Фергюс Гуинплейн Макинтайр

Загадка Уорикширской воронки

Поразительное исчезновение местного бизнесмена

Удивительный и необъяснимый случай, сообщают нам, произошел в Лемингтоне. Утром в среду два местных финансиста явились к дому 13-а по Тэвисток-стрит, где проживал мистер Джеймс Филлимор, тридцати трех лет от роду, чтобы совместно с ним отправиться к месту своей службы в банк и обсудить там некую финансовую операцию.

Выйдя на улицу, мистер Филлимор поднял глаза к небесам и, хотя погода последние две недели держалась отменная, сказал своим спутникам: «Похоже, пойдет дождь. Если не возражаете, схожу-ка я за зонтом». После чего вернулся в дом, прикрыл за собой дверь, оставив ее незапертой, а финансисты остались дожидаться его на тротуаре.

Не прошло и минуты, как два джентльмена услышали донесшийся изнутри крик мистера Филлимора: «Помогите! Я не могу…» Крик оборвался на полуслове. Друзья мистера Филлимора поспешили войти в дом, где в прихожей глазам их предстало самое странное зрелище.

Доски пола по центру прихожей были опалены, образуя след в форме круга приблизительно шести футов в диаметре, как будто таинственный огненный вихрь пронзил собой эту часть комнаты, ничего более не затронув. Отчетливо были видны глинистые следы мистера Филлимора, которые шли на направлению к этому кругу. Задняя часть следа, каблук, выступала за внешнюю его границу. Передняя часть, носок правой ступни мистера Филлимора, по всему судя, должна была находиться в пределах загадочной окружности, однако же никакого следа внутри не оставила.

Подставка для зонтов, целая и невредимая, стояла в углу прихожей, на порядочном расстоянии от выжженной окружности. Наконечник зонта мистера Филлимора вместе с остатком трости длиной в несколько дюймов валялся на полу у внешней ее границы.

Отсутствующая часть зонта, во всей видимости попавшего в руках мистера Филлимора внутрь окружности, выглядела аккуратно срезанной.

Оба свидетеля этого поразительного происшествия — известные в Лемингтон-Спа банкиры, правдивость и здравомыслие которых не подвергаются никакому сомнению.

Весь дом тщательно обыскан местной полицией, не обнаружившей никаких подвалов, провалов и всякого рода потайных камер. В момент публикации этого сообщения местонахождение мистера Филлимора неизвестно.

Выдержка из «Южноуорикширских новостей» за 26 августа 1875 г.

Мой друг Шерлок Холмс изложил мне дело Филлимора лишь в самом коротком пересказе, поскольку терпеть не мог обсуждать свои нечастые неудачи. Я знал лишь, что этот казус произошел в самом начале его карьеры сыщика, вскоре после дела «Глории Скотт». Мистер Филлимор, житель городка Лемингтон-Спа в графстве Уорикшир, исчез с лица земли так, словно она разверзлась и поглотила его, и вряд ли появится вновь — разве что земля снова разверзнется и исторгнет его обратно.

Днем 18 апреля 1906 года я осматривал пациента у себя в приемной, когда пришло сообщение, что сильнейшее землетрясение погубило огромный город Сан-Франциско.

К ночи ужасная весть подтвердилась: сотни погибших и пострадавших, тысячи остались без крова. В течение следующих тридцати часов по трансатлантическому кабелю поступили сведения, что в Сан-Франциско разрушены проложенные под улицами трубы, по которым доставлялся в дома каменноугольный светильный газ, вследствие чего в городе полыхают пожары. Сидя в тепле и комфорте моего кабинета на Харли-стрит, я принял решение сделать посильный взнос в какую-либо из благотворительных организаций, которые будут по этому случаю основаны в Лондоне, и таким образом хоть сколько-нибудь помочь жертвам землетрясения.

Две недели спустя мне на квартиру принесли телеграмму со знакомым обратным адресом. Текст ее состоял только из трех слов: «Приезжайте немедленно. Холмс». Ничего большего мне не требовалось.

Я поспешил на вокзал Виктории, где приобрел билет в вагон первого класса на поезд, который следовал в Брайтон. Прибытия поезда на перрон пришлось дожидаться на удивление долго; зато сама поездка до Брайтона после того показалась довольно быстрой. Там я взял кэб, и возница доставил меня к пункту моего назначения.

По своему внешнему виду дом Шерлока Холмса мало чем отличался от обычного холостяцкого обиталища, однако же сад, в котором располагалось это жилище, не мог не вызывать удивления. Со всех сторон дом окружали длинные, узкие деревянные комоды, которые при ближайшем рассмотрении оказались ульями. Стены их были испещрены сочащимися струйками бледного воска и более темных секреций, выделяемых пчелами, обитавшими в ульях. В воздухе стоял неумолчный гул, многоголосие под стать вавилонскому. Шагая по дорожке к парадному входу под эскортом любознательных пчел, я заметил в одном из окон лицо моего друга, — и не успел я вычистить подошвы о скребницу у входа, как меня поторопили войти. Пчелы, к счастью, предпочли остаться на воле.

Минута — и вот я уже сижу на набитом конским волосом канапе в гостиной моего доброго друга Шерлока Холмса.

— Очень рад вашему приезду, Ватсон. — Он протянул мне открытый портсигар, я выбрал черную «перфекто» и принялся обрезать ее и раскуривать. Холмс же тем временем продолжил: — Вы не должны сердиться на моих пчел. В одном из ульев сегодня родилась новая матка, и она весь день занималась тем, что убивала своих предшественниц, которые находятся в спячке.

— Вот уж никак не предполагал, что пчела согласится обитать в деревянном комоде! — покачал я головой.

Холмс выбрал себе гаванскую «панателлу» и зажег ее не обрезая.

— Пчелы живут в дупле дуба, который растет неподалеку. А комоды — моих рук дело. Я вдохновился примером одного американского пчеловода, преподобного Лангстрота. Соты располагаются в выдвижных ящиках, и при нужде каждую можно изъять, не беспокоя весь улей. — И тут Холмс резко сменил тему: — Я сожалею, Ватсон, что вам пришлось потратить столько времени, дожидаясь поезда на вокзале Виктории.

— Так вы знали об этой задержке? — удивился я.

— Ничего я не знал. Просто я сразу, едва вы вошли в дом, понял, что поезд подали не вовремя.

Я снисходительно улыбнулся.

— Понятно. Вы выучили наизусть железнодорожное расписание и догадались о задержке по времени моего приезда.

— Вот еще! Я ничего не заучиваю наизусть, Ватсон. Мой мозг — мастерская, а не кладовка. — Длинным указательным пальцем Холмс ткнул мне в ноги. — Ваши ботинки! Я вижу, они свежевычищены. Вряд ли вы с моей срочной телеграммой в кармане отложили бы свой отъезд из Лондона ради такого пустяка, как сверкающая обувь. Скорее всего, вам поневоле пришлось задержаться на железнодорожном вокзале, и, коротая вынужденное безделье, вы прислушались к зазывам чистильщиков обуви, что подвизаются вдоль той стены вокзала, которая выходит на Белгрейв-роуд.

— Это поразительно, Холмс. Именно так все и было.

— Более того, — продолжил мой друг. — Там на Белгрейв-роуд есть один особый чистильщик, у него коричневый крем для обуви имеет отчетливый красноватый оттенок. Такого нигде не купишь. Подозреваю, он изготавливает этот крем сам, по оригинальному рецепту. Ваша обувь, Ватсон, определенно несет на себе печать руки именно этого умельца.

Я, понятное дело, был сражен.

— Бросьте, Холмс, не для того же вы позвали меня сюда, чтобы обсуждать сравнительные достоинства чистильщиков обуви!

— Ну разумеется, нет. — Подойдя к камину, Холмс достал с полки сложенный лист бумаги. — Полагаю, вы наслышаны о бедствии, постигшем Сан-Франциско.

Я скорбно наклонил голову.

— Да, землетрясение и последующие пожары. Такое несчастье!

— Несчастье — вряд ли верное слово, Ватсон. Буквально через день после сан-францисского землетрясения мой добрый друг Пьер Кюри, выдающийся французский ученый, в дождливый день, переходя улицу в Париже, поскользнулся и попал под экипаж. Колесо телеги раздавило ему голову. Он тут же умер. Вот это было несчастье, да. Но то, что стряслось в Сан-Франциско, — гораздо, гораздо хуже: Земля, наша планета, лопается по швам.

Я снова кивнул.

— Несмотря на научный прогресс, человек по-прежнему находится во власти природы.

Холмс остановил на мне мрачный взгляд.

— Не природа несет в себе угрозу человечеству, Ватсон. Человек — вот хищник, который ставит человечество на грань выживания. — Холмс уселся и развернул документ, взятый с каминной полки. — Дело вот в чем. Я получил письмо от двух американских джентльменов: мистера Генри Эванса, президента Континентальной страховой компании, и мистера Джеймса Д. Филена, бывшего мэра Сан-Франциско. Эти господа озабочены тем, чтобы возродить из пепла пострадавший от землетрясения город, и готовы положить на это все свои силы.

— Странно, что такую миссию берет на себя бывший мэр, а не тот, кто облечен властью в настоящий момент, — заметил я.

— Нынешний мэр в известном смысле и представляет собой проблему, Ватсон. — Холмс быстро проглядел письмо. — Мистер Филен уведомляет меня о том, что во время его пребывания на посту мэра Сан-Франциско регулярно выделялись муниципальные средства на оплату и подготовку полицейских и пожарных, а также на приобретение и содержание пожарных повозок, насосов и лошадей, потребных для их доставки.

— Весьма разумное вложение средств, — сказал я.

— Эта практика оказалась недолговечной. — Холмс нахмурился. — Далее в письме мистера Филена говорится, что нынешний мэр Сан-Франциско, именем Юджин Шмиц, является доверенным лицом шайки воров и взяточников, которые, систематически запуская руку в городскую казну, обогатились на миллионы краденых долларов. Образовалась нехватка средств, вследствие которой полиция и пожарные Сан-Франциско представляют собой самое жалкое зрелище: они скверно обучены и вынуждены работать с негодным оборудованием. Таким образом, когда случилась беда, число жертв оказалось куда выше, чем могло бы быть. Ватсон, вас как врача заинтересует, что в результате землетрясения и последующих возгораний в Сан-Франциско оборвалось семь сотен человеческих жизней.

— Господи милосердный! — воскликнул я.

— Вот именно. Однако, если верить мистеру Филену, — а я ему, Ватсон, верю, — не менее трехсот из этих смертей, а также ущерб имуществу на двадцать миллионов долларов есть прямой результат злоупотреблений мэра Шмица. Будь городская казна должным образом потрачена на нужды города, эти люди бы не погибли.

— Трагедия, безусловно. Но при чем тут вы, Холмс?

Аккуратно сложив письмо мистера Филена, мой друг спрятал его в карман.

— Континентальная страховая компания и несколько прочих организаций такого же рода находятся под угрозой банкротства ввиду массовых требований страховых выплат, которые поступают из Сан-Франциско. Мистер Эванс и его коллеги твердо намерены выполнить взятые ими на себя обязательства, однако их возмущает то, что они примут на себя расходы, вызванные трагедией, в то время как воры, которые в ней виновны, выйдут сухими из воды и ни за что не ответят. Причина того, что беда приобрела такие масштабы, — мэр Шмиц и его продажные сообщники, однако пока что доказать в суде их вину возможным не представляется.

Мы подымили в молчании, пока Холмс его не прервал:

— Похоже, слух о моей репутации достиг Калифорнии, Ватсон. Это письмо — тому свидетельство. Мистер Филен, мистер Эванс и примкнувший к ним синдикат страховых агентов предложили мне полную свободу действий, если я, ни много ни мало, приеду в Сан-Франциско и предоставлю себя в их распоряжение. Эти господа заинтересованы в моих возможностях как специалиста по дедукции и расследованию. Моя задача — найти доказательства служебных преступлений Шмица и его приспешников, достаточно веские, чтобы к ним прислушались в любом из американских судов.

— И что, вы намерены принять это предложение, Холмс?

— Дорогой мой Ватсон, да я уже его принял! Американская политика — темный лес, вступать в который мне еще не доводилось, и такая возможность не может не интриговать. — Поднявшись с кресла, Холмс с хрустом потянулся. — И вот еще что, Ватсон. Больницы и станции скорой помощи в Сан-Франциско переполнены ранеными и умирающими, врачей не хватает. Ваши медицинские таланты окажутся там неоценимыми. Да и мне может понадобиться ваша помощь. Могу я уведомить Континентальную страховую компанию, что нуждаюсь в авансе для приобретения двух билетов на пароход в Америку?

Этот вопрос оказался для меня полной неожиданностью. Я помедлил совсем немного, обдумывая, каким образом поставить в известность мою жену, а затем решительно протянул руку. Шерлок Холмс схватил ее в обе своих.

— Превосходно, Ватсон! На это у нас уйдет месяца два, не меньше. Сообщите своим пациентам на Харли-стрит, на это время пусть найдут себе другого врача. А что касается моих пчел, то остается надеяться, что новая матка в мое отсутствие проявит себя мудрой правительницей.

* * *

Так началось наше приключение. 12 мая на пароходе под подобающим именем «Нью-Йорк» мы отплыли из Саутгемптона в город Нью-Йорк. Во время путешествия Шерлок Холмс поддерживал свой замечательный мозг в рабочем состоянии, наблюдая за пассажирами и делая умозаключения относительно их происхождения, рода занятий и личных свойств на основании подсказок, предоставляемых их внешностью и поведением.

В гавань Нью-Йорка мы прибыли утром 19 мая. Нам предстояло еще пересечь просторы Северной Америки, но мэр Филен устроил так, что мы могли сделать это на любом из идущих вне расписания дополнительных поездов армии США, которыми провизия и медицинские материалы доставлялась из Нью-Йорка в лагеря, основанные под Сан-Франциско для оставшихся без крова людей. Пройдя нью-йоркскую таможню и беглый медицинский осмотр, а также поменяв фунты на доллары, мы с Холмсом взяли кэб и со всем нашим добром поспешили пересечь Манхэттен с севера на восток до Пенсильванского вокзала — ибо Холмс был твердо настроен начать наше трансконтинентальное путешествие, нимало его не оттягивая.

К полудню мы оказались на Центральном вокзале, где Холмс, к его великому неудовольствию, узнал, что следующий дополнительный поезд уйдет не раньше завтрашнего утра.

— Ничего не поделаешь! — вздохнул он. — Придется нам провести ночь в этом огромном городе. Давайте устроимся в гостиницу, Ватсон, а потом поглядим, какие забавы сулит нам остров Манхэттен.

Я взял на себя распорядиться, чтобы наши чемоданы доставили в отель «Геральд-сквер» на южной стороне Западной Тридцать четвертой улицы, а Холмс занялся отправкой телеграммы в главную контору Континентальной страховой компании.

— Я дал знать мистеру Эвансу, что завтра утром буду уже в поезде, — сообщил мне мой друг, когда я покончил с гостиничными формулярами, — и известил его, что везу с собой лучшего из известных мне военных хирургов.

— Вы льстите мне, Холмс.

— Ничего подобного. Ну что ж, Ватсон! Приступим к развлечениям, какие в силах предложить нам этот город, имея в виду, что завтра утром нам предстоит приступить к делу весьма малоприятному. Кстати, отправляя телеграмму, я случайно услышал на телеграфе, что Мод Адамс играет сегодня в спектакле «Питер Пэн» в театре «Эмпайр» на Западной Сорок шестой улице. Давайте же на сегодня перенесемся в Нетландию, позабудем на время про стоны больных и про мошенников Сан-Франциско.

Итак, мы направили наши стопы на север, вверх по широкой манхэттенской дороге, известной как Бродвей. Чуть южнее Западной Тридцать седьмой улицы, у номера 1367 по Бродвею мое внимание привлекло здание из бурого камня, пестрящее яркими афишами. Оказалось, что это развлекательное заведение, именуемое «Эдисония-холл». Афиши гласили, что, купив билет за пять центов, мы сможем увидеть в действии витаскоп, удивительное изобретение Томаса Эдисона.

— Я слышал об этой машине, но никогда не видел, как она работает, — не пытаясь скрыть свой интерес, обратился я к Холмсу. — Витаскоп мистера Эдисона лучше волшебного фонаря: это изобретение проецирует изображения, которые действительно движутся!

— «Изобретение», как же! — скептически хмыкнул Холмс. — Ваш Эдисон столько же изобретатель витаскопа, сколько я — изобретатель колеса, Ватсон! Первую кинетографическую камеру и проектор, к вашему сведению, придумал Луи Лепренс, француз, который одно время жил в Йоркшире. Я сам присутствовал на демонстрации этого аппарата в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в Лидсе. Но послушайте, если вам в самом деле так хочется посмотреть этот витаскоп, за чем же дело стало, давайте купим билеты и войдем.

Вечерняя программа «Эдисония-холла» явно пользовалась успехом у публики, но мы с Холмсом сумели добыть два отличных места в партере, причем в самом центре, близко к проходу. Сцена была пуста, если не считать натянутого на ней прямоугольного белого экрана, который, судя по его виду, особого развлечения не сулил. Представление еще не началось, и воздух вокруг нас полнился жужжанием голосов.

— Я больше не скучаю по моим пчелам, — пробормотал, обращаясь ко мне, Холмс. — Похоже, тут мы можем общаться свободно, не опасаясь нарушить этикет, поскольку все остальные сами не закрывают рта. Должен заметить вам, Ватсон, ни разу в жизни я не присутствовал на сеансе движущихся картин без того, чтобы не вспомнить про странный случай с Джеймсом Филлимором.

Я не сразу понял, о ком он, — имя ничего мне не говорило, — но потом до меня дошло.

— А, это вы про того джентльмена, который бесследно исчез из собственного дома в Уорикшире?

— Про того самого. — Устроившись поудобней в красном плюшевом кресле, Холмс устало вздохнул. — Это был один из первых моих провалов, Ватсон. С тысяча восемьсот семьдесят пятого года, когда он исчез, никто никогда не видел мистера Джеймса Филлимора.

— Но человек, который пропал в тысяча восемьсот семьдесят пятом, никак не может иметь что-то общее с движущимися картинами, — рассудил я. — Они ведь даже еще изобретены не были!

Холмс кивнул:

— Я уже говорил вам, Ватсон, что кинетограф изобретен в Англии Луи Лепренсом. В тысяча восемьсот девяностом, во время пребывания в своей родной Франции, месье Лепренс согласился продемонстрировать свое устройство в Парижской опере. В сентябре этого года он сел на поезд в Дижоне, взяв свою камеру и проектор с собой в купе первого класса. Но когда поезд прибыл в Париж, Ватсон, вообразите себе, купе оказалось пустым! Несмотря на самые рьяные поиски, ни Лепренса, ни его аппаратуру так никогда и не нашли.

— Поразительно! — вставил я.

— Прослышав об этом, я предложил свои услуги французским властям, — продолжал Холмс, — но французская полиция моего предложения не приняла. И вот с тех самых пор, когда бы ни случалось присутствовать при демонстрации кинетографа, я не могу не вспомнить об удивительной судьбе его изобретателя, — а думая об исчезновении Лепренса, естественным образом вспоминаю и Джеймса Филлимора.

— Этот Филлимор что, был вашим другом, а, Холмс?

— В жизни с ним не встречался, — покачал головой мой спутник. — Но поразительное исчезновение Филлимора в тысяча восемьсот семьдесят пятом году вызвало много толков, и я съездил в Лемингтон-Спа, чтобы поучаствовать в поисках. Среди вещей в его доме на Тэвисток-стрит была найдена студийная фотография мужчины лет тридцати; коллеги-банкиры подтвердили, что это портрет Джеймса Филлимора. Я сумел получить в свое распоряжение копию и накрепко запечатлел в памяти это лицо. И вот вообразите себе, Ватсон, в течение двадцати лет, даже когда странствия заносили меня в Лхасу или Хартум, идя в толпе, я не забывал вглядываться во встречных, выискивая в них сходство с Джеймсом Филлимором. Но теперь, когда минул уже тридцать один год, я склонен думать, что он исчез безвозвратно.

В этот момент освещение в зале приугасло, посетители смолкли. На сцену вышел мужчина, назвавшийся Эдвином Стентоном Портером, представителем компании «Эдисон». Он заверил нас, что благодаря витаскопу компания имеет возможность предложить зрителям полный спектр развлечений — комедии, драмы, картины живой природы — и что все это будет представлено нам в ходе сегодняшнего представления.

— Особенно мне хотелось бы привлечь ваше внимание к последнему пункту нашей программы, — обратился мистер Портер к затихшему, заинтригованному залу. — Не далее как сегодня утром наш фотограф вынес свой витаскоп на улицы Манхэттена. Он заснял подлинные сцены жизни Нью-Йорка, причем заснял их в естественном освещении. Жизнь как она есть! Леди и джентльмены, фотографическая съемка этих событий уже проявлена и доставлена в наш театр спустя всего лишь четыре часа после того, как они свершились!

Аудитория восторженно загудела. Мистер Портер меж тем продолжил:

— Остается надеяться, что в будущем в компании «Эдисон» будут созданы аппараты, посредством которых любое заслуживающее внимания событие — где бы оно ни произошло, на всем земном шаре! — будет заснято посредством замечательного витаскопа мистера Эдисона и немедленно спроецировано на экраны по всей планете!

Шерлок Холмс бок о бок со мной что-то пробормотал.

Тут мистер Портер покинул сцену, и внезапно мы оказались в кромешной тьме.

Безо всякого предупреждения на сцену ворвался, ринувшись прямо на зрителей, паровоз. В зале вспыхнула паника, сменявшаяся ахами и аплодисментами по мере того, как присутствующие осознавали, что страшная джаггернаутова колесница — не более чем движущееся изображение в одном из фильмов, снятых витаскопом мистера Эдисона. Признаюсь, я и сам привскочил в своем кресле, готовый бежать прочь от этой иллюзии, прежде чем Холмс образумил меня, схватив за руку:

— Спокойствие, доктор! Это всего лишь игрушка!

Я снова уселся, и программа продолжилась. Следующий фильм представлял собой живые картины: несколько пухлых дам в греческих туниках принимали различные позы. Засим последовало изображение океанических волн. Далее — отрывок из оперы «Фауст», если допустимо назвать оперой представление без музыки и пения, и я, должен сказать, был разочарован, что витаскоп записывает сцены из жизни, лишая их цвета и звука. Актерам приходилось исполнять свои роли, словно они глухонемые. И все-таки играли они замечательно, причем молчание сообщало им некое достоинство, которого говорящим актерам, надо сказать, часто недостает.

— Честное слово, Ватсон, — прошептал мне на ухо Холмс, — эта штука больше уже не игрушка! Только подумайте! После того как эти актеры умрут, их изображения еще долго будут ходить и жестикулировать перед поколениями, пока не родившимися!

Но нам уже демонстрировали второсортную комедию «Как миссис Джонс получила развод», а вслед за ней — еще более второсортную мелодраму «Поражение Чинг Лин Фу».

Холмс заерзал в кресле, проворчав:

— Лучшего инструмента обучения еще никогда не изобретали, а этот Эдисон тратит его на пошлейшие фарсы!

Теперь картинка снова сменилась, и нам показали пьеску под названием «Сон любителя гренков». Мужчина в сюртуке сидел за столом и поглощал свой ужин, состоявший из гренков по-валлийски с расплавленным сыром. Вдруг экран поблек и тут же вспыхнул — но, когда это произошло, тот же самый мужчина оказался уже в своей спальне, обряженный в ночную рубашку и островерхий ночной колпак. Преображение было моментальное, я и не заметил, как оно произошло. Мужчина в рубашке улегся в свою кровать, натянул на себя одеяло и с завидной легкостью погрузился в сон.

Внезапно кровать оторвалась от своего причала и вылетела в окно вместе со своим обитателем, который уже пробудился и, встав коленями на подушки, с выражением живейшего ужаса на лице цеплялся за доску у изголовья. Паря над крышами домов, кровать направлялась к шпилю церкви, увенчанному флюгером, который, замечу, выглядел несколько крупнее, чем это необходимо. Тут ожившая кровать сбросила своего пассажира и полетела дальше уже без него. В темном зале все вокруг нас с Холмсом громко захохотали, глядя на то, как бедняга в ночной рубашке болтается на флюгере, дрыгая ногами и беззвучно разевая рот.

В финальной сцене — безо всякого перехода — герой снова оказался в своей спальне. Проснувшись после кошмара, он торжественно вскинул правую руку и, воздев глаза к небесам, выразительно двигал губами, видимо принося обет: никогда больше не ужинать гренками по-валлийски.

— Ну, Ватсон, всему есть предел, — сказал мне Холмс посреди царящего вокруг веселья. — Наверняка в глубинах Манхэттена найдется развлечение более тонкое и изощренное. Пойдемте-ка отсюда.

Но картинка на экране снова переменилась. Теперь перед нами лежал городской перекресток, ничем особо не примечательный, за исключением того, что трамваи, экипажи-брогамы и прочие средства передвижения в американской манере все ехали по неправильной стороне улицы. По экрану сновали мужчины и женщины в обычной одежде, входили на экран с одной его стороны и, пройдя по нему, с другой стороны исчезали. Мальчишка торговал прессой между двумя газетными стендами, под уличным фонарем, и, хотя тот не был зажжен — фильм снимали ярким днем, — я не мог не отметить, что фонарь предназначен не для газового освещения, а для электрического. Прикрепленный к фонарю уличный знак извещал нас, что дело происходит на скрещении двух улиц, Бродвея и Западной Пятьдесят восьмой. Поодаль циферблат часов, встроенный в башенку высокого дома, показывал десять часов семнадцать минут. Было очевидно, что этот свежеснятый витаскопом фильм являет собой не трагедию и не фарс, а просто сценку из жизни манхэттенцев в их естественном окружении… и, следовательно, никакой особенной драмы нам не видать.

— Вы правы, Холмс, — прошептал я. — Мое любопытство более чем удовлетворено. Пойдемте же в театр «Эмпайр», отдадим должное мисс Адамс.

Между тем фигуры на экране продолжали беззвучно перемещаться. Не успел я договорить, как появился еще один прохожий. Это был человек выше среднего роста, лет тридцати, с аккуратно подстриженными усиками, в дорогих ботинках из кордовской дубленой кожи. В левой руке он сжимал сложенный зонт. При этом было в его внешности нечто выделявшее его из толпы: костюм в тонкую полоску был того покроя, что вышел из моды лет тридцать назад, да и бакенбарды такого фасона давно уже никто не носил.

Внезапно я почувствовал острую боль: это Шерлок Холмс как клещами вцепился мне в руку, причем сам он буквально окостенел.

— Ватсон! — вскричал он так, что, наверное, все в театре его услышали. — Этот человек на экране! Это Джеймс Филлимор!

Из задних рядов кто-то громко попросил его замолчать.

На экране мерцало изображение, а меня словно пробрало морозом. Тридцатитрехлетний Джеймс Филлимор исчез тридцать один год назад, но этому прохожему было от силы лет тридцать!

— Не может быть, Холмс, — прошептал я, чтобы не беспокоить соседей. — Если Филлимор жив, то ему больше шестидесяти!

— Говорю же вам, Ватсон, это он и есть! — Холмс вытянулся в струнку и простер руку к экрану. — Джеймс Филлимор во плоти, и с тех пор, как исчез, он и на день не постарел!

Похоже, в этот момент все, кто был в зале, обернулись на нас, и каждый — на грубом американском наречии — приказал нам угомониться. Так что я уверен: никто, кроме нас с Холмсом, не видел того, что произошло на экране дальше.

Словно в ответ на выкрик Холмса человек на экране обернулся и посмотрел прямо на нас. Глаза его распахнулись, выражая восторг. Рот расплылся в широкой улыбке. Губы задвигались: он говорил что-то, что услышать мы не могли.

Холмс вскочил с кресла.

— Да сядьте вы там! — прокричал кто-то сзади.

Я упомянул, что человек на экране стоял на месте. Нет, больше уже не стоял. Глянув прямо на Шерлока Холмса, безмолвное привидение Джеймса Филлимора размашистым шагом удалялось в глубь экрана. Искоса бросив взгляд в сторону, прежде чем снова обратить взгляд к нам, он перешел Пятьдесят восьмую улицу, поднялся на ближний к нам бордюр, твердо поставил свои красиво обутые ноги на тротуар, поднял зонтик и ткнул им прямо в Холмса. Тут уж вскочил с кресла и я.

Прочие людские подобия на экране витаскопа не обращали никакого внимания на Джеймса Филлимора, а продолжали себе входить-выходить в обоих концах прямоугольного экрана. В центре же левая рука Джеймса Филлимора молча метила зонтиком в зал, прямо в голову Холмса. Одновременно, язвительно салютуя, Филлимор поднес правую ладонь к виску.

И в этот момент он испарился!

Нечего и говорить, что никакого люка под ним не было. Своими собственными глазами я видел, как мистер Джеймс Филлимор буквально растаял в воздухе. На экране витаскопа люди и экипажи продолжали свою кинетографическую кавалькаду по Западной Пятьдесят восьмой улице, нимало не ведая о том, что вот был человек — и нет его.

— Быстрее, Ватсон!

Холмс в одно мгновение выпрыгнул в проход и кинулся к ближайшему выходу. И снова, как бывало не раз в прошлом, я последовал за ним по пятам, преследуя намеченную им цель, нашу жертву.

— Джеймс Филлимор на Манхэттене, Ватсон, ведь этот кинетограф снят сегодня! — возглашал Холмс, когда мы неслись по вестибюлю «Эдисонии». — Я обещал главе Континентальной страховой компании, что сяду в завтрашний поезд на Сан-Франциско, я связан словом и обязан сдержать его. Следовательно, нам осталось чуть меньше шестнадцати часов, чтобы найти человека, который ускользал от меня в течение тридцати одного года. Ватсон, вперед! Игра в разгаре!

Мы выбежали из театра на Бродвей. Мой друг поспешил подозвать проезжающий двухколесный экипаж и велел кэбмену доставить нас на угол Бродвея и Пятьдесят восьмой, туда, где на этот раз исчез Филлимор. Возница, сидя позади пассажиров, взмахнул поводьями, и преследование началось.

— Тут точно какая-то ошибка, — сказал я моему компаньону, когда мы, устроившись на сиденьях, потрусили на север, лавируя в густом уличном движении. — Почему вы так уверены, что витаскоп, который мы видели, сфотографирован именно сегодня?

— Это же очевидно, Ватсон. Вы заметили там мальчишку-газетчика? Заголовок, накорябанный мелом на его стенде, — тот же, что на шапке сегодняшнего номера «Нью-Йорк геральд».

Я все никак не мог прийти в себя от зрелища исчезнувшего на глазах человека.

— Но вы убеждены, что это и впрямь Джеймс Филлимор? Мы на Манхэттене, Холмс: возможно, то был американец, который внешне его напоминает!

Холмс покачал головой. Достав из кармана свою записную книжку, он торопливо набрасывал в ней что-то и, отвечая мне, не прекратил своего занятия.

— Верьте мне, Ватсон: человек, которого мы видели на экране, — англичанин.

— Как вы можете быть уверены в этом, Холмс?

— Происхождение не спрячешь, Ватсон. Я способен отличить американца от англичанина по тому, как он завязывает шнурки на ботинках. Человек, которого мы видели, был британец… или же у него англичанин-слуга, который шнурует ему ботинки. А вы видели, как он отсалютовал, этот Филлимор, перед тем как исчезнуть? — И Холмс в точности повторил жест: вскинул правый локоть, подвел руку ко лбу, кончики пальцев плоско приникли к брови, в то время как большой палец оказался направлен вниз. — Так салютует солдат в британской армии… Вам ли не знать, вы же участвовали в нашей кампании в Афганистане. — И тут Холмс еще раз отдал честь. Рука его снова взлетела ко лбу, но пальцы на этот раз были параллельны земле, а большой палец смотрел назад. — А это американский военный салют, Ватсон, и наши моряки тоже так салютуют. Когда я изучал биографию Филлимора в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, сведений о его военном прошлом я не нашел. И все-таки он же был мальчиком, а мальчики часто играют в солдат. Они усваивают такие вещи, наблюдая за настоящими военными и подражая им.

Да, в этом Холмс был, несомненно, прав: человек на экране в самом деле отдал честь на британский манер.

— Более того, — продолжал мой друг, по-прежнему лихорадочно что-то штрихуя. — Вы заметили, Ватсон, как, прежде чем перейти улицу, человек на экране коротко глянул в одну сторону?

— Конечно, — кивнул я. — Ступив с тротуара на проезжую часть, он оглянулся так, словно думал увидеть там встречное движение.

— Именно! Но глянул он, заметьте, направо. Как мы делаем в Англии. На американских улицах, и на европейских тоже, пешеход сначала глянет налево. Англичанин же приобретает этот навык, когда проведет некоторое время за пределами нашей империи. Однако же человек на экране, Ватсон, повернул голову не в ту сторону: ему привычны британские правила уличного движения, а значит, он в Соединенных Штатах совсем недавно.

Меня вдруг снова передернуло.

— И все-таки никуда не деться от того факта, что мы с вами видели, как человек исчез на наших глазах.

— Ничего подобного мы не видели, Ватсон. Разве вы не слышали о французском иллюзионисте Жорже Мельесе? Он творит свои волшебные трюки с помощью кинетоскопа. Наш друг Филлимор умеет делать так же.

— Я не понимаю…

— Не показалось ли вам, Ватсон, что глаза Филлимора смотрели с экрана прямо на нас, сидевших в партере? Вот и мне показалось… ненадолго. Потому что это вещь невозможная. Когда мы смотрим на движущиеся картины, мы видим только то, что видела камера. Филлимор нас не видел и честь нам не отдавал. Он смотрел прямо в объектив камеры и честь отдавал тому, кто стоял за ней, оператору… а нам, когда мы смотрим на экран, кажется, что он встречается взглядом именно с нами.

— Но, Холмс! Мы же видели, как он растворился в воздухе… буквально как призрак!

— Нет, Ватсон. Кинетографическая камера запечатлевает движение не только в пространстве, но и во времени. Кажется, я знаю, зачем Филлимор отдавал честь. Для того, чтобы привлечь внимание оператора к своей правой руке — и отвлечь от левой.

— В левой руке он держал зонтик, — припомнил я.

— Истинная правда. И что он с ним сделал? Перед тем как исчезнуть, Филлимор вроде как нацелил его острие прямо на нас. На самом же деле он просто указал зонтиком на камеру.

— И затем исчез, Холмс!

— Нет. Он просто вырезал фрагмент времени. То есть он ткнул кончиком зонта в механизм камеры и таким образом застопорил его, а потом вынул свой зонт и пошел прочь. Бедняге оператору потребовалось ровно четыре минуты, чтобы вновь запустить аппарат.

— Да откуда же вы знаете, что четыре…

— Когда наш призрак исчез, Ватсон, разве вы не заметили, как резко дернулось изображение на экране?

Я покачал головой.

— Я видел одного только Филлимора… а потом то место, где его уже не было.

— А! Но за секунду до того, как он исчез, часы на башне показывали десять семнадцать. А потом, ровно в тот момент, как он исчез, минутная стрелка перескочила на двадцать одну минуту. Мальчишка-газетчик принял вдруг совершенно другую позу. Все прохожие и экипажи исчезли вместе с Филлимором… вместо них появились другие. И знаете, Ватсон, Жоржу Мельесу научиться этому трюку помогла чистая случайность. Он снимал уличное движение в Париже, когда механизм камеры вдруг заело. Движение продолжалось, пока Мельес бился, чтобы запустить свою камеру. А потом, когда он проявил пленку, с удивлением увидел, что парижский омнибус ни с того ни с сего превратился в погребальную колесницу!

К тому времени мы уже добрались до Пятьдесят восьмой улицы. Холмс расплатился с кэбменом, и мы вышли из нашего экипажа. Я, никогда прежде не бывавший на этом месте, сразу его узнал: здания, юный торговец между газетными стендами под уличным фонарем, даже циферблат часов на башенке дома поодаль — все было в точности как на экране витаскопа… за исключением красок, которые добавила жизнь к серой палитре мистера Эдисона. Наш кэб поехал дальше уже без нас, а я заметил Холмсу:

— И все-таки человек на экране никак не мог быть Джеймсом Филлимором!

Холмс поджал губы.

— Нет, Ватсон. Поверьте мне, это Джеймс Филлимор. Во всех подробностях человек, которого мы видели, совпадает с той фотографией, которую я тогда, в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, запомнил на всю жизнь. Разве забудешь такие бакенбарды! Да он даже в том самом костюме в полоску, того самого покроя, какой предпочитали портные на лондонской Сэвил-роу лет тридцать назад! Я переговорил тогда с теми лемингтонскими банкирами, что присутствовали при исчезновении Филлимора. Они уверили меня, что в день исчезновения он был именно в том костюме, в котором сфотографирован.

— Что ж это за костюм, который не износился за тридцать лет! — заметил я.

— И что это за человек, который способен исчезнуть на три десятилетия и вернуться, не состарившись ни на йоту! — добавил Холмс. — И все-таки, Ватсон, тот, кого мы ищем, — это именно он.

День был теплый, но у меня опять мурашки поползли по коже.

— А что, если этот Джеймс Филлимор угодил в некую дыру времени? Что скажете, Холмс? Я же помню, как там все было, в Лемингтоне: в доме Филлимора остался выжженный след вроде круглой воронки. Мог человек угодить во временную дыру в тысяча восемьсот семьдесят пятом году в Уорикшире и выпасть из нее на Манхэттене в тысяча девятьсот шестом? Это объяснило бы, почему Филлимор не состарился, а костюм его не износился.

Мы стояли возле дома из серого камня, номер 1789 по Бродвею. Медная табличка у входа извещала, что здесь располагается редакция журнала «Космополитен», издаваемого мистером Хёрстом. Шерлок Холмс постучал указательным пальцем по боковине носа, призывая меня к сообщничеству.

— Сделайте одолжение, Ватсон, полностью игнорируя газетчика, подыграйте мне. — И решительным шагом он подошел ровно к тому месту, где давеча стояла камера витаскопа. — Неплохое местечко для начала, а, Ватсон? Если мы намерены что-то за это получить.

В чем состояла его затея, я не понял, но реплику подал:

— Да! Определенно! И ведь немалый куш на кону!

Шерлок Холмс достал из кармана рулетку и принялся измерять сначала ширину бордюра, потом ширину тротуара, при этом непрерывно бормоча себе под нос что-то насчет того, какое щедрое вознаграждение нас ожидает. Проделывая это, он вел себя так, словно в упор не видит газетчика. Тот, однако, с живейшим интересом следил за каждым его движением. Наконец, не в силах справиться с любопытством, паренек открыл рот и на американском наречии осведомился:

— Чего ищем, босс, а?

— Отойди, парень, — ответил ему Холмс. — Не видишь, что ли, мы заняты? Компания «Эдисон» поручила нам расследовать важный случай вандализма и порчи имущества…

— Ну так я знаю, об чем это, — с заговорщицким видом произнес газетчик, энергично пережевывая вязкую массу, которой набит был его рот, что отнюдь не делало его речь более вразумительной. — Ищете того типа, который угробил камеру, верно я говорю?

Холмс поднял глаза от своей рулетки.

— «Эдисон» предлагает значительное вознаграждение за информацию, которая может способствовать аресту индивидуума, повредившего одну из принадлежащих компании кинетографических…

— Сколько? — спросил мальчишка. — Это возна… Награда эта — сколько она?

— В наши намерения не входит платить деньги за пустые слухи, — веско сказал Холмс. — Поскольку ты вряд ли присутствовал при инциденте…

— Да видал я! — взвыл газетчик. — Своими глазами я все видал!

И, размахивая руками, принялся в лицах живо показывать нам, как оно было, по очереди изображая то Джеймса Филлимора, то оператора, а то и самое камеру.

— Вот тут стоял один из этих, который снимал все на камеру. А этот шел себе, помахивал зонтом, вот так вот, ясно? У него еще такой вид был, будто жди от него каверзы, да. И, здрасте вам, — вдруг вижу, он как ткнет этим своим зонтом прямо в ту дырку в камере, через которую она снимает. Видите, он — здесь, камера — тут, ткнул, потом вытащил свой зонт и пошел себе дальше, да еще и посмеивается. Зонту-то хоть бы хны, а вот в камере что-то затрещало, да так громко, мертвого разбудит. Оператор чертыхнулся и остановил камеру. Я видал, как он возился минут с пять, чтоб запустить ее сызнова. — И мальчишка во весь рот ухмыльнулся. — Ну что, будет мне награда?

— Только если ты назовешь мне имя и адрес преступника, — заявил Холмс, сунул свою рулетку в карман и достал оттуда записную книжку. Каким-то образом попав туда из бумажника Холмса, из нее торчала — разумеется, ненароком — пятидолларовая купюра. — Если можешь предложить нам полезную информацию…

— Вот эти! — произнес парень, ткнув грязным пальцем в книжку, как только Холмс открыл ее.

Глянув через его плечо, я сообразил, что именно мой друг так деятельно рисовал всю дорогу, пока мы ехали в кэбе. На страницах записной книжки Холмса красовались два портрета, в которых я сразу узнал наших давних противников: профессора Мориарти и полковника Морана. Между их крупными личинами помещалось наспех набросанное изображение Джеймса Филлимора. Примечательно, что мальчишка полностью пренебрег бросающимися в глаза портретами Мориарти и Морана, а безошибочно ткнул в мелкий набросок Филлимора.

— Вот они! — торжествующе сказал он. — Вот они, обои!

Мой друг, судя по всему, этой репликой озадаченный, тем не менее был начеку и успел-таки отдернуть записную книжку до того, как веснушчатый свидетель выхватит из нее банкноту.

— Обои, говоришь? — переспросил Холмс.

— А то вы не слыхали, босс! Тот тип, с зонтом, после того как сломал камеру, я видал, как он вошел вон в то здание. — Парень мотнул головой, указывая на редакцию «Космополитен». — Потом этот, с камерой, ушел, а я тут сижу и торгую своими газетами, понимаете, да? А потом, наверно, с час прошло, этот, с зонтом, вышел снова. Только на этот раз их было двое.

Мы с Холмсом переглянулись.

— Два Джеймса Филлимора? Возможно ли это? — подумал я вслух.

— Ну как же, я-то их видал, — ответил мальчик. — До того схожи, чисто близнецы… И на этой вот картинке они обои и есть. — Он хлопнул по книжке, запятнав типографской краской рисунок Джеймса Филлимора. — Одинакий костюм, одинакая шляпа, и усы одинакие, и все таковское. Только и разницы, что один с зонтом, а другой без. — Говоря это, он подбирался рукой к кончику банкноты, но зоркий Холмс опять поднял книжку так, чтобы она оказалась вне досягаемости.

— И ты что, видел, куда он… куда они пошли? — спросил Холмс.

— А сколько дадите? — жадно сверкнув глазами, поинтересовался мальчишка.

— Пять долларов. Но смотри, не вздумай соврать! — Холмс снова взмахнул наброском Филлимора. — Так куда пошел этот человек?

— Говорю ж вам, их было два… значит, и плата двойная.

Холмс со вздохом вложил две пятерки в готовно подставленную ладонь.

— Ну, не тяни!

— Я видал, как они сели в кэб, — доложил мальчишка. — А прежде чем дверца захлопнулась, один близнец — тот, что с зонтом, — велел кэбмену доставить их к Мэдисон-скверу.

* * *

Так и получилось, что пятью минутами позже и мы с Холмсом, в другом кэбе, тоже катили по направлению к Мэдисон-сквер, месту нам незнакомому, однако же кэбмен уверил нас, что доставит, не сомневайтесь.

— Ну и ну, Ватсон, — заявил Холмс, когда наш экипаж двинулся по Бродвею на юг, — однако же эта тайна с каждой минутой становится все интересней! Тридцать один год назад Джеймс Филлимор, войдя в дверь, как сквозь землю провалился. Сегодня утром он вернулся из небытия, ни на день не постарев и вообще никак не переменившись. И, будто этого всего мало, похоже, еще и обрел двойника.

— Вы что, верите этому мальчишке, Холмс? Он ведь и соврать горазд, лишь бы получить деньги.

— Думаю, нет, Ватсон, соврать он не мог. — И, снова достав записную книжку, Холмс раскрыл ее на том развороте, где набросок Джеймса Филлимора размером с ноготь большого пальца теснился между бросающимися в глаза физиономиями Мориарти и Морана. — Лжец, притворившийся очевидцем, сказал бы, что узнал первый же портрет, на который упал его взор. Наш с вами свидетель, напротив, не обратил внимания на крупные и более очевидные портреты в моей импровизированной галерее мошенников — он не узнал их, Ватсон! — а схватился за маленький и небрежный эскиз, найдя в нем сходство с нашим героем… а тот, похоже, позаимствовал свой новый трюк у амеб и размножился делением…

Движение на юг оказалось не таким оживленным, как на север, и скоро, свернув на восток, мы прибыли на скрещение Мэдисон-авеню и Восточной Двадцать седьмой улицы. Здесь мы увидели четырехугольную, покрытую зеленью площадь. Этот парк, судя по всему, и был Мэдисон-сквер. Расплатившись с кэбменом, я едва успел соскочить на тротуар, как Холмс тронул меня за плечо:

— Смотрите, Ватсон!

Я повернулся, глянул… и подумал, что у меня двоится в глазах.

В дальнем конце аллеи стояли два совершенно одинаковых джентльмена. Оба в костюмах в тонкую полоску несовременного покроя. Оба усаты, оба с бакенбардами, каких уже не носит никто.

Оба — Джеймсы Филлиморы.

Мускулистый, быстрый Холмс живо преодолел расстояние, отделявшее нас от цели. Я, вследствие давнего ранения афганской пулей, не мог угнаться за ним и потому находился в нескольких ярдах позади, когда Холмс уже произносил:

— Имею ли я честь обращаться к мистеру Джеймсу Филлимору и мистеру Джеймсу Филлимору?

Оба джентльмена в лад рассмеялись.

— Вы имеете эту честь, сэр, — произнес один, речью своей выдавая в себе британца.

— Не сомневайтесь, сэр, так оно и есть, — сказал другой с американским акцентом.

Теперь и я, запыхавшись, подошел к ним и… сделал удивительное открытие. Джеймсы Филлиморы отнюдь не были идентичны. Один из них, англичанин, был чуть старше тридцати: тот самый, кого мы видели на экране витаскопа. Однако же американцу было явно за шестьдесят. К тому же он был дюйма на три ниже ростом и несколько поосанистей. Мало того. Глаза у американца были блекло-голубые, тогда как радужки англичанина имели тот странный неяркий оттенок, который я могу сравнить только с рогом. Лицо у него было продолговатое, с впалыми щеками, в то время как физиономия американца формой напоминала кирпич. Разительное их сходство объяснялось тем, что одеты они были один другому под стать и щеголяли в одинаковых бакенбардах и усах каштановой масти.

Припомнив рассуждения Холмса насчет обуви, я взглянул на их ноги: оказалось, и ботинки у каждого свои, и зашнурованы они по-разному. У того, что постарше, — крест-накрест, как, надо полагать, водится у американцев. У младшего же шнурки шли прямиком через подъем ступни, привычным британским манером.

— Ну что, не пора ли нам разоблачиться, ты как полагаешь? — Произнеся это, англичанин поднял руку к лицу и в несколько движений сорвал с себя бакенбарды… так что осталось лишь несколько жидких прядей, приклеенных театральным клеем.

— Да, что-то в них жарковато! — рассмеялся американец и сорвал свои. Усы его, впрочем, остались в неприкосновенности — они, видно, были настоящие. Но теперь, в ярком солнечном свете, заливающем Мэдисон-сквер, я заметил легкий каштановый налет по краю воротника его белой сорочки: это означало, что волосы старика, вероятно седые, были окрашены в масть шевелюре его британского компаньона.

И все-таки, даже без этого маскарада, в двух изданиях Джеймса Филлимора присутствовало известное сходство… и к тому же взгляд — живой, острый, сообразительный… Определенно их роднило свойство ума.

Юго-западный угол Мэдисон-сквер был усечен, благодаря чему создавалось пространство, рядом парковых скамеек защищенное от вторжения нянь с детскими колясками. Мой друг жестом пригласил нас присесть там.

— Я Шерлок Холмс, а это мой помощник доктор Ватсон, — объявил он лжеблизнецам. — Сделайте одолжение, откройте нам ваши настоящие имена, а также причину этой мистификации.

Американец, прежде чем сесть, поклонился:

— Отчего ж, вреда от этого не будет. Меня зовут Амброз Бирс, я вашингтонский корреспондент журнала «Космополитен», который издает мистер Хёрст. Возможно, вам случалось читать мою колонку «Преходящее зрелище».

— Нет, не случалось. — И Холмс перевел свое внимание на того из Филлиморов, что помоложе: — А вы, сэр?

Длиннолицый, впалощекий англичанин улыбнулся:

— Меня зовут Алистер Кроули[1].

— Амброз и Алистер! — фыркнул Холмс. — Редкие имена, и оба на «А». Что же вас связывает, господа?

Те смущенно переглянулись.

— Что ж, давай расскажем, — с ухмылкой пробормотал американец. — Шутка слишком хороша, чтобы ею не поделиться.

— Согласен, — кивнул англичанин, повернулся к Холмсу и приступил к объяснениям: — При рождении мне дали имя Эдвард Кроули-младший.

— В честь отца, — пробормотал я было, но Кроули метнул в меня испепеляющий взгляд.

— В честь мужа моей матери. Когда я родился, моя матушка, Эмили Бишоп-Кроули, проживала в доме номер тридцать по Кларендон-сквер в Лемингтоне, графство Уорикшир. Там двенадцатого октября тысяча восемьсот семьдесят пятого года я и увидел свет.

— Вскорости после исчезновения Джеймса Филлимора, — с глубокомысленным кивком произнес Шерлок Холмс. — И что же дальше?

— Что касается моего рождения, — вступил Амброз Бирс, — то это бедствие произошло в Огайо в тысяча восемьсот сорок втором году. Я был десятым ребенком в семье. По неведомой мне причине отцу моему казалось забавным всем своим отпрыскам давать имена, начинающиеся на «А». Таким образом, семья состояла из следующих персонажей в порядке их появления на сцене: Абигайль, Амалия, Анна, Аддисон, Аврелиус, Август, Альменда, Антоний, Альберт… и Амброз.

— Но при чем же здесь Джеймс Филлимор? — не выдержал Холмс.

— Сейчас расскажу, — пообещал Амброз Бирс. — На тридцатом году жизни, в компании жены, которую, должен признаться, я никогда не любил, я переехал в Англию, чтобы сотрудничать в журнале «Забава», который издавал Том Худ. Сначала мы с женой жили в Лондоне, но весной тысяча восемьсот семьдесят четвертого года сняли дом номер двадцать по улице Саут-Пэрейд в городке…

— Лемингтон, графство Уорикшир, — подхватил Холмс. — Поверите ли, Ватсон, я помню расположение улиц в Лемингтон-Спа еще с моей поездки туда в тысяча восемьсот семьдесят пятом! Между Кларендон-сквер и Саут-Пэрейд расстояние не больше мили. Строго между ними располагается Тэвисток-стрит… и тот дом, в котором Джеймс Филлимор устроил свое исчезновение. Да, это был спектакль… не так ли, мистер Бирс?

Амброз Бирс печально кивнул.

— Бедная миссис Кроули, как и я, попалась в западню несчастливого брака. Достаточно будет сказать, что весной и летом тысяча восемьсот семьдесят пятого года мы с ней… утешали друг друга.

Тут я начал понимать, к чему он ведет. Между Бирсом и Кроули в самом деле имелось внешнее сходство, которое усиливалось их экипировкой. И если Амброз Бирс познакомился с Эмили Кроули за восемь или десять месяцев до рождения ее сына Алистера, то вполне возможно, что…

— Вернемся к дому на Тэвисток-стрит, Бирс, — нетерпеливо сказал Холмс. — Это было место ваших свиданий?

Бирс снова кивнул.

— Я снял этот дом через агентство. Для чего, разумеется, потребовалось фальшивое имя…

— И тогда вы стали Джеймсом Филлимором?

— Да. Эдвард Кроули был человек, застегнутый на все пуговицы, всякое развлечение он считал преступлением против морали. Сам ни на шаг в рестораны, театры и мюзик-холлы, и жене подобные вольности запрещал. Моя супруга Молли вела себя так же строго. Тогда как Джеймс Филлимор и его приятельница — надеюсь, я выражаюсь ясно, да, сэр? — развлекательные заведения Лемингтона посещали нередко. И в какой-то момент Эмили Кроули обнаружила, что носит ребенка. — Бирс, помолчав, продолжил: — В мае тысяча восемьсот семьдесят пятого моя жена уехала в Калифорнию… забрав с собой двух наших маленьких сыновей. Том Худ, мой литературный покровитель в Англии, за несколько месяцев до того умер. К концу августа миссис Кроули предполагала разрешиться от бремени, и — поскольку оставлять мужа она явно не собиралась — я счел разумным вернуться в Америку.

На этот раз настала моя очередь задать вопрос.

— Но что вы скажете о странном исчезновении мистера Филлимора? Что это был за удивительный выжженный круг на полу…

Амброз Бирс, откинув голову, расхохотался.

— Видите ли, меня давно интриговала мысль о том, что во вселенной могут быть дыры — пустоты, если угодно, — способные втянуть в себя человека целиком, так что он исчезнет бесследно. Я даже несколько рассказов этому посвятил. Так вот, я заранее решил, что, когда придет мой час, меня поглотит как раз такая дыра, не оставив никаких тленных останков. Так оно и случилось. Пришла пора распрощаться с домом на Тэвисток-стрит и с личиной Филлимора — и я решил, что будет забавно инсценировать такое исчезновение. А потом со стороны, в полной безопасности наблюдать за тем, что из этого выйдет.

Шерлок Холмс переменил позу.

— Теперь я понимаю, какая деталь мучила меня все эти тридцать лет, — покивал он. — В Уорикшире две недели перед тем, как Филлимору исчезнуть, стояла сухая погода. Ни капли дождя. И все-таки Филлимор умудрился натащить на ногах глины в свой дом, хотя и вышел всего на одну минуту. Не будь я в те давние дни так неискушен в криминалистике, я бы сразу заметил, что грязные следы внутри дома не соответствуют состоянию сточных канав снаружи. Теперь я понял: следы были проложены загодя, вылеплены из глины.

Амброз Бирс улыбкой подтвердил правоту Холмса.

— Блестяще, правда? Все эти детали: следы, ведущие в никуда, выжженный круг на половицах, обезглавленный зонтик, даже два безупречных свидетеля, присутствующие за дверью, — все это часть моего замысла, сэр.

— И все-таки вы исчезли… — начал я.

— Ничего подобного! Все было до крайности просто. Когда я вышел из своей парадной двери, чтобы приветствовать визитеров из банка, моя прихожая уже была декорирована приметами моего исчезновения. Джеймсом Филлимором я вернулся в дом через ту же парадную дверь, мигом накинул на себя широкую рубаху сапожника, сорвал приклеенные бакенбарды, выкрикнул свой призыв о помощи… и выскользнул из задней двери под видом обычного мастерового.

Алистер Кроули хмыкнул.

— Поскольку Джеймс Филлимор просил помощи, — вступил он, — свидетели сделали вывод, что он исчез помимо своей воли. Никому даже в голову не пришло, что он смылся намеренно.

Шерлок Холмс встал со скамейки, торжественно склонил голову перед Амброзом Бирсом и снова сел.

— Ну что ж, сэр! — обратился он к Бирсу. — Признаюсь, вам удалось меня одурачить. А теперь перейдем к дню сегодняшнему. Поведайте же нам, зачем после стольких лет Джеймс Филлимор всплыл на поверхность?

На этот раз хмыкнул Бирс.

— Покинув Англию незадолго до рождения единственного сына Эмили Кроули, я втайне поддерживал с ней переписку. Она извещала меня о том, как растет и развивается ее сын. В тысяча восемьсот девяносто седьмом году, когда скончался Эдвард Кроули-старший, я взял на себя смелость написать его наследнику и рассказать о той роли, которую сыграл в его прошлом. И кроме прочего, упомянул о нашей семейной традиции давать детям имена на «А».

— Именно в том году я сменил свое имя и стал Алистером, — прибавил Кроули.

— С тех пор мы постоянно переписывались, — продолжал Бирс. — Моя профессия журналиста вынуждала меня разъезжать по Соединенным Штатам, не оставляя времени на Европу. А наш юный Кроули уже успел попутешествовать по России и Тибету, но до сих пор никогда не был в Америке. Моя жена умерла в апреле прошлого года, два сына, которых она мне родила, умерли в последние пять лет… один из них покончил с собой. Следовательно, я одинок, то есть в дурной компании. Живу я сейчас в Вашингтоне, но часто приезжаю в Нью-Йорк повидаться с моим работодателем, мистером Хёрстом. Когда Алистер несколько месяцев назад написал мне из Шотландии, где у него теперь дом, и сообщил о своем намерении посетить Нью-Йорк, я решил, что нам давно пора познакомиться.

— И все-таки зачем воскрешать из мертвых Джеймса Филлимора? — в недоумении спросил Шерлок Холмс.

— Это было задумано как шутка, — ответил Алистер Кроули, любовно положив руку на плечо Бирса. — Я всегда питал склонность к эксцентричным поступкам. Муж моей матери был начисто лишен чувства юмора, а остроумие Амброза Бирса очень похоже на мое собственное. Мне нравится думать, что я унаследовал это от него. Несколько лет назад папаша Амброз — так я его называю — прислал мне свою студийную фотографию в виде Джеймса Филлимора и письмо, в котором вся афера описывалась во всех ее восхитительных подробностях. Договорившись с мистером Бирсом, что я навещу его в редакции «Космополитен», я решил позабавиться, сделав это в обличье Джеймса Филлимора. Костюм свой я заказал еще до отъезда, в Лондоне.

— Никакого сомнения, что нас с Алистером объединяет родственное чувство юмора, — сказал мистер Бирс. — Поскольку оба мы, не сговариваясь, придумали одно и то же. Я также решил возродить Джеймса Филлимора по случаю нашей встречи. Костюм мой лежал наготове, присыпанный порошком от моли, так что только и требовалось, что немного расставить его по швам да купить накладные бакенбарды по образцу тех, что я носил в старые времена. Что и говорить, парни в редакции Хёрста чуть не лопнули со смеху, когда я вошел, наряженный, как принц Альберт. Но потом, когда еще и наш юный Алистер явился в том же костюме…

— Воображаю себе это веселье, — без улыбки произнес Холмс.

Он снова поднялся с места, жестом попросив меня следовать за ним, и сделал движение в направлении стоянки кэбов в южном конце Мэдисон-сквер.

— Пойдемте, Ватсон! Мы еще поспеем на вечернее выступление Мод Адамс в «Эмпайр».

Повернувшись назад, мой друг приподнял свою шляпу, прощаясь с парочкой былых Филлиморов.

— Адье, джентльмены! — сказал Шерлок Холмс. — Предлагаю вам устроить прощальное исчезновение Джеймса Филлимора. Поскольку мы с доктором Ватсоном направляемся в Сан-Франциско, где число недавно погибших велико непомерно, я легко могу устроить так, что имя Джеймса Филлимора попадет в списки мертвых. Пусть оно там и остается. Прощайте!

Примечания

1

Амброз Бирс и Алистер Кроули — реальные лица. Их увлекательные биографии читатель может отыскать самостоятельно.

Content

Фергюс Гуинплейн Макинтайр
Загадка Уорикширской воронки

Примечания