что он торопился. Это же, по крайней мере первоначально, как будто заслоняет для нас факт исчезновения куска плоти убитого. Я склонен отрицать страх, равно как и нехватку времени у преступника. Мне кажется, что преступление это совершил человек психически нездоровый, хотя и очень хитрый. — В ход пошел второй палец. — Убийца вновь наносит удар. На этот раз способ убийства не столь ясен. Первоначальный осмотр убеждает, что причиной смерти стал выстрел в затылок, но позднее мы обнаруживаем еще и след от удара неким предметом в основание черепа, это вызывает у нас закономерный вопрос: зачем понадобилось преступнику убивать жертву дважды? Мы предполагаем также, что у трупа была повреждена или снята обширная полоса кожи под раной. Рана протяженная и захватывает область основания черепа, куда был нанесен удар тупым предметом, словно убийца собирался скрыть следы того, как все происходило на самом деле.

Совершенно очевидно, что если от удара в голову жертва потеряла сознание, и это в лучшем случае, то изъять у нее сердце не представляло труда и дополнительных зверских действий не требовалось. Следовательно, применение огнестрельного оружия можно рассматривать как еще один способ сокрытия улики.

— Еще один? — переспросил Макинсон.

— Именно, инспектор. Первым же является изъятие сердца у жертвы, хотя что именно призвано было скрыть подобное изъятие — мне до сих пор неясно. Как неясно и зачем надо было отрезать кусок мяса и сдирать часть кожи.

Мы перешли к третьему столу, сдвинули простыню, и нам открылось печальное зрелище останков. Голова молодой женщины покоилась у нее между ног, рука лежала отдельно и словно тянулась к нам, предлагая себя как бы в качестве подарка, и все эти разрозненные части тела, выложенные на обрубок туловища или прислоненные к нему, напоминали части какой-то дьявольской головоломки.

Подняв мертвую руку, я повертел ее, оглядывая со всех сторон и изучая. То же самое проделал я с ногами. Казалось, найти ключ к разгадке, понять причину подобного злодейского преступления попросту невозможно.

Положив конечности на место, я занялся головой.

Женщине было на вид лет двадцать пять. Когда я осторожно взял в руки ее голову, что-то сокровенное во мне, всколыхнувшись, смутно пожелало, чтобы мертвые глаза эти открылись и, поглядев на меня с презрением, отвели взгляд. Затылок у женщины, как и у фермера, оказался разбитым, раздробленная костная ткань в этом месте убеждала в том, что смерть жертвы была мгновенной.

Положив голову рядом с конечностями, я стал осматривать туловище.

Конечности от него отделили, по-видимому, топором, а не пилой, а на одном плече, как и на правой ключице, остались следы двух-трех промашек. Слава богу, бедная женщина была уже мертва, когда этот полоумный направлял на нее свой топор.

Повернувшись к Холмсу, я сказал:

— Ничего тут для нас нет.

— Ничего, если не считать отсутствия одной руки, — заметил Холмс. — Это факт знаменательный, в особенности потому, что сердце жертвы — на месте.

— И что же он означает? — спросил инспектор.

— Это же элементарно, дорогой мой Макинсон, — сказал Холмс, по-видимому, крайне довольный тем, что его просят объяснить вывод, сделанный с помощью столь любимого им метода дедукции. — Я подозреваю, что убийца попросту забыл о сердце, занятый отрубанием конечностей и разбрасыванием того, что ему было не нужно. Если ваши люди, инспектор, хорошо, как вы утверждаете, прочесали местность, а у меня нет оснований усомниться в том, что так оно и есть, значит, убийца совершенно точно руку эту взял и унес с собой.

— Вы хотите сказать, что он поступил так намеренно: отрубил конечности, чтобы забрать одну руку?

Холмс кивнул:

— Иначе почему бы не оставить все как есть? А отрубив, зачем оставлять все остальное?

— Действительно, зачем? — поддакнул я.

— Перейдем теперь к последнему из тел, — сказал Холмс.

Лица у Уильяма Фицью Кросби больше не было. Там, где раньше, несомненно, находились нормальные, обтянутые кожей черты, нос, два глаза, губы, теперь мы видели месиво, бурую массу, похожую на растоптанный детский куличик из песка, в котором шалун проделал еще и дырки.

Ужасное это видение, казалось, явилось к нам из преисподней или же сошло с полотен Босха, хотя вряд ли изощренная и больная фантазия кого-либо из прославленных живописцев достигала той степени безумия, которую продемонстрировал нам помешанный преступник.

— Осмотрите его затылок, — сказал Холмс.

Повернув голову у трупа, я и на этот раз обнаружил проломленный череп, что и констатировал.

— Инспектор, — обратился к Макинсону Холмс, — были ли вы знакомы с мистером Кросби лично? Иными словами, встретив его живого на улице, узнали бы вы его?

— Не уверен, мистер Холмс, — хмурясь, отвечал Макинсон. — Наверное, когда-нибудь мы сталкивались друг с другом, однако…

Холмс деловито направился к двери:

— Ну, здесь, по-моему, мы все закончили. Пойдемте, Ватсон. Нам еще предстоят допросы.

— Допросы? — удивился я, вновь прикрывая простыней то, что осталось от лица Кросби.

— Нам надо переговорить с родными жертв. — Холмс вышел, на ходу нащупывая в кармане свою пенковую трубку. — Я определенно чувствую здесь некую идущую полным ходом игру, хотя, если не ошибаюсь, смысл этой игры пока тоже представляет собой загадку.

К манере Холмса бросать вскользь загадочные фразы я успел если не притерпеться, то привыкнуть и понять всю тщетность каких бы то ни было попыток расспрашивать его, торопя события. В положенный срок всему предстояло разъясниться.

К вечеру мы вновь сидели в полицейском участке, усталые после многотрудного дня и несколько обескураженные его результатами.

Ноябрь в Хэрроугейте был холодным, или же, как именовал это, используя местное выражение, Макинсон, «свеженьким». Нас же, Шерлока Холмса и меня, привыкших к относительно мягкому климату южных областей, «свежесть» эта настолько пробирала до костей, что, даже стоя возле пылающего камина в кабинете инспектора, я еле сдерживал дрожь.

Холмс же, расположившийся в кресле и не отрывавший взгляда от огня, казался вовсе нечувствительным к холоду.

Дневные труды наши все же даром не пропали. Так как Уильям Кросби, примерно восемь лет назад переселившийся в Йоркшир из Бристоля, родных в городе не имел, нам пришлось отправиться на Парламент-стрит, где на возвышенности, спускавшейся к Рипону, находилось местное отделение Дейлсайдского банка, чтобы побеседовать с тамошними сотрудниками, выясняя, не было ли у кого-нибудь причины затаить обиду на их управляющего и пожелать свести с ним счеты. Строгого вида господин, представившийся мистером Кардью и достигший весьма зрелых лет, что вызывало у него не столько радость, сколько стоическое уныние, продемонстрировал нам совершенное бесстрастие и редкую нелюбовь к каким бы то ни было телодвижениям, что я полагаю отличительной чертой финансистов и людей их круга. Многолетние наблюдения убеждают меня в том, что радоваться эти люди попросту не умеют.

Однако после настойчивых просьб сначала Холмса, а затем и инспектора Макинсона Кардью все же вынужден был открыть сейф в глубине помещения и проверить, целы ли деньги, помещенные туда накануне, а также отчетность на всю сумму. Во время этой операции я наблюдал за Холмсом, лицо которого, несмотря на маску безразличия, казалось, выражало желание о чем-то спросить Кардью.

Сформулировал бы он этот вопрос достаточно четко, чтобы донести его смысл до мистера Кардью, я так и не узнал, ибо тут на глаза нам обоим попался фотографический портрет Уильяма Фицью Кросби, висевший возле его кабинета.

Фотографу, видимо, пришлось постараться, делая изображение приемлемым настолько, чтобы не расстраивать заказчика, то есть мистера Кросби, — он не только использовал тени, но и повернул лицо в профиль, дабы уродливый изъян его был не столь заметен. Однако, увы, все усилия фотографа оказались тщетны. В глазах мистера Кросби на фотографии ясно читалось его отношение к этому изъяну — темному пятну, которое, как впоследствии поведал нам мистер Кардью, покрывало левую щеку Кросби от виска и до подбородка. В глазах Кросби мы прочли жестокое смущение, сгущавшееся где-то в уголках в выражение откровенной ненависти.

Кардью пояснил, что пятно это на лице мистера Кросби было темно-красным. Пытаясь хоть частично скрыть уродство, управляющий отрастил бакенбарды, но из-за пятна левый бакенбард его рос плохо и получился жидким и клочковатым.

Уверившись в том, что загадка, которую мы пытались разрешить, как-то связана с этим пятном и желанием убийцы его уничтожить, мы из банка отправились в школу, в которой еще недавно учительствовала Гертруда Ридж, так как посчитали, что появление наше в ее доме вовсе не обязательно, а убитых горем родителей может только лишний раз расстроить.

Подробности, выясненные нами в школе, совершенно совпадали с тем, что мы узнали в банке: у мисс Ридж имелась большая родинка, простиравшаяся от запястья вверх, насколько далеко — коллеги сказать не могли, ибо видели мисс Ридж исключительно в платьях с длинными рукавами или блузках, украшенных еще и пышными манжетами.

Даяна Уэзеролл и Джин Вудворд, вдовы, соответственно, покойного домовладельца и хэмпстуэйтского фермера, сообщили о наличии у их мужей аналогичных родинок: Теренс Уэзеролл был отмечен пятном на левой стороне груди — круглым, величиной с блюдце. У Вудворда же пятно было на затылке, начинаясь от шеи, оно сползало вниз и оканчивалось между лопаток.

Когда мы вернулись в участок, именно я высказал то, что не давало покоя Холмсу.

— Мы, кажется, знаем теперь причину всех этих убийств, — сказал я, — но каким образом убийце могло быть известно о родинках Уэзеролла и Вудворда? Ведь, будучи вне дома, они родинки эти прикрывали.

Макинсон нахмурился, обдумывая этот довод.

Холмс же произнес:

— Вы сказали, Ватсон, что мы знаем причину, заставлявшую убийцу действовать. Но знаем ли мы ее на самом деле?

— Разумеется, знаем, — смело предположил я. — Преступника возмущал вид этих, как ему казалось, уродств, и он посчитал необходимым уничтожить их, скрыть от глаз. Сердца же он удалял, попросту запутывая следы, что в случае с молодой женщиной он даже и забыл сделать.

Холмс кивнул:

— Думаю, друг мой, вы почти правы, однако вы забываете о предварительном ударе, каким убийца оглушал жертву, чтобы лишь потом приступить к уничтожению того, что создала природа. Я считаю, — продолжал он, — что удары убийца наносил так, чтобы не повредить родинок.

— Зачем, мистер Холмс? — удивился Макинсон.

Холмс взглянул на инспектора и улыбнулся — хитро, но невесело.

— Чтобы удалить их, инспектор.

— Удалить? — изумился я. Такое предположение показалось мне нелепым.

— Да, Ватсон, именно так. Давайте попробуем взглянуть на факты с учетом моей точки зрения: домовладелец Уэзеролл был предварительно задушен. После чего убийца обнажает ему грудь до пояса, мастерски удаляет пятно с его груди. Затем, желая скрыть след этого преступления, он зверски кромсает ему грудь так, чтобы удаленного лоскута кожи в том месте, где находилась родинка, не было видно. В довершение он изымает сердце, чтобы истинная цель его преступления осталась для всех тайной.

Следующим был фермер, который теряет сознание или погибает от сильного удара по голове. Обезопасив себя подобным образом, убийца может беспрепятственно заняться родинкой. Он удаляет ее с шеи и спины жертвы, а потом производит выстрел, уничтожая этим все следы повреждения на трупе. Однако полностью их уничтожить, как вы и заметили, Ватсон, ему не удалось. Изъятие у Вудворда сердца уподобляет его гибель гибели первой жертвы.

Холмс откашлялся.

— Настает черед учительницы. Этот случай посложнее. Местоположение родинки — на руке — не позволяет скрыть преступление, ибо выстрел в руку не был бы смертельным. Изъятие сердца также не привело бы к сокрытию удаленной родинки и части кожи. И преступник решает отрезать конечности жертвы, чем все же косвенно связывает это преступление с преступлениями предыдущими. Однако ноги женщины и левая ее рука преступнику не нужны, и он избавляется от них. Правую же руку он бросает подальше от места преступления и уже после того, как срезал с нее кусок кожи с родинкой. Ранее предполагалось, что о сердце преступник в данном случае забыл, на самом же деле удалять сердце тут он посчитал излишним.

В случае с банкиром он прибегает к уже испробованному методу. Удар по голове — черта, сближающая данное преступление с предыдущими. Далее он аккуратно вырезает кусок кожи с родинкой и стреляет жертве в лицо, уничтожая все следы истинной цели убийства. Затем, как и в двух первых случаях, но в противовес убийству мисс Ридж, изымает сердце.

Потянувшись к камину, Холмс приблизил руки к огню и стал потирать их, грея.

— Я прочитал заключения ваших экспертов, инспектор, — продолжал Холмс. — Меня заинтересовало, почему в ране фермера, где остались ворсинки, нитки и волокна материи, не найдено частичек кожи, хотя по краям огнестрельной раны присутствие их очевидно. Это подтверждает факт удаления лоскутка кожи до выстрела. Что же касается банкира, мистера Кросби, то выстрел не оставил на стене ни частичек кожи, ни частичек мускульной ткани. А это говорит нам о том, что роковой выстрел, равно как и предварившее его оперативное вмешательство, произведены были в другом месте, второй же выстрел убийца направлял непосредственно и исключительно в стену.

— Но в каком же другом месте убийца мог все это проделать, мистер Холмс? — недоуменно спросил Макинсон.

— Там, куда мистер Кросби отправился после работы. Узнав, где он находился, выйдя из банка, мы, возможно, получим ключ к разгадке, — отвечал Холмс. — Из вашего рапорта, инспектор, следует, что в квартире Кросби с утра никого не было: огонь в камине погас, в раковине находилась немытая посуда, оставшаяся от завтрака. По моему мнению, мистер Кросби встретил своего убийцу там, куда пошел ранним вечером.

— Господи боже, — пробормотал я. Бросив взгляд на Макинсона, я понял, что и его одолевают сомнения. — Но зачем ему понадобились эти… эти отметины? Что он делал с этими кусками кожи?

Тут Холмс повернулся ко мне:

— Может быть, вы, Ватсон, будете так любезны и объясните нам происхождение так называемых родимых пятен.

— Ну, — заколебался я, — откуда они берутся и что их вызывает, никто толком не знает. Они довольно часты у новорожденных и получили даже название «аистов клюв», потому что отметины часто располагаются на лбу между бровями и на затылке, словно этот след оставляет аист, когда приносит ребенка в клюве. У новорожденных пятна эти бывают нестойкими и со временем, по мере роста ребенка, исчезают. Согласно популярной, хоть и неверной теории, пятна эти образует плодная оболочка в тех местах, где врастает в собственную кожу находящегося в утробе младенца. Такие родимые пятна еще называют «печатями Длани Господней», и есть поверье, что они приносят счастье.

— Не большое счастье, по-моему, — фыркнул Макинсон, — жить всю жизнь с красным пятном на роже!

— Как я уже сказал, инспектор, у детей такие пятна с возрастом проходят. Те же, что остаются, называются «винными» или «клубничными» пятнами — в зависимости от цвета. В медицине это зовется кожной гемангиомой, образуемой ненормальным разрастанием поверхностных сосудов, так сказать, их переизбытком в кожном покрове. Чаще всего они поражают кожу лица — случай Кросби в этом смысле типичен, — но бывает, они встречаются и где угодно на теле.

«Винные» пятна остаются у человека на всю жизнь, хотя со временем некоторые из них могут бледнеть, «клубничные» же менее стойки.

Холмс кивнул:

— Представим себе теперь, что наш убийца уверовал в старую сказку о том, что пятна предвещают удачу в жизни, счастливую судьбу. Тогда у него вполне могла родиться мысль, что, заимев большее количество подобных родинок, можно изменить свою жизнь к лучшему. Возможно, он был несчастлив, считал, что ему не везет.

— Вы сказали «большее количество», — подал я голос.

— Да, сказал. Я думаю, что убийца тоже имел подобную отметину и слышал, возможно от матери, что это означает, будто его отметил своей дланью сам Господь. Но собственная его жизнь, как ему казалось, никак не подтверждала счастливого предзнаменования, и он решил, что изменить ее ему помогут новые родинки.

Я покосился на Макинсона — лицо его выражало недоверие.

— Может быть, и так, мистер Холмс, — сказал он, — но как находил убийца свои жертвы? Не считая учительницы и банкира, родинки остальных не были видны, и никто из них никогда их не показывал.

— Ну, может быть, слово «никогда» тут не подходит, — сказал Холмс с широкой улыбкой. — Скажите мне, есть у вас в городе общественный бассейн?

Макинсон покачал головой:

— Нет. Ближайший такой бассейн в Лидсе.

Холмс вновь улыбнулся, на этот раз с видимым удовлетворением.

— Ватсон, — сказал он, даже не пытаясь скрыть возбуждение, — чем славится Хэрроугейт?

— Славится? Хэрроугейт? — Я судорожно пытался сообразить, к чему клонит мой друг. — Ничего, кроме холодных ветров, мне в голову не приходит, — подумав, отвечал я.

— Водой, Ватсон!

— Водой? — Я по-прежнему ничего не понимал.

— Хэрроугейт — курортный городок, и славится он, как говорят, лечебными и оздоровительными свойствами своей родниковой воды.

— Ну да, так и есть, мистер Холмс, — подтвердил инспектор.

— А ванны, где можно погружаться в эту воду, у вас имеются?

— Турецкая баня и прочее в этом роде — да, — сказал Макинсон. — Сам я, конечно, там не бывал, но некоторые очень этим увлекаются. — Помолчав, инспектор добавил: — Хозяином там один чудной парень.

Холмс так и подскочил:

— Чудной, говорите? А родинка у него есть?

Макинсон покачал головой:

— Нет, родинки, по крайней мере видимой, я у него не замечал.

Холмс сразу же скис — возбуждение, разом вспыхнув, мгновенно же и угасло.

— В таком случае что в нем чудного?

— Он, знаете ли… — Макинсон словно бы затруднялся с подбором слов для описания внешности парня, и я уже собирался прийти к нему на помощь, когда наконец он выговорил: — Немножко кривой: одна сторона тела кажется крупнее, чем другая.

— Все правильно, Холмс! — вскричал я. — Вы имеете в виду явную асимметрию тела, инспектор? Вы об этом говорите?

— Да. Голова у него неправильной формы, одна рука короче другой и нога тоже. Поэтому ногу он подволакивает. — Инспектор покачал головой, видно представив себе эту картину. — Странный парень, что и говорить!

Я повернулся к Холмсу.

— Это гемигипертрофия, — сказал я. — Вызывается находящейся под «винным» пятном мозговой гемангиомой. Переизбыток крови в кровеносных сосудах пятна приводит к диспропорциям развития одной стороны тела. Это тот, кого мы ищем! Ставлю всю свою военную пенсию на то, что это он!

— Как звать этого парня? — спросил инспектора Холмс.

— Насколько мне помнится, Гарнет, Фрэнк Гарнет. Курортные ванны работают до десяти часов вечера, — сказал инспектор. Из жилетного кармана он вытащил часы и щелкнул крышкой: — Без двадцати пяти девять.

Холмс ринулся к двери, на ходу хватая в охапку шляпу, шарф и пальто.

— Едем, Ватсон, инспектор… у нас мало времени!

Через несколько минут мы уже были в экипаже, которым правил неулыбчивый сержант Хьюитт, и мчались в продуваемую ветром безлунную тьму.

Хэрроугейтские залы для приема минеральной воды располагались на Парламент-стрит, слева от Вэлли-гарденс, живописного сквера, в погожие летние деньки бывшего излюбленным местом прогулок влюбленных парочек и нянюшек с детьми. Едва мы прибыли на место, как Холмс стремительно выпрыгнул из экипажа и ворвался в заведение.

Почтенного вида матрона в пенсне, сидевшая за конторкой у входа, вскочила, прижимая руку к горлу.

— Прошу извинить мое внезапное вторжение, мадам, — начал Холмс. — Но я здесь с инспектором Макинсоном и сержантом Хьюиттом из отделения полиции. Мы с моим коллегой Ватсоном прибыли сюда по делу чрезвычайной важности. Не скажете ли вы, — продолжал он, — нельзя ли нам повидать вашего коллегу мистера Фрэнка Гарнета?

— Фрэнк сейчас в душевой, — сказала женщина. — Зачем он-то вам понадобился?

— Сейчас не время это объяснять, — вмешался инспектор. — Где у вас душевая?

Женщина указала на двойные двери в правой части вестибюля.

— Вы по поводу несчастного случая?

— Несчастного случая? — переспросил я.

— Он сильно поранился. Весь забинтован.

При этих словах Макинсон, нахмурившись, первым направился к дверям душевой.

За дверьми оказался длинный коридор, с другого конца которого неслись явственно различимые звуки плещущейся воды.

— Повремените немного, мистер Холмс и вы, Ватсон, — повелительно распорядился Макинсон. — Ты, Джим, пойдешь со мной. А теперь — тихо! — добавил он. — Мы же не хотим, чтобы он улизнул!

Холмс нехотя посторонился, пропуская вперед Хьюитта с инспектором. Дойдя до конца коридора, мы остановились перед дверью с табличкой «Душевая». Прижав ухо к двери, Макинсон прислушался. Вместе с шумом льющейся воды до нас донеслось негромкое насвистывание.

Макинсон тронул дверную ручку.

— Да, Джимми?

Хьюитт кивнул.

— Да, джентльмены?

Теперь кивнул Холмс.

Инспектор повернул ручку, после чего ворвался в комнату.

Ярдах в пятидесяти от нас стоял мужчина. Довольно высокая его фигура боком была обращена к нам. В руках он держал щетку, которой гонял воду по полу, моя его и небольшой бассейн рядом. Заслышав звук открываемой двери, он повернулся к нам лицом, и я сразу же обратил внимание на то, что одна сторона его тела была значительно менее развита, нежели другая. Правая кисть его была забинтована, а лицо свое он прятал за куском марли, крепившейся клейкой лентой. Шея тоже была обмотана бинтом наподобие шарфа.

— Нам необходимо побеседовать с вами, мистер Гарнет, — сказал инспектор Макинсон.

Гарнет вскинул щетку и метнул ее в нашу сторону. Одну секунду он обозревал стену, словно что-то обдумывая, а затем быстро направился к двери в глубине комнаты. Двигался он неловко и, сделав два-три шага, стал крениться на бок, как корабль, качающийся на волнах в бурном море, после чего неожиданно головой вперед нырнул в пустой бассейн. Раздался сдавленный крик, затем грохот падения.

Мы кинулись к бассейну и свесились за его борт.

Гарнет лежал прямо под нами на дне бассейна, на семь-восемь футов ниже, чем находились мы, лежал на спине, подогнув под себя одну ногу и раскинув руки, как спящий на постели. Из-под головы его растекалась лужа крови.

Недолго думая, я сел на бортик и, осторожно спрыгнув вниз, очутился рядом с Гарнетом. Подняв руку, он стягивал с нее бинт. Я с ужасом увидел, как на дно бассейна с бинта упал сморщенный кусочек плоти. С горящими глазами Гарнет расстегивал теперь рубашку, под которой виднелся другой бинт.

Наклонившись к нему, я взял его за руку и пощупал пульс. Пульс был слабым и аритмичным. Губы Гарнета уже начали синеть.

Выдернув у меня свою руку, он одним движением сорвал марлю с лица. Одну секунду щеку его прикрывало родимое пятно Кросби, и тут же оно скользнуло вниз к губам Гарнета.

— Как он там, доктор Ватсон? — тихонько спросил Макинсон.

Я покачал головой, не сводя глаз с Гарнета, отнявшего теперь от лица жуткий свой трофей и крепко сжимавшего его в руках. Потом он стал лихорадочно теребить его, приговаривая хриплым голосом:

— Помоги мне, помоги, исцели меня!

— Вызвать карету скорой помощи? — спросил сержант Хьюитт.

Я поднял на него глаза и покачал головой.

Макинсон тоже спрыгнул в бассейн и присоединился к нам. Я размотал бинты, стягивающие грудь Гарнета. Сомнений в том, что я увижу под ними, как и в том, что окажется под бинтами на шее, у меня не было.

— Зачем вы это сделали, Фрэнк? — мягко спросил Макинсон, наклонившись к самому лицу Гарнета.

Тот что-то пробормотал, как будто желая ответить.

Я обнажил грудь Гарнета и, как и ожидал, обнаружил на ней лоскут кожи, удаленный с тела Теренса Уэзеролла. Но под этим пятном я увидел и нечто другое — пятно винного цвета такой величины и яркости, что, вопреки содеянному им преступлению, сердце мое переполнилось жалостью к этому человеку. Собственное родимое пятно Гарнета было сплошь изъязвлено нарывами, зловонными и гноящимися.

Макинсон теперь почти приник к Гарнету, приблизив ухо к его рту.

— Я не слышу, что вы говорите, Фрэнк.

Гарнет прошептал что-то опять, а потом вытянулся и затих.

Инспектор чуть вздрогнул и шепотом спросил: «Кто?» — но ответа не последовало. Инспектор распрямился и встал:

— Умер бедолага.

— Что он сказал? — спросил я.

— Сказал, что она научила его, как все исправить… сказала, что он отмечен Всевышним и что жаловаться поэтому ему не на что. — Макинсон покачал головой: — Но он сказал, что ничего не помогло и лучше ему не стало — только хуже. Он попросил у меня прощения. Вот и все. Больше он ничего не сказал.

— А кто эта «она»? — спросил сержант Хьюитт.

Макинсон пожал плечами:

— Этого он не сказал. Кто-то, кто любит его, надо думать.

Когда я выбрался из бассейна, Холмс стоял у стены, держа в руках трость с резным набалдашником в форме человеческой головы.

— Вот, наверное, о чем он думал в ту секунду, когда колебался, — заметил сержант Хьюитт.

— Трость нужна была ему для ходьбы, — сказал Холмс. Передавая палку полицейскому, он ощупал своими гибкими пальцами изящную резьбу тяжелого набалдашника. — Но думаю, сержант, что использовал он ее и для других целей, — добавил Холмс, после чего повернулся и направился в вестибюль.

Выйдя на улицу, я застал Холмса на крыльце. Он стоял в задумчивости, подставляя голову ветру.

— Он думал, что Господь отметил его своей дланью, — сказал Холмс, когда я приблизился. — Но истина состоит в том, что Господь отвернулся от него. Да, именно так: Господь от него отвернулся.

Я не знал, что сказать.

Посмотрев на меня, Холмс мне улыбнулся, но в улыбке его не было и тени веселья.

— По-моему, в наше время Господь стал делать это все чаще, — произнес он.

И, сунув руки в карманы пальто, Холмс в одиночестве направился к ожидавшему нас кэбу.

Content

Питер Краузер
Печать Длани Господней