Майкл Муркок

Жилец с Дорсет-стрит

Стоял небывало жаркий сентябрь, когда весь Лондон, казалось, сник и пожух под раскаленным солнцем, будто огромный северный зверь, которого из хладных вод Арктики занесло вдруг на тропический пляж, где он обречен сдохнуть с непривычки от перегрева. Рим или даже Париж в таких обстоятельствах цветет и пахнет, Лондон же, вывалив язык, тяжко пыхтел.

Окна настежь распахнуты, чтобы впустить уличный шум и недвижный воздух, шторы сдвинуты, чтобы пригасить жгучий свет; мы валяемся в оцепенении: Холмс растянулся на диване, я в своем удобном кресле дремлю и вспоминаю годы, проведенные в Индии, где такая жара была в порядке вещей, а жилища гораздо лучше к ней приспособлены. Я, вообще говоря, планировал отправиться в Йоркшир поудить там на муху, но состояние одной из моих пациенток как раз опасно обострилось, она слегла, и я не мог со спокойной душой уехать так далеко от Лондона. Надо сказать, что оба мы собирались провести сентябрь подальше отсюда, и миссис Хадсон знала об этом и, как выяснилось, соответственно строила свои планы, так что перемена наших намерений затруднила нашу достойную хозяйку, которая рассчитывала, что в это время мы будем в отлучке.

Холмс, бессильно уронив руку, выпустил из вялых пальцев письмо, которое перед тем читал, и оно плавно опустилось на пол. В голосе его, когда он заговорил, звучала нотка неудовольствия.

— Похоже, Ватсон, нас вот-вот выселят с насиженного местечка. Я-то надеялся, что, пока вы здесь, этого не произойдет.

Слишком хорошо зная пристрастие моего друга к театральным заявлениям, я ответил ему глазом не моргнув:

— Выселят, Холмс? — Я ведь знал, что квартира, как всегда, оплачена на год вперед.

— Только на время, Ватсон. Если помните, оба мы, пока обстоятельства не рассудили иначе, на этот период рассчитывали покинуть Лондон. Миссис Хадсон, исходя из этих наших намерений, поручила фирме «Пич, Пич, Пич и Прейзгод» сделать в доме ремонт, навести блеск и красоту. Это письмо — уведомление. Нас ставят в известность, что работы предстоит начать на следующей неделе и нам будут признательны, если мы выедем, поскольку планируется некоторая перестройка. На две недели мы остаемся без крова, дружище. Нужно найти квартиру, Ватсон, только непременно где-то неподалеку отсюда, поскольку у вас на руках ваша пациентка в деликатном положении, а у меня — работа. Я должен иметь доступ к картотекам и микроскопу.

Ну, я, знаете, не такой человек, чтобы с восторгом приветствовать перемены. Мне и так уже стало досадно, что пришлось отказаться от рыбалки, так что это известие, да еще и в сочетании с жарой, вызвало небольшой взрыв негодования.

— Вот уж обрадуется лондонский преступный мир! — сказал я. — Что, если эти Пич или Прейзгод подкуплены каким-нибудь новоявленным Мориарти?

— Верный Ватсон! Похоже, Рейхенбахский водопад произвел на вас самое глубокое впечатление. Право, то была единственная моя уловка, в которой я глубоко раскаиваюсь. Успокойтесь, дорогой друг! Мориарти больше не существует, и вряд ли когда явится нам преступник, равный ему. Впрочем, соглашусь, что ухо надо держать востро… Итак, что мы имеем? Поблизости нет гостиниц, пригодных для человеческого существования. А также друзей и родственников, у которых мы могли бы остановиться…

Я почти что растрогался, глядя, как погрузился в размышления этот мастер дедукции, посвящая нашему квартирному вопросу столько внимания, словно это одна из головоломнейших криминальных проблем. Именно способность полностью сосредоточиться на любой поставленной перед ним задаче я с первой нашей встречи оценил как один из уникальных его талантов. Наконец он прищелкнул пальцами, широко, по-обезьяньи ухмыльнулся… Глубоко посаженные глаза сверкнули умом и самоиронией.

— Ну конечно же, Ватсон! Мы спросим миссис Хадсон, не знает ли она кого-нибудь по соседству, кто сдает квартиры!

— Превосходная мысль, Холмс! — воскликнул я, улыбнувшись про себя на то почти детское удовольствие, с каким мой друг обнаружил если не решение нашей проблемы, то, по крайней мере, человека, который способен решить ее за нас.

Вернувшись к ровному расположению духа, я поднялся со своего кресла и дернул за сонетку.

Вскорости перед нами предстала наша домохозяйка, миссис Хадсон.

— Я очень сожалею, конечно, что получилась такая неувязка, сэр, — обратилась она ко мне, — но больные есть больные, никуда не денешься, так что придется вашей шотландской форели потерпеть, пока вы ее не поймаете. А вот что до вас, мистер Холмс, то, сдается мне, душегубство там или что, но отдохнуть у моря вам очень бы не мешало. Моя сестра, которая живет в Хоуве, приглядит за вами ничуть не хуже, чем я в Лондоне.

— Нимало в этом не сомневаюсь, миссис Хадсон. Однако ж убийство человека, у которого ты гостил, некоторым образом неизбежно бросает тень на гостившего, и, хотя принц Ульрих мне не более чем знакомый, а обстоятельства его смерти более чем ясны, я чувствую, что обязан уделить этому делу определенную долю внимания. Для этого мне необходимо иметь под рукой весь мой аналитический инструментарий. Отсюда задача, разрешить которую я затрудняюсь: если не Хоув, миссис Хадсон, то что бы вы могли нам предложить? Нам с Ватсоном нужны кров и стол, и непременно неподалеку отсюда.

Миссис Хадсон, давно и явно не одобрявшая тот нездоровый образ жизни, который вел Холмс, отчаялась наставить его на путь истинный. Выслушав эти слова, она нахмурилась, не скрывая неудовольствия, и с неохотой проговорила:

— Моя золовка живет на Дорсет-стрит, сэр. В доме номер два, сэр. Скажу вам, что ее готовка, на мой вкус, слишком французистая, но дом у нее чистый и удобный и с садиком позади, и она уже предлагала мне вас приютить.

— А надежная ли она женщина, а, миссис Хадсон? Надежная ли она, как вы?

— Кремень, сэр. Мой покойный муж говаривал, что сестра его любую тайну сохранит верней, чем исповедник самого папы римского.

— Очень хорошо, миссис Хадсон. Значит, дело улажено. Мы переберемся на Дорсет-стрит в пятницу с тем, чтобы ваши рабочие начали в понедельник. Часть бумаг и вещей я заберу с собой, а остальные, если их хорошенько прикрыть, надеюсь, не пострадают. Ну, Ватсон, а вы что скажете? Получается, что отпуск у вас будет, хотя и не так далеко от дома, как вы планировали, а вот рыбалка вряд ли задастся!

По всему судя, друг мой настроился так положительно, что я не мог продолжать носиться со своими огорчениями, а события вслед за тем понеслись столь стремительно, что любые мелкие неудобства оказались скоро забыты.

* * *

Наш переезд в дом номер 2 по Дорсет-стрит прошел гладко и безболезненно, и мы обжились очень скоро. Не прошло и дня, как, благодаря неряшеству, присущему Холмсу, комнаты наши приобрели вид такой, будто он живет здесь лет сто, не меньше. Окна наших спален выходили в садик, словно перенесенный сюда из Суссекса, а из гостиной можно было наблюдать улицу, где на углу располагался богатый ростовщик, ссужающий деньги под залог, и его посетителей, зашедших туда по пути в таверну «Пшеничный сноп», «хорошо проветренные постели» которой мы отвергли в пользу заметно более роскошной обстановки миссис Акройд. Еще одной приятной особенностью дома была старая глициния, вся в цвету, которая вилась по фасаду, придавая ему совсем загородный вид. Подозреваю, что некоторые из удобств, предоставляемых нам хозяйкой, распространялись не на всех ее жильцов. Достойная женщина солидной «ланкаширской породы», как она сама говорила, считала за честь нам прислуживать и баловала нас, как никто никогда не баловал прежде. У нее было приятное, с крупными чертами лицо и деловые, без экивоков манеры, которые устраивали нас обоих. И хотя я ни за что не признался бы в этом ни той ни другой даме, кухня миссис Акройд оказалась довольно приятной переменой после добротных, но незатейливых блюд миссис Хадсон.

Итак, мы устроились. Поскольку пациентка моя тяжело переживала свое продвижение по пути к материнству, много значило, чтобы я всегда находился в пределах досягаемости, но в остальном я предпочел выстроить свою жизнь так, словно у меня и впрямь отпуск. В самом деле, даже Холмс разделял это мое настроение, и мы провели вместе несколько приятных вечеров, посещая театры и мюзик-холлы, которыми Лондон славится, и справедливо. В то время как я обнаружил в себе интерес к современной драматургии и «серьезным» пьесам Ибсена и Пинеро, Холмса все еще тянуло подышать воздухом «Эмпайра» и «Ипподрома», а его представлениям о совершенстве отвечали комические оперы Гилберта и Салливана в «Савое». Не раз я сидел рядом с ним (он предпочитал ложу), поглядывая на его живое лицо и дивясь тому, что интеллект столь развитый способен находить удовольствие в непритязательных комедиях и характерных песенках на кокни.

Благожелательная атмосфера дома на Дорсет-стрит и впрямь придала моему другу бодрости, сообщив его повадкам что-то даже мальчишеское, и это дало мне повод заметить, что он словно отыскал живую воду, до того помолодел. В ответ Холмс посмотрел на меня загадочно и попросил напомнить потом, чтобы он рассказал мне об открытиях, которые сделал в Тибете, где провел немало времени после своей якобы гибели в схватке с профессором Мориарти.

Впрочем, Холмс согласился, что перемена ему на пользу. Ничто не мешало моему другу заниматься наукой, если он чувствовал такую потребность, однако он не замыкался в четырех стенах, отнюдь, — даже настоял как-то, чтобы мы вместе посетили синематограф, но в помещении, где шла демонстрация фильма, оказалось так душно, а собратья-посетители испускали такое благоухание, что мы почли за лучшее выйти на свежий воздух еще до того, как показ закончился. Большого интереса у Холмса синематограф как изобретение не вызвал.

Он признавал прогресс только тогда, когда дело непосредственно касалось его профессии. Синематограф, сказал он мне, не найдет себе применения в криминологии, за исключением тех случаев, когда будет использован для реконструкции правонарушения и, таким образом, сможет в какой-то мере способствовать поимке правонарушителя.

Он толковал об этом в то время, как мы, возвращаясь в свое временное жилище, шли мимо Музея мадам Тюссо на Мэрилебон-роуд в светлых сумерках, когда закат еще не погас. Вдруг Холмс весь подобрался и, ткнув тростью перед собой, торопливо пробормотал в манере, хорошо мне знакомой:

— Что вы скажете вон о том типе, Ватсон? Том, в новехоньком цилиндре и визитке, которую он, вероятно, взял напрокат, с рыжими бакенбардами? Видите? Он недавно прибыл из Соединенных Штатов, но сейчас только что из пригорода на северо-западе Лондона, где сделал некое приобретение, о чем уже, пожалуй, сожалеет. Видите?

— Да бросьте вы, Холмс! — усмехнувшись, заявил я. — Я вижу мужчину в цилиндре, который тащит тяжелый саквояж, но с чего вы взяли, что он из Соединенных Штатов и прочее, понятия не имею. Сдается мне, вы это все только что выдумали, старина.

— Ни в коей мере, мой дорогой Ватсон. Вы же не могли не заметить, что сюртук у него на спине так натянут по шву, что вот-вот лопнет, и, следовательно, попросту мал. Возможно, это объясняется тем, что одеяние взято напрокат, чтобы нанести некий визит. Головной убор приобретен недавно и явно с той же целью, в то время как сапоги у джентльмена с каблуком «гаучо», характерным для юго-западных областей Соединенных Штатов; каблук такого типа встречается только там и заимствован он, несомненно, у испанского сапога для верховой езды. Я, Ватсон, знаете ли, разбираюсь не только в людских душах, но и в каблуках!

Мы держались на равном расстоянии от предмета нашей дискуссии, не приближаясь и не отдаляясь. Движение на Бейкер-стрит было самое оживленное; воздух полнился грохотом экипажей по мостовой, ржанием лошадей, криками кучеров и прочими звуками, издаваемыми лондонцами всех видов, торопящимися по домам в надежде найти там отдохновение от жары. Нашей «жертве» приходилось время от времени останавливаться, ставить свою ношу на землю, менять руки.

— Но с чего вы решили, что он недавно приехал? И только что был на северо-западе Лондона? — спросил я.

— Это элементарно, Ватсон. Если вы немного подумаете, вам станет ясно, что наш друг достаточно состоятелен, чтобы купить лучшую из шляп и кожаный саквояж, однако на нем визитка, которая явно ему мала. Можно предположить, что он приехал с небольшим багажом или, возможно, его багаж украли и у него не было еще времени, чтобы пойти к портному. Как бы то ни было, он отправился в ближайший магазин готового платья и приобрел утренний сюртук для визитов, который более других подошел ему по размеру. Далее, новый саквояж куплен, несомненно, для того, чтобы переносить тот предмет, который только что оказался в его владении. Несомненно и то, что вес этого предмета явился для него неожиданностью, и я уверен, что, не проживай он неподалеку отсюда, непременно нанял бы экипаж. Вполне вероятно, он уже сожалеет о своем приобретении. Не исключено, что вещь дорогая, но это не вполне то, что он рассчитывал получить… Во всяком случае, он определенно не отдавал себе отчета в том, как неудобна она окажется для переноски, особенно по этой погоде. Это привело меня к мысли, что, по его расчетам, ему по силам дойти до дому пешком от станции подземки, расположенной на Бейкер-стрит, а это, в свою очередь, подсказывает, что он приехал сюда с северо-запада Лондона, который обслуживается как раз линией, проходящей через Бейкер-стрит.

Я редко ставил под вопрос умозаключения моего друга, но эти показались мне выстроенными на слишком уж шатких основаниях. Так что я был несколько удивлен, когда джентльмен в цилиндре свернул налево, на Дорсет-стрит, и скрылся за углом. Холмс ускорил шаг.

— Быстрей, Ватсон! Кажется, я знаю, куда он идет.

* * *

Завернув за угол, мы поспели как раз вовремя, чтобы увидеть, как американец, подойдя к двери дома номер 2 по Дорсет-стрит, вставляет ключ в замочную скважину!

— Что ж, Ватсон, — не без торжества в голосе сказал Холмс, — попробуем проверить мои выводы? — Он приблизился к американцу, нежданно оказавшемуся нашим соседом, приподнял шляпу и предложил помочь донести его ношу.

Тот, однако, отреагировал крайне странным образом. Отшатнулся, наткнувшись спиной на поручни и сбив свой цилиндр почти что на самые глаза. Тяжело дыша, он недоверчиво оглядел моего друга, а затем с невнятным рыком толкнул входную дверь и, проволочив за собой в переднюю свой тяжеленный саквояж, захлопнул дверь прямо перед носом Холмса.

С выражением иронического недоумения Холмс вскинул брови.

— Похоже, Ватсон, переноска тяжестей по жаре плохо сказалась на манерах этого джентльмена!

Войдя внутрь, мы застали американца по-прежнему в цилиндре, косо сидящем на голове. Тяжело ступая, он тащил свою ношу вверх по лестнице. Запор не выдержал, саквояж распахнулся, и в глаза мне бросился блеск серебра, мерцание золота и слепок, как показалось, крошечной человеческой руки. Увидев, кто вошел вслед за ним, он остановился, словно в растерянности, и пробормотал с вызовом:

— Предупреждаю, джентльмены, у меня револьвер и я умею им пользоваться.

Холмс принял это известие с подобающей случаю серьезностью и сообщил джентльмену следующее. Хорошо сознавая, сказал он, что в Техасе обмен выстрелами при знакомстве в порядке вещей, он должен заметить, однако, что в Англии пока еще принято, входя в дом, разряжать оружие. Что было, на мой взгляд, довольно-таки лицемерным высказыванием из уст человека, имеющего обыкновение оттачивать свою меткость, стреляя в гостиной!

Однако же наш собрат-жилец сконфузился и сбавил тон.

— Простите меня, джентльмены, — вздохнул он. — Я иностранец и, должен признать, несколько сбит с толку, кто тут мои друзья, а кто враги. Видите ли, меня предупредили, что следует вести себя с осторожностью. Но как вы сюда вошли?

— Так же, как вы: вставив ключ в замочную скважину, дорогой мой сэр. Мы с доктором Ватсоном остановились здесь на несколько недель.

— Доктором Ватсоном? — эхом повторил незнакомец с явным американским акцентом. Протяжный выговор выдавал в нем уроженца юго-западных штатов, и я вполне доверял знаниям Холмса, чтобы допустить, что собеседник наш и впрямь из Техаса.

— Это я, — сказал я, озадаченный нескрываемым энтузиазмом, с которым он произнес мою фамилию, но загадка разрешилась, когда он переключил свое внимание на моего друга.

— Значит, в таком случае вы — мистер Шерлок Холмс! О, дорогой сэр, простите мне мои дурные манеры! Я ваш горячий поклонник, джентльмены. Я следил за всеми вашими делами. Вы — одна из причин того, что я снял комнаты поблизости от Бейкер-стрит. К несчастью, когда я вчера зашел к вам, то застал только рабочих, которые не смогли сказать мне, куда именно вы переехали. Время поджимало, пришлось действовать самостоятельно. И боюсь, похвастаться мне нечем! Я и представления не имел, что вы живете в одном доме со мной.

— Наша хозяйка, — сухо заметил Холмс, — не из болтливых и славится своей сдержанностью. Думаю, даже ее кошка не слыхивала наших имен в этом доме.

Американец был на вид лет сорока пяти от роду, смугл от солнца, с густой рыжей шевелюрой, вислыми рыжими усами и тяжелой челюстью. Когда бы не умные зеленоватые глаза и тонкие руки, я принял бы его за ирландского борца-профессионала.

— Меня зовут Джеймс Маклсворт, сэр, а живу я в Галвестоне, в Техасе. Уже несколько поколений нашей семьи занимается импортом-экспортом товаров, мы доставляем их по реке до Остина, столицы штата, и пользуемся репутацией честных торговцев. Мой дед воевал за независимость Техаса и первым повел пароход вверх по Колорадо, чтобы торговать с портом Сабатини и прибрежными городками.

Как это свойственно американцам, он предъявлял краткое жизнеописание, свое и своих предков, даже если вы всего лишь пожали ему руку. Обычай полезный и весьма уместный в тех диковатых и все еще малонаселенных регионах Соединенных Штатов, откуда он родом.

Холмс проявил сердечность, нюхом чуя тайну как раз по своему вкусу, и пригласил техасца через часок к нам присоединиться, чтобы не торопясь за виски с содовой обсудить, какое у него к нам дело.

Мистер Маклсворт с готовностью это приглашение принял, пообещав ознакомить нас с содержимым своего саквояжа и в полной мере объяснить свое недавнее поведение.

* * *

Перед тем как ему у нас появиться, я спросил Холмса, что за впечатление произвел на него Джеймс Маклсворт. Сам я увидел в нем вполне честного парня, делового человека, который, не исключено, попал в передрягу и надеялся, что Шерлок Холмс поможет ему из нее выкарабкаться. Если только это ему и требовалось, то, я был уверен в этом, Холмс от дела откажется. А с другой стороны, что-то во всем этом подсказывало, что история может оказаться прелюбопытной.

Холмс ответил, что ему наш новый знакомец показался занятным и пожалуй что искренним. Однако он не уверен пока, то ли этот Маклсворт простак, обманутый каким-то хитрым проходимцем, то ли просто чем-то расстроен.

— Впрочем, есть у меня свои догадки, Ватсон, что без преступления здесь не обошлось — причем преступления дьявольски изощренного. Вы ведь слышали о «Персее» Феллини, не так ли?

— Кто же о нем не слышал? Писали, что это лучшая работа Феллини. Отлита из серебра, гравирована золотом. Изображает Персея с головой горгоны Медузы, причем голова выполнена из сапфиров, изумрудов, жемчуга и рубинов.

— Ваша память, как всегда, превосходна, Ватсон. В течение многих лет «Персей» был гордостью коллекции сэра Джеффри Маклсворта, сына известного владельца металлургического производства, по слухам богатейшего в Англии человека. Сэр Джеффри меж тем, насколько мне известно, умер одним из беднейших. Он любил искусство, но в деньгах мало что смыслил и по этой причине, как я понимаю, стал жертвой не одного мошенника. В молодые годы он участвовал в «эстетическом движении», дружил с Уистлером и Уайльдом. Причем Уайльд был ему истинным другом и какое-то время пытался влиять на него, отговаривая от некоторых его особенно безрассудных трат.

— А, как же, Маклсворт! — припомнил я.

— Вот именно, Маклсворт. — Холмс помолчал, раскуривая свою трубку и глядя на улицу, где вершила свой круговорот обыденная, непримечательная жизнь. — Вещица была украдена лет десять назад. Дерзкое было преступление, я в тот момент даже приписывал его Мориарти. Все указывало на то, что статуя вывезена из страны и продана за границей. И все-таки я узнал ее — или же отличную ее копию — в саквояже, с которым наш Джеймс Маклсворт поднимался по лестнице. Он, разумеется, читал про эту историю, особенно если принять во внимание его фамилию. Следовательно, должен знать, что «Персей» числится в розыске. И тем не менее он явно сегодня куда-то съездил и вернулся оттуда с «Персеем». Почему? Ведь он не вор, Ватсон, что угодно на это ставлю.

— Будем надеяться, он исполнен желания просветить нас на этот счет, — сказал я, и тут в дверь постучали.

* * *

Мистер Джеймс Маклсворт явился преобразившимся. Принявши ванну и переодевшись в свое платье, он стал выглядеть уверенным в себе человеком. Костюм его был того типа, который предпочитают в тех землях, откуда он явился: заметно испанский покрой; из-под широкого воротника мягкой рубашки выглядывает галстук бантом; темно-красный жилет и остроносые сапоги из воловьей кожи. Короче говоря, заправский романтический колонист.

Он и начал с извинений за свой внешний вид. Он не осознавал, сказал он, покуда не приехал вчера в Лондон, что в Англии его наряд выглядит необычно и привлекает к себе внимание. Что до нас, заверили его мы оба, одеяние его ни в коей мере не оскорбляет наш взор, — напротив, мы находим его весьма и весьма привлекательным.

— Однако же оно сразу выдает, кто я и откуда, не так ли, джентльмены?

Мы согласились, что на Оксфорд-стрит вряд ли найдешь много людей, одетых по этой моде.

— Вот почему я поспешил приобрести английское платье, — сказал он. — Хотел слиться с толпой, не привлекать внимания. Цилиндр оказался великоват, визитка — маловата. Брюки — вот единственное, что подошло по размеру. А из саквояжей нужной мне формы я купил самый большой, какой только смог найти.

— Итак, подобающим образом экипированный, этим утром вы вошли в лондонскую подземку, чтобы ехать… куда?

— В Виллесден, мистер Холмс. Но послушайте! Как вы это узнали? Вы что, весь день следили за мной?

— Вот уж нет, мистер Маклсворт! А в Виллесдене вы получили в свое владение «Персея» Феллини, не так ли?

— Да вы все обо мне знаете, мистер Холмс, прежде чем я скажу вам об этом! Нет нужды вообще что-то рассказывать! Ваша репутация полностью вами заслужена, сэр. Не будь я человек здравый, подумал бы, что вы медиум!

— Простая дедукция, мистер Маклсворт! Навык весьма полезный, достигается упражнением. Однако мне потребуется более длительное знакомство с вами, чтобы достигнуть умозаключения, что именно подвигло вас преодолеть шесть тысяч миль по воде и по суше и прибыть в Лондон, а затем направиться в Виллесден и вернуться оттуда с одним из совершеннейших изделий серебряных дел мастера эпохи Ренессанса. Да к тому же в один день.

— Смею заверить вас, мистер Холмс, что такого рода приключения — совсем не в моем обычае. Еще пару месяцев назад я всецело был погружен в управление вполне процветающим бизнесом по перевозке оптовых грузов. Моя жена несколько лет тому назад умерла; больше я не женился. Дети все уже взрослые, у них свои семьи, живут они вдалеке от Техаса. Жизнь моя была одинока, не скрою, но в целом вполне устроена и покойна. И все это, как легко догадаться, пошло прахом, когда в мою жизнь вошел «Персей» Феллини.

— Вы получили какое-то известие о нем в Техасе, да, мистер Маклсворт?

— Понимаете, сэр, странная получилась вещь, и не без червоточинки. Но, сдается, лучше мне поговорить с вами начистоту, рассказать все, как оно было. Джентльмен, у которого украли «Персея», был мне двоюродный брат. Мы состояли в переписке. В одном из писем он открыл мне тайну, которая с тех пор тяготит меня. Видите ли, кроме меня, у него родни не осталось, а дело семейное. Впрочем, вроде бы имеется еще один кузен где-то в Новом Орлеане, но его нужно еще найти. Короче говоря, джентльмены, вышло так, что я дал честное слово выполнить указания сэра Джеффри на тот случай, если что-то случится с ним или с «Персеем» Феллини. Указания эти и привели меня к поезду на Нью-Йорк, а из Нью-Йорка — на «Аркадии» в Лондон. Я прибыл вчера вечером.

— Получается, что весь этот путь, мистер Маклсворт, вы проделали по велению чести? — с невольным уважением спросил я.

— Можно сказать и так, сэр. В наших краях преданность семье — не пустой звук. Состояние сэра Джеффри, как вы знаете, ушло за долги. Но мое путешествие касается личных обстоятельств, и вашего знакомства я искал именно из-за них. Я считаю, что сэра Джеффри убили, мистер Холмс. Кто-то его шантажировал, он сам упоминал какие-то «финансовые обстоятельства». По письмам его было видно, что беспокойство его растет, и не раз он довольно бессвязно выражал свои страхи… в том смысле, что ему нечего оставить наследникам. Я отвечал ему, что прямых-то наследников у него нет, так что не стоит из-за этого волноваться. Похоже, он не принял в расчет мои слова. Он попросил моей помощи, причем заклинал проявить благоразумие и осмотрительность. Я пообещал ему, что сделаю все, о чем он попросит. В одном из последних писем, которые я от него получил, он указал, что, буде я получу известие о его кончине, мне следует немедля отплыть в Англию, по приезде в Лондон с поместительным саквояжем явиться в дом восемнадцать по Далия-гарденс в Виллесден-Грин, предъявить там доказательства того, что я тот, за кого себя выдаю, и принять на себя ответственность за предмет, представляющий собой ценнейшее семейное достояние Маклсвортов. После этого со всей возможной скоростью мне следует возвратиться в Галвестон, в Штаты. Более того, я должен поклясться, что указанный предмет навсегда останется связан с именем Маклсвортов. Я дал эту клятву и всего пару месяцев спустя прочитал в нашей местной газете о краже, а недавно пришло известие о самоубийстве бедного сэра Джеффри. Что мне еще оставалось, мистер Холмс, как не выполнить его распоряжения, ведь я дал слово! Но все-таки у меня сложилось убеждение, что под конец здравый смысл его покинул. Он опасался, подозревал я, что его никак не меньше чем убьют. Толковал о людях, которые не остановятся ни перед чем, чтобы завладеть статуей Феллини. Его не заботило, что все остальное его имущество до последнего цента заложено или что он умрет, в сущности, без гроша за душой. Важнее этой статуи ничего для него не было. Вот почему я подозреваю, что кража и убийство взаимосвязаны.

— Однако же полиция заключила, что причина смерти — самоубийство, — сказал я. — Была обнаружена предсмертная записка. Коронера это удовлетворило.

— Записка была вся в пятнах крови, не так ли? — пробормотал Холмс, сидевший откинувшись на спинку кресла и сложив ладони так, что подбородок его опирался на кончики пальцев.

— Насколько я понял, да, мистер Холмс. Но поскольку особых сомнений не возникло, расследование не проводилось.

— Ну да. Прошу вас, продолжайте, мистер Маклсворт.

— Да мне мало что остается добавить, джентльмены. Все, что я могу предъявить, — это тягостное чувство, что дело нечисто. Ни в коей мере я не намерен ни участвовать в чем-либо преступном, ни скрывать сведения, которые могут быть полезны полиции, но я связан честным словом и хочу выполнить обещание, которое дал моему кузену. Я пришел к вам не столько с просьбой раскрыть преступление, сколько в надежде успокоить свою совесть, убедившись, что никакого преступления не произошло.

— Преступление было совершено, даже если сэр Джеффри всего лишь объявил о краже, когда никакой кражи не было. Конечно, преступление не из самых страшных, согласен. Но чего именно вы от нас ожидали, мистер Маклсворт?

— Я надеялся, что вы или доктор Ватсон составите мне компанию в моей поездке по указанному адресу… по ряду очевидных причин. Я человек законопослушный, мистер Холмс, и хотел бы остаться таковым. А кроме того, соображения чести…

— Да-да, я вас понял, — перебил его Холмс. — А теперь, мистер Маклсворт, расскажите-ка нам, что случилось в доме восемнадцать по Далия-гарденс в Виллесдене.

— Домишко оказался довольно-таки неприглядный. Там много таких, скученных вдоль улочки примерно в четверти мили от станции. Совсем не то, что я ожидал. И номер восемнадцать еще неприглядней других, жалкое сооружение, с облупившейся краской, заросшим двором, переполненными мусорными баками и прочими признаками нищеты, какие скорее увидишь в нью-йоркском Ист-Сайде, чем в лондонском пригороде. Тем не менее я заметил грязный дверной молоток и принялся колотить им по двери, пока ее не открыла передо мной на удивление привлекательная женщина — на мой взгляд, не без примеси негритянской крови. Крупная женщина, при этом с ухоженными руками. В самом деле, внешность ее была безупречна, особенно по контрасту с окружением. Мой приход ее не удивил. Представилась она как миссис Галлибаста. Я сразу же вспомнил это имя. Сэр Джеффри часто ее упоминал в выражениях привязанности и доверия. Она сказала, что служила у него экономкой. Перед смертью он попросил ее оказать ему последнюю услугу. Она протянула мне его письменное распоряжение на этот счет. Вот оно, мистер Холмс.

Он протянул документ моему другу, который внимательно его изучил.

— Вы подтверждаете, что это почерк сэра Джеффри?

Американец с готовностью кивнул:

— Да, этот летящий, несколько нетвердый мужской почерк мне знаком. Как видите, здесь говорится о том, что мне следует принять семейное достояние из рук миссис Галлибасты и с соблюдением полной секретности перевезти его в Америку, где оно должно оставаться в моем владении, пока не найдется второй, пропавший кузен Маклсворт. Если у него окажутся наследники мужского пола, оно должно быть передано одному из них по моему выбору. Если же таковых не окажется, «Персей» достанется одной из моих дочерей — сыновей у меня нет — при условии, что они с мужем прибавят фамилию Маклсворт к своей собственной. Я отдаю себе отчет в том, мистер Холмс, что в известной степени нарушаю свое обещание. Но я так мало знаком с английским обществом и его обыкновениями! У меня острое чувство привязанности к семье, и я понятия не имел, что принадлежу к столь прославленному роду, пока сэр Джеффри не написал мне об этом. И хотя знакомы мы были только по переписке, я чувствую себя обязанным исполнить его последнюю волю. Однако же я не настолько глуп, чтобы полагать, что я в точности знаю, что делаю. Я нуждаюсь в дружеском наставлении. Я хочу быть уверен, что в том, что я делаю, нет ничего бесчестного, и я знаю, что во всей Англии нет никого, кто сохранил бы мою тайну вернее, чем вы.

— Польщен вашим доверием, мистер Маклсворт. А не могли бы вы сказать мне, от какого числа было последнее письмо сэра Джеффри?

— Дата там не проставлена, но я помню ту, что на почтовом штемпеле. Пятнадцатое июня этого года.

— Хорошо. А умер сэр Джеффри?..

— Тринадцатого. Полагаю, он отправил письмо перед смертью, но вынули его из почтового ящика уже после.

— Резонное предположение. И вы говорите, почерк сэра Джеффри вам хорошо знаком?

— Мы переписывались несколько лет, мистер Холмс. Письмо было написано его рукой. Никто, сколько он ни старайся, не смог бы подделать особенности этого почерка… иногда он вдруг срывается почти в полную неразборчивость… Но обычно его рука была твердой, а почерк красивым и легко читаемым. Нет, то была не подделка, мистер Холмс. То же касается и записки, которую передала мне его экономка.

— Но сами вы никогда с сэром Джеффри не виделись?

— К сожалению, нет. Он иногда писал, что хотел бы приехать в Техас, пожить на ранчо, да, наверное, дела не пустили.

— Да? А вот я так, бывало, встречал его. Было время, мы состояли членами одного клуба. Артистического склада человек, ценитель японской гравюры и шотландской мебели. Приветливый, любезный, немного рассеянный, склонный к уединению. Определенно с мягким характером. Слишком хорош для этого мира, как мы тогда говорили.

— Когда же это могло быть, мистер Холмс? — полюбопытствовал наш гость, с живым интересом наклоняясь к Холмсу.

— Думаю, лет двадцать назад, когда я только начал практиковать частный сыск. Мне удалось тогда обнаружить некоторые обстоятельства в одном деле, которое касалось молодого приятеля сэра Джеффри, — тот, знаете ли, попал в передрягу. Ваш кузен был настолько любезен, что поверил в мою способность обратить заблудшего на путь истины. Да, помнится, он частенько выражал озабоченность судьбой того или иного из многих своих приятелей. Сам же оставался убежденным холостяком. Я был огорчен, услышав, что его обокрали. А потом бедняга покончил с собой. Меня это удивило, но вопросов дело не вызвало, а кроме того, как раз в тот момент я был занят каким-то довольно сложным расследованием. Добродушный такой, старой закалки джентльмен. Покровитель нищенствующей артистической молодежи. Боюсь, именно на искусство он и потратил львиную долю своего состояния.

— Мне он об искусстве писал мало, мистер Холмс. Сдается мне, он сильно изменился с тех пор, как вы с ним встречались. Сэр Джеффри, каким я его запомнил, был человек до крайности нервный, мнительный, подверженный страхам. Только чтобы успокоить его, я согласился выполнить его просьбу. Что ни говори, а я последний из Маклсвортов и, хочешь не хочешь, должен принять на себя определенные обязательства. Ответственность, которая легла на меня, мистер Холмс, мне льстит, — однако же суть поручения не перестает меня беспокоить.

— Ваш здравый смысл выше всяких похвал, мистер Маклсворт, и, что и говорить, вы человек чести. Положение, в которое вы попали, вызывает у меня глубокое сочувствие. Вы поступили весьма разумно, обратившись к нам, и мы сделаем все возможное, чтобы вам помочь.

На лице американца явственно выразилось облегчение.

— Благодарю вас, мистер Холмс. И вас я благодарю, доктор Ватсон. Теперь я смогу действовать, хоть в какой-то степени понимая, что происходит.

— Правильно ли я понял, что сэр Джеффри в своих письмах к вам упоминал свою экономку?

— Именно так, сэр, и всегда в самых восторженных выражениях. Она поступила к нему около пяти лет назад и много трудилась для того, чтобы привести его дела в порядок. Если бы не она, писал сэр Джеффри, он гораздо раньше предстал бы перед судом по делу о несостоятельности. Право же, он отзывался о ней с такой теплотой, что я, признаюсь, подумал… подумал тогда, что между ними…

— Я понимаю, о чем вы, мистер Маклсворт. Этим может объясняться и тот факт, что ваш кузен так никогда и не женился. Если мы правы в своих предположениях, то, надо полагать, классовые различия оказались непреодолимы.

— Я бы не хотел обсуждать личную жизнь моего родственника, мистер Холмс.

— Все-таки я думаю, что нам следует трезво смотреть на вещи… — Закрыв таким образом тему, Холмс взмахнул своей длинной рукой. — А вот позволено ли нам будет взглянуть на скульптуру, которую вы сегодня забрали?

— Разумеется, сэр. Боюсь, газета, в которую ее завернули, в нескольких местах порвалась…

— Благодаря чему я и смог распознать прекрасную работу Феллини, — сказал Холмс, и лицо его, по мере того как появлялась из бумаги необыкновенная фигурка, приобретало почти восторженное выражение. Он протянул руку и пробежался пальцами по телу Персея, совершенному, как живая плоть. Само серебро, трепещущее, полное какой-то внутренней жизни, гравировка золотом, драгоценные камни — все служило ощущению чуда, которое исходило от Персея; взмахнув окровавленным мечом, стоял он, щит на предплечье, держа в руке коронованную змеями голову, которая гневно взирала на нас своими сапфировыми глазами, грозя обратить в камень.

— Ничего удивительного, что сэр Джеффри с его утонченным вкусом желал, чтобы такое сокровище осталось в семье, — сказал я. — Теперь я понимаю, отчего это сделалось его наваждением к концу жизни. Но все-таки, на мой взгляд, он мог оставить его музею либо сделать распоряжение, чтобы «Персея» передали в музей, а не идти на такие крайние меры, чтобы не расставаться с ним. Это вещь, которая заслуживает того, чтобы люди ее видели.

— Совершенно с вами согласен, сэр. Вот почему я намерен выстроить для нее в Галвестоне особое выставочное помещение. Но пока, остерегали меня и сэр Джеффри, и миссис Галлибаста, известие о ее существовании принесет с собой неисчислимые угрозы — и не столько со стороны полиции, сколько со стороны других воров, которые жаждут обладать этим шедевром. В мире не найти лучше образца ренессансной флорентийской работы по серебру. «Персей» стоит многие тысячи, так я полагаю… Кстати, — прибавил техасец, — вернувшись домой, я намерен застраховать его на миллион долларов.

— Я могу попросить вас доверить нам скульптуру на эту ночь и до завтрашнего вечера? — осведомился Холмс.

— Ну, как вам известно, сэр, мне следует вернуться на «Аркадии» в Нью-Йорк. Завтра вечером она отплывет из Тильбюри. «Аркадия» — один из немногих пароходов этого класса, которые уходят из Лондона. Если я припозднюсь, то буду вынужден добираться через Ливерпуль.

— Но вы готовы так поступить, если понадобится?

— Отплыть без «Персея» я не могу, мистер Холмс. Следовательно, пока он в вашем владении, мне придется остаться. — Джеймс Маклсворт мельком нам улыбнулся и вроде бы даже подмигнул. — А кроме того, должен признать, что тайна смерти моего кузена терзает меня гораздо сильней, чем странности его последнего волеизъявления.

— Превосходно, мистер Маклсворт. Я вижу, мы с вами придерживаемся одного мнения. Почту за удовольствие предоставить свои скромные таланты в ваше распоряжение. Сэр Джеффри проживал, если я правильно помню, в Оксфордшире?

— Примерно в десяти милях от Оксфорда. Поблизости от симпатичного городка Уитни, в котором проводится ярмарка. Дом, именуемый Коггс-Олд-мэнор, когда-то был центром обширного поместья, включавшего и ферму. Теперь земля распродана, остались только дом и прилегающий к нему участок. И то и другое кредиторы моего кузена также выставили на продажу. Миссис Галлибаста сказала, что, по ее мнению, их скоро купят. Соседняя деревушка называется Хай-Коггс. Ближайшая станция железной дороги, примерно в миле от дома, — Саут-Ли. Видите, мистер Холмс, я знаю это место так, словно оно мое, так живо описал мне его сэр Джеффри.

— Действительно! Кстати, первоначально вы сами к нему обратились?

— Нет, сэр! Сэр Джеффри интересовался геральдикой и родословными. Пытаясь отыскать потомков сэра Роберта Маклсворта, нашего общего прадеда, он наткнулся на мое имя и написал мне. До этого времени я и понятия не имел, что состою в таком близком родстве с английской аристократией! Несколько раз сэр Джеффри упоминал о том, что мне следует унаследовать титул, но я — убежденный республиканец. У нас в Техасе титулы как-то не в ходу… если они не заработаны.

— И вы написали ему, что не заинтересованы в том, чтобы унаследовать титул?

— У меня не было желания наследовать что бы то ни было, сэр. — Джеймс Маклсворт поднялся, чтобы уйти. — Я просто получал удовольствие от переписки. А потом его письма стали все более беспокойны, бессвязны, и наконец он начал поговаривать о самоубийстве.

— И все-таки вы подозреваете убийство?

— Да, сэр. Можете объяснить это чутьем на правду — или же переизбытком воображения. Решать вам!

— Я объясню это первым, мистер Маклсворт. Увидимся завтра вечером. А пока что — доброй вам ночи.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Доброй ночи и вам, джентльмены. Я сегодня засну наконец спокойно впервые за несколько месяцев.

С этими словами наш гость из Техаса удалился.

* * *

— Ну, что вы на это скажете, Ватсон? — осведомился Холмс. Потянувшись, он достал свою глиняную, с длинным мундштуком трубку и принялся набивать ее табаком. — Как на ваш взгляд, мистер Маклсворт — «настоящий товар», если прибегнуть к выражению, употребляемому его соотечественниками?

— Впечатление от него, Холмс, у меня сложилось в высшей степени положительное. Но похоже, он по простоте позволил завлечь себя в авантюру, которую, прислушайся он к своему чутью, не стал бы даже рассматривать. Что-то не верится, чтобы сэр Джеффри представлял собой того человека, каким хотел выглядеть. Возможно, во времена вашего с ним знакомства так оно и было, но с тех пор он явно опустил планку. У него негритянского происхождения любовница, он весь в долгах… наконец, он придумал способ украсть собственную вещь, дабы она не попала в руки кредиторов. Он вмешивает в эту историю нашего достойного техасского друга, играя на его привязанности к семейным узам… зная, как важны для южан семейные узы. А после того, смею предположить, сговаривается со своей экономкой и имитирует собственную смерть.

— И отдает свое сокровище кузену? Зачем это ему, Ватсон?

— Он использует Маклсворта, чтобы перевезти «Персея» в Америку, где рассчитывает продать его.

— Потому что не хочет, чтобы его соотносили с этой вещью — или с ней поймали. В то время как мистер Маклсворт так очевидно невинен, что лучше него и не найти перевозчика, чтобы вывезти Феллини из Англии. Что ж, Ватсон, это неплохая теория, и, подозреваю, многое в ней относится к делу.

— Но у вас есть что-то еще?

— Всего лишь ощущение. Я верю, что сэр Джеффри мертв. Я читал постановление коронера. Он снес себе полголовы, Ватсон. Вот почему записка была вся в крови. Если он и планировал преступление, то не дожил до его завершения.

— Значит, экономка решила сделать это за него?

— У этой версии только один недочет, Ватсон. Сэр Джеффри, похоже, свое самоубийство предвидел и оставил ей указания на сей счет. Мистер Маклсворт узнал его почерк. Я прочитал эти указания. Мистер Маклсворт переписывался с сэром Джеффри годами. Он подтвердил, что они написаны рукой сэра Джеффри.

— Отсюда следует, что и экономка невиновна. Значит, следует искать кого-то еще…

— Придется нам, Ватсон, отправиться за город, — молвил Холмс, уже листая железнодорожный справочник. — Вот, извольте, есть поезд с Паддингтонского вокзала. Мы сделаем пересадку в Оксфорде и доберемся в Саут-Ли еще до обеда. Как вы думаете, Ватсон, повременит ваша пациентка еще денек разрешаться от бремени?

— К счастью, налицо все приметы, что она настроена наслаждаться своим нынешним состоянием не меньше года, подобно слонихе.

— Превосходно. Значит, завтра мы порадуем миссис Хадсон тем, что проветримся на свежем воздухе и вкусим незатейливую снедь английской деревни.

И мой друг, находясь, ввиду перспективы занять свой мозг делом, достойным его, в приподнятом состоянии духа, устроился поудобней в кресле, раскурил трубку, глубоко затянулся и прикрыл глаза.

* * *

Для нашей экспедиции трудно было найти день лучше. Еще держалось тепло, но в воздухе уже была разлита некая мягкая томность, и на подъезде к Оксфорду нас окутало восхитительными ароматами, присущими ранней английской осени. Повсюду убирали урожай, живые изгороди радовали глаз пестротой и свежестью красок. Крытые соломой и сланцем крыши пробегали мимо нашего окна, иллюстрируя собой лучшее, что есть в Англии, где люди, строя, не спорят с ландшафтом, а в насаждениях руководствуются природным чутьем к красоте, но не забывают и о практичности. Именно этого так не хватало мне в Афганистане, а Холмсу — в Тибете, где он познал столь многое у ног самого Верховного ламы. По моему мнению, ничто не может сравниться с богатством и многообразием типического английского пейзажа.

Мы и сами не заметили, как оказались на станции Саут-Ли, где смогли нанять повозку и, погоняя лошадку, влекущую ее, отправились в Хай-Коггс. Обсаженная высокими кустами дорога петляла меж полей и лугов, а мы наслаждались теплом, покоем и тишиной, прерываемой лишь птичьим пением да редким мычанием коров.

Мы проехали через деревушку, в которой имелись церковь постройки еще норманнских времен, и бакалейная лавка, служившая также почтой. В Хай-Коггс отсюда вела ухабистая дорожка, почти что проселочная колея. Миновав живописные коттеджи, крытые почернелой соломой, стоявшие здесь, казалось, с самого начала времен и густо увитые вьющимися плетьми жимолости и роз, оставив позади довольно вульгарный особняк современной работы, владелец которого прибавил к нему, по нынешней моде, несколько уродливых сооружений, и полюбовавшись на чудесную ферму с хозяйственными постройками, все из местного камня теплого тона и так хорошо вписано в ландшафт, словно произрастает из земли с той же естественностью, словно это рощица или фруктовый сад, — мы наконец оказались у запертых на замок ворот поместья Коггс-Олд-мэнор, носивших на себе следы долгого небрежения. Похоже было, их уже много лет никто не открывал.

Холмс принялся деятельно исследовать ограду и вскоре нашел брешь в стене, через которую мы сумели протиснуться, с тем чтобы осмотреть окрестности дома. Таковые, как оказалось, состояли из довольно просторной лужайки, посадок кустарника, развалин оранжереи, заброшенной конюшни, прочих разного рода построек — и еще мастерской, на удивление оказавшейся прибранной и в порядке. Именно в мастерской, сообщил мне Холмс, покончил с собой сэр Джеффри. Он вложил в рот дуло ружья и выстрелил. Помещение после того пришлось тщательно мыть.

Во время разбирательства экономка сэра Джеффри, очевидно глубоко преданная ему, рассказала, как волновала его финансовая несостоятельность и то, что он обесчестит свою семью. Записка, спешно набросанная перед смертью, вся промокла от крови и была не вполне читаема, но написана определенно его рукой.

— Ни намека на нечистую игру, видите, Ватсон. Все знали, что сэр Джеффри вел богемный образ жизни, пока не поселился здесь. Он истратил семейное состояние в основном на художников и произведения искусства. Кое-что из того множества полотен, которые он приобрел, не исключено, со временем приобретет ценность, но сейчас тем художникам, которым он покровительствовал, только еще предстоит заработать себе репутацию. У меня сложилось впечатление, что половина завсегдатаев кафе «Роял» существовала на миллионы Маклсворта, пока они окончательно не истощились. Оставшись без денег, сэр Джеффри в последние его годы впал либо в безумие, либо в состояние угнетенности. А возможно, что и в то и в другое. Думаю, нам следует попытаться расспросить на сей счет миссис Галлибасту. Но сначала давайте-ка посетим местное почтовое отделение. Почта, как вам известно, Ватсон, средоточие знаний в таких маленьких поселениях.

* * *

Почта, служившая также и лавкой широкого назначения, располагалась в перестроенном коттедже под соломенной крышей, окруженном белым штакетником и клумбами осенних цветов, красочных до того, что хоть картину пиши.

Под крышей, где царила прохлада и на продажу было выставлено все, что может потребоваться взыскательному сельскому жителю, от книг до леденцов, нас приветствовала хозяйка, имя которой мы прочли на вывеске над входом.

У миссис Бек, пухлой, розовощекой особы в платье из набивного ситца в цветочек и накрахмаленном переднике, в глазах светилась улыбка, а чуть поджатые губы подсказывали, что свою природную теплоту она старается держать в узде. Именно так все и оказалось. Она знавала обоих, и сэра Джеффри, и миссис Галлибасту. Кроме того, состояла в приятельских отношениях с некоторыми из слуг, работавших на сэра Джеффри, и была свидетелем того, как одного за другим их увольняли, не нанимая новых взамен.

— Поговаривали, джентльмены, что бедняга хозяин почти совсем разорился и столько слуг ему было не по карману. Но при этом он никогда не задерживал жалованья, и те, кто работал на него, отзывались о нем неплохо. Особенно предана была ему экономка. Держалась она строго, как бы всегда на расстоянии, но приглядывала за ним хорошо, и, хотя было видно, что дела у него идут под откос, не похоже, чтобы она дожидалась, когда можно будет наложить лапу на его денежки!

— И все-таки она вам не очень была по сердцу, а? — пробормотал Холмс, не отрывая глаз от рекламы вафель.

— Не стану скрывать, сэр, я находила ее немного… необычной. Иностранка, сэр, что тут скажешь. Испанка, я думаю. Но не ее цыганский вид беспокоил меня, нет. Я просто как-то никак не могла с ней поладить. Хотя она всегда была очень вежлива, и разговор у нее приятный. И виделись мы почти каждый день… хотя в церкви она при мне не бывала. А сюда заходила за всякой мелочью. Расплачивалась наличными и никогда не просила в долг. Не могу сказать, что она мне была симпатична, но казалось, это она содержит сэра Джеффри, а не наоборот. Поговаривали, что у нее бывают приступы гнева и что однажды она поколотила лакея, но сама я ничего такого не видела. Каждый день придет, перебросится со мной словцом, иногда купит газету, письма возьмет, если пришли, и — назад в поместье. Каждый день, сэр, и в дождь, и в снег. Крупная такая, здоровая женщина. Могла пошутить насчет того, сколько с ними хлопот, и с джентльменом, и с его домом, но они ей не в тягость. Касательно нее я только одну могу назвать странность. Когда болела, она ни за что не подпускала к себе врача. Поверите ли, сэр, так боялась врачей! До дрожи. Одно только предложение пригласить к ней доктора Шапиро вызывало у нее вопль, что «костоправа» не надо. И однако же она была именно тем человеком, в каком сэр Джеффри нуждался, ведь он был такой мягкий, и не как все, и вечно витал в облаках. С самого детства такой.

— А к старости он приобрел склонность к необоснованным страхам и странным поступкам, не так ли?

— Нет, насколько я знаю, ничего такого за ним не наблюдалось, сэр. Он как-то и не менялся вовсе. Вот кто был странный, так это она. Хотя последние годы он в основном сидел дома, и я видела его только изредка. Но когда видела, то по-прежнему он был такой милый и славный человек.

— Это чрезвычайно интересно, миссис Бек. Я вам крайне признателен. Пожалуй, мы возьмем четверть фунта ваших лучших леденцов… вон тех, мятных. Да, забыл спросить. Вы не помните, сэр Джеффри получал когда-нибудь письма из Америки?

— О да, сэр. Часто. Он очень их ждал, так она говорила. Я помню и конверт, и марки. Почти никто ему больше и не писал.

— А ответы свои сэр Джеффри тоже посылал через вас?

— Нет, сэр. Почтовый ящик у станции, оттуда письма и забирают. Вы увидите его, если пойдете в ту сторону.

— Миссис Галлибаста, полагаю, уже уехала из поместья?

— Через две недели после похорон, сэр. Мой сын донес ее вещи до станции. Она забрала все сразу. Сын сказал, тяжесть была такая, что если б он сам не был в Сент-Джеймсской церкви, когда отпевали сэра Джеффри, то подумал бы, что тот у нее в сундуке, сэр, уж простите мне мою вольность.

— Сердечно благодарю вас, миссис Бек.

Приподняв шляпу, Холмс поклонился. Я видел, что он оживлен именно в той манере, как бывало, когда он нападал на след и чуял добычу. Выйдя за дверь, он пробормотал:

— Приедем в Лондон, сразу зайдем на Бейкер-стрит, нужно порыться в моей картотеке.

Я взялся за вожжи и направил нашу лошадку к станции. Холмс погрузился в молчание и всю дорогу до Лондона не проронил ни слова. Привычный к особенностям моего друга, я не чинил помех упражнениям этого блестящего ума, а занялся международными новостями в изложении утренней «Телеграф».

* * *

Мистер Маклсворт присоединился к нам за чайным столом. Миссис Акройд превзошла самое себя, так вкусны были сэндвичи с копченым лососем и огурцом, ячменные лепешки и кексы. Из чаев мы пили «дарджилинг», нежный аромат которого всего лучше соответствует послеобеденному времени дня, и даже Холмс заметил, что чай наш не хуже, чем в лучших клубах, у Синклера или на Гровнер-сквер.

За нашей трапезой наблюдал великолепный «Персей» Феллини, которого Холмс, вероятно, затем, чтобы освещение было наиболее выгодным, установил на подоконнике того окна, что выходило на улицу. Мы пили чай словно в присутствии ангела. Мистер Маклсворт с выражением благоговения на лице придерживал поставленную на колено тарелку.

— Мне доводилось слышать о церемонии послеполуденного чаепития, но кто бы мог подумать, что мне доведется участвовать в ней с мистером Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном!

— Должен заметить, сэр, ни в чем таком вы не участвуете, — мягко заметил Холмс. — Это распространенное недоразумение среди наших американских родичей, что позднее чаепитие и послеполуденное чаепитие суть одно и то же. Между тем две эти совершенно разные трапезы происходят в разное время дня. В мое время позднее чаепитие имело место только в учебных заведениях и представляло собой ранний горячий ужин. Несколько позже то же наименование получил того же рода ужин, накрытый в детской. А чаепитие послеполуденное, с разнообразными бутербродами, иногда с лепешками, взбитыми сливками и клубничным джемом, устраивалось для взрослых, как правило, в четыре часа дня. Тогда как дети пили свой «поздний чай» в шесть. Причем, когда я был маленький, в числе блюд непременно присутствовали сосиски. — Холмса слегка передернуло.

— Благодарю за науку, сэр! — взмахнув тоненьким сэндвичем, шутливо отсалютовал ему техасец, и все мы расхохотались: Холмс, думаю, над своей педантичностью, а мистер Маклсворт — от облегчения, что переложил груз ответственности на другие плечи. — Так что ж, нашлась в Хай-Коггс какая-нибудь разгадка?

— Представьте себе, да! — ответил ему Холмс. — Мне нужно еще уточнить кое-что, но думаю, в целом дело разрешено. — И он усмехнулся, глядя, как расползается по физиономии американца выражение восторженного изумления.

— Разрешено, мистер Холмс?

— Разрешено, мистер Маклсворт, но пока не доказано. Доктор Ватсон, как всегда, внес бесценный вклад в мои умозаключения. Ведь это именно вы, Ватсон, обосновали причину, по которой этот джентльмен был вовлечен в это отвратительное и жестокое преступление.

— Значит, я был прав, мистер Холмс? Сэра Джеффри убили?

— Убили либо принудили к самоубийству, мистер Маклсворт, разница тут несущественная.

— И вы знаете, кто преступник?

— Думаю, да. Прошу вас, мистер Маклсворт, взгляните-ка вот на это. — Холмс вынул из внутреннего кармана сюртука пожелтелый листок бумаги. — По пути сюда мы заехали на Бейкер-стрит, чтобы я мог взять этот документ из моего архива. Прошу прощения, что он выглядит несколько… запыленным.

Недоуменно нахмурившись, техасец развернул сложенный вчетверо листок и прочитал вслух:

Дорогой Холмс, благодарю Вас за Вашу щедрую помощь в том, что касалось моего юного друга-художника… Нет никакой необходимости упоминать о том, что я перед Вами в неоплатном долгу… Искренне Ваш…

В замешательстве он поднял глаза на Холмса:

— Писчая бумага мне незнакома, мистер Холмс. Полагаю, «Атенеум» — это один из английских клубов. Но подпись подделана.

— Я догадывался, что вы так и скажете, — отозвался Холмс, забирая письмо обратно. Заявление нашего гостя отнюдь не огорчило его, напротив.

«Любопытно, — подумал я, — насколько глубоко лежат корни этого преступления».

— А сейчас, прежде чем я перейду к пояснениям, мне нужно кое-что вам продемонстрировать. Не согласитесь ли вы, мистер Маклсворт, написать письмецо миссис Галлибасте в Виллесден? Я бы просил вас сообщить ей, что вы переменили свое намерение возвращаться в Соединенные Штаты и решили немного пожить в Англии. «Персей» на это время будет отдан в банк на хранение, а вернувшись в Соединенные Штаты, вы непременно проконсультируетесь с юристами насчет того, как с ним поступить.

— Но если я это сделаю, мистер Холмс, то нарушу слово, которое дал моему кузену. А потом, мне придется солгать даме!

— Надеюсь, вы поверите мне, мистер Маклсворт, если я со всей серьезностью скажу вам, что обещания, данного вашему кузену, вы не нарушите и даме вы не солжете. Напротив, выполнив мою просьбу, вы окажете важную услугу как сэру Джеффри Маклсворту, так и, смею сказать, двум нашим странам!

— Что ж, мистер Холмс, — произнес мистер Маклсворт, выпятив подбородок и сделав серьезное лицо, — если вы так считаете, я готов выполнить любые ваши указания.

— Вот и отлично, Маклсворт! — воскликнул Шерлок Холмс, чуть разомкнув рот и по-волчьи обнажив зубы, как бывает, когда зверь видит, что жертва наконец сделалась уязвимой. — Кстати, случалось ли вам в вашей стране слышать о персонаже по прозвищу Маленький Питер, Пти-Пьер, или же Пит-француз?

— Как же, как же! Лет десять назад о нем частенько писали в газетках, гоняющихся за сенсациями, а интерес к нему и посейчас не угас. Родом он из Нового Орлеана, да, Жан-Пьер Фроменталь по прозвищу Пти-Пьер. Весьма занимательная личность. По происхождению отчасти белый, из городка Аркадия под Лос-Анджелесом, отчасти индеец — вроде бы корнями из племени кри. Сильный, привлекательный внешне человек. Прославился изощренными, хорошо продуманными убийствами известных личностей, имевших неосторожность посещать сомнительные заведения определенного рода, какими славится городок Пикаюн. У него была сообщница. Она и завлекала туда мужчин. Фроменталя со временем схватили, но сообщнице удалось скрыться. Ходил слух, что впоследствии она помогла ему бежать. Насколько я помню, мистер Холмс, после этого Фроменталя уже не поймали. Кажется, было в газетах еще и о том, что какая-то женщина его прикончила. А что, неужели вы полагаете, что Фроменталя и сэра Джеффри убила одна и та же преступница?

— В известном смысле да, мистер Маклсворт. Однако же повторюсь, что не хотел бы излагать вам мою теорию, пока не уточню некоторые обстоятельства. Сразу, впрочем, уверю вас, что какая-либо женщина тут ни при чем. Итак, могу ли я надеяться, что вы выполните мою просьбу?

— Положитесь на меня, мистер Холмс. Немедленно иду отправлять телеграмму.

И мистер Маклсворт оставил нас. Я повернулся к Холмсу, предвкушая, что меня просветят в моем неведении, однако же ничего подобного. Он хранил свои выводы при себе, причем с таким непроницаемым лицом, что я не сумел скрыть своего раздражения.

— Ну послушайте же, Холмс! Так не пойдет! Сами сказали, что я помог вам раскрыть тайну, и сами же ничего не рассказываете! Миссис Галлибаста — не убийца, и все-таки вы говорите, что без убийства не обошлось. Моя версия, по которой сэр Джеффри припрятал «Персея», а потом покончил с собой, чтобы не отвечать за свое преступление (что пришлось бы сделать, если бы его объявили банкротом), вроде бы это подтверждает. Почерк сэра Джеффри доказывает, что он — автор писем, из которых мистер Маклсворт узнал, что они в родстве, — сам Маклсворт тут ни при чем, — и вдруг вы заговариваете о каком-то луизианском преступнике по прозвищу Пти-Пьер, и выглядело это так, словно именно он ваш главный подозреваемый, пока мистер Маклсворт не сообщил нам, что того уже нет на свете!

— Не стану спорить, Ватсон, дело весьма запутанное. Но есть надежда, что ночью все встанет на свои места. Да, кстати, вы при револьвере?

— У меня нет привычки ходить с оружием, Холмс.

На это мой друг прошел в другой конец комнаты, достал большую коробку из-под обуви, которую принес сегодня с Бейкер-стрит, и вынул из нее два новеньких револьвера системы «уэбли» и коробку с патронами.

— Это может нам пригодиться сегодня, Ватсон, в целях самозащиты. Мы имеем дело с выдающимся криминальным умом. С преступником терпеливым и дальновидным, который замыслил это дело много лет назад и теперь опасается, что оно может сорваться.

— Вы думаете, миссис Галлибаста в сговоре с ним и предупредит его, когда придет телеграмма?

— Сойдемся на том, Ватсон, что сегодня к нам может быть гость. Вот зачем я поставил «Персея» на подоконник: чтобы тот, кому он знаком, не ошибся окном.

— В мои лета, — проворчал я, — не по чину мне шарады разгадывать, — но все-таки согласился, хоть и неохотно, занять место, которое Холмс мне указал, и, стиснув в руках оружие, приготовился ждать.

* * *

Душно и жарко было ничуть не меньше, чем днем, и я как раз думал о том, что следовало одеться полегче и хотя бы стакан воды рядом поставить, когда снизу с улицы донесся странный скребущийся звук. С того места за шторой, где я стоял, я рискнул бросить взгляд в окно и с изумлением увидел человека, который, пренебрегая опасностью быть замеченным, хотя он был ясно виден в желтом свете фонаря, быстро взбирался по ветвям глицинии, оплетающим фасад нашего дома!

И вот мужчина — ибо то был мужчина, причем великан, — вынул из-за пояса нож боуи[1] и принялся открывать задвижку на том окне, на подоконнике которого по-прежнему красовался «Персей» Феллини. Я испугался, что он, чего доброго, схватит статую — и был таков. Но здравый смысл подсказал мне, что если он не собирается спустить ее из окна, то ему придется перелезть в комнату и выйти из дому по лестнице.

Грабитель вел себя так дерзко, словно был уверен в своей безнаказанности и до того поглощен поставленной им себе целью, что, похоже, прочих соображений для него не существовало. В свете фонаря я мельком увидел его лицо. Густые вьющиеся волосы схвачены цветным платком, на щеках — двухдневная щетина, кожа смуглая, почти как у негра. Я сразу рассудил, что это родственник миссис Галлибасты.

Тут ему удалось откинуть задвижку, он поднял оконную раму и, хрипло дыша, проскользнул внутрь.

Незамедлительно из своего убежища появился Холмс и наставил револьвер на пришельца. Тот сверкнул глазом и, сжимая в руке нож, быстро оглядел комнату в поисках спасения.

— Револьвер заряжен и целит вам в голову, — отчетливо произнес Холмс, — так что умней будет бросить нож на пол и сдаться!

Прорычав что-то невнятное, незваный гость бросился к «Персею» и встал так, что тот оказался между ним и нашим оружием.

— Стреляйте, если посмеете! — вскричал он. — Стреляйте, и вы погубите большее, чем моя ничтожная жизнь! Погубите все, что сговорились сохранить! Я недооценил тебя, Маклсворт! Я-то думал, околпачить тебя ничего не стоит! Думал, родство с природным аристократом вскружит тебе голову! Личная с ним переписка! Я несколько лет потратил, чтобы все про тебя узнать. Ты идеально подходил к роли. Ты на все был готов, только скажи, что это вопрос семейной чести. О, как я все продумал! Как держал себя в узде! Как был терпелив! Как благороден во всех деяниях! И все для того, чтобы в один прекрасный день заполучить не только все деньги этого дурака Джеффри, но и его самое ценное сокровище! У меня была его любовь — но мне требовалось и все остальное!

Тут я наконец понял, о чем толковал мне Холмс. Я только что не ахнул, осознав всю пикантность положения.

И в этот момент я заметил летящий блеск металла и услышал тот отвратительный всхлип, какой бывает, когда сталь вонзается в тело. Холмс, выронив пистолет, пошатнулся, и с криком гнева я разрядил в наглеца мой револьвер, нимало не заботясь о Феллини и его наследии, а только в ужасе оттого, что меня снова лишат моего друга, причем на этот раз — прямо у меня на глазах.

Жан-Пьер Фроменталь, он же Линда Галлибаста, вскинул руки, и его отбросило назад так, что он спиной проломил то самое окно, через которое влез. Издав ужасающий вопль, он пошатнулся, выпал из окна и… Наступило молчание.

Дверь распахнулась, и к нам присоединился Джеймс Маклсворт, а по пятам за ним вошли наш старый друг инспектор Лестрейд, невозмутимая миссис Акройд и несколько постояльцев дома 2 по Дорсет-стрит.

— Не волнуйтесь, Ватсон, — услышал я слабый голос Холмса. — Пробиты лишь мягкие ткани. Глупо было с моей стороны не предугадать, что он может бросить в меня ножом. Спуститесь за ним, Лестрейд, взгляните, чем там можно помочь. Я-то надеялся взять его живым. Только так мы могли бы разыскать деньги, которые он все эти годы воровал у своего благодетеля. Добрый вечер, мистер Маклсворт. Я рассчитывал убедить вас в верности моего решения, но никак не предвидел, что в ходе этого представления сам несколько пострадаю. — Он улыбался, но с усилием, и глаза его туманила боль.

К счастью, я успел подхватить моего друга, прежде чем он упал. Он оперся на мою руку и позволил мне подвести себя к креслу. Усадив его, я осмотрел рану. Нож застрял в мягких тканях предплечья и, как верно рассудил Холмс, непоправимого вреда не нанес, но причинил немалые страдания.

* * *

Бедный Маклсворт совершенно потерял дар речи. Все его представления о порядке вещей в мире оказались перевернуты с ног на голову. Он был просто ошеломлен. Перевязав рану Холмса, я велел Маклсворту сесть и отправился за бренди для всех. Нам с американцем хотелось поскорей узнать, как Холмс выстраивал свои умозаключения, но мы сдерживали нетерпение. И вот первое потрясение прошло, после глотка бренди Холмс взбодрился и не без юмора отнесся к ожиданию, которое читалось на наших физиономиях.

— Ваша версия была остроумна, Ватсон, и в чем-то недалека от истины, но, боюсь, не вполне. Если не сочтете за труд заглянуть во внутренний карман моего сюртука, вы найдете там два листка бумаги. Будьте добры, извлеките их оттуда, чтобы мы могли осмотреть их.

Я выполнил просьбу Холмса. Один из листков представлял собой последнее письмо, которое сэр Джеффри написал Джеймсу Маклсворту и якобы просил миссис Галлибасту ему отправить. Второе письмо, гораздо более старое, Джеймс Маклсворт зачитывал нам вслух давеча днем. Хотя некоторое сходство в начертании букв имелось, письма эти определенно были написаны двумя разными людьми.

— Вы сказали, что это подделка, — произнес Холмс, держа пожелтелое письмо в левой руке, — но, к несчастью, ошиблись. Скорее всего, это единственный образчик подлинного почерка сэра Джеффри, который вам довелось видеть, мистер Маклсворт.

— Вы хотите сказать, он все диктовал этому… этому негодяю?

— Я хочу сказать, что сомневаюсь, мистер Маклсворт, в том, что ваш однофамилец хотя бы знал о вашем существовании.

— Но помилуйте, мистер Холмс, как же он мог состоять в переписке с человеком, о котором даже не знал?

— Вы переписывались, дорогой мой сэр, вовсе не с сэром Джеффри, а с тем, кто лежит сейчас там внизу, на мостовой. Зовут его, как догадался уже доктор Ватсон, Жан-Пьер Фроменталь. Вероятней всего, после убийств в Пикаюне он сбежал в Англию, где сошелся с компанией лорда Альфреда Дугласа и иже с ним. Со временем он отыскал в этой среде жертву, полностью отвечавшую его ожиданиям. Не исключено, что все это время он не отказывался и от личины Линды Галлибасты. Этим вполне объясняется тот ужас перед врачами, который он явно испытывал при мысли о медицинском осмотре, — вы же помните, что нам рассказали на почте. Трудно сказать, всегда ли он одевался как женщина, — во всяком случае, в Луизиане он именно в этом обличье заманивал свои жертвы на погибель, — и догадывался ли сэр Джеффри, с кем он имеет дело, но, как бы то ни было, Пти-Пьер сумел сделаться для него незаменимым и мало-помалу со временем прикарманить остатки состояния Маклсворта. Однако же более всего ему хотелось наложить лапу на «Персея» Феллини, для того он и придумал свой хитроумный и расчетливый план, как обманом привлечь к делу вас, мистер Маклсворт. Для этого ему необходим был однофамилец, живущий неподалеку от Нового Орлеана. В качестве дополнительной страховки он изобрел еще одного кузена. Пользуясь всего лишь почтовой бумагой сэра Джеффри, он выстроил целую пирамиду лжи, каждый из кирпичиков которой служил основанием для последующего. И поскольку почту всегда получала Линда Галлибаста, сэр Джеффри об этом обмане и представления не имел.

Теперь пришла очередь Джеймса Маклсворта подскочить в кресле, осознав сказанное.

— Господи милосердный, мистер Холмс! Теперь мне все стало понятно!

— Фроменталь мечтал заполучить «Персея». Это стало его страстью, наваждением. Однако он знал, что, если украсть статую, нет ни малейшего шанса вывезти ее из страны. Значит, требовался перевозчик. Выбор пал на вас, мистер Маклсворт. Сожалею, но, скорее всего, вы не состоите в родстве с покойным сэром Джеффри. А тот, кстати, совершенно не беспокоился о судьбе «Персея». Он смирился со своей бедностью и давным-давно распорядился насчет того, чтобы шедевр Феллини навсегда остался собственностью его семьи или государства. От всех долговых обязательств «Персей» был защищен особым соглашением с парламентом. Никакой опасности, что он уйдет кредиторам, не существовало. В этих обстоятельствах, разумеется, Фроменталь никак не мог завладеть серебряной статуэткой. Ему пришлось совершить сначала кражу — а потом и убийство, которое выглядело как логическое последствие кражи. Предсмертная записка также подделана, хоть доказать это трудно. План его состоял в том, чтобы, используя вашу честность и добропорядочность, мистер Маклсворт, вывезти Феллини в Америку. Там он намеревался отнять его у вас любым способом, какой сочтет нужным.

Маклсворта передернуло.

— Какая удача, что мы встретились, мистер Холмс! Не реши я по чистой случайности поселиться на Дорсет-стрит, я и дальше бы играл на руку этому негодяю!

— Как играл, судя по всему, и сам сэр Джеффри. В течение долгих лет он полностью доверял Фроменталю. Более того, похоже, любил его до безумия. Он и не желал замечать, что его имение, и без того расстроенное, обирается безбожно. Упадок имения он ставил в вину себе, объясняя тем, что он плохой хозяин, и не уставал благодарить Фроменталя за его помощь! Разумеется, когда пришло время, тому не составило никакого труда убить сэра Джеффри. Это оказалось элементарно. Требовалось всего лишь подделать записку. В вашем случае это была единственная подделка, джентльмены. Если не считать самого убийцу.

Таким образом, благодаря удивительной способности к дедукции, которой обладал мой друг Шерлок Холмс, мир снова стал местом более безопасным и здравомыслящим.

Постскриптум

Так закончилось дело на Дорсет-стрит. «Персей» Феллини перешел в собственность Музея Виктории и Альберта, где несколько лет был выставлен в особом Маклсвортовском крыле, пока его не передали, по соглашению, в Музей имени сэра Джона Соуна, знаменитого архитектора. Имя Маклсворта, таким образом, из людской памяти не исчезнет.

Джеймс Маклсворт меж тем вернулся в Америку, потеряв в деньгах, но обогатившись опытом. Фроменталь умер в больнице, так и не открыв, куда припрятал украденное, но, по счастью, в Виллесдене была обнаружена его банковская книжка, и деньги с нее распределили между кредиторами сэра Джеффри, так что дом продавать не пришлось. Теперь он находится во владении настоящего кузена Маклсворта.

Жизнь скоро восстановила свой привычный ход, и, надо признать, когда пришла пора возвращаться в наше обновленное жилище, мы не без сожаления покинули Дорсет-стрит. Мне порой случается, как сегодня, проходить мимо этого привлекательного дома, и тогда, с понятной тоской по прошедшему, я вспоминаю дни, когда мне довелось стать участником этого необыкновенного приключения.

Примечания

1

Нож боуи — разновидность охотничьего ножа, с которой связано имя Джеймса Боуи, в 1830 г. в Техасе уложившего таким оружием трех наемных убийц.

Content

Майкл Муркок
Жилец с Дорсет-стрит

Примечания