Барбара Хэмбли

Племянница антиквара

Барбара Хэмбли — автор многих бестселлеров, в том числе вампирской серии о Джеймсе Эшере: «Те, кто охотится в ночи» («Those Who Hunt in the Night») и «Путешествие в страну смерти» («Travelling with the Dead»). Ее перу принадлежат и другие романы, включая популярную «Драконью погибель» («Dragonsbane») и ее продолжения, а также смежные медийные проекты для «Звездного пути» и «Звездных войн». Поклонников Холмса может заинтересовать ее серия о Бенджамине Януарии, где есть и детективные загадки, и ретро (действие происходит в тридцатые годы XIX века). Хэмбли создала и другие историко-художественные произведения — например, «Patriot Hearts». Она имеет степень магистра по истории Средних веков.

Г. Ф. Лавкрафт всячески старался придать достоверность своим фантастическим потусторонним созданиям. Для этого он, помимо прочего, использовал стиль предельно детализированного псевдодокументального повествования — например, составлял реалистичные газетные выдержки со встроенными элементами авторского вымысла. Другой прием заключался в повторном использовании одних и тех же имен в различных произведениях и побуждении к тому же других писателей. Лавкрафт считал, что вымышленные имена будут звучать весомее, если окажется, что читатель уже встречал их прежде. Среди его творений наибольшей известностью пользуются злобное божество Ктулху с головой осьминога и книга черной магии «Некрономикон». Того же рода про́клятым фолиантом является «Книга Эйбона», измышленная другом Лавкрафта Эштоном Смитом и названная Лавкрафтом в ряде его собственных сочинений. Кроме того, Лавкрафт часто упоминал Йог-Сотота и Шуб-Ниггурата — злонамеренные божества, а также шогготов — внушительного размера протоплазменных прислужников. Эти создания укоренились в массовой культуре и стали известны даже тем, кто никогда не читал Лавкрафта. Наш следующий рассказ продолжает эту традицию использования знакомых элементов для сопряжения повествования с массивом фантастической литературы.

В качестве летописца расследований Шерлока Холмса я постарался описывать не только его победы, но и поражения. В большинстве случаев острый ум и дедуктивный метод помогали ему справляться с загадками, на первый взгляд неразрешимыми. Случалось, что его выводы оказывались ошибочными в силу неизвестных или непредвиденных обстоятельств — например, в деле о странном поведении миссис Эффи Манро; в других случаях — например, деле о пляшущих человечках или зловещем содержимом письма, полученного Джоном Опеншо, — он слишком поздно оценивал ситуацию правильно, и клиенты погибали.

В небольшом числе расследований о правильности или неправильности его рассуждений просто нет смысла судить, так как выводов вообще не удавалось сделать. Таким было дело мистера Бернуэлла Колби, его невесты и гнусных обитателей приорства[1] Дипуотч. Единственное напоминание об этом расследовании Холмс долго хранил у себя в красной картонной коробке, и если я не описывал те события прежде, то лишь в силу страха, который они поселили в моем сердце. Я пишу о них только теперь, в свете открытий мистера Фрейда, касающихся причудливой деятельности человеческого сознания.

Бернуэлл Колби объявился в нашей квартире на Бейкер-стрит летом 1894 года. Стоял душный лондонский день из тех, что заставляют мечтать о морском побережье или вересковых пустошах Шотландии. Но мне сдается, что закоренелый лондонец Холмс замечал зной не больше, чем рыба — воду; какая бы погода ни царила в городе, свежему воздуху он предпочитал суету и спешку, занятные уличные сцены и диковинные хлопоты, чинимые тесной близостью миллионов двуногих. Что до меня, то смертельный недуг моей несчастной жены не позволял и мечтать о том, чтобы покинуть столицу, а угнетенность духа, вызванная тем же обстоятельством, порой не позволяла мне и думать вообще. Хотя Холмс ни словом, ни взглядом так и не намекнул на мое горе, в те дни он вселял в меня поистине удивительное спокойствие и вел себя как обычно, не предлагая утешений, которые я счел бы невыносимыми.

Насколько я помню, он занимался приготовлением какой-то ужасной химической гадости, когда к нам постучалась миссис Хадсон.

— К вам мистер Бернуэлл Колби, сэр.

— По такой-то жаре? — Холмс взял у нее визитку и повернул, чтобы падал свет. — Бумага плотная, доллар шестьдесят за сотню, отпечатано в Америке с напыщенной сдержанностью, принятой лишь в самых солидных дипломатических кругах, но пахнет… — Он смолк и удостоил миссис Хадсон взора, в котором вдруг обозначился настороженный интерес. — Да, — изрек он. — Я приму этого джентльмена. Ватсон, если вы останетесь, я буду чрезвычайно признателен за непредвзятый взгляд со стороны.

В ответ я сложил газету, в которую пялился уже битый час, не видя ни строчки и собираясь уединиться в спальне. Меня, говоря откровенно, порадовало предложение остаться, и я помог Холмсу быстренько перенести в его комнату перегонный куб и колбы. Когда я взял карточку с обшарпанного палисандрового стола, Холмс выхватил ее из моих пальцев и положил в конверт, который засунул в темный угол книжного шкафа.

— Не будем замутнять дистиллят ваших наблюдений скоропалительными догадками, — сказал он с улыбкой. — Мне будет любопытно прочесть написанное на tabula rasa.[2]

— Считайте меня девственно чистым! — Я уселся на банкетку, а дверь отворилась, и к нам вошел один из ярчайших представителей мужского населения Америки, какого мне когда-либо выпадала честь видеть.

Шести футов ростом, широкие плечи и грудь, длинное лицо; темные глаза под благородными бровями светились умом, а коричневый костюм — сугубо американский, хотя и хорошего покроя — и перчатки из оленьей кожи давали понять, что к дарам благосклонной природы этот человек добавил материальное благополучие. Гость протянул Холмсу руку и представился; тот учтиво поклонился.

— А это мой партнер и секретарь доктор Ватсон, — произнес Холмс, и мистер Колби незамедлительно повернулся для нового рукопожатия. — Все, что вы намереваетесь мне сообщить, можно сказать и в его присутствии.

— Разумеется, — ответил мистер Колби глубоким, приятным голосом, — разумеется. У меня нет секретов — в том-то и беда. — Он покачал головой и издал нечто вроде смешка. — Колби — одно из богатейших семейств Новой Англии; мы торговали с Китаем пятьдесят лет, а с Индией — вдвое дольше, и наши вложения в железные дороги умножат эти доходы на тысячу процентов. Я учился в Гарварде и Оксфорде, и если позволите сказать не хвалясь, достойно выгляжу, не ем с ножа и не сплю в ботинках. А потому — что же во мне такого, мистер Холмс, что опекуны приличной девушки наотрез отвергают мое сватовство и запрещают мне обменяться с ней хотя бы словом?

— Поверьте, я могу назвать десяток причин. — Холмс жестом пригласил его сесть. — И еще столько же, если мы обратимся к списку outré.[3] Не могли бы вы, мистер Колби, назвать мне имя этой несчастной юной леди и обстоятельства, столь оскорбительно лишившие вас благосклонности ее родителей?

— Опекунов, — поправил посетитель. — Ее дядя — достопочтенный Карстерс Делапор, а дед — виконт Гай Делапор из приорства Дипуотч в Шропшире. Этот монастырь — совершенно запущенное, на глазах рассыпающееся готическое строение. Деньги моего семейства спасли бы его — я тысячу раз говорил это мистеру Делапору, и он согласен со мной.

— Странно для человека, отвергающего ваше сватовство.

Колби снова взорвался раздраженным смешком.

— Вы так считаете? Я не с улицы явился, мистер Холмс. Я год проучился у мистера Делапора, жил в его доме на уик-эндах, ел за его столом. Когда я только начинал учебу, готов поклясться: он одобрял мою любовь к Джудит.

— А в чем заключается обучение у мистера Делапора? — Холмс откинулся в своем плетеном кресле, чуть сведя кончики пальцев и пристально наблюдая за лицом молодого американца.

— Полагаю, его можно назвать… антикваром. — Колби заговорил неуверенно, как будто подбирая слова. — Из числа известнейших мировых знатоков древнего фольклора и легенд. На самом деле я и в Оксфорд отправился в надежде учиться у него… Думаю, что по части интеллекта меня можно считать паршивой овцой в семействе Колби. — Он усмехнулся вновь. — Отец завещал фирму мне и моим братьям, но я предоставил им вести дела на их усмотрение. Доля железнодорожных перевозок, выбор путей следования, закупка и погрузка товаров — скучные материи… Я с детства чувствовал, что в мире есть вещи более глубокие — забытые тени, хоронящиеся за искусственным светом газовых фонарей.

Холмс промолчал, но смежил веки, как будто прислушивался к чему-то, скрывавшемуся за словами посетителя. Колби между тем продолжал:

— Я написал Карстерсу Делапору о… некоторых малоизвестных обычаях празднования Ламмаса[4] на окраинах Уэльса. Как я и рассчитывал, он согласился руководить моими исследованиями и в Оксфорде, и затем в окружении книг из его частного собрания — изумительных фолиантов, проливающих свет на древние народные обряды и помещающих ритуалы в исторический и философский контекст, в саму ткань времени! Приорство Дипуотч…

Он очнулся: вздрогнул, взглянул на Холмса, на меня и продолжил рассказ уже более сдержанным тоном:

— Именно в приорстве Дипуотч я впервые встретил Джудит, племянницу мистера Делапора. Ей восемнадцать, она дочь его брата Финча, луч света и средоточие юной чистоты среди этих старых унылых развалин. Джудит только что вернулась из швейцарского пансиона благородных девиц, хотя планы насчет ее вхождения в лондонское общество натолкнулись на семейную нищету. Любая другая девушка из мне известных погрузилась бы в бездну отчаяния, будучи лишена светского сезона.[5] Но только не она! Моя возлюбленная перенесла это с невозмутимой стойкостью, хотя было ясно, что ей грозит похоронить себя в крошечном горном городке, присматривая за ветхим домом и… несносным стариком.

Колби извлек из кармана пиджака тисненый фотоальбом, раскрыл его и показал нам фотографию юной леди. Она была изящна и довольно хрупка, мягкие кудри собраны в шиньон. Глаза лучились светом — голубые или карие, насколько я мог судить по снимку; волосы были неопределенного оттенка: возможно, рыжие, но скорее светло-каштановые, а кожа — бледная, почти прозрачная. Лицо хранило выражение вдумчивой невинности, доверчивое и непринужденное.

— Виконт Делапор — угрюмый деспот, правящий сыном, племянницей и вообще всякой живой душой в Уотчгейте, как будто на дворе не тысяча восемьсот девяносто четвертый год, а тысяча триста девяносто четвертый. Он — вернее, семья, и с незапамятных времен, полагаю, — владеет всеми окрестными землями, и нрав старика столь буен, что селяне предпочитают не попадаться ему на глаза. Как только Джудит заявила о своей любви ко мне, я предложил увезти ее прочь — и даже из страны, если понадобится, хотя я, вопреки ее опасениям, сомневался, что он возьмется преследовать.

— Она боится деда? — Холмс задумчиво вертел фотографию, весьма внимательно изучая не только лицевую сторону, но и тыльную.

Колби кивнул, на его лице проявился гнев.

— Она утверждает, что может свободно приезжать и уезжать и не подвластна ничьему влиянию. Но это не так, мистер Холмс, это не так! Говоря о виконте Гае, она озирается, как будто он может услышать, где бы она ни находилась. А ее взгляд! Джудит боится, мистер Холмс. Он имеет над девушкой какую-то злую и нездоровую власть. Он не является ее законным опекуном — это обязанность мистера Карстерса Делапора. Но влияние старика распространяется и на сына. Получив это, — из того же кармана, что и альбом, он вынул сложенный листок бумаги и вручил Холмсу, — я умолял его отменить отцовский приказ, чтобы я хотя бы мог изложить свое дело. Но эта карточка… — он добавил записку, начертанную на большой плотной картонке, — все, что я получил в ответ.

Письмо было датировано шестнадцатым августа — четыре дня назад.

Любимый,

мое сердце вырвано из груди ужасными новостями. Дед запретил видеться с тобой и даже упоминать в этих стенах твое имя. Он не дал никаких объяснений, лишь заявил, что такова его воля и я останусь жить с ним, как служанка — боюсь, как рабыня! Я написала отцу, но он вряд ли что-либо сделает. Я в отчаянии! Не предпринимай ничего — жди и будь готов.

Твоя единственная

Джудит.

Тонкая розовая бумага, хранившая внятный запах пачулей и чуть уловимый — дыма от масляной лампы, при свете которой, должно быть, писали письмо, была в разводах от слез.

Записка от ее отца была лаконична:

Выбросьте ее из головы. Ничего нельзя сделать.

Бернуэлл Колби ударил кулаком в ладонь и выдвинул мощную челюсть.

— Мой дед не отступил перед мандаринами из Гонконга, а отца не остановили ни индейцы сиу, ни зима в Скалистых горах, — заявил он. — А это нелепое сумасбродство не остановит меня. Мистер Холмс, в силах ли вы узнать, что за гнусную власть имеет лорд Гай над внучкой и сыном, чтобы я освободил лучшую девушку на свете из лап злонравного старика, который намерен всю жизнь держать ее в черном теле?

— И это все, что вы можете сообщить мне о Карстерсе Делапоре и его отце? — Холмс поднял веки, чтобы встретиться с серьезным взглядом американца. — Или о тех «забытых тенях», которые изучает Делапор?

Молодой человек нахмурился, как будто вопрос на миг застал его врасплох.

— Какой-нибудь чересчур тонкой натуре это может показаться упадочничеством и декадансом, — ответил он не сразу, но будто тщательно подбирая слова. — И некоторые обычаи, открытые Делапором, не больно-то лицеприятны по современным меркам. Они, пожалуй, не пришлись по вкусу моему престарелому родителю и братьям-обывателям. — Он прыснул, словно вспомнил проказы школьной поры. — Но в их основе, как вы понимаете, лежат лишь легенды и детские страхи.

— Именно так. — Холмс встал и протянул руку молодому гостю. — Я разберусь в этом, насколько смогу, мистер Колби. Где вас найти?

— Гостиница «Эксельсиор» в Брайтоне. — Юноша выудил из жилетного кармана визитку, чтобы написать адрес, — похоже, в его карманах все перемешалось. — Я всегда там останавливаюсь, — пояснил он. — Поэтому мисс Делапор и знала, куда посылать письмо. Как вы только можете сидеть в городе в такую погоду? Меня она просто убивает.

И он ушел, едва ли догадываясь, что не у каждого найдется дед, который навязывает опиум китайцам, чтобы оплатить внуку летний отдых в «Эксельсиоре».

— Что вы думаете о нашем американском Ромео? — осведомился Холмс, когда нанятый Колби кеб загрохотал по Бейкер-стрит. — Каким он вам показался?

— Состоятельным, — произнес я, уязвленный беспечным замечанием о людях, сидящих в городе. — Из тех, что не терпят слова «нет». Но, по-моему, он серьезный и добросердечный. Конечно, парень здраво относится к этим декадентским штудиям — и если они с Делапором единомышленники, странно, что тот возражает против сватовства.

— Вполне разумно. — Холмс разложил письмо и записку на столе, после чего направился к книжному шкафу за экземпляром «Корт газет», до того набитому вырезками из светских хроник, а также собственными записями Холмса, выполненными его четким, твердым почерком, что разбух едва ли не вдвое против первоначального объема. — Но что это за «некоторые обычаи», которые «не больно-то лицеприятны по современным меркам»? Нелицеприятное в мире, где создали пулемет «максим», едва ли может сводиться к детским страхам.

Карстерс Делапор, — прочел он, открыв таблоид длинной рукой. — Допрошен относительно его местопребывания ночью двадцать седьмого августа тысяча восемьсот девяностого, когда владелец паба в Уайтчепеле сообщил об исчезновении своего сына Томаса, десяти лет от роду. Человека, под описание которого подпадает наружность Делапора — она такова, что забыть ее никак не возможно, — видели разговаривающим с мальчиком тем вечером. Томас так и не был найден. Думаю, это имя мне знакомо. Делапора также допросили в семьдесят третьем манчестерские полицейские — он находился в городе, не имея на то никаких вразумительных причин, когда пропали две девочки с фабрики… Признаться, я удивлен, что кто-то их хватился. С лондонских улиц каждый день исчезают беспризорники, ими интересуются не более чем бабочками, улетевшими за садовую ограду. Не требуется большого ума, чтобы похищать детей в Лондоне. — Он захлопнул книгу, и его глаза сузились, когда он обратил взор к бескрайним кирпичным джунглям, раскинувшимся за окном. — Всего-то и нужно брать самых голодных и грязных, не имеющих ни дома, ни родителей.

— Это слишком серьезный вывод, чтобы спешить с ним, — возразил я.

— Верно, — молвил Холмс. — Поэтому я никуда не спешу. Но Гай, виконт Делапор, упомянут в более ранних отчетах столичной полиции трижды — между тридцать третьим и пятидесятым годом — в связи с точно такими же расследованиями; одновременно он опубликовал для печально известного общества «Глаза утренней зари» серию работ, посвященных сохранившимся демоническим ритуалам в окрестностях Уэльса. А в шестьдесят третьем пропал американский репортер, который интересовался слухами о языческих культах в западном Шропшире — менее чем в пяти милях от селения Уотчгейт, которое находится у подножия холма, где стоит приорство Дипуотч.

— Но даже если так, — возразил я, — даже если Делапоры занимаются какими-то теософскими изысканиями — и держат для этого белых рабов, — то почему им не удалить из дома непосвященного человека, ту же племянницу Делапора, вместо того чтобы превращать ее в источник неприятностей? И чем поможет старику ворох оккультного хлама в навязывании своей воли сыну и внучке?

— Действительно — чем? — Холмс вернулся к шкафу и вынул конверт, куда положил карточку Бернуэлла Колби. — Я тоже счел нашего американского гостя человеком искренним и безвредным — несмотря на его очевидное желание отмежеваться от своей скучной и ограниченной семьи. И в свете этого все становится еще любопытнее.

Он протянул мне конверт; я взял его и изучил, подражая Холмсу. Бумага, как он и сказал, была плотная и дорогая, а шрифт — подчеркнуто вычурный, хотя сама карточка хранила некоторые следы пребывания в карманах мистера Колби вперемешку с карандашами, записками и фотографиями его возлюбленной Джудит. Лишь поднеся ее ближе, чтобы рассмотреть мелкие вмятины и царапины, я уловил запах, который, казалось, пропитал толстую, мягкую бумагу, — тошнотворная смесь ладана, паленых волос и…

Я взглянул на Холмса расширенными глазами. Мне был знаком этот запах. Я служил в Индии и большую часть жизни был врачом.

— Кровь, — сказал я.

Ответ на записку, которую мой друг послал тем же днем, пришел через несколько часов, и когда мы покончили с ужином, Холмс предложил сопроводить его к приятелю, жившему на набережной Виктории близ Темпла.

— Занятный субъект — он может добавить в палитру лондонской жизни краски, о которых вы доселе не подозревали.

Мистер Карнаки был молодой человек среднего роста и хилого сложения. Его большие серые глаза прятались за толстыми линзами очков, взирая оттуда с выражением, которое не удавалось определить: он будто выискивал нечто, чего не видели остальные. Его высокий, узкий дом был забит книгами, которые громоздились даже вдоль стен коридора, из-за чего человеку широкоплечему пришлось бы протискиваться на манер краба, а в темных дверных проемах я различил мерцание газового света на устройстве, которое аттестовал как сложный химико-электрический аппарат. Карнаки выслушал рассказ Холмса о визите Бернуэлла Колби, не проронив при этом ни слова и утвердив подбородок на длинных и тонких, как паучьи лапы, пальцах. Затем он встал с кресла и взобрался на пару ступенек, имея целью верхнюю полку одного из многих книжных шкафов, которые выстроились вдоль стен маленького кабинета в задней части дома.

— Приорство Дипуотч, — прочел он вслух. — Расположено на скале выше деревни Уотчгейт в дикой холмистой местности на границе Уэльса, где в тысяча двести пятнадцатом году король Джон узаконил основание августинского приорства на месте алтаря, который, по преданию, был построен Иосифом Аримафейским. С самого начала оно прослыло источником легенд и боязливых слухов: на самом деле первоначальным намерением короля Джона было сровнять «капище» с землей и засыпать солью. Некий Филипп из Мундберга просился на прием к Эдуарду Четвертому, дабы пожаловаться на тамошних монахов, которые «предаются сношениям с демонами, из ада явившимися, и помышления свои открыли посредством некоторых видений». Но он так и не добрался до короля, и расследование не проводилось. Звучали неоднократные обвинения в ереси, отдельных настоятелей связывали с переселением душ, — слухи, явно дошедшие до семейства Гримсли, которому Генрих Восьмой даровал приорство в тысяча пятьсот сороковом, и ожившие в тысяча семьсот восьмидесятых, когда Делапоры унаследовали имущество Гримсли через брачный союз.

Он положил фолиант на стол близ Холмса и постучал пальцем по черному кожаному переплету.

— В своем «Каталоге тайных непотребств» Уильям Пунт пишет, что в тысяча семьсот девяносто третьем это приорство представляло собой внушительное поместье, отстроенное из серого камня на фундаменте монастыря эпохи Плантагенетов, и добавляет, что изначально сердцевиной строения были развалины башни — по всей вероятности, римской постройки. Пунт сообщает о лестнице, которая вела вниз, в крипту, где настоятели имели обыкновение спать на грубом алтаре после чудовищных ритуалов. В тысяча шестьсот восемьдесят седьмом лорд Руперт Гримсли был убит своими женой и дочерьми — предположительно они сварили его тело, а кости похоронили в крипте, отдельно поместив череп в нишу у подножия главной лестницы в самом особняке, «дабы отвадить силы зла».

Я не удержался от смешка.

— Как охранительный тотем он не очень-то помог лорду Руперту.

— Пожалуй, — улыбнулся Холмс. — И все же прочитанное в амстердамском издании «Каталога» Пунта за тысяча восемьсот сороковой год вынуждает меня заключить, что местное население не считало убийство Руперта Гримсли большим злом: жители деревни столь усердно препятствовали столичной полиции в исполнении ее обязанностей, что трем преступницам удалось с легкостью скрыться.

— Воистину это так. — Карнаки повернулся и взял другой том, выглядевший менее зловеще, чем «Каталог», — то была просто «История семейств юго-западной Англии», переложенная закладками и вырезками не хуже холмсовской «Корт газет». — Руперт Гримсли слыл колдуном, и его боялись от Шрусбери до устья Темзы; он широко прославился как разбойник с большой дороги, похищавший не ценности, но путников, которые исчезали бесследно. Говорили, что ему повиновались демоны, и по меньшей мере двое сумасшедших — один в начале восемнадцатого столетия, второй совсем недавно, в году тысяча восемьсот сорок втором, — клялись, что старый лорд Руперт вселялся в тела всех последующих хозяев Дипуотча.

— Вы хотите сказать, он регулярно реинкарнировал? — Признаюсь, что бытование этого тибетского суеверия на родных уэльских холмах изрядно удивило бы меня.

Карнаки покачал головой:

— Речь о том, что дух или сознание Руперта Гримсли переходит из тела в тело, подобно паразиту жирея в плоти наследников и вытесняя души из молодых, ибо человеческая часть всех лордов Дипуотча умирала.

Молодой антиквар повторил это столь серьезно, что я с трудом удержался от смеха; выражение лица Карнаки не изменилось, но взгляд его метнулся от меня к Холмсу.

— Полагаю, — изрек он, немного помедлив, — это было как-то связано с тем фактом, что упомянутые джентльмены, по слухам, имели отношение к таинственным исчезновениям местных углекопов. Имеются в виду виконт Джеральд Делапор, чья личность к моменту снискания титула якобы претерпела изменения столь роковые, что жена оставила его и уехала в Америку… и молодой Гай Делапор.

— В самом деле? — Холмс заинтересованно подался в кресле, все еще держа руку на «Каталоге», который он изучал с восторженным трепетом истинного ценителя древних фолиантов.

Мой друг с трудом отводил глаза от множества томов, загромоздивших все столы и большую часть углов небольшого кабинета: одни были в переплетах георгианской поры, из тронутого плесенью сафьяна и телячьей кожи, другие представляли собой более увесистые инкунабулы с черным шрифтом ранней эпохи книгопечатания. Хватало и еще более древних — с текстами, вручную написанными по-латыни на пергаменте или веленевой бумаге и украшенными витыми маргиналиями, которые даже издалека озадачили меня своей анормальной bizarrité.[6]

— Но какое же конкретное зло приписывают легенды приорству Дипуотч? — спросил Холмс. — И зачем Руперт Гримсли и его последователи выискивали беззащитных, которых не хватились бы в обществе?

Карнаки отложил свою «Историю» и присел на дубовые ступени стеллажа, положив на колени длинные тонкие руки. Он вновь взглянул на меня, как будто не был задет моим недавним смехом, но подбирал слова, чтобы я понял; затем он вернулся взором к Холмсу.

— Я думаю, вы слышали о шести тысячах ступеней, на которые намекают — неизменно обиняками — старинные легенды как древних валлийских племен, предшествовавших кельтам, так и американских индейцев? О впадине, скрывающейся глубоко в сердце мира, и созданиях, населяющих бездны, что лежат ниже?

— Я слышал об этом, — спокойно ответил Холмс. — В тысяча восемьсот шестьдесят девятом был случай в Аркхеме, штат Массачусетс…

— Да, дело Уотсли. — Широкий чувственный рот Карнаки скривился в отвращении, а взгляд обратился ко мне. — Эти легенды помнят лишь благодаря двум культам вконец выродившихся индейских племен: одно осело в Мэне, а второе, что любопытно, на северо-востоке Аризоны, где его тщательно избегают соседи — навахо и хопи. Легенды гласят о наделенных сознанием, хотя и не вполне материальных, сущностях, которые поселились в скважинах времени и пространства, куда не проникает свет, еще до того, как далекие пращуры человека научились прямохождению. Эти древние существа боятся солнечного света, но с наступлением темноты выползают в определенных областях мира, чтобы терзать тела и разумы спящих людей. Веками они заключают чудовищные сделки с отдельными представителями человечества в обмен на бесконечно омерзительное вознаграждение.

— И Гай Делапор с сыном считают, что нечто подобное существует в их подвале? — Мои брови взметнулись. — Тем проще нам будет помочь молодому мистеру Колби освободить невесту из-под власти двух явных безумцев.

— Да будет так, — негромко откликнулся Холмс.

Мы просидели у Карнаки чуть ли не до полуночи, и все это время Холмс и молодой антиквар беседовали о народных легендах и теософских домыслах, которые со всей очевидностью подогревали помешательство виконта Делапора: жуткие истории о призрачных созданиях, сохранившихся с невообразимо далеких времен, и о заблудших безумных душах, принимавших эти нелепости за истину. Друг был прав, когда заявил, что визит к Карнаки обогатит палитру моих представлений о Лондоне оттенками, о которых я прежде не подозревал. Осведомленность Холмса в таких вещах удивила меня, ибо он был человеком практического склада и никогда не уделял внимания предметам неосязаемым.

И тем не менее, покуда молодой человек разглагольствовал об ужасах из ужасов, о кошмарных аморфных шогготах и свирепом хранителе Врат, Холмс кивал, как если бы слышал знакомые имена. Шокирующие обряды в исполнении сонмищ древних адептов, будь то обычаи американских индейцев или упаднические ритуалы, отправлявшиеся в дебрях Гренландии или Тибета, не удивляли его, и именно он, а не наш хозяин, заговорил о дикой легенде: якобы есть бесформенное божество, играющее на флейте в темном сердце хаоса и насылающее сновидения, кои сводят людей с ума.

— Не знал, что вы изучили всю эту чепуху, Холмс, — заметил я, когда мы вновь очутились в тумане набережной Виктории, прислушиваясь к цоканью лошадиных копыт. — Никогда бы не подумал, что теософия — ваш конек.

— Моим коньком, Ватсон, является все, что побуждает или побуждало людей совершать преступления. — Он свистом подозвал извозчика: леденящий звук в глухом безмолвии. Лицо моего друга в газовом свете казалось бледным и неподвижным. — Для меня нет разницы, кому поклоняется человек — Богу, Мамоне или Ктулху в его темном обиталище Р’льехе… до тех пор, пока он не прольет чью-то кровь во имя своего божества. Тогда — да простит его Господь, но я не прощу.

Все эти события произошли в понедельник, двадцатого августа. На следующий день Холмс занялся своим альбомом газетных вырезок, где речь шла о нераскрытых преступлениях; он сосредоточился на исчезновениях, которые имели место во второй половине лета, и в поисках дошел едва ли не до начала века. В среду миссис Хадсон доставила нам знакомую элегантную визитку американского фольклориста; сам же он буквально наступал ей на пятки и чуть не сбил с ног, когда вторгся в нашу приемную.

— Мистер Холмс, все улажено, — заявил он громко и совершенно не в своей манере. — Спасибо за ваше согласие разобраться с чертовым Делапором, но я повидался со стариком лично — он имел наглость явиться давеча в город — и сумел его убедить.

— Неужели? — вежливо произнес Холмс, указывая на стул, где наш гость сидел во время первой встречи.

Колби нетерпеливо отмахнулся.

— Дело оказалось проще некуда, клянусь. Покорми пса, и он прекратит гавкать. А это вам. — Он извлек из кармана кожаный мешочек и небрежно бросил на стол. Ударившись, тот отозвался солидным звоном золотых монет. — Еще раз спасибо.

— И вам спасибо. — Холмс поклонился, не сводя глаз с Колби, и я заметил, как побледнело лицо сыщика. — Вы слишком щедры.

— Помилуйте, дружище, — что мне несколько гиней? Теперь я могу разорвать печальное письмо малютки Джудит, теперь мы поженимся, и все будет славно… — Он непристойно подмигнул Холмсу и протянул руку. — А заодно и подлую записку ее престарелого дядюшки, если не возражаете.

Холмс озадаченно огляделся и начал искать под альбомами на столе.

— Вы же сунули ее за часы, — напомнил я.

— В самом деле? — Холмс подошел к каминной полке — заваленной, как обычно, газетами, книгами и безответными письмами — и после недолгих поисков покачал головой. — Не беспокойтесь, я найду ее. — Он сдвинул брови. — И верну, если вы будете столь любезны, что скажете, куда направляетесь.

Колби помялся, затем подцепил со стола первый попавшийся клочок бумаги — счет от портного, насколько я понял, — и нацарапал адрес.

— Сегодня я уезжаю в Уотчгейт, — сообщил он. — Найдете меня здесь.

— Благодарю, — сказал Холмс, и я заметил, что он не прикоснулся к листку и остался на расстоянии вытянутой руки от гостя. — Я отправлю записку почтой до наступления сумерек. Понятия не имею, куда она делась. Было приятно познакомиться с вами, мистер Колби. Мои поздравления с благополучным исходом вашей помолвки.

Когда Колби ушел, Холмс какое-то время стоял у стола и несколько отрешенно смотрел вслед, утвердив среди альбомов кулаки.

— Черт бы его побрал, — прошептал он, словно забыв о моем присутствии. — Бог мой, я в это не верил…

Затем, резко повернувшись, он прошел к каминной полке и извлек из-за часов записку, которую Колби получил от Карстерса Делапора. Вложил ее в конверт и запечатал. Написав адрес, Холмс бесстрастно спросил:

— Что скажете о нашем госте, Ватсон?

— Успех вскружил ему голову, — ответил я. В веселом и деятельном настроении Колби понравился мне меньше, чем в растерянности и печали. — Но что не так, Холмс? В чем дело?

— Вы обратили внимание, какой рукой он написал адрес?

Я немного подумал, восстанавливая картину, после чего ответил:

— Левой.

— Однако позавчера, когда Колби писал адрес гостиницы «Эксельсиор», он это делал правой рукой, — напомнил Холмс.

— И верно. — Я подошел к нему, взял счет от портного и сравнил буквы с теми, которыми был написан адрес «Эксельсиора» на листке в окружении альбомов и вырезок. — Так вот почему разный почерк.

— Именно, — проговорил мой друг, взирая на Бейкер-стрит из окна, и резкий свет утреннего солнца придавал его глазам стальной оттенок: взгляд сделался холодным и отсутствующим, как будто Холмс издалека наблюдал за каким-то грозным событием. — Я отправляюсь в Шропшир, Ватсон, — объявил он секундой позже. — Еду ночным поездом и вернусь…

— Стало быть, вы тоже находите зловещей внезапную капитуляцию виконта Гая, — подытожил я.

Он посмотрел на меня с откровенным удивлением, как будто меньше всего склонялся к подобному пониманию сведений, изложенных юным Колби. Затем рассмеялся отрывисто и безрадостно.

— Да. Я нахожу ее… зловещей.

— Вы считаете, что молодому Колби грозит опасность по возвращении в приорство Дипуотч?

— Да, я думаю, что мой клиент в опасности, — спокойно ответил Холмс. — И если не удастся спасти его, то я хотя бы смогу отомстить.

Сначала Холмс категорически отверг мое предложение сопровождать его на границу Уэльса; вместо этого он послал записку Карнаки с просьбой подготовиться к отъезду восьмичасовым поездом. Но когда посыльный Билли вернулся и сообщил, что Карнаки нет и не будет дома до следующего дня, Холмс уступил мне и направил молодому антиквару второе послание: давайте встретимся завтра в селении Хай-Клам, что в нескольких милях от Уотчгейта.

Меня озадачило, что Холмс выбрал поздний поезд, коль скоро он считал реальной угрозу для жизни Колби в случае, если тот вернется в приорство Дипуотч освободить невесту из рук двух маньяков. Еще сильнее обескуражило меня то, что в полночь, когда мы прибыли в ярмарочный городок Хай-Клам, Холмс заказал номера в «Золотом кресте», как будто умышленно создавал дистанцию между нами и человеком, о котором говорил (когда его вообще удавалось разговорить), словно тот был уже мертв.

Утром же, вместо того чтобы связаться с Колби, Холмс нанял повозку, и мальчик отвез нас к лесистому хребту, отделявшему Хай-Клам от долины, где находился Уотчгейт.

— Странный народ там обретается, — заметил паренек, нахлестывая крепкую лошадь неведомой породы. — Всего-то четыре мили, а будто другая страна. Никто из тамошних ребят не ходит в Клам по девкам, и причуды у них такие, что и наши туда ни ногой. Раз в неделю приезжают на ярмарку. Иногда, бывает, видишь, как мистер Карстерс едет в город — весь скрюченный и высохший, будто дерево после удара молнии, и таращится по сторонам пустыми зенками — орехового цвета, как у всех Делапоров; маменька зовет их паршивыми овцами. А то еще с ним едет сэр Гай и обращается как с собакой — да он и со всеми так.

Мальчик остановил лошадь и указал через долину кнутом:

— Приорство там, сэр.

Наслушавшись о чудовищных пережитках и древних культах, я был отчасти готов увидеть некий почерневший готический особняк, замысловатые шпили которого возносятся выше деревьев. Однако в действительности, как вычитал Карнаки из книги Уильяма Пунта, при взгляде через долину приорство Дипуотч оказывалось лишь внушительного вида усадьбой со стенами из серого камня, поросшими плющом, с несколькими разбитыми стеклами и дощатыми ставнями. Я нахмурился, вспомнив, с какой небрежностью Колби швырнул Холмсу гинеи: покорми пса — и он прекратит гавкать…

Однако сэр Гай изначально отверг предложение Колби провести восстановительные работы и вернуть приорству должный облик.

Под низкой кровлей основного здания мне было видно то, что Карнаки назвал римской башней, — несомненно, то самое «уотч», что дало название как приорству, так и селению. Судя по всему, ее не раз принимались ремонтировать вплоть до начала текущего века — поразительная настойчивость. Я вспомнил слова Карнаки о том, что ниже находится крипта: средоточие упаднического культа, восходившего к доримским временам. Я поймал себя на мысли: не спускается ли туда старый Гай, чтобы спать на древнем алтаре, как якобы поступал пресловутый лорд Руперт Гримсли, и если да, то что ему снится.

После удушающей лондонской жары предгорья, густо поросшие лесом, были восхитительно прохладны. Легкий ветер принес с верховий запах воды и колючие капли дождя. Возможно, именно этот контраст виноват в случившемся позднее тем днем и ужасной ночью — я не знаю. По возвращении в «Золотой крест» меня точно ударом молота свалило, и я лежал в бреду. Иначе ничем, — я молюсь, чтобы ничем — не объяснить отвратительные сны, бывшие хуже горячки, которую я подцепил в Индии; они вновь и вновь увлекали меня в бездны кошмара, они многие годы омрачали не только мой сон, но порой и бодрствование.

Я помню, как Холмс нанял повозку, чтобы ехать на станцию и встречать Карнаки. Помню и то, как сидел у окна нашей уютной гостиной и чистил револьвер, ибо я опасался, что если Холмс и вправду нашел некие доказательства того, что злой виконт похищал беспризорников для отправления какого-то древнего обряда, то могут быть неприятности, как только мы раскроем перед старым аристократом карты. Когда я встал, чтобы отворить дверь, у меня точно не было никаких предвестников недуга — ни озноба, ни головокружения.

Человек, стоявший на пороге, не мог быть никем иным, как только Карстерсом Делапором. «Высохший, будто дерево после удара молнии» — так описал его паренек с конюшни: даже держись он прямо, то все равно был бы ниже меня.

Пришелец взирал искоса, снизу вверх, по-птичьи вертя головой на тощей шее. Его глаза были светлого орехового цвета, почти золотистые — как и сказал мальчик.

Это стало моим последним воспоминанием о том дне.

Мне снилось, что я лежу в темноте. Болело все; спина и шея были сведены судорогой; где-то рядом звучали тонкие, резкие всхлипы, как будто некий старик плакал от страха или боли.

— Кто здесь? — окликнул я. — В чем дело?

И собственный голос показался мне хриплым, подобным вороньему карканью — чужим, как и тело, когда я попытался шевельнуться.

— Боже, — стенал невидимый старик. — Боже, пропасть в шесть тысяч ступеней. Это Ламмас, самый пик — ночь жертвоприношения! Святый Боже, Святый Крепкий — спаси меня! Йэ! Шуб-Ниггурат! Он ждет нас, он ждет, Козел с Тысячью Младых!

Я пополз по неровному полу, мокрому и скользкому, и меня окружали гнусные запахи подземелья и плесени; издалека же долетала мерзкая вонь еще худших вещей — гнили и горелого мяса, а также знакомый тошнотворный аромат ладана. Мои руки нащупали во мраке соседа, и тот отпрянул.

— Нет, никогда! Демоны, чьей помощью ты заручился, чтобы превратить несчастную Джудит в приманку и завлечь меня! Тебя научила Тварь в Капюшоне, из тьмы, как учила других до тебя, — показала тебе слова в Книге Эйбона, объяснила, как забирать чужие тела, как удерживать их разум в теле твоем, старом и умирающем… которое ты жертвуешь им! Новое тело, сильное, мужское, здоровое и крепкое…

— Тсс, — прошептал я, — молчи, ты бредишь! Кто ты, где мы?

Я вновь дотронулся до его рук, ощутив тонкие кости и дряблую шелковистую плоть глубокого старика. В тот же миг эти немощные кисти нашарили во тьме мое лицо, плечи, и он возопил:

— Отойди от меня! Ты был для него слишком плох — испорченный, увечный и слабый! А твоя дочь — всего лишь женщина, не обладающая силой мужчины! Разве все это не было ловушкой? Западня, чтобы заманить меня и убедить, что это она послала за мной в стремлении освободиться… — Его слабый голос возвысился до крика, и он попытался оттолкнуть меня. — А теперь ты отправляешь меня в подземелье, к шогготам!

Когда его стенания сменились писклявым хихиканьем, я уловил шорох — далеко во тьме двигалось что-то огромное и мягкое.

Я кое-как встал, мои ноги вели себя странно; я шатался и оступался, как пьяный. Двинулся в темноте, держась за стену; на ощупь она кое-где оказывалась древней сухой кладкой, в других же местах я узнавал голую матерую породу. Вот мои руки натолкнулись на иссохшую деревянную дверь, перехваченную железом; под ладонями резко заскрежетала ржавчина. Я отпрянул во мрак и обо что-то ударился — то был каменный стол с древним орнаментом; возле него я открыл единственную возможность бежать — квадратное отверстие в полу, откуда вниз вели истертые пологие ступени.

Я начал спускаться, расставленными руками касаясь влажного камня стен, иногда смыкавшихся чуть не вплотную: с ужасом думая о том, что́ могло оказаться ниже, я в то же время боялся очутиться во власти безумцев, которые как пить дать пребывали наверху. Кружилась голова, я задыхался, мое сознание изнемогало под сонмом иллюзий, самой жуткой из коих были звуки — они шли как будто не сверху, а снизу.

Со временем тьма расцвела слабым мерцанием голубого фосфора, осветившего бездну подо мной. Глубоко внизу я различил полость — пещеру с высоким сводом и селитряными натеками на стенах. Там обозначился каменный алтарь, невероятно древний, тронутый мерзкой чернотой гниения. Вся геометрия полости была непристойно искажена, стены и пол образовывали невозможные в природе углы — я словно подвергся обману зрения, стал жертвой игры теней и мрака. Тьма истекала из дальнего угла полости густой струей ночи; в какой-то момент мне почудилось, что мгла сгущается в отдельные формы, которые в следующий миг оказались лишь зачаточными завихрениями. И все же там что-то было — нечто наполнявшее меня страхом и не дававшее двигаться дальше, не позволявшее издать звук, даже дышать, ибо вздох мог привлечь какую-то невообразимо кошмарную беду.

Тонкий истеричный смешок собрата по несчастью, донесшийся сверху, втолкнул меня в сырую каменную нишу. Тот спускался — и не один. Вжимаясь в темную щель, я слышал лишь, как кто-то ступал вниз по лестнице. Чуть позже присоединились другие; я же скорчился, взывая ко всем богам, каких когда-либо почитал испуганный человек, с мольбой уберечь меня от внимания чего бы то ни было, что шествовало в этой леденящей бездне. В ту же секунду вознеслись звуки снизу — не то нестройный вой, не то чириканье, которое, однако, как будто силилось соблюсти музыкальную форму, подкрепленное глухим плещущим или пульсирующим тоном, словно между камней вздымалась густая, несказанно мерзкая жижа.

Выглянув из-за внешнего угла скалы, я в свете усиливавшегося адски-багрового свечения увидел внизу высокую фигуру Бернуэлла Колби, стоявшего у алтаря и державшего в воздетых руках голый череп. Его окружала тьма, но казалось, что тот светится сам, распространяя дрожащие жуткие лучи, — они, как мне померещилось, едва не явили образы, из которых слагалась кромешная мгла. Я прикусил руку, чтобы не закричать, и удивился тому, что не проснулся от боли; на алтаре лежал старик, и по всхлипывающим смешкам я узнал в нем моего соседа по заточению в каменной крипте наверху. Над хриплым бульканьем разнесся глубокий голос Колби:

— Игнаиих… игнаиих… игнаиих… тфлткх’нгха…

И сущности во тьме отозвались сиплым и жадным воем — ужасные полупризрачные подобия чешуйчатых безглазых голов, лоснящихся щупалец и маленьких округлых ртов, открывающихся и закрывающихся, полных гадких сверкающих зубов.

— Х’ехие н’гркдл’лх, х’ехие… Во имя Йог-Сотота я призываю, я повелеваю…

Что-то — я не знаю и не осмеливаюсь даже помыслить, что именно, — поднялось за алтарем: что-то бесформенное — светившееся и в то же время поглощавшее весь свет, закутанное в капюшон кромешного мрака. Старик на алтаре исторг пронзительный, непрекращающийся вопль абсолютного ужаса, и Колби возопил: «Я приказываю тебе… Я приказываю!..» Далее мне показалось, что он задохнулся и сглотнул, как будто воздух остановился в его легких, после чего поднял череп и выкрикнул:

— Н’гркдл’лх и’бтхнк, Шуб-Ниггурат! Во имя Козла с Тысячью Младых — повелеваю!

Затем тьма пожрала алтарь, и там, где мгновением раньше я видел корчившегося старика, теперь воцарился клубящийся мрак; из бездны же вырвался омерзительный запах крови и смерти, от которого я едва не лишился чувств.

— Перед Пятью Сотнями! — кричал Колби, но вдруг запнулся и чуть не выронил череп. — Перед Пятью Сотнями…

Голос его пресекся, как будто говорить было трудно. Тварь на алтаре вскинула свою укутанную голову, и во внезапной тишине ужасный плещущий звук заполнил все нечестивое место вкупе с далеким эхом неумолкавших флейт.

Затем Колби с воплем пал на колени, череп выскользнул из его рук. Он боролся с удушьем, а из лестничной тьмы позади него выскользнула новая фигура, маленькая и стройная, — она нагнулась подобрать священный череп страшного предка, правившего этим местом.

— Игнаиих, игнаиих Йог-Сотот! — воскликнула женщина высоким и сильным голосом, насытившим мерзкую полость; на миг почудилось, что тьма, проталкивавшаяся к незнакомке, вот-вот настигнет ее, как сомкнулась вокруг старика на алтаре, — затем мрак отпрянул.

Благодаря странному актиническому свечению черепа я мог разглядеть лицо женщины и понял, что это Джудит Делапор, племянница и внучка безумцев, управлявших Дипуотчем. Но как же оно отличалось от милого спокойного лика на миниатюрном снимке Колби! Маска богини, сработанная из слоновой кости, исполненная сосредоточенности; взгляд упал на пучившийся водоворот кошмара, ее окружавшего, и даже не коснулся возлюбленного, который задыхался и корчился у ее ног. Высоким, твердым голосом она повторяла ужасные слова своих заклинаний, ни разу не отшатнувшись и не отмахнувшись от жутких тварей, порхавших, прыгавших и ползших в темноте.

Молодая женщина опустила череп, лишь когда ритуал был окончен и чудовищная свора втянулась в угол, образованный внутренними стенами. Освещенная блеском селитры, женщина высилась в своей черной мантии и всматривалась в бездну, откуда явились эти богомерзкие создания, едва ли замечая, как я сходил с последней ступени.

От тела старика, возлежавшего на алтаре, ничего не осталось. Камень толстым слоем покрывала слизь, стекавшая на пол, покрытый, как можно было определить в неверном голубоватом свете селитры, дюймовым слоем коричневой жижи. Я видел, как эта подвижная тьма поглотила Бернуэлла Колби, и теперь брел к месту, где он лежал, в бредовом намерении помочь ему, но, когда опустился на колени, узрел лишь комковатую массу полурастворившихся костей и плоти. Я в ужасе поднял взгляд на женщину с черепом, и ее глаза встретились с моими — чистые, золотисто-ореховые, похожие на другие, которых я вспомнить не мог. Они расширились и наполнились лютой ненавистью.

— Ты! — прошептала она. — Итак, ты все же не взял его?

Я лишь помотал головой в смятении, будучи не способен понять женщину, а она продолжала:

— Как видишь, дядюшка, отныне здесь распоряжаюсь я, а не дед — дед, которого не существовало более полувека.

И, к моему ужасу, она простерла руку к тому самому омерзительно неправильному углу, где таилась и выжидала тьма.

— И’бфнк нг’хаййе…

Я закричал. В тот же миг на лестнице, что уходила наверх в невинный и ни о чем не подозревающий мир, вдруг вспыхнул свет — сине-белого накала, подобный молнии, и в затхлом воздухе треснул озон.

— Дорогая мисс Делапор, — сказал Холмс, — прошу простить за вторжение, но боюсь, что вы трудитесь, не вполне понимая происходящее.

Он сошел с лестницы, держа в одной руке металлический прут, искрившийся электричеством, которое струилось назад, к такому же пруту в руках Карнаки, шедшего следом. Карнаки нес на спине ранец вроде тех, какими пользуются носильщики в Константинополе; тот был соединен с прутом дюжиной проводов, и молнии, слетавшие с оконечности, соединялись с прутом Холмса, так что обоих мужчин окружало кольцо мертвенного свечения.

Взглянув на меня сверху, Холмс осведомился, как будто мы сидели на Бейкер-стрит за чашкой чая:

— Какой был любимый цветок у вашей жены?

Опешившая мисс Делапор открыла было рот, но я возопил в приливе скорби:

— Как вы можете, Холмс? Как можно говорить о Мэри здесь, после всего, что мы видели? Ее жизнь была сама доброта, сама радость — и ради чего? Все впустую, вам ясно? Если в основе нашего мира скрывается это… это богохульство, то как сохраниться добру и счастью? Все насмешка — любовь, забота, нежность… в них нет никакого смысла, а мы дураки, если верим в это…

— Ватсон! — загремел Холмс, и вновь мисс Делапор обратила к нему удивленный взор.

— Ватсон? — прошептала она.

Сурово глядя на меня, он повторил вопрос:

— Какой был любимый цветок у вашей жены?

— Ландыш, — ответил я и спрятал лицо в ладонях. Даже за столь короткий миг я разглядел — таково было сверхъестественное свойство моего сна — руки человека преклонных лет, худые и изуродованные артритом, а обручальное кольцо, которое я продолжал носить вопреки смерти Мэри, исчезло. — Но все это теперь не важно и никогда не станет важно, коль скоро я знаю истинную природу нашего мира.

Рыдая, я расслышал негромкие слова Карнаки:

— Придется отключить электрическое поле. Иначе мы вряд ли поднимем его по лестнице.

— Вас не тронут, — изрекла мисс Делапор. — Отныне я повелеваю Ими — как правил мой дед, или существо, многие годы выдававшее себя за него. Я знала, что его целью — целью этого существа — было захватить тело Бернуэлла, как было захвачено пятьдесят лет тому назад тело деда. Он презирал моего дядю, презирал моего отца и презирал меня как женщину, считая нас слишком слабыми для противостояния силе, вызванной ритуалом из Книги Эйбона. Зачем еще ему было забирать меня из пансиона домой, как не с целью предать этого несчастного американца его судьбе?

— При помощи письма, закапанного слезами, — сухо отозвался Холмс. — Даже по краям и в чистом месте над адресом. Девичьи слезы едва ли туда упадут, но трудно не разбрызгать капли, когда они стекают с пальцев, которые намочили в кувшине.

— Не напиши я письмо, — возразила она, — тогда я, а не дед, была бы отдана нынче ночью Тому, Кто в Капюшоне. Притянув Бернуэлла к себе, я хотя бы могла подсунуть яд — паучий глаз,[7] который действует спустя много дней. Дед так или иначе схватил бы его — он не привык отступать.

— Выходит, за Бернуэллом послали вы, чтобы устроить ему встречу с дедом в Брайтоне?

— Нет. Но я знала, что это случится. Когда дед… когда вампирский дух лорда Руперта вошел в несчастного Бернуэлла, тот уже умирал, хотя никто не знал об этом. Мне известно, что дядя Карстерс тоже владел искусством переселения из тела в тело — я полагаю, его целью были вы, а не ваш товарищ.

— Вот даже как, — молвил Холмс с ледяным спокойствием. — Он недооценил меня — и оба, полагаю, недооценили вас.

И в ее тоне, когда она отозвалась, мелькнуло презрение:

— Таковы мужчины. Включая вас, похоже.

Электрическое потрескивание пресеклось. Открыв глаза, я обнаружил, что в темной пещере все они окружили меня и стоят на коленях: Холмс и Карнаки, прикладывающие свои электрические прутья к моим рукам, и мисс Делапор, заглядывающая мне в глаза. Каким-то образом я видел ее четко, невзирая на тьму, — мне, как во сне, были видны ее золотые зрачки. Я не помню, что она мне сказала: все сгинуло под действием шока и холода, когда Карнаки повернул выключатель…

Я поднял веки, стояло летнее утро. Голова болела; когда я хотел приложить к ней руку, мои запястья оказались израненными, как будто меня связывали.

— Вы почти всю ночь бредили, — сообщил Холмс, сидевший у постели. — Мы боялись, что вы себя изувечите, — ох и намучились же мы с вами.

Я обвел взглядом простые обои и белые занавески спальни. Мы находились в Хай-Кламе, в гостинице «Золотой крест».

— Не помню, что произошло, — проговорил я сбивчиво.

— Лихорадка, — сказал Карнаки, входя в номер в сопровождении стройной юной леди, в которой я моментально узнал мисс Джудит Делапор с фотографии. — Я в жизни не видел столь резкого подъема температуры; у вас был сильнейший озноб.

Я помотал головой, не понимая, что было такого в изнуренном спокойствии мисс Делапор и ее ореховых глазах, что наполнило меня неизбывным ужасом.

— Я ничего не помню. Сны… По-моему, здесь побывал ваш дядя, — добавил я, когда Холмс представил юную леди. — По крайней мере… мне кажется, что это был ваш дядя…

Откуда взялась эта уверенность, что иссохший скрюченный человечек, явившийся — будто бы явившийся — накануне в мой номер, был именно Карстерс Делапор? Я ничего не помнил из его слов. Только глаза…

— Это был он, — подтвердила мисс Делапор, а я, взглянув на нее вновь, заметил, что она носит траур. — Вы совсем не помните, зачем он приходил? Прежде чем он успел рассказать о визите в приорстве, — она посмотрела на Холмса, — он упал с лестницы и тотчас умер.

Я ответил, что чрезвычайно шокирован, и выразил соболезнования, одновременно пытаясь подавить чувство глубочайшего облегчения, которое как-то связывал со снами, одолевавшими меня в бреду. Благодарно кивнув, мисс Делапор повернулась к Холмсу и протянула ему коробку из плотного красного картона, перевязанную веревкой.

— Как обещала, — молвила она.

Я откинулся, будучи снова во власти ужасного изнеможения — духовного не менее, чем телесного. Пока Карнаки готовил мне успокаивающее снадобье, Холмс и мисс Делапор прошли в нашу общую прихожую, и я услышал, как открывается входная дверь.

— Всем известно о ваших дедуктивных способностях, мистер Холмс, — едва донесся голос девушки через полуоткрытую дверь спальни. — Как вы узнали, что мой дядя, явившийся забрать вас, как забрал Бернуэлла мой дед, заполучил вашего друга?

— Дедукция, мисс Делапор, мне не понадобилась, — ответил Холмс. — Я знаю Ватсона — и я наслышан о вашем дяде. Стал бы Карстерс Делапор подвергать себя опасности, чтобы помочь раненому?

После паузы мисс Делапор проговорила:

— Не думайте о моей семье плохо, мистер Холмс. Шесть тысяч ступеней нельзя запечатать. При них всегда должен быть страж. Такова природа подобных вещей. И всегда проще найти корыстного преемника, готового снабжать их вещами, которых они хотят, — кровью, которой они жаждут, — в обмен на дары и услуги, нежели искать того, кто хочет быть стражем, желая одного: лишь бы мир уцелел. Они боялись лорда Руперта — если тот, кого все знали как лорда Руперта, не был неким древнейшим духом. Я надеюсь, что его кости, похороненные под криптой, обеспечат барьер, который им не захочется переступать. Надеюсь, что теперь, когда черепа, служившего талисманом для обретения их благосклонности, больше нет, соблазн для тех, кто занимается изысканиями в доме, станет меньше.

— Соблазн есть всегда, мисс Делапор, — заметил Холмс.

— Изыдите, мистер Холмс, — ответил голос с налетом умудренной веселости, которая приличествовала особе куда более зрелых лет. — Я видела, что сотворил соблазн с моим дядей в его отчаянном стремлении забрать бразды правления у моего деда. Я видела, во что превратился сам дед. Я буду помнить все это, когда придет время найти собственного ученика.

Я уже пребывал в полудреме от снадобья Карнаки, когда Холмс вернулся в спальню.

— Вы говорили с Колби? — спросил я, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, когда мой друг проследовал к столу и взял красную коробку. — С ним все в порядке? — Ибо сны мои в том, что касалось судьбы Колби, представлялись отвратительными, жуткими и неопределенными. — Вы предупредили его? Вы не позволили старому виконту совершить зло?

Холмс долго хранил молчание, не решаясь ответить и глядя на меня с озабоченностью, которую я не вполне понимал.

— Да, — ответил он наконец. — Таким способом, что виконт Гай исчез из этих краев — надеюсь, во благо. Но что касается Бернуэлла — он тоже… уехал. Боюсь, что мисс Делапор обречена влачить одинокое и весьма нелегкое существование.

Он взглянул на Карнаки, который упаковывал в ранец нечто вроде электрической батареи вкупе с набором стальных прутьев и проводов, назначения которых я не знал. Глаза обоих встретились. Затем Карнаки чуть заметно кивнул, как будто одобрив слова Холмса.

— Из-за того, что вскрылось? — Я всеми силами старался подавить зевок. — Об этом… шантаже? Вот же молодой негодяй — бросить столь юную особу. — Мои веки слипались. Я постарался поднять их, внезапно застигнутый паникой, боязнью соскользнуть в сон и вновь оказаться в той кошмарной бездне, взирать на чудовищных тварей, выпархивающих и выползающих из темных углов, которых не должно быть в природе. — Вы что-нибудь… узнали об их исследованиях?

— О да, — отозвался Карнаки и с некоторой беспечностью добавил: — Впрочем, в них не было ничего особенного.

— А что же в таком случае принесла вам мисс Делапор?

— Всего лишь сувенир на память об этом деле, — ответил Холмс. — Что до молодого Колби, Ватсон, то не судите его строго. Он, как и мы, сделал все, что мог. В любом случае я не думаю, что он был бы вполне счастлив с мисс Делапор. Из них двоих она оказалась… намного сильнее.

Холмс так и не открыл мне, какими средствами ему удалось устранить пропасть между его гипотезой о том, что виконт Делапор похищал детей для отправления в Дипуотче некоего мерзкого культа, и фактами, достаточными для того, чтобы злодей убрался из страны. Если они с Карнаки нашли такие доказательства в приорстве — я полагаю, что именно для этого Холмс пригласил молодого антиквара сопроводить нас в Шропшир, — то он никогда не заговаривал об этом со мной. Он с великой неохотой вообще говорил об этом деле.

За что я был ему признателен. Последствия лихорадки, которую я подцепил, отступали медленно, и даже по прошествии трех лет меня одолевало ощущение, что я узнал — и, к счастью, забыл — нечто, способное полностью разрушить мое представление о мире, каков он есть и каким должен быть; окажись это правдой, не стали бы возможны ни жизнь, ни душевное здоровье.

Лишь однажды, когда минули годы, Холмс упомянул этот случай в беседе о фрейдовских теориях безумия, мимоходом обмолвившись об уверенности старого виконта Делапора (явно разделявшейся его товарищами по коллективному сумасшествию) в том, что старик, по сути, являлся реинкарнированным или астрально перемещенным духом лорда Руперта Гримсли, некогда правившего приорством Дипуотч. Об этом мой друг говорил осторожно, следя за моей реакцией, как будто боялся пробудить прежние грезы и лишить меня сна на много ночей.

Я могу лишь сожалеть о том, что дело не увенчалось неоспоримыми выводами, ибо оно, как и обещал мне Холмс той ночью на набережной Виктории, явило мне неожиданные цвета в спектре человеческого мышления и бытия. Хотя я знаю, что мои горячечные видения вызваны болезнью и рассказом Карнаки о сатанинских культах и древних легендах, подчас, находясь на грани сна и бодрствования, я думаю об ужасной голубоватой бездне, скрывающейся под старым приорством в окрестностях Уэльса, и мне даже слышится леденящая музыка хаоса, которую творят нечестивые ангелы ночи. И в кошмарах я снова вижу загадочную мисс Делапор, и перед галдящим скопищем тварей она воздевает череп лорда Руперта Гримсли — тот, что ныне хранится в комнате Холмса, упрятанный в красную картонную коробку.

Примечания

1

В католической Европе приорство — маленький монастырь, подчиненный аббатству.

2

Чистая доска (лат.).

3

Причуда, странность (фр.).

4

Первое августа, праздник урожая.

5

Май — август, когда королевский двор и высший свет находятся в Лондоне.

6

Причудливость (фр.).

7

Снадобье, приготовляемое из паучьего глаза, коричневого гриба и сахара — по материалам игры Minecraft.

Content

Барбара Хэмбли
Племянница антиквара

Примечания