Марк Валентайн

Зеленый череп

Марк Валентайн — автор романов «In Violet Veils», «Masques and Citadels» и «The Rite of Trebizond» (в соавторстве с Джоном Говардом), в которых действует «сыщик — оккультист и эстет» и которые сообща известны как «Tales of the Connoisseur». Он же составитель антологий психологического детектива «The Black Veil» и «The Werewolf Pack». Он также издает «Wormwood» — журнал фэнтези, эзотерики и декаданса и регулярно пишет о незаслуженно забытых авторах для «Book & Magazine Collector».

Ревенант — зримый призрак или оживший труп, который возвращается, чтобы терроризировать живых; часто — как возмездие за некое совершенное зло. Злодеяния рождают призраков, и жертвами черных дел стали многие лондонские рабочие на заре индустриализации города. Их лишения были не раз описаны Чарльзом Диккенсом, которого настолько травмировала работа на опасной фабрике, что всю оставшуюся жизнь он носил перчатки и постоянно мыл руки. Был случай, когда перед комиссией Садлера предстал молодой человек по имени Мэтью Крэбтри, который показал, что начал работать на фабрике в возрасте восьми лет, трудился по шестнадцать часов в день и за малейшие прегрешения бывал жестоко бит. Он также сообщил, что за все годы его пребывания на фабрике без детского плача не проходило и часа. Многие не знают, что непроницаемые лондонские туманы времен Холмса были следствием чудовищного загрязнения воздуха. Викторианская эпоха полнилась романтикой, при этом имея мрачную подоплеку, когда бизнес не останавливался ни перед чем.

Мне случалось упоминать три объемистых рукописных тома, содержащих мои записи о наших расследованиях за 1894 год. Ныне обстоятельства позволяют изложить детали одного из них — самого странного и трагичного в нашей практике. Стоял ранний ноябрь, и Холмс пребывал в отличной форме, с удовольствием окунувшись в гущу лондонских событий после долгого странствия инкогнито по Востоку и прочим пределам. За окном неистово задувал ветер, обрушившийся на наш город, а Холмс выказывал первые признаки маеты из-за отсутствия дела, достойного его острого ума. По этой причине он, верный привычке, пролистывал за завтраком «Таймс» в поисках дурных новостей. Сегодня он был особенно начеку, ибо к нам, если это будет удобно, обещал заглянуть инспектор Лестрейд.

— Прочтите-ка это, Ватсон. — Холмс протянул мне газету и указал на короткую заметку.

— «Мистер Джозия Уолвис, пятидесяти одного года, мастер спичечного производства в Боу, погиб в субботу вечером, упав с высокой стены, граничащей с Ост-Индской верфью, и проломив себе череп. Причина этого печального происшествия неизвестна. Установлено, что мистер Уолвис отдыхал с друзьями в пабе „Ягненок и флаг“, после чего пошел домой. Его товарищи показали, что перед уходом покойный вел себя нормально и был не особенно пьян. Не исключается, что мистер Уолвис решил идти к дому короткой дорогой, но оступился. Два свидетеля, сторож и беспризорный мальчик, утверждают, что незадолго до трагедии за жертвой кто-то следил — но это ничем не подтверждено. Владелец спичечной фабрики в Боу отзывается о мистере Уолвисе как о работнике прилежном и беспристрастном, который…» — и так далее, и тому подобное.

— Лишь проблеск надежды, Ватсон: преследователь. Но в остальном дело скучное. Однако это все, что есть. Похоже, изощренное зло покинуло Лондон.

Холмс вздохнул и принялся собирать остатки табака для утренней трубки.

С приходом нашего коллеги из Скотланд-Ярда хандра Холмса едва ли рассеялась. Лестрейд, похоже, и впрямь не мог предложить ничего лучшего.

— Дело Уолвиса, мистер Холмс.

— Да неужели? Прошло два дня. Ветер такой, что улики давно разлетелись на все четыре стороны. Теперь мне нет никакого смысла вмешиваться.

— Что ж, дело действительно ясное и вряд ли заслуживает вашего внимания. Но один констебль, смышленый малый, заметил кое-что, и ему это совсем не понравилось.

— Вот как?

— Да. Конечно, все проще объяснить несчастным случаем. Ограбления не было, на теле никаких следов, кроме тех, что образовались при падении. И все-таки есть загвоздка. В левой руке погибшего, между средним и безымянным пальцем, торчала использованная спичка.

— Согласен, это необычно. — Глаза моего друга загорелись.

— О том и речь. За соломинку хватается тонущий… но не падающий. При падении человек растопыривает пальцы, так что…

— Значит, спичку вложили в пальцы после падения, — перебил я.

— Точно так, доктор, — отозвался Лестрейд. — Пока я склонен расценивать это как мрачную шутку друзей, которые его обнаружили. Они, знаете ли, все работали на спичечной фабрике. Выпили изрядно. И сунули ее, как бы говоря: «Вот, Уолвис, ты и спалил свою последнюю спичку». Я допрашивал их довольно жестко, но они все отрицают. Половина вообще ничего не заметила, а остальные считают, что ветром надуло…

— Вы сохранили спичку? — резким тоном осведомился Холмс.

— Сохранил, мистер Холмс, и, зная ваши методы, захватил с собой. — Лестрейд извлек из жилетного кармана свернутую бумажку и протянул Холмсу.

Тот тщательно изучил находку, держа большим и указательным пальцем, после чего вернул.

— Она мало что говорит нам. Производство компании «Лифант и Брей» — это хозяева фабрики в Боу. Так что спичка вполне могла принадлежать его сослуживцам. Да хоть кому угодно — это очень популярная марка. И все же не исключено, что ею владел актер.

Мы оба, естественно, удивились, и Холмс удостоил нас объяснением.

— Это очень просто. Я изучил форму, размеры и состав более сорока разновидностей спичек — сей труд дополняет известное вам исследование табачного пепла. По сочетанию пепла и спичек можно установить личность. Но не в нашем случае. Пепла нет, а марка очень распространенная.

— При чем же тут театр? — не отставал я.

Холмс пожал плечами:

— Кто-то оставил на спичке следы грима, только и всего. Думаю, что это были не вы, Лестрейд, и не констебль.

— Конечно нет.

— Ну, с этим мы далеко не уедем. Что насчет преследователя, инспектор?

Наш гость расплылся в самодовольной улыбке.

— Свидетели не очень надежны. Старый сторож, полуглухой и совершенно выживший из ума. Уличный «арапчонок» с живым воображением.

— И что они говорят?

— Мистер Холмс, я мало им верю. И делаю все, чтобы прекратить их россказни. Глазом не моргнешь, как понапрасну перепугают всю округу.

Воцарилась хрупкая тишина: Лестрейд наслаждался припасенным сюрпризом, а Холмс подрагивал на манер гончей, учуявшей след.

— По их словам, Уолвиса преследовало привидение. В плаще с капюшоном, но они успели заметить лицо — если это можно назвать лицом. Говорят, что больше оно смахивало на… на… зеленый череп.

Шерлок Холмс встал из кресла и потер руки.

— Достаточно, — молвил он. — Я обнадежен.

Особенности дела захватили воображение моего друга, но дни текли, а он преуспел мало. Место преступления, как Холмс и предполагал, вычистило ненастьем. Все свидетели, которых он допросил, упорно придерживались своих первоначальных показаний — даже те двое, что видели призрачного преследователя; в «Лифант и Брей» не сообщили ничего ценного, разве что дали хвалебный отзыв об Уолвисе — признавалось, правда, что в качестве мастера он был несколько суров. Делать Холмсу было нечего, и он вновь предался хандре; неделей же позднее миссис Хадсон препроводила к нам нового клиента. То был нескладный, подвижный молодой человек — бледный и с заносчивыми манерами.

— Присаживайтесь, мистер Рейнольдс. Это мой друг и помощник доктор Ватсон. Чем мы можем вам помочь?

— Я прочел о вас, мистер Холмс, в записках доктора Ватсона. И заметил, что вы усматриваете важное в вещах, на которые другие не обращают внимания.

— Очень любезно с вашей стороны. Вы пожаловали с чем-то подобным?

— Именно так. Прошлой ночью умер мой работодатель, мистер Томас Мостин.

— Понимаю. Причина?

— Паралич сердца.

Холмс приуныл.

— Это точно?

— Да. Он лечился много лет. Здоровье у него давно было неважное. Я и сам это видел.

— Тогда почему…

— Такова была причина смерти, мистер Холмс. Меня беспокоят ее обстоятельства.

— Вам что-то не нравится?

— Многое.

Холмс побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Прошу вас продолжать.

— На лице мистера Мостина застыла ужасная гримаса. Он умер с выражением отчаянного страха.

— Посмертное оцепенение, мистер Рейнольдс, — вмешался я. — Оно может производить гнетущее впечатление.

Наш клиент повернулся ко мне.

— Понимаю. Но есть кое-что еще. Мистер Мостин скончался в своем кабинете, хотя переоделся ко сну — в ночную рубашку и колпак. Что-то привело его туда. И после смерти меж его пальцев осталась торчать…

— Спичка.

Мистер Рейнольдс пришел в несказанное изумление:

— Святые угодники — да. Откуда вы знаете?

Холмс улыбнулся.

— Неважно. Горелая?

— Да.

— Может быть, он хотел выкурить сигару перед сном. В этом нет ничего необычного.

— Ни в коем случае, мистер Холмс. Мой начальник не одобрял курение. Это было единственное, в чем мы расходились. Мне приходилось курить тайком.

— Понимаю. Он был человек неуживчивый. Что ж, мистер Рейнольдс, расскажите подробнее. Вы его личный секретарь?

— Он самый. Я веду… вел почти все его дела и личную переписку. У него много финансовых интересов. Я проработал в этой должности лет семь с тех пор, как удачно ответил на объявление в газете; мистер Мостин разместил оное по возвращении из Гвианы. Он предпочитал не распространяться о своем денежном состоянии, но я наблюдал за его вложениями и сделал вывод, что он крупно разбогател в Америке.

— И нажил врагов, конечно?

— Я никогда о них не слышал. Поистине, дела его виделись мне не омраченными ничем — не считая последнего инцидента, с которым я к вам пришел. В прошлый вторник я, как обычно, просматривал корреспонденцию мистера Мостина, и все выглядело обыденным, кроме одного: поступил конверт, а в нем щепотка спичек, и только. Намерений отправителя я даже представить не мог, хотя рекламщики иногда, желая привлечь внимание, идут на самые дурацкие выходки. Я бросил конверт в корзину. Когда забрал остальную дневную почту и принялся разбирать ее вместе с моим патроном, все шло спокойно, пока я — в самом конце — не упомянул спички, вполне беззаботно. Лицо мистера Мостина мгновенно исказилось. Я никогда не видел его таким взволнованным — разве что в случае, когда один рьяный адвокат принудил его к некоему крайне неприятному соглашению; редкое дело, в которое шеф меня не посвятил.

— Понятно. Конверт пришел когда, восемь дней назад? Продолжайте, мистер Рейнольдс. Все эти детали могут быть важнее, чем вам кажется.

— Пребывая в возбуждении, мистер Мостин спросил, сколько было спичек. Каюсь, я рассмеялся и сказал, что не помню. Он пришел в неистовство и приказал мне немедленно пойти и сосчитать. Я с трудом верил своим ушам, но подчинился.

— И?

— Их было девять или десять.

— Так девять или десять? Ну же, мистер Рейнольдс!

— Десять. Мне казалось, что это не имеет значения.

— Они у вас?

— Ну да. Но лишь потому, что я нашел их в ящике стола моего патрона, рядом с расписанием встреч. Понятия не имею, зачем он это сохранил.

Наш посетитель протянул спички Холмсу, и тот внимательно рассмотрел их, после чего отложил три штуки.

Мистер Рейнольдс недоуменно проследил за действиями Холмса и в итоге продолжил:

— Немного позже в тот же день мистер Мостин дал мне в высшей степени необычное поручение. Он заявил, что дела вынуждают его вновь отправиться за границу. Я должен был как можно быстрее и глубже вникнуть в его финансовые дела, чтобы он смог уехать через неделю. Он настоятельно подчеркнул это: неделя.

— Раньше он так не поступал?

— Нет. Я очень удивился. Насколько я знаю бизнес моего патрона, ему было совершенно нечего делать за границей. Требуя перевести бумаги в наличность, он много терял от их стоимости. Я не мог понять, что побудило его к этому.

— Что-нибудь еще, мистер Рейнольдс?

Наш посетитель колебался.

— Нет.

— Подумайте хорошенько, сэр. Не случались ли за последнее время другие необычные вещи?

— Да разве что глупости юного чистильщика обуви. Он слишком увлекается бульварной литературой.

— В самом деле? Я нахожу в ней много занятного. О чем же он болтал? О Джеке-прыгуне?[1] О диких мальчиках из сточных труб?

— Ха-ха! Вы почти угадали, мистер Холмс. Он якобы видел, что ночью вокруг сада шаталась какая-то фигура. Он живет в мансарде, и оттуда все видно. Он должен был спать, но вместо этого, несомненно, читал свою белиберду. Он уверяет, что в свете фонаря увидел Смерть. Горничная, суеверная душа, считает, что та явилась за мистером Мостином. Мне пришлось строго поговорить с обоими… Конечно, в сад мог кто-то залезть, но вряд ли в подобном виде. Так что же вы посоветуете, мистер Холмс?

— Я должен немедленно осмотреть место, мистер Рейнольдс. Вам пришлось нелегко. Угощайтесь без церемоний, прошу вас — это македонский табак, очень мягкий, — а мы будем готовы через минуту. Стоп, где мои спички? А, у вас есть? Отлично, хорошо. Мы скоро вернемся.

Невзирая на то, что в доме номер четыре по Павия-корт, где проживал Мостин, разыгралась трагедия, я радовался нашему визиту, ибо мне было приятно видеть Холмса снующим туда-сюда вплоть до укромнейших уголков — привычно занятым зорким выслеживанием всего, что могло пролить свет на покрытые мраком события. Я наблюдал, как он крался по саду на задворках, как изучал узкую входную калитку, оконную раму в кабинете, откуда открывался вид на цокольный этаж; как он рыскал по улочке, заканчивавшейся тупиком — собственно Павия-корт, весьма малолюдной; как везде подбирал и рассматривал всякий мусор. Я слышал также его оживленную беседу в кладовке с Виктором — чистильщиком обуви: они выясняли сравнительные достоинства различных леденящих душу книжонок; в кабинете Холмс подробно расспросил Рейнольдса об имущественных делах его патрона.

Я, в свою очередь, разыскал врача Мостина — Хокинса, назвавшись медиком-консультантом при его страховой компании. Хотя протокол требовал приезда окружной полиции, стражи закона положились на уверенность Хокинса в сердечном приступе как причине смерти. Он признался, что вполне рассчитывал — и надеялся, ибо Мостин щедро платил, — что его клиент проживет еще несколько лет, но кончина наступила раньше, и это ни в чем не противоречило воззрениям медицинской науки. Я спросил, не могла ли послужить толчком некая неприятность, даже потрясение. Доктор любезно ответил, что это весьма возможно.

Мне было ясно, что Холмс в своих поисках придерживался какой-то определенной линии, хотя я не понимал какой. На следующий день он надолго ушел из дома, сказав лишь, что собирается навестить одного нового, независимого производителя спичек. Поэтому я немного опешил, когда вскоре после нашего визита в дом Мостина чистильщик Виктор пожаловал к нам собственной персоной — взъерошенный и явно переполненный новостями.

— Я сделал точно по-вашему, мистер Холмс. Засел в кондитерской против логова этого изобретателя, Раффлза, и стал наблюдать. Пришлось с десяток булочек слопать, пока этот ваш приятель не вышел, а булочки-то денег стоят. — Звон монет. — Ну, спасибо вам, сэр, преогромное. В общем, часы прошли, пока он не закрыл лавочку — осматривается, значит, и вострит лыжи. Но я иду за ним, как вы велели…

— Видите, Ватсон, никто не обращает внимания на мальчишек, праздно шатающихся или озорничающих. Чем им еще заниматься? Идеальная маскировка: естественное поведение. Ну и куда же… гм… направился изобретатель Раффлз?

— В Челси, сэр, где все художники с анархистами — в «Черной бумаге» они всегда плетут заговоры, факт.

— Так и есть, Виктор. И с кем же они в сговоре?

— Это-то я и хотел узнать. Он чешет к двери во дворе на Блит-стрит и все, понимаете ли, озирается — вороватый такой, как говорится. Но меня не замечает. Стучит, значит, ждет, и вроде как глазок открывается, только мне ничего не видно. А потом дверь трах! — и распахивается, а он начинает трещать без умолку, и его впускают. И он там недолго торчит, минут двадцать.

— Рассмотрел что-нибудь, когда дверь отворилась?

— А то. Потрясно… простите, сэр, — ужасно.

— Уверен, Виктор?

— Не сойти мне с этого места, сэр.

— Что ж, достаточно.

Я переводил взгляд с одного на другого.

— Вы о чем?

Холмс вскинул брови:

— Он видел Смерть, Ватсон. Верно? Существо, которое явилось в сад мистера Мостина.

Юнец торжественно кивнул.

Холмс не терял времени. Расспросив мальчугана и щедро вознаградив его, мы поймали кеб и отправились в указанный квартал, неприметный и загадочный. Неподалеку от места Холмс нанял в помощники еще одну оборванку — слепую торговку спичками. Хватило соверена — она мгновенно отрепетировала роль. Вид у нее был донельзя прискорбный, но торговка ухитрилась изобразить еще большее убожество и принялась стучать в дверь слабым стуком, взывая о помощи. Сперва в оконце возникло лицо и рявкнуло на нее, однако нищенка зашаталась и стала вновь плакать и умолять. Фигура в проеме ненадолго исчезла, а затем дверь очень медленно отворилась. Мы отбросили всякие церемонии и устремились к щели. Девчонка бросилась наутек; послышались резкий вскрик, топот — и мы ворвались внутрь.

В углу бедно обставленной комнаты стояло и гневно взирало на нас создание, закутанное в плащ: торчала лысая, сморщенная, костлявая голова; скудная плоть, где еще оставалась, была отвратительного мертвенно-бледного цвета.

— Не знаю, кто вы или что, — молвил Холмс, — но ваша деятельность окончена. У меня есть доказательства вашей причастности к гибели двух человек.

Глаза существа были полны ненависти, и оно лихорадочно обдумывало побег из западни. Затем взор потускнел, и череп понурился, прежде чем взглянул в нашу сторону вновь.

— Для суда у вас нет никаких улик. Но, может быть, пора остановиться. Надеюсь, вы не будете столь строги, когда услышите мою историю.

Я опешил и почувствовал, что даже непроницаемый Холмс был застигнут врасплох. Ибо голос принадлежал благородной женщине — чистый и благозвучный. Она указала на пару грубых стульев. Мы сели и вопрошающе взглянули на нее.

— Мое имя не имеет значения. Я родилась в колонии — Гвиане, где моя мать, еще молодая, погибла в сточных водах. В младенчестве мной занимались отец и нянька-туземка, но в тамошней нездоровой атмосфере папа тоже вскоре скончался от какого-то недуга. У нас не было близкой родни, однако имелся дальний родственник, который однажды посетил колонию и познакомился с моим отцом перед отплытием в Англию. Я обнаружила, что меня — и родительское состояние — препоручили этому человеку, по каковой причине я прибыла в страну, никогда не бывшую мне домом. Дальнейшее вас вряд ли удивит. Сей, с позволения сказать, родственник и опекун заявил, что дела моего отца пришли в упадок и он сам разорится, если заплатит все долги. Мне придется работать. Меня отослали на спичечную фабрику «Лифант и Брей» и поселили неподалеку, в жалком жилище. После этого — мне было двенадцать, прошу учесть — моя жизнь свелась к нескончаемому монотонному труду под грубым присмотром, ее условия были ужасны. Опекуна я видела редко, он появлялся лишь с целью удостовериться, что я еще жива. Тот факт, что я была образованна и подготовлена к более благопристойному существованию, лишь ухудшил дело. Мастер Уолвис возненавидел меня. Я думаю, он был в сговоре с моим опекуном, ибо видела, как они совещались. Мое естественное неприятие таких условий означало, что этот негодяй был вправе издеваться надо мной, бранить, бить и штрафовать. Сбежать оттуда не было ни малейшей возможности: за мной неусыпно следили, да и денег я не имела.

— Это очень печально, мэм, — признал я.

— Так живет множество ваших собратьев. Я бы там и осталась, если бы не воспользовалась случаем. Вы помните, конечно, большую акцию протеста, устроенную работницами спичечных фабрик несколько лет тому назад? Я с гордостью признаюсь, что была в числе агитаторов. После многих перипетий владельцы допустили на фабрики инспекцию — несколько видных персон из числа сочувствующих; все это было, конечно, умело разыграно. Но среди тех инспекторов нашлись проницательные люди, которые догадались об истине и нарочно отстали от процессии, чтобы выведать нелицеприятную правду. Я быстро поделилась своей историей с мистером Шардлоу, радикалом; он был потрясен и пообещал мне добиться справедливости. Сейчас я знаю, что он наведался к моему опекуну и от моего имени добился от него некоего соглашения: мистер Шардлоу — адвокат и прирожденный оратор. По освобождении я как могла помогала тем, кто остался. Ужасный желтый фосфор, который использует в производстве «Лифант и Брей», необходимо запретить, благо имеются безвредные альтернативы. За это я боролась. Но мне самой было уже не помочь.

— У вас фосфорный некроз челюсти, мэм? Плохо дело.

— Совершенно верно, доктор Ватсон. Симптомы перед вами.

Я повернулся к Холмсу:

— Эта болезнь развивается при длительной работе с ядовитыми химикатами, которые применяются в спичечном производстве. Кожа становится зеленовато-бледной, скуловые кости проваливаются, полностью выпадают волосы, плоть усыхает. Заболевание неизлечимо. Но ваш случай, мэм, — простите меня — относится к исключительно тяжелым.

— Болезнь зашла далеко, доктор. Но коль скоро я не в силах скрыть ее разрушительное действие, я решила его подчеркнуть, чтобы выглядеть еще страшнее. Потому что я вознамерилась поставить моих мучителей лицом к лицу с деянием их рук. При помощи театрального грима я могла поселить в их сердцах ужас и столкнуть со своего рода материализацией причиненного зла. Мое искусство сработало на славу. Вышло даже лучше, чем я рассчитывала. Бедняга Уолвис вконец обезумел и улепетывал во весь опор, пока не разбился насмерть. Тогда как…

Она запнулась.

— Мостин, — подсказал Холмс.

— Да. Я вижу, вам все известно. Мостин был полон страха уже после моего маленького послания.

— Горелые спички, — вставил я.

— Правильно, доктор. В этом деле вы мне, конечно, помогли.

— Я… Но чем же?

— Я с большим удовольствием прочла ваш отчет о пяти апельсиновых зернышках, посланных в качестве грозного предупреждения. Как, подозреваю, и половина Лондона. Эта история натолкнула меня на мысль.

— Вот я и вижу, — сухо заметил Холмс.

— Мостин был завзятым противником реформ в спичечном производстве и в качестве главного инвестора «Лифант и Брей» являлся помехой моим планам. Нужно было его убрать. Я рассудила, что мой опекун наверняка слышал о странной смерти своего подельника, мастера Уолвиса. Он не мог быть уверен, что ее причиной явился, как всем казалось, несчастный случай. Мостин вряд ли бы усомнился в значении присланного пакетика с горелыми спичками. И даже менее хитрый подлец смекнул бы, что семь спичек означают семь дней. Выражение его лица, когда я подняла оконную раму и устремилась на него, не поддается описанию. И все же оно было не таким ужасным, какой он сделал меня.

Повисла тишина.

— Как вы поступите, джентльмены? Дело рассыплется, вы знаете сами. И мне все равно. Я долго не протяну, но борьбу продолжу.

Шерлок Холмс сверлил ее взглядом.

— С призраками должно быть покончено.

— Их не будет.

— В таком случае дело закрыто. Я сам себе закон, и вы, как я рассудил, его не нарушили.

То, что случай потряс Холмса, я мог вывести из тягостного молчания, которое воцарилось в кебе, когда мы возвращались на Бейкер-стрит. Но дома, сыграв печальную сонату Свиттенэма для скрипки, он несколько оттаял.

— Я должным образом использую это дело в моей монографии о спичках, — сообщил Холмс. — Вот те, что были оставлены на покойниках и посланы в конверте, все производства «Лифант и Брей» — взгляните на квадратные палочки и желтые крапинки на головках. Вот три спички Рейнольдса — он бросал их в мусорную корзину, когда курил тайком: такую же он оставил здесь, выкурив мою македонскую сигарету. Производство спичечной компании «Феб» — круглая палочка и более рыхлая головка. Из-за них Мостин решил, что у него есть десять дней до явления Немезиды — на самом деле ему оставалась всего неделя. А вот спички, которые я нашел на Павия-корт. Одну — в начале улицы, под знаком: ее зажгли, чтобы убедиться, что попали куда хотели; другую — возле калитки; третью — в саду, ею зажгли потайной фонарь. Очень редкие спички — производство «Рафаэл Хайджин». Опытные образцы: производители хотели уменьшить содержание опасных соединений фосфора, чтобы не вредить здоровью несчастных рабочих. Леди с черепом, Ватсон, пользовалась продукцией «Лифант и Брей» — орудиями, ее погубившими, — как визитной карточкой для тех, кому она планировала причинить вред, но в обиходе, естественно, защищала и даже частично финансировала производство менее опасных марок. Мне всего лишь оставалось показать, что я связал привидение с цехом Рафаэла, и я был уверен, что молодой изобретатель поспешит поставить ее в известность и предостеречь. Утром, Ватсон, я отправлюсь к нему и успокою: после всего услышанного мы будем приобретать спички исключительно у него.

Примечания

1

Персонаж английского фольклора Викторианской эпохи, гуманоидное существо, примечательное прежде всего своей способностью совершать прыжки поразительной высоты.

Content

Марк Валентайн
Зеленый череп

Примечания