Луи Буссенар

ПОД БАРАБАННЫЙ БОЙ

Часть первая

КРЕСТНИК КОРОЛЯ

ГЛАВА 1

На берегу Сезии[1]. — Французы и жители Пьемонта. — Битва с австрийцами. — Вперед, зуавы! — Капрал Франкур. — Беспомощный Обозный, несведущие зуавы. — На захваченной ферме. — Перевернутая колыбель, брошенный младенец. — Убийство! — Солдат возится с пеленками.

Талые снега превратили реку в бушующий пенистый поток. Гроза утихла. На лазурном небосклоне поднималось утреннее майское солнце, освещая далекие вершины итальянских Альп[2].

Два понтонных[3] моста, каждый по пятьсот метров длины, пересекали водное пространство. Солдаты в синих куртках и красных брюках один за другим осторожно вступали на качающиеся платформы и прыжками передвигались к противоположному краю подвижной конструкции. Бесконечная вереница двигалась к левому берегу реки, чтобы образовать там дивизии и полки.

Вдруг раздались взрывы. Противник, до сих пор невидимый, обнаружил себя. Началась тяжелейшая битва с многочисленным и бесстрашным врагом.

Шла священная война за освобождение угнетенного народа[4].

31 мая 1859 года на реке под названием Сезия, протекающей по плодородным землям Ломбардии[5], встретились солдаты трех армий. Французы в союзе с жителями Пьемонта пришли сразиться с австрийцами за освобождение Италии.

Франко-итальянские войска заняли позицию в глубокой низине, где рисовые поля чередовались с оросительными каналами, а в воздухе пахло сыростью и перегноем. Великолепие природы потрясало даже самых равнодушных солдат. В хрустально-чистой воде каналов отражалась яркая синева итальянского неба. Красные черепичные крыши отдельно стоящих ферм проглядывали сквозь листву и довершали очарование пейзажа. Но прелесть этой пасторали[6] таила в себе и опасность. Каналы представляли собой естественные преграды, а поля, зеленеющие виноградники, фруктовые сады, колючие кустарники роз могли служить укрытием противнику. Забаррикадированные же со всех сторон дома стали настоящими крепостями, откуда неприятель вел огонь из пушек.

Австрийцы, численностью превосходящие противника, использовали рельеф местности, чтобы помешать проведению блестяще задуманной операции.

Накануне союзники приняли все меры предосторожности для успешной переправы армии через реку. На левом берегу пьемонтская дивизия заняла город Палестро[7] и оттуда руководила наведением понтонов, а засевший в лощине полк зуавов должен был отразить первую атаку.

Однако солдаты неприятеля, прекрасно знавшие местность, сумели пробраться незамеченными в укрытия за каналами, а оттуда — к реке. Пока сторожевое охранение французских пехотинцев вело беспорядочную стрельбу, главные силы австрийской армии поднялись вверх по течению. Пройдя через обводной канал Самирана, они без единого выстрела захватили мост и проникли на большую ферму Сан-Пьетро, расположенную на плато, откуда Палестро был виден, как на ладони.

Пьемонтская дивизия оказалась отрезанной от своих, отступать было некуда. На понтоны обрушился свинцовый ливень. Солдаты, крича от боли и негодования, падали в бушующий поток.

Командир Сорок третьего линейного полка полковник Дюамель вел коня под уздцы, когда ему снарядом оторвало голову. Началась паника. «Зуавы, черт бы их побрал! — вопили обескураженные солдаты. — Неужели они бросили нас тут подыхать! Давайте! «Шакалы»! Вперед!»

Появление австрийцев в коротких белых мундирах и кожаных киверах[8] было как гром среди ясного неба. Сталь штыков вспыхивала на солнце, ослепляя убегавших. Ненавистные тедески предвкушали победу. Уже слышались их хриплые крики: «Ура! Ура! Ура!»

Вдруг у обводного канала за деревьями прозвучали сигналы горна, от которых перехватывало дух и замирало сердце зуава:

Ту-ту… Пристанище!

Ты знаешь свое дело, «шакал»!

Полк зуавов перестраивался в атакующие колонны, готовясь к броску. Полковник на белом коне, с саблей наголо, отдавал короткие приказы. Три стрелковые роты уже выдвинулись по направлению к неприятелю.

Наконец командир поднялся на стременах и крикнул зычным голосом:

— Третий полк! Вперед, марш!

Зуавы, опережая офицеров, бросились в атаку. Солдаты бежали навстречу противнику через поля и виноградники, преодолевая каналы и овраги.

— Не так быстро! Не нарушайте строй! Ровнее! Атаковать парадным шагом! — продолжал отдавать приказы полковник.

Но в пылу атаки зуавы не слышали и не видели ничего. Под завораживающие звуки горна они неслись вперед и только вперед. Во главе войска бежал сержант-горнист Бодуан, герой Севастополя, по прозвищу Питух. За ним следовал капрал со своим отрядом. Саперы и барабанщики, капралы и сержанты, простые солдаты — все старались оказаться в первых рядах.

— Хорошо! Хорошо! — подбадривал капрал свою небольшую группу. — Эй, Обозный, скоро увидишь, что такое война.

— Да, господин капрал, — отвечал чей-то дрожащий голос.

— Ты что, боишься, толстяк?

— Еще как боюсь, господин капрал!

— И ты осмеливаешься произнести это вслух? Ведь ты — зуав!

— Я не люблю драться.

— Не обязательно, чтобы досталось тебе. Лучший способ избежать оплеух — бить самому. Это говорю тебе я, Франкур, твой капрал!

Оглушительный залп прервал речь командира отряда. Несколько горнистов упали как подкошенные. Из восьми солдат четвертого отряда пятеро лежали на земле. Питух кричал изо всех сил: «Вперед! Вперед!», Франкур хрипло вторил ему.

Солдат, которого называли Обозным, чудом остался в живых. Некоторое время он стоял оглушенный и ослепленный взрывом. Приказ командира вывел его из оцепенения. Решительно выставив вперед штык, зуав побежал дальше.

Командир отряда Франкур был среднего роста, худощавый, но мускулистый и широкоплечий молодой человек. Его бледное лицо выражало одновременно и решительность и лукавство. Над верхней губой пробивался легкий пушок, большие серые глаза светились умом. В свои двадцать два, может быть, двадцать три года он уже стал капралом.

Приятель и подчиненный Франкура, по прозвищу Обозный, являл собой полную противоположность — большой, грузный юноша, с круглым, румяным, почти всегда веселым лицом. Добродушный и сильный крестьянин из Боса[9] Леон Сиго мало знал и мало видел на своем веку и всему наивно удивлялся. На призывном пункте его по ошибке записали в зуавы. Никто не собирался исправлять допущенную оплошность, и молодой человек отправился в Алжир для службы в транспортном подразделении. Прибыв к месту назначения, юноша спросил напрямик:

— Здесь, что ли, находится полк обозных солдат?

Ответом был взрыв хохота. Прозвище «Обозный» так и осталось за толстяком. С тех пор Леон Сиго потешал однополчан своей неуклюжестью и наивностью.

Пять месяцев спустя его перевели в Италию. По дороге он пережил все ужасы морского путешествия, но не стал проворнее. Даже нося форму зуава, юноша не мог избавиться от походки крестьянина, шагающего за плугом, а феску натягивал на уши, как обычную шляпу.

Когда парижанин Франкур в шутку предложил ему свой головной убор, добряк Обозный ответил как всегда невозмутимо:

— Мне не нравится… Падает все время.

Леон Сиго любил своего командира и добродушно сносил его шутки и колкости.

— Давай! Давай! — кричал капрал.

Впереди показался широкий канал. Питух обернулся и, посмотрев на колонну, протрубил атаку.

— Чертова лягушачья страна, — проворчал Франкур, решительно направляясь к обрыву.

— Я дальше не пойду, — пятясь, проговорил Обозный. — Не хочу утонуть.

Капрал сильно толкнул солдата в спину и прыгнул сам. Оба оказались по пояс в воде. Остальные последовали за ними, поднимая в воздух мириады брызг. На другом берегу кипел бой. Французам предстояло сразиться с сильным и умелым противником.

Франкур рассмеялся и ударил кулаком по воде. Тысячи мельчайших капелек с шумом взметнулись вверх.

— Как выражается наш повар, мы сделаем из них котлетки…

Горнисты не переставали играть:

Там выпить будет глоток

Наверху!

Там выпить будет глоток!

Воодушевленные маршем, зуавы быстро выбрались на высокий берег и, перескочив через дорогу, оказались в гуще вражеских войск.

— Коли! Коли!

Скрежет металла перекрывали яростные крики наступавших и душераздирающие стоны умирающих. Австрийская колонна на протяжении ста метров оказалась выведенной из строя. Зуавы рубили саблями направо и налево, сбрасывая неприятельских солдат кого в канал, кого в реку. Десятитысячная дивизия Бурбаки[10], сосредоточенная на правом берегу Сезии, была спасена.

Но Пьемонтской дивизии, засевшей в Палестро, угрожала вторая австрийская колонна. Радуясь первому успеху и все более распаляясь, зуавы двинулись на помощь союзникам. Франкур, шагавший рядом с сержантом-горнистом, произнес:

— Знаешь, мне сегодня полагается медаль.

Питух остановился, чтобы перевести дух.

— Рад за тебя, земляк!

— И я получу ее, если только австрияки не свернут мне шею.

— Что ж, давай. А я исполню ригодон[11] в твою честь.

— Думаю, за это надо выпить.

— У меня есть вода и кофе, что тебе больше по душе?

— Фу, шляпный сок… В моей фляге есть кое-что получше — водка… Молоко тигра! Держи, свистун!

— Я капельку, а потом — тебе, Обозный!..

— О! У меня разламывается голова от грохота пушек, — простонал толстяк.

— Это бывает, — успокоил его горнист. — В дни сражений всегда мучает мигрень[12] и пересыхает глотка.

— Живей, пошевеливайтесь! Мерным шагом!

Вскоре показались постройки большой фермы Сан-Пьетро, из которых австрийцы вели наблюдение за Палестро. Стреляли отовсюду, будь то жилой дом или хлев. Пламя и дым вырывались из бойниц, проделанных в стенах строений.

Четыре раза поместье переходило от австрийцев к пьемонтцам. Сейчас оно вновь было в руках захватчиков. Тела убитых устилали землю.

— Смотри-ка, — воскликнул Франкур, указывая на трупы, — берсальеры! Их называют «пешими охотниками Пьемонта». Похоже, они стали жертвами жестокой схватки.

Берсальеры слыли превосходными воинами. В бою с превосходящими в несколько раз силами австрийцев многим из них пришлось сложить головы.

Зуавы ураганом налетели на ферму. Каждое строение было подвергнуто интенсивному обстрелу, а затем тщательно осмотрено от подвала до чердака. Не ожидавшие такой яростной атаки австрийцы обратились в бегство.

Сквозь адский шум послышался громкий голос:

— Эй, «шакалы», подбросьте-ка огоньку для этой хибары! Поджарим ее как следует! — крикнул капитан Ларош Франкуру и Обозному.

— Сейчас, мой капитан, — ответил капрал.

Франкур насадил охапку соломы на кончик штыка, поджег и бросил на гумно[13]. Товарищи последовали его примеру. Через пять минут все хозяйственные постройки полыхали. Однако жилой дом оставался нетронутым. Чтобы отбить у врага охоту возвращаться, необходимо было спалить и его.

Капрал схватил новый пучок соломы и вбежал в открытые двери. В комнатах царил страшный беспорядок. Все было перевернуто вверх дном, разбито, растоптано. Семейные реликвии[14], бережно хранимые и передаваемые от отца к сыну, портреты, некогда украшавшие стены дома, где в мире и согласии жило не одно поколение, теперь представляли собой бесформенную груду хлама, среди которого лежали умирающие и истекающие кровью австрийцы.

Франкур остался безучастным к жестокому зрелищу. Перешагивая через тела, может быть, еще живых врагов, он повторял:

— Что ж, это война!

Его приятель Леон Сиго, по прозвищу Обозный, неотступно следовал за своим командиром. Мягкий по натуре, он не мог привыкнуть к ужасам войны.

— Все-таки лучше бы мужчины занимались делом, а не убивали друг друга и не разрушали дома. Как вы думаете, капрал?

Франкур не слушал товарища. Опьяненный борьбой, выстрелами, близкой опасностью, он устремился в глубь здания. Вступив в огромную залу, капрал резко остановился. Ему показалось… Нет, он точно слышал захлебывающийся детский плач.

— Господи! Не может быть! Ребенок! В таком месте! Ну-ка, посмотрим.

Сквозь развороченный пушечным ядром угол дома в комнату проникал свет. На полу среди вспоротых матрасов, разбитой мебели и посуды валялась перевернутая детская кроватка.

Капрал приподнял ее. Под колыбелью лежал младенец, завернутый в тонкие батистовые простынки, в богато расшитом кружевном чепчике. Франкур поднял покрасневшего и охрипшего от крика малыша да так и остался стоять с орущим ребенком в одной руке и карабином[15] — в другой.

Хладнокровие и изобретательность принесли Франкуру славу самого находчивого среди солдат Третьего полка. Благодаря этим качествам он стал капралом. Но сейчас зуав растерялся.

Нужно было что-то делать, и как можно скорее. Но что? Младенец орал что есть мочи.

— Ты выбрал не лучший момент для знакомства, малыш. Я не кормилица, не бонна[16] и не собираюсь ими стать. Черт побери, это невыносимо! Нужно же такому случиться в самый разгар сражения… И кто эти бесчеловечные родители, бросившие здесь свое чадо?

Внезапно капрал остановился.

Как же он сразу не догадался! Трупы, которые он лишь мельком увидел, когда вошел. Молодая женщина необыкновенной красоты, несмотря на покрывавшую лицо смертельную бледность… Мужчина в цивильной одежде…

Франкур, прижав ребенка к груди, рассматривал убитых.

— Изысканно одетые люди благородной наружности… Без сомнения, знатные синьоры[17]. Наверное, родители, которых я только что оклеветал. Что ж, это война! Нет, пожалуй, не война! У женщины пробит висок, но пуля совсем другого калибра. Так… А мужчина заколот ножом прямо в сердце. Это не солдатская работа, а подлое убийство! Здесь побывали бандиты… Получается, малыш, которому нет и года, круглый сирота и у него никого нет на белом свете. Мне это знакомо! Что же делать? Решено, я усыновлю его и увезу отсюда. Только вот куда? Ладно, придумаю что-нибудь.

Не теряя времени, Франкур положил на пол карабин и орущего младенца, сбросил с плеч военную сумку и размотал длинный шерстяной пояс.

— Хорошо! Хорошо! — зуав. — Скоро ты заснешь под мерный шаг солдата, а колыбельную тебе заменит священный марш зуавов.

Стараясь не причинить ребенку боли, капрал осторожно привязал его к сумке, а затем, проверив, не упадет ли младенец, одним движением закинул ношу за плечи.

— А теперь, малыш, раз уж ты стал военным, пойдем драться!

Схватив карабин, капрал выбежал вон из дома.

ГЛАВА 2

Виктор-Эммануил. — Верхом на пушках. — «Нам нужны луковицы…» — Крестника короля нарекают Виктором Палестро. — После награждения Франкура зуавы производят короля в капралы Третьего полка. — Как получить стакан молока. — Ночная вылазка.

Ожесточенное сражение продолжалось. Солдаты Пьемонтской дивизии вместе с подоспевшими на выручку зуавами обороняли подступы к Палестро. Австрийцы, заняв позиции у дороги и угрожая противнику окружением, открыли яростный огонь. В разгар битвы на поле боя верхом на прекрасном арабском, сером в яблоках жеребце появился король Сардинии и Пьемонта Виктор-Эммануил. С саблей наголо монарх скакал галопом в сопровождении офицеров Генерального штаба. Зуавы, увидев его, восторженно закричали:

— Да здравствует король!

Монарх жестом, как на параде, ответил на приветствие и поскакал дальше.

Свистели пули, умирали люди. К счастью, ни царственная персона, ни ее многочисленная свита не пострадали. Полковник Шаброн хотел удержать короля:

— Сир, умоляю, вернитесь, здесь вам не место.

— Я борюсь за независимость моей страны и должен быть среди солдат!

— Да здравствует король! Да здравствует король! — воодушевленно кричали зуавы.

Высокий, широкоплечий монарх возвышался над всеми, как скала. Пышные усы, кончики которых закручивались почти до висков, делали его похожим на льва, большие зеленые глаза внимательно следили за происходящим.

Орудийный огонь усилился. Виктор-Эммануил повелительным жестом указал в сторону вражеских пушек, изрыгавших пламя, и коротко командовал:

— Вперед!

В это мгновение от фермы Сан-Пьетро отделилась какая-то фигура. Это был Франкур с младенцем за спиной. Сквозь огненный ливень отважный солдат бежал к месту расположения полка зуавов.

Оказавшись среди своих, Франкур мгновенно оценил ситуацию. Ребенок больше не плакал. Как всегда невозмутимый, Обозный спросил:

— Господин капрал, вы обзавелись семьей?

— Похоже! Приглядывай краем глаза за малышом, пока мы будем бить этих негодяев в белых мундирах[18].

— Хорошо. А куда мы направляемся?

— Прямо к пушкам, и немедленно.

Толстяк привычным движением натянул на уши феску и тяжело вздохнул.

Король пришпорил коня, чтобы дать возможность зуавам догнать своих. Один из солдат запел известную всему полку песенку. Бешеный ритм карманьолы[19] совпадал с быстрым шагом пехотинцев:

Нам нужны луковицы

Для пушек короля Сардинии,

Нам нужны луковицы

Для пушек короля Пьемонта!

Отделения, роты и батальоны подхватили песню. Монарх одобрительно кивнул и весело рассмеялся. Вскоре войско достигло переднего края, куда долетали пушечные ядра с батареи австрийцев.

Пьемонтцы предприняли контратаку, чтобы выбить неприятеля с дороги. Зуавы подошли с другой стороны и ударили в спину противнику. Зажатые с двух сторон, белые мундиры отчаянно сопротивлялись.

«Шакалы», воодушевленные барабанным боем, яростно орудовали штыками. Бок о бок с французами, как простой лейтенант, рубился неуязвимый великан Виктор-Эммануил. Вскоре сопротивление противника было сломлено, австрийцы в панике отступили к каналу.

Франкур и следовавший за ним по пятам Обозный первыми добежали до вражеских пушек.

— Эй, толстяк! — воскликнул командир.

— Слушаю, господин капрал!

— Посмотри, мальчонка еще там?

— Да, а что?

— Он молчит, вот я и испугался…

— Его укачало, бедняга успокоился и заснул.

Вокруг стоял такой грохот, что друзьям приходилось орать что есть мочи.

Неприятельской батареей командовал седой усатый капитан. Три орудия были уже заряжены, и он крикнул своим артиллеристам, которых теснили зуавы:

— Огонь, тысяча чертей! Огонь!

Солдаты не успели выполнить приказ. Перед командиром у правой пушки возник Франкур, у левой — Обозный. Горнист по прозвищу Питух, потрясая ружьем, прыгнул на среднюю. Все трое вонзили штыки в своих противников, не дав им произвести смертоносные залпы. Артиллеристы замертво повалились на землю, но старый офицер попытался защищаться саблей. Франкур приставил кончик штыка к его сердцу.

— Сдавайтесь, или я убью вас!

Капитан посмотрел вокруг. Он был один среди опьяненных сражением зуавов.

— Так сражаться недопустимо! — на прекрасном французском языке возразил австриец. — Штык — оружие дикарей! Вы нарушаете общепринятые правила войны.

— Сдавайтесь же! — прокричал Франкур.

Офицер опустил голову[20].

— Только оставьте мне саблю.

— Храбрецов мы не разоружаем. Идите!

Противник был вынужден отступить. Палестро и прилегающий к нему участок реки Сезии остались за освободителями.

В два часа пополудни Питух, а за ним и все оставшиеся в живых горнисты сыграли «Прекратить огонь!» и тотчас — «Сбор!»

Уставшие воины, перепачканные грязью и кровью, в разорванных камзолах[21], глазами искали своих командиров и собирались в группы; перебрасывались фразами, похлопывали друг друга по плечу. Зуавы, захватившие неподалеку шесть вражеских орудий, не хотели оставлять трофеи.

— Пушки! Давайте увезем пушки! — кричали они.

— Нет лошадей!

— Можно использовать пленных, — предложил Франкур.

— Хорошая мысль! Замечательно! Запряжем пленных! Давайте веревки какие есть, пояса, ремни…

Пока пленные австрийцы готовились к исполнению фантазии победителей, зуавы украсили цветами и листьями свои фески. Верхом на орудиях солдаты торжественно подъехали к месту сбора. Раздались аплодисменты, крики «браво». Победители спрыгнули на землю и построились для переклички, которая должна была вот-вот начаться. Вдруг по рядам тех, кто только что сеял смерть, да и сам смотрел ей в глаза, прокатился гомерический хохот[22]. Смеялись все — от рядового солдата до командира. Пока шло сражение, никто не замечал, что за бесценный груз у Франкура за спиной. Зуавы частенько запихивали в свои мешки разные вещи, найденные или украденные.

Едва капрал встал в строй, ребенок, до этого спокойный, выпростал из пеленок ручонки и начал размахивать ими, пронзительно крича. Сосед посмотрел на командира и спросил:

— Франкур, ты что, чревовещатель?[23]

— Да нет! У него мальчишка за спиной!

— Не может быть!

— Да! Привязан к сумке!

— Это твой сын?

— Нет!

— Племянник?

— Нет!

— Уж не отец ли он твой?

Каждый считал своим долгом отпустить шутку. А младенец уже орал во все горло, к великой радости зуавов, смеявшихся от души. Франкур сохранял спокойствие. Он совершил благородный поступок и прекрасно знал, что товарищи будут в восторге от идеи усыновить малыша. Всеобщее веселье было прервано командой:

— Равняйсь! Смирно!

Виктор-Эммануил и маршал Канробер[24] объезжали войска. Солдаты громко приветствовали монарха и героя Севастополя:

— Да здравствует король! Да здравствует Канробер!

Его величество заинтересовался, над чем только что так весело смеялись зуавы. Заметив, что шутки адресовались капралу, он спросил:

— Так это ты потешаешь товарищей?

— Нет, сир, ребенок.

— Какой ребенок?

— Он у меня в сумке, — без тени смущения отвечал француз.

— Покажи!

— Пожалуйста, сир. Извините, что придется повернуться к вам спиной.

— Превосходный мальчуган! Так ты — кормилица?

— Да, сир. Кормилица, которая уничтожила полдюжины ваших врагов, захватила пушку и сохранила одного из ваших подданных…

— Хорошо сказано! Значит, ты нашел младенца?

— Бедный малыш остался без имени и без семьи.

— Я буду его крестным. Мы назовем его Виктор.

— Виктор Палестро — отличное имя в честь одержанной победы и будущих успешных сражений!

— А семьей ему станет Третий полк зуавов.

— Благодарю от его имени, сир, и простите мне допущенную в разговоре вольность.

— Нет, мой дорогой друг, это я должен поблагодарить тебя за службу.

Король с доброй улыбкой отстегнул от своего мундира серебряную медаль на голубой ленте и прикрепил к камзолу побледневшего от волнения капрала.

— Произвожу тебя в кавалеры Ордена Военных заслуг Сардинии! — торжественно произнес король и поцеловал зуава под несмолкаемый плач младенца. Затем, смеясь, добавил: — Мой крестник будет доволен! До скорой встречи, друзья мои, желаю вам дальнейших повышений по службе.

Слова коронованной особы вызвали бурю восторга. Солдаты нацепили фески на штыки и подняли вверх.

— Да здравствует король! Да здравствует Пьемонт! Да здравствует Италия! — дружно скандировали зуавы.

Запели горны. Питух со своим отделением направился к товарищу.

— Я обещал исполнить для тебя ригодон. Прими его как искреннее и единодушное поздравление от всего Третьего полка.

Король и маршал удалялись. Раймон, бывалый солдат из отделения Франкура, покачав головой, сказал:

— Какой могучий человек этот король!

— И смелый, как наш Канробер, — добавил горнист.

— Да, конечно. Канробер — первый зуав Франции.

— Послушайте! У меня идея!

— Говори!

— Король сражался вместе с нами как одержимый. Это кое-что значит. У себя в стране он монарх и главнокомандующий, а для нас — простой доброволец без чина. Предлагаю произвести его в капралы… Виктор-Эммануил — капрал Третьего полка! Здорово?

— Отлично! Он заслужил это.

— Обсудим после переклички.

Ох, уж эта перекличка после сражения! Как тягостны минуты молчания, когда выкрикивают имя того, кто не вернулся с поля боя. А потом наряд отправляется на поиски погибших, чтобы перенести их к месту захоронения. Случалось, подбирали еще живых, с оторванными конечностями и ужасными ранами, облепленными мухами. Несчастные невыносимо страдали от потери крови, высокой температуры и жажды. То была оборотная сторона победы. Солдаты украдкой смахивали слезы с обветренных лиц, вынося с поля боя останки друзей, которых уже не увидят никогда. Лишь старый солдат ко всему относился философски. Желая поскорее отделаться от горестных мыслей, зуавы с готовностью реагировали на его шутки и, подходя к полевой кухне, уже громко смеялись.

Маленький Виктор Палестро разошелся не на шутку. Франкур никак не мог взять в толк, почему ребенок, крепко спавший под грохот пушек, не желал успокоиться, когда они смолкли.

— Черт побери, — воскликнул он вдруг, хлопнув себя по лбу, — мы сражались целый день, и у него во рту маковой росинки не было!

— Послушай, отнеси его матушке Башу, — предложил Раймон.

Матушка Башу, дородная маркитантка, лет сорока, с черными, уже седеющими волосами, доброжелательно приняла крестника короля. Прижав его к туго затянутой в корсаж груди, она спросила Франкура:

— Что ты думаешь делать с этим ангелочком?

— Я доверяю его вам, матушка Башу. Во-первых, потому что он умирает от жажды, а это по вашей части, во-вторых, ребенку нужна женская забота.

— Конечно, я присмотрю за малышом. Но ему нужно молоко, а у меня только сивуха для ваших ненасытных глоток.

— В обозе, что следует за полком, есть коровы, — заметил один бывалый солдат. — У них наверняка найдется молочко, стоит только подоить.

— Что ж, попробуем! Это, должно быть, не сложно.

Животные паслись неподалеку. Осмотрев коров, зуавы отдали предпочтение буренке с большим выменем, флегматично пощипывающей траву. Солдат, которому было поручено добыть молоко, встал около нее на колени и, поставив под вымя кастрюльку, попытался произвести необходимую операцию. От сильнейшего удара копытом в плечо бедняга перевернулся через голову и отлетел шагов на десять. Последовал взрыв хохота. Другой зуав подобрал кастрюлю и стал осторожно подходить к корове. Но не успел он расположиться под ее брюхом, как таким же манером был опрокинут на землю. Взбешенное животное обернулось и, увидев повсюду красные камзолы, угрожающе наклонило голову, собираясь броситься на ненавистный цвет. Зуавам ничего не оставалось, как пристрелить корову. Обозный укоризненно покачал головой:

— Убивать коров — жестоко!

— А что-нибудь дельное ты можешь предложить? — смерив его презрительным взглядом, спросила маркитантка.

— Одолжите-ка мне ваш белый колпак, рубашку и фартук, матушка Башу.

— А ты не так прост, как кажешься с виду. Что ж, бери, и удачи тебе!

Обозный водрузил колпак на голову, одел рубашку и завязал фартук. В таком одеянии юноша напоминал толстую доярку с фермы. Зуавы, стоявшие в стороне, толкали друг друга в плечо и хохотали, держась за животы. А тот, над кем потешались, напевая старую босеронскую песенку, уверенно подошел к пестрой розовогубой корове и ласково погладил ее. Не переставая петь, он поставил кастрюлю на землю, присел на корточки и быстро и сильно надавил на соски. Тотчас белые струи звонко ударили о дно и края посуды. Через пять минут емкость наполнилась до краев.

— Браво! — кричали потрясенные зуавы. — Да здравствует Обозный! Качать его! Качать!

— Только без глупостей! Вы опрокинете кастрюлю, и малышу ничего не останется, как сосать палец.

— Да, ты прав!

— Возьмите, матушка Башу, и накормите как следует нашего малютку.

Маркитантка налила молока в стакан и приблизила его к губам ребенка:

— Пей, малыш! Пей, как большой мальчик, а вечером у тебя будут бутылка с соской, трубка из птичьего пера и пеленка.

— Бог мой, как он свистит! — заметил бывалый зуав. — Вот это, глотка!

— Да, Питух может позавидовать.

— Сейчас видно, что у малыша главное достоинство зуава — альтерация![25]

— Тогда сыграем в его честь марш. Да здравствует Виктор Палестро! Да здравствует сын зуавов! Да здравствует крестник короля!

Не обращая внимания на шум, маленький обжора пил молочко, отфыркиваясь и пуская пузыри розовыми губками. Насытившись, он заснул на руках маркитантки, которая смотрела на него с материнской нежностью.

— А теперь, — объявил Франкур, — идем к королю!

Спустя полчаса делегация из шести старых капралов полка, возглавляемая седьмым и самым молодым среди них — Франкуром, просила аудиенции монарха. Их проводили на гумно, где Виктор-Эммануил, сидя на охапке соломы, с аппетитом ел поленту[26] из солдатского котелка. Семеро воинов отсалютовали королю оружием. Монарх поднялся навстречу вошедшим.

— Что привело вас ко мне, дорогие друзья?

— Сир, — отвечал Франкур, в то время как его товарищи стояли, вытянувшись по стойке «смирно», — после сражения Третий полк зуавов единогласно произвел вас в капралы. Мы пришли, чтобы засвидетельствовать наше уважение и восхищение вашей смелостью.

Король сначала удивился, затем покраснел от удовольствия и, положив руку на шпагу, произнес громким, но приятным голосом:

— В капралы Третьего полка? Принимаю с радостью и горжусь оказанной мне честью, так как считаю, что зуавы — лучшие в мире солдаты! Подобный трогательный случай однажды объединил дом Савойя[27] с французскими воинами. Когда-то в Испании мой отец Карл-Альберт сражался бок о бок с французами. Во время взятия Трокадеро гренадеры Шестого полка пожаловали ему пару шерстяных эполет в знак уважения и восхищения его храбростью. Сегодня вы продолжили славную традицию. Благодарю вас от всего сердца. А теперь — вольно!

И король крепко пожал руку каждому.

— Галуны[28] надо спрыснуть!

Предложение его величества тут же было приведено в исполнение, после чего отряд капралов вернулся в лагерь.

Франкур был счастлив. Сегодня он сражался как одержимый и остался невредим, хотя тысячу раз мог быть убит. Король собственноручно вручил ему военную награду, столь же почетную, как и французская медаль за отвагу. И наконец, храбрый зуав спас от мучительной смерти младенца, чье будущее теперь зависело от него.

Мысль о ребенке не давала молодому человеку покоя. Семь лет назад он потерял родителей и знал, каково быть сиротой. Но что за трагедия разыгралась на ферме? Из-за чего были убиты те двое? Из-за денег, из ненависти или ревности? Вместо того чтобы вытянуться на еще влажной земле прямо под темно-синим небом, усыпанным звездами, и, положив под голову мешок, заснуть, юноша долго слонялся по лагерю. В конце концов желание узнать правду возобладало над здравым смыслом.

«Злосчастный дом, в котором произошло преступление, в двух шагах отсюда, — размышлял он. — Посмотрю, не осталось ли каких-нибудь следов. Пять минут туда, пять минут обратно, полчаса там. Думаю, моего отсутствия никто не заметит».

Франкур вытащил из сумки свечку, хранящуюся у каждого солдата на всякий случай, проверил пояс, на котором висел клинковый штык[29], и направился в сторону поместья. Часовые не видели, как он уходил.

ГЛАВА 3

Порабощенная страна. — За свободу. — Террор австрийцев в Ломбардии. — Проклятое имя. — Ужасы Брешии. — Две армии. — Капрал Франкур хочет видеть и знать все. — Привидения фермы Сан-Пьетро. — На расстоянии шпаги. — В подполе.

Прекрасная Ломбардия, земной рай, воспетый поэтами, была объята пламенем войны. По плодородным землям, некогда возделываемым гордым народом, текла кровь, пастбища покрывали трупы. Как случилось, что страна мирного труда стала ареной военных действий? Чтобы понять настоящее, нужно обратиться к прошлому.

Господство австрийцев в Северной Италии началось с давних времен. В результате войны 1701–1714 годов за испанское наследство[30] Австрия получила во владение эту часть Апеннинского полуострова. Бонапарт принес Италии свободу. Но в 1814 году она вновь подпала[31] под еще более суровое иго Австрии, став Ломбардо-Венецианским королевством.

Завоеватели управляли страной с помощью железного кнута, но им не удалось поставить Италию на колени. Эпитет «тедеско» — что значит «немецкий» — в устах итальянца звучал как оскорбление. Тедесками называли ненавистных австрийцев. Двери всех домов — от ветхой лачуги до величественного дворца — были закрыты для завоевателей. В кафе, на улицах, в театре, даже в церкви итальянец старался держаться подальше от австрийца. Ненависть к оккупантам росла втайне, передавалась от отца к сыну, иногда прорывалась наружу.

В 1848 году во Франции произошла революция, эхо которой докатилось до Италии. Повеяло ветром свободы, и жители Ломбардо-Венецианского королевства с оружием в руках восстали против векового господства завоевателей. За несколько часов улицы Вероны, Мантуи, Бергамо, Феррары, Пескьеры, Венеции, Брешии и Милана были перегорожены баррикадами. Король Пьемонта Карл-Альберт мобилизовал войска, которые поспешили на помощь повстанцам. В то время в Ломбардии от имени австрийского императора командовали граф Радецкий[32] и барон Айно. Оба были фельдмаршалами и заслужили самые высокие награды императора. У Радецкого, безжалостного солдафона, но талантливого полководца, находилось в подчинении восемьдесят тысяч человек. Он разбил армию Карла-Альберта, хотя и малочисленную, но творившую чудеса военного искусства, и потопил в крови Милан, превратив его в развалины. Фельдмаршала призывали к великодушию, но он бросил как вызов цивилизованному миру циничные слова: «Тридцать часов резни в Милане за тридцать лет отдыха в Вене!»

Барона Айно, ироничного и еще более кровожадного, чем Радецкий, называли титулованным бандитом. К побежденным он был беспощаден и жесток. Пока граф проводил военные операции, барон занимался репрессиями. Террор в Ломбардии длился месяцами. Сначала разрушили и подожгли Пескьеру, расстреляв именитых жителей. Затем той же участи подверглись Бергамо и Феррара. Город Брешиа пережил те же ужасы и резню. В течение трех суток его жители, оставшись без поддержки, героически оборонялись. Завоевателям приходилось брать приступом каждую баррикаду, каждый дом. Среди защитников самым отчаянным был портной, невысокого роста горбун. Всегда в первых рядах, он казался неуязвимым. Его отвага и смелость не остались незамеченными. После победы австрийцы разыскали смельчака. С него сорвали одежду и, обмотав просмоленной паклей, сожгли живьем.

Репрессии продолжались полгода. Айно с помощью своих агентов заполнил тюрьмы. Несчастных хватали прямо на улицах. Чтобы разнообразить жуткий спектакль, время от времени устраивали казни. Женщин публично на площади избивали кнутами и палками. Многие не выдерживали наказаний и умирали. Те, кто выжил, остались изувеченными на всю жизнь.

Барон навязал городу контрибуцию[33] в шесть миллионов франков. Издеваясь над побежденными, он объявил, что жители Брешии должны будут платить за палки для экзекуций[34]. Трупы выдавались родственникам только после уплаты двенадцати тысяч франков.

Подобная жестокость вызвала в Европе бурю негодования. Год спустя во время путешествия по Англии барон Айно был избит рабочими пивоварен «Барклай и Паркинс», а затем брошен в чан с отходами, откуда его с большим трудом извлекла подоспевшая к тому времени полиция. Из Брюсселя и Парижа известный фельдмаршал еле унес ноги.

Можно понять ненависть, которая годами копилась в сердцах жителей Ломбардии. К 1859 году все итальянцы, будь то аристократ или простой горожанин, мечтали об одном: воевать против ненавистного врага — Австрии.

В Италии долгое время жил изгнанник и претендент на французский трон принц Луи-Наполеон[35]. Он сочувствовал карбонариям и одобрял их действия. Принц считал, что независимость, главная мечта итальянцев, заключала в себе идею единства, которая была близка и ему, ибо он сам стремился к единению со своим народом и страной. Луи-Наполеон дал клятву добиться, когда позволят обстоятельства, и того и другого.

Став императором Франции под именем Наполеона III, бывший изгнанник сдержал слово. Он заключил союз с Виктором-Эммануилом, чье маленькое королевство Пьемонт должно было стать отправным пунктом борьбы за освобождение Италии.

Предвидя войну, австрийцы вооружались и укрепляли свои силы. Пьемонтцы делали то же самое. Хотя на границе сохранялся мир, подготовка к войне нарушала спокойствие в регионе. В конце концов вмешалась Европа.

Чтобы решить вопрос о разоружении обоих государств и добиться от Австрии некоторых уступок в отношении Италии, был созван конгресс.

Переговоры затянулись. Обстановка день ото дня становилась все более напряженной. Однажды утром мир узнал, что Австрия вторглась в Пьемонт. Началась война.

Франция на правах союзницы направила свои войска в Италию, которые по прибытии объединились с армией Пьемонта. Наполеон III стал главнокомандующим.

Французская армия состояла из императорской гвардии и шести армейских корпусов, которыми командовали Канробер, Мак-Магон[36], принц Наполеон, Ниель[37], Рено де Сен-Жан-д’Анжели[38] и старик Бараге д’Илье[39], потерявший левую руку в битве под Лейпцигом еще в эпоху Первой империи[40].

Форе, Ламиро, Базен, Ламотруж, Эспинас, Трошю, Винуа, Уриш, де Файн и другие, менее известные военачальники, возглавляли дивизии. Французская армия насчитывала приблизительно сто восемнадцать тысяч человек, располагала десятью тысячами пятьюстами лошадьми и четырьмястами тридцатью пушками.

В состав итальянской армии входили шесть дивизий общей численностью пятьдесят пять тысяч пятьсот солдат под командованием короля, подчинявшегося приказам Наполеона III. В армии было четыре тысячи двести лошадей и девяносто пушек[41].

Войска союзников пересекли Тичино[42], отделявшую Пьемонт от Ломбардии, и укрепились на участке между реками Сезией и По. Линия огня проходила от Версея до Ломело, а основные резервы сконцентрировались на направлении Албанезе — Мортара — Гарлазе — Павия — Виккарецца.

Австрийский главнокомандующий Джиулай[43] был уверен, что обеспечил империи победу. Ожидая атаки слева, он усиленно укреплял левый фланг. Битва при Палестро оказалась для него страшным потрясением. В то время как фельдмаршал полагал, что французы находятся на юго-западе, в двадцати лье от его солдат, стотысячная франко-итальянская армия обрушила свой удар на правый фланг австрийцев.

С помощью быстрого и точного выдвижения флангов французы окружили войско Джиулая и отрезали ему путь к отступлению. Фельдмаршал, оспаривавший у Наполеона III пальму первенства в военном искусстве, не успел опомниться. Его армия не смогла оказать достойного сопротивления и почти без боя отдала территорию около шестидесяти квадратных километров. Император Франции не скрывал, что этот дерзкий и эффективный маневр ему подсказал генерал Жомини[44], консультировавший монарха перед походом в Италию.

Однако возвратимся к нашему бесстрашному герою, среди ночи пробиравшемуся на ферму Сан-Пьетро, чтобы отыскать следы жестокого и загадочного убийства. Звезды светили ярко, и солдат мог легко ориентироваться на местности. Через дыру в заборе он проник во двор.

Повсюду на земле лежали трупы, их белые мундиры отсвечивали в темноте. Франкура передернуло. Днем в пылу сражения он убивал не задумываясь: перед ним были враги, жаждавшие его крови. Но ночью место, где проходил бой, выглядело жутко, и при виде неподвижных тел скорбь закрадывалась в сердце.

Пожар уничтожил хозяйственные постройки и только чуть затронул большой жилой дом с толстыми каменными стенами.

Войдя в просторную прихожую, молодой человек остановился, передвигаться в темноте было трудно. Он достал спички и зажег свечу. Кругом царил беспорядок: опрокинутая мебель, разбитые окна, на стенах — следы пуль и снарядов. Бесшумно ступая, Франкур перешел в следующую комнату.

— Это здесь! Вот колыбелька, а вон охапка соломы, которую я бросил!

Подняв свечу повыше, зуав внимательно осмотрел пол.

— Вот так так! А где же трупы? Я собственными глазами видел убитых мужчину и женщину. Они лежали здесь бок о бок, а теперь исчезли… Если бы не следы крови, можно было подумать, что их в доме никогда не было. Кто же убрал тела, неужели убийца? Каков хитрец! Надо поискать еще… О, дьявол!

Прямо над местом, где раньше лежал труп мужчины, в почерневшую деревянную панель в метре от пола был воткнут кинжал. Поднеся свечу, капрал увидел, что оружие до рукоятки покрыто высохшей кровью.

Этот кинжал напоминал тот, что торчал из груди убитого… Существуют вещи, которые видишь долю секунды, а запоминаешь на всю жизнь. Очевидно, с крестником короля была связана какая-то тайна…

Внезапно Франкур почувствовал дуновение воздуха, как от приоткрывшейся двери, а вслед за тем услышал осторожные шаги в соседней комнате и потушил свечу. Спрятавшись за перевернутым буфетом, капрал стал ждать.

В комнату вошли. Глаза молодого человека понемногу привыкли к темноте, и он различил фигуру в черном одеянии с капюшоном, напоминающем монашескую рясу. «Привидение, — подумал зуав. — Как есть призрак».

Вошедший замер. Что-то блеснуло в складках его плаща. Вдруг притаившийся зуав услышал ритмичные всплески, сопровождавшиеся скрипом, как будто кто-то работал веслами. Франкур вспомнил, что у подножья стены фермерского дома протекает канал, довольно широкий, по которому можно добраться до Палестро.

Внезапно, со свистом рассекая воздух, взметнулась шпага и привидение застыло в боевой стойке. Из-под капюшона послышался сухой резкий голос.

— Wer ist da?[45] — вопрос прозвучал по-немецки.

В противоположном конце комнаты появился другой призрак, который, смело подставив грудь под острие шпаги, ответил вполголоса по-итальянски:

— Il terze![46]

— Почему ты говоришь по-итальянски? — раздраженно прервал вошедшего первый, — тебя могут услышать и понять.

— А почему ты спрашиваешь по-немецки? Здесь все его знают.

— Хорошо, говори по-французски.

Франкур, все более изумляясь, подумал: «Так-то лучше, хотя я прекрасно понимаю итальянский».

— Который час? — произнес тот, что был при шпаге.

— Полночь.

— Где мы?

— На пороге большой комнаты.

— Что нужно, чтобы войти?

— Освободить место перед клинком.

Шпага опустилась, и привидение протянуло левую руку, одновременно прошептав несколько слов, смысл которых был непонятен зуаву. Два капюшона приблизились друг к другу, наклонив головы, затем одновременно выпрямились. Наконец один призрак склонился перед другим.

«Что ж, знакомство состоялось, — размышлял капрал. — Каково будет продолжение?»

Плеск весел затих, и в дверях появился новый черный силуэт. Навстречу ему вновь взвилась шпага, и все тот же голос спросил:

— Ты говоришь по-французски?

За третьим последовал четвертый, потом пятый, шестой и, наконец, седьмой призрак. Все отвечали быстро, затем каждый брал из рук первого веревку в том же порядке, как входил.

Затаив дыхание, капрал смотрел во все глаза. Человек со шпагой достал из-под плаща маленький потайной фонарь и осветил пространство. Зуав увидел, что капюшоны, закрывавшие лица незнакомцев до подбородка, имели прорези для глаз. Первый подошел к деревянной панели, из которой торчал кинжал, и надавил на скрытый механизм. Тяжелая дверь бесшумно отодвинулась. Человек с фонарем шагнул в открывшийся проход, за ним последовали остальные.

С момента, когда зуав появился на ферме, прошло полчаса. Здравый смысл подсказывал, что пора уходить. Но в сознании каждого француза живет маленький Гаврош[47], таинственность и загадочность разжигают его любопытство и толкают на безрассудные поступки. Франкур поправил свой клинковый штык и прислушался. В доме было тихо. «Не будь я «шакалом», если не узнаю, в чем тут дело! — подумал он. — В этом ночном спектакле я оказался зрителем, но может быть, стану актером?»

Так же, как предводитель призраков, зуав нажал на деревянную панель, и она мягко отодвинулась. Нащупав ступени, молодой человек стал медленно спускаться в подземелье, откуда веяло холодом и сыростью.

ГЛАВА 4

Что призраки понимали под словом «работать». — Ненависть к Франции. — Тайное немецкое общество. — «Смерть Наполеону III и Виктору-Эммануилу!» — Монархи[48], пользовавшиеся популярностью. — Заговор раскрыт. — Один против семерых. — Дуэль. — Отличная защита. — Провал. — Франкур окружен кинжалами. — В полной темноте, в полном неведении.

Франкур осторожно пробирался в темноте, придерживая рукоятку клинкового штыка, чтобы не задеть стену и не наделать шуму. Решив не подходить слишком близко, он спрятался в углублении стены, откуда мог наблюдать происходящее, не рискуя быть обнаруженным.

Призраки расположились перед чем-то вроде алтаря, на котором горели поставленные в ряд семь свечей. Под сводчатым потолком подземелья голоса звучали отчетливо, было слышно каждое слово.

— Я пришел из Сицилии, — произнес один из призраков.

— Я приехал из Пьемонта, — подхватил второй.

— Я — из Милана.

— Я прибыл из Венгрии.

— Я — из Тироля[49].

— Я — из Вены.

— А я — из Пруссии[50], — после небольшой паузы сказал седьмой.

Наступила тишина. Затем, совершив ритуал[51], имеющий какой-то таинственный смысл, семеро призраков выпростали руки из складок монашеских одежд и поднесли к свечам. У шестерых на указательных пальцах блестели золотые кольца, у седьмого — перстень из платины, на котором бриллиантами были выложены какие-то буквы. Головы шестерых почтительно склонились.

— Я — первый и считаю вас нашим предводителем.

— Я — второй и считаю вас нашим предводителем.

Эти слова повторили все шестеро. Затем обладатель платинового перстня сказал:

— Мы не должны ни знать, ни видеть друг друга. Таков закон, за невыполнение которого — смерть. Но все мы — братья. Итак, вверенной мне властью объявляю заседание Верховной Палаты открытым.

Акцент[52] незнакомца выдавал его происхождение с берегов Шпрее[53]. Торжественный и повелительный голос то поднимался к высокой ноте, то вдруг обрывался и начинал с низкого тона. Черные плащи сидели вокруг алтаря на больших камнях и внимали говорящему.

— Братья! Пришла пора действовать. Я имею в виду не участие в сражениях, а применение тайной силы, более действенной, чем война. Эта сила нашего общества, которое ведает обо всем, повсюду проникает, вершит по своему усмотрению дела, ведет за собой людей. Она бьет без промаха по ничего не подозревающему врагу в нужное время, не оставляя следов.

Послышался одобрительный шепот.

Голос с берлинским акцентом продолжал:

— Братья, вы знаете, что проклятая война, в которой проливаются реки крови, война, подвергшая опасности Австрийскую империю, — дело рук карбонариев!

Шестеро призраков вскочили с мест и закричали:

— Смерть карбонариям!

Франкур знал, что карбонарии — члены тайного общества, цель которого — освобождение Италии из-под австрийского ига революционным путем. Молодой человек слышал также, что в этом обществе существуют суровые законы, предусматривающие наказания вплоть до смертной казни в случае предательства или неподчинения. Название «карбонарий» происходило от слова «карбон», что значит угольщик. Первые члены тайного общества были угольщиками и жили в древесных хижинах в лесу.

— Благодарю вас за поддержку, братья. Да, смерть карбонариям, кровавая смерть тем, кто хочет отделить Италию от Австрии и войти в союз с Францией, нашим вековым врагом. Смерть революционной Италии! И да здравствует «Тюгенбунд»!

— Да здравствует «Тюгенбунд»! — повторили призраки.

— Пусть всегда живет бог добродетели, нерушимый союз воли и могущества, слепой преданности и фанатичного повиновения, возрожденный нами, немцами, которые не хотят объединения Италии и ненавидят Францию! С Францией во все времена яростно сражались наши предки. Одолев Бонапарта, мы победили Францию.

Капрал, которому подобные речи уже начали действовать на нервы, возмутился про себя: «Ах ты, дрянь! С каким удовольствием я свернул бы тебе шею за эти слова».

Главарь, постепенно возвышая голос, перешел к последним фразам на крик:

— За нами сто тысяч немцев, готовых оказать помощь в смертельной схватке между германцами и латинянами…[54] Я представляю секту немецких патриотов «Тюгенбунд», спровоцировавшую в свое время отступление России и организовавшую битву при Ватерлоо[55], в результате которой Наполеон был разбит. В моем лице «Тюгенбунд» объявляет беспощадную войну Франции! Войну Наполеону III! Войну Виктору-Эммануилу!

Обведя присутствующих сверкающим сквозь прорези в капюшоне взглядом и выдержав короткую паузу, предводитель продолжал:

— Верховная Палата приговаривает к смертной казни Наполеона III, Виктора-Эммануила, Кавура, Гарибальди[56] и прочих иже с ними! Для приведения в исполнение приговора хороши все средства — сталь, огонь, яд! Монархи должны быть уничтожены любой ценой! Повсюду Палата будет противостоять Венте…[57] Пусть везде звучат воинственные кличи… А теперь, братья, идите и возглавьте наше движение! Ищите союзников, последователей, умножайте наши ряды! Действуйте отважно, работайте без устали! Пусть франко-итальянская армия будет начинена предателями, пусть повсюду слышатся слова «смерть суверенным союзникам!».

Члены секты за непорочные связи, встав, воодушевленно скандировали:

— Смерть Наполеону III! Смерть Виктору-Эммануилу!

Капрал едва сдерживал гнев. Стиснув зубы и сжав кулаки, он готов был один броситься на подлых семерых заговорщиков: «Убить императора, убить короля! Проклятье! Пусть меня изрубят на куски или поджарят живьем, если я позволю им это сделать!»

Порыв зуава был искренним. Чтобы понять и оценить его, необходимо знать, что в те времена Наполеон III пользовался огромной популярностью. Императора любила вся Франция. Обратимся к историческому факту. Во время плебисцита[58] 21–22 ноября 1851 года за Наполеона III проголосовало около восьми миллионов французов. А если быть точным 7 824 125 граждан были за империю, 253 149 — против, 63 126 бюллетеней оказались пустыми[59]. Престижу монархического режима, который поддерживала армия, немало способствовали недавние победы в Крыму — Альма, Инкерман, Севастополь. Теперь же, когда император принял командование войсками, сражающимися за независимость Италии, почитание усилилось.

Что касается солдат молодой итальянской армии, то все они испытывали к королевской власти добрые чувства, унаследованные от старших, и считали легендарного героя в маленькой шапочке и сером сюртуке, имя которому Наполеон, олицетворением монархического строя.

Франкур преклонялся перед императором, восхищался и любил короля, от которого к тому же получил награду. Услышав призывы «Смерть Наполеону III!», «Смерть Виктору-Эммануилу!», он в ярости сжал кулаки, выпустив из рук рукоятку клинкового штыка. Оружие сильно ударилось о стену, и ужасный скрежет эхом пролетел по всему подземелью. Призраки вздрогнули.

— Мы, кажется, не одни. — От недавнего воодушевления главаря не осталось и следа.

— Предательство! Предательство! — волновались остальные, шаря черными дырами капюшонов по сторонам. — Горе тому, кто подслушал нас!

— Смерть ему! Смерть! — метались заговорщики.

Главарь остановил их:

— Успокойтесь и следуйте за мной!

Выставив вперед шпагу и подняв фонарь над головой, он стал пробираться к выходу. Франкур понял, что бегство невозможно. Без колебаний молодой человек принял дерзкое решение. «В конце концов, их всего лишь семеро, а человек, решивший дорого продать свою шкуру, способен на многое. Вперед!»

Скрежет вынимаемого из ножен клинкового штыка выдал местонахождение зуава. Заговорщики поспешили на звук. Не дожидаясь, пока они подойдут вплотную, Франкур как тигр прыгнул навстречу с криком: «Убийцы! Подлые убийцы!»

— Не убийцы, а заступники, — высокомерно возразил главарь, нанося капралу удар.

Семидесятисантиметровый клинковый штык зуава был короче шпаги, имевшей в длину девяносто сантиметров. И капрал наверняка получил бы удар прямо в грудь, но сам дьявол не был таким увертливым и ловким фехтовальщиком, как бравый француз. Шпага[60] или сабля, рапира или клинок — вид оружия не имел значения.

Заметив приближавшееся острие, Франкур молниеносно отпрыгнул в сторону и отвесил шутовской поклон.

— Промазал! Попробуй еще! Давай!

Сохраняя хладнокровие, черный плащ под прикрытием друзей продвинулся на два шага. Заговорщики хотели броситься на француза, но главарь остановил их:

— Этот человек принадлежит мне и только от меня примет смерть!

— Посмотрим, — ответил Франкур, так звонко прищелкнув каблуками, что звук, как пистолетный выстрел, потряс своды.

Шесть темных силуэтов подняли свечи повыше, чтобы осветить пространство для дуэлянтов. Главарь предпринял новую атаку. Нелегко драться широким, тяжелым и коротким клинковым штыком с противником, вооруженным легкой и длинной шпагой. Но выбора не было. Зуав быстро и грациозно отразил нападение.

— Проклятье, — прохрипел главный призрак по-немецки, удивленный неожиданной силой и ловкостью противника. Он был умелым фехтовальщиком, но француз, несмотря на молодость, не уступал ему. Зуава, казалось, не смущало, что он один против семерых. Солдат сражался отважно, изумляя заговорщиков выдержкой и мастерством.

— Эй, привидение в балахоне, давай! — c усмешкой произнес смельчак. — Мне хотелось бы видеть твое лицо. Будь у меня кривая сабля, я содрал бы эту маску. Один… два… три… Что? Меня хотят прикончить ударом ниже пояса? Каналья!

В этот момент противник сделал выпад, но Франкур быстро повернулся вполоборота, и шпага черного капюшона, врезавшись в стену, разлетелась на куски. Капрал молниеносно нанес главарю сокрушительный удар в грудь.

— Наконец-то я получу твою шкуру!

Зуав наносил удары один за другим, но несмотря на то, что заговорщик уже был весь исколот, он по-прежнему оставался на ногах.

— Можно подумать, что этот человек из дерева! — пробормотал француз.

На какое-то мгновение рука капрала ослабла, и клинок выскользнул из его рук. Молодой человек остался без оружия.

— Кинжалы! — потребовал главарь.

Приняв боксерскую стойку, Франкур приготовился к рукопашному бою. Оружие валялось всего в пяти-шести шагах, если бы он мог подобрать его! Но стоит только приблизиться, как все семеро накинутся на него и заколют ножами, зловеще поблескивающими в полумраке.

Круг сужался. Сейчас кто-нибудь вонзит кинжал, и все кончится. Вдруг сильный взрыв потряс стены подземелья. За ним последовал второй, третий… Обеспокоенный главарь произнес несколько слов по-немецки, и заговорщики мгновенно задули свечи. Все стихло, и молодому человеку, оказавшемуся в полной темноте, оставалось гадать, спасло ли его Провидение, или он все же получит смертельный удар.

ГЛАВА 5

Старый знакомый. — Тревога. — В разведку. — Старина Перрон и двое неизвестных. — Парадный марш зуавов перед королем. — Кофе Виктора-Эммануила. — Чтобы взять пленного. — Загадочный зов. — Ужасная борьба. — Смертельный удар. — Все взорвалось.

В лагере зуавов только что прошла перекличка. Капитана, командира второй роты, увезли с высокой температурой из расположения полка. Командование принял молодой поручик лет двадцати шести — двадцати семи. Высокий, голубоглазый, с красиво очерченным носом, светлой бородой, он великолепно выглядел в форме африканских офицеров — красные штаны и черная туника[61], складками спадающая с широких плеч. Могучую грудь украшали орден Почетного легиона, боевая медаль и медаль за битву в Крыму. Зуавы любили своего нового командира и гордились им.

В лагере повсюду царило оживление. Солдаты, расположившись возле сумок, пили кофе. Молодой командир подошел к группе из четырех человек. Зуавы тотчас вскочили, поднеся правую руку ко лбу, а левую положив на эфес шпаги в знак приветствия.

— Обозный! — обратился командир к одному из стоящих.

— Слушаю, господин поручик!

— Так ты говоришь, Франкур исчез?

— Да, господин поручик. Не знаю, что и думать…

— Но я видел его вчера вечером и говорил с ним.

— Он был здесь, его вещи лежат рядом с моими. Но утром, когда нас разбудили, обнаружилось, что капрала нет на месте.

Подошел сержант-горнист и отдал честь офицеру.

— Питух, ты пришел вовремя. Франкур исчез! Кебир хотел видеть его, и немедленно… Я очень обеспокоен!

— Я тоже, поручик! Ведь он — мой друг. Если разрешишь, я поищу его. Капрал когда-то спас мне жизнь…

— Перед атакой! Да ты рехнулся! Мы можем выступить с минуты на минуту.

— Однажды в Крыму, когда ты был простым зу-зу[62], Жаном Оторвой, мы пошли на это. Мы плевали на все и в том числе на дисциплину.

Красивого офицера звали Жан Бургей. Прозвище Оторва укрепилось за ним, когда Канробер производил его в сержанты. Поручиком Бургей стал после того, как установил флаг на Малаховом кургане. Легендарный зуав, герой многих любовных приключений, женился на княжне, а свидетелями на его свадьбе были офицеры — адъютанты маршалов Франции. Однако поручик оставался простым и добрым товарищем и с удовольствием рассказывал о своих подвигах. В полку его любили чуть ли не так же, как императора в армии.

— Там, в Севастополе, — ответил он Питуху, — мы не боялись, что полк покажет нам хвост…

В это время прибыл офицер в голубой униформе приближенного к императорскому двору. Не слезая с коня, порученец быстро сказал несколько слов полковнику и ускакал обратно. Тотчас же заиграл горн.

— Скорее на место! — крикнул Питух и помчался прочь.

— Значит, судьба такая… — сказал ему вслед поручик и положил руку на плечо Перрону.

— Что ж, старина, возьми мешок и карабин Франкура и отнеси в повозку.

Перрону было около сорока лет. Ему нравилось, когда к нему обращались на «ты» и называли «стреляным воробьем», особенно когда это делал Оторва.

Исчезновение капрала повергло Обозного в смятение. Кто поддержит его в трудную минуту? Кто будет заботиться об отделении? Толстяк прилип к Перрону. А тот уже командовал:

— Взвод, шагом марш!

Перрон отдал сумку капрала Обозному, а карабин — Раймону. И трое друзей отправились искать повозку.

К поручику подбежал аджюдан-мажор[63].

— Бургей, вы идете на Сан-Пьетро в боковом охранении, затем — к каналу и выхо́дите на дорогу к Росбио, рядом с белыми строениями… Разведку надо провести особенно тщательно.

— Слушаюсь, господин капитан.

— Армия выступает с фланга, чтобы захватить противника справа, тогда как нас ждут между Морторой и Виджевано. Поэтому сведения, которые вы добудете, имеют огромное значение.

— Значит, господин капитан, главная цель наших войск — дорога между Новаро и Тичино?

— Именно!

— А африканские стрелки́?

— Они поступают в ваше распоряжение и будут помогать обеспечивать связь с полком. Будьте осторожны, в бой не вступайте. Если наткнетесь на противника, уходите. Понятно?

— Да, господин капитан.

— Желаю удачи!

— Спасибо, господин капитан.

Перрон заметил двух зуавов, неторопливо удалявшихся куда-то в тыл. По всему было видно, что они не собираются принимать участие в общем построении.

Полк шел бодрым шагом по берегу Сезии. Из-под ритмично топающих по дороге солдатских ботинок поднимались столбы пыли. Вскоре густое серое облако окутало французов: только штыки и стволы ружей поблескивали на солнце, да мелькали красные штаны.

Зуавы прибыли в Бридду, где располагался Генеральный штаб короля Пьемонта. Итальянская армия готовилась к выступлению. Монарх уже заканчивал завтрак, когда перед штабом появились первые ряды французских пехотинцев. Увидев королевский штандарт, они гаркнули во все горло:

— Да здравствует король! Да здравствует капрал Эммануил!

Не дожидаясь тамбурмажора[64], Питух приложил к губам горн и заиграл. Как раскаты грома, грянули приветствия, теперь подхваченные всеми: «Да здравствует король!.. Да здравствует Эммануил! Да здравствует капрал!»

Король отставил украшенную фамильным гербом большую серебряную чашку с ароматным мокко[65], промокнул губы салфеткой, пригладил бороду и, широко улыбаясь, в сопровождении одного лишь адъютанта вышел навстречу зуавам. Виктор-Эммануил всегда ел в одиночестве, офицер явился только для того, чтобы выслушать приказ.

— Позвать караул! — распорядился монарх.

Прибежали гвардейцы и быстро выстроились в почетную шеренгу. Виктор-Эммануил вытащил из ножен саблю и салютовал проходившим мимо французам.

— Да здравствует Эммануил! Да здравствует король-капрал! — неслось от ряда к ряду по нескончаемой колонне шагавших строем солдат. Барабанная дробь была уже еле слышна, а монарх все стоял и улыбался, глядя вслед уходящим воинам, навсегда покорившим его своей храбростью и сердечностью.

Столовая на время опустела. Офицеры, служащие, дневальные, ординарцы — все покинули дом, чтобы проводить зуавов. Вдруг в комнату бесшумно вошли двое «шакалов». На первый взгляд они ничем не отличались от бравых африканцев: форма сидела безупречно, не было ни единой лишней детали. Но что-то в их облике настораживало. Может быть, отсутствие некоторой небрежности в одежде и непринужденности в поведении? Да и лица не покрывал южный загар, которым так гордились зуавы, а в движениях не чувствовалось военной выправки. Но среди всеобщего ликования на это никто не обратил внимания.

Незнакомцы действовали быстро. Один с карабином в руке встал у двери, другой подошел к столу и, вытащив из кармана маленький зеленый флакон, вылил несколько капель в чашку с кофе. По комнате распространился едва уловимый запах горького миндаля[66]. Вскоре он улетучился. Виктор-Эммануил вряд ли что-либо заметит, когда вернется.

Не говоря ни слова зуавы быстро вышли. Форма служила им прекрасным пропуском. Со стороны можно было подумать, что они спешат догнать своих товарищей, от которых отстали.

В то время как полк проходил перед королем парадным маршем, рота поручика Бургея быстро миновала несколько сот метров, отделявших лагерь от фермы, и остановилась недалеко от построек. Вдруг раздался выстрел. Пуля просвистела над ухом командира.

— Ложись! — тут же скомандовал Жан.

Зуавы залегли в высокой траве, африканские стрелки, спешившись, укрылись за виноградниками и фруктовыми деревьями. Последовали новые выстрелы, скорее громкие, чем опасные. «Что бы это могло значить?» — подумал Бургей.

Он подал сигнал: два коротких свистка, один длинный.

Тотчас из-за высоких колосьев появился сержант.

— Прибыл по вашему приказанию!

— Хорошо. Возьми восемь человек. Обойдите ферму справа и выясните, что там происходит. Но — ни выстрелов, ни криков… И чтобы никто вас не видел. Постарайтесь взять кого-нибудь в плен.

— Есть, господин поручик.

Унтер-офицер скрылся во ржи. На ферме продолжали стрелять. Прошло несколько минут. Зуавы, прекрасно зная, что Оторва не упустит случая ввязаться в драку, спокойно ждали.

Отряд сержанта, никем не замеченный, добрался до молодых вязов с густой кроной и удобными для лазания стволами. Командир осторожно взобрался на вершину одного из деревьев и раздвинул ветви.

Во дворе находилось семь или восемь австрийских солдат, которые беспрестанно палили из ружей без видимой причины.

— Что делают здесь белые мундиры? — прошептал сержант.

Появился человек в костюме тирольского стрелка с дымящимся факелом в руке. Обойдя здание, незнакомец громко отдал какое-то приказание по-немецки. Тотчас солдаты бросились к люку, очевидно ведущему в подвал либо в колодец. Один за другим белые мундиры исчезали в дыре. Заинтригованному сержанту это показалось странным. Вдруг он вспомнил, что поручик просил захватить пленного. Зуав перевел взгляд с опустевшего двора на канал, омывающий стены фермы. На воде покачивались две барки: одна довольно большая, способная вместить десять человек, другая совсем маленькая, похожая на каяк[67]. Вдруг в каменной стене у самого берега открылся потайной лаз. Из него один за другим стали выпрыгивать австрийцы и направляться к лодкам. Сержант мигом оказался на земле.

— Спрячьтесь за насыпью у канала, — приказал он своим подчиненным. — Когда я крикну «ко мне» — бегите!

Пока пехотинец пробирался к каналу, австрийцы успели сесть в лодку и отплыть на значительное расстояние. На берегу оставался один тиролец. Вдруг сержанту показалось, что из подземелья доносятся крики. Молодой офицер прислушался. Раздался знакомый каждому «шакалу» свист, который означал, что зуав попал в беду. «Там кто-то из наших!» — подумал сержант, однако времени на размышления не оставалось — тиролец уже сел в каяк. Каменная дверь в стене с тяжелым скрипом вернулась на место, и пехотинец больше не слышал ни звука. Какое-то мгновение он еще колебался, но незнакомец взялся за весла, еще секунда — и он уйдет. Не раздумывая, сержант прыгнул в качавшийся на волнах ялик[68], который от сильного толчка перевернулся. Зуав и тиролец оказались в воде. Схватив своего противника за рукав, сержант крикнул:

— Вы мой пленник! Отряд, ко мне!

Тиролец был очень силен и яростно сопротивлялся. Борьба длилась недолго. Когда пехотинцы прибежали, на воде качалось лишь бездыханное тело сержанта. Вытащив труп, они обнаружили, что грудь несчастного распорота от сердца до подмышки.

Вдруг неслыханной силы взрыв обрушил на головы зуавов град обломков. В мгновение ока от трагического и загадочного дома остались лишь дымящиеся головешки.

ГЛАВА 6

Выполняя поручение. — Чтобы выпить глоток. — Похвала подействовала. — Один стаканчик за два су. — В столовой короля. — Слишком сладкое вино. — Королевский кофе. — Сражен напитком наповал. — Виктор-Эммануил избежал смерти. — Обозный потерял товарища, но приобрел батон колбасы.

Перрону, Раймону и Обозному порядком надоело таскать вещи без вести пропавшего товарища. Потеряв надежду встретить повозку, они не без сожаления оставили сумку своего командира на дороге и поспешили вслед за ротой.

Бойцы совершают геройские поступки не каждый день. Бывают моменты, когда солдат чувствует себя расслабленным, вялым и размякшим, как тряпка. Именно это состояние и испытывали трое друзей, шагая по пыльной дороге под палящими лучами солнца. Ах, если бы только восстановить потраченную накануне в сражении энергию с помощью нескольких стаканчиков живительного напитка!

Зуавы часто страдали от жажды и всегда были рады случаю промочить глотку. И он не замедлил представиться: повозка матушки Башу с искусительными напитками уже громыхала по дороге.

— Не пропустить ли нам по стаканчику, — воскликнул Перрон, и нос его сморщился в довольной гримасе, как у кота, почуявшего молоко.

Раймон, бледное лицо которого говорило о склонности к крепким напиткам, кашлянул в бороду:

— Кхе-кхе… Не откажусь…

Но, похлопав по карману, печально добавил:

— У меня только дуро![69]

Перрон, в свою очередь, тоже проверил наличность.

— Кхе-кхе… У меня, как у Раймона, — Саха́ра в гло́тке, а в кошельке — ни сольдо…[70]

Обозный не проронил ни звука. Может быть, он стал богачом? Удивленный Перрон спросил:

— Эй, Обозный, ты случайно не хочешь промочить горло?

Толстяк пробормотал что-то невразумительное. Интуиция[71] подсказывала друзьям, что в карманах у жителя провинции Бос имелось несколько су. А в душе бывшего крестьянина шла страшная борьба между врожденной бережливостью и нежеланием показаться скаредным. Хитрец Перрон понял, в чем дело, и решил пойти окольным путем. Старый солдат притворился страшно огорченным и с видом человека, понесшего большую потерю, произнес:

— Жаль все же, что мой кошелек совершенно пуст. Он плоский, как подошва. А мне так хотелось спрыснуть твою феску, Обозный!

— Мою феску? — удивился юноша. — Ты что, рехнулся?

— Говорю, что думаю, старина, и ничего более…

— Не понимаю…

— А ты следи внимательно за ходом моих мыслей. Что делает человека зуавом?

— Не могу знать.

— Феска.

— Как это так?

— Только зуав может носить феску на своей голове. Этот головной убор Провидение создало исключительно для «шакала».

— Что ты говоришь?

— Внимание, новобранец! До вчерашнего дня твоя феска возвышалась на голове, как ночной колпак, и позорила полк.

— Что правда, то правда.

— Но вчера ты побывал под огнем, понюхал пороху… Ты дрался, как истинный зу-зу… И вот результат — феска стала лучше держаться у тебя на ушах. Дух фески проник в твое тело и обратил тебя в настоящего зуава, — продолжал плести тонкую паутину лести старый обманщик. Он ускорил шаг и, поравнявшись с повозкой, спросил:

— Я правильно говорю, матушка Башу?

— Конечно, мой дорогой Перрон.

— И я также буду прав, если скажу, что зуав Обозный заплатит за каплю, которая не даст старикам умереть от жажды.

Жадность в душе крестьянина отступила. Леон Сиго был счастлив. Он чувствовал себя настоящим героем и не думал более сопротивляться. С легкостью отстегнув кошелек, юноша извлек из него заветную монету в двадцать су, которую уже несколько недель хранил между кожаными прокладками, и с достоинством протянул маркитантке:

— Обслужите нас, матушка Башу!

В те героические времена огненная вода стоила два су за маленький стаканчик.

Маркитантка трижды наполняла стаканчики, которые солдаты выпивали до капли.

— Три раза по шесть — будет восемнадцать… Осталось еще два су. Добавляю на второй стаканчик от себя, — сказала добрая женщина.

Благодарные зуавы выпили за здоровье матушки Башу и не без сожаления расстались с повозкой и ее хозяйкой. Теперь мир казался прекрасным, а настроение заметно улучшилось.

Вдалеке из-за поворота показалась головная колонна полка, направлявшегося в Бридду. Желая сократить путь, путники пошли наперерез. Вскоре зуавы услышали барабанный бой, звуки труб и приветствия, а потом увидели короля, отдававшего воинам честь.

— Какая удача! — мгновенно сообразил Перрон. — Может, капрал Эммануил угостит нас парой глоточков?

И хитрец выразительно посмотрел на товарищей. Те только облизнули сухие губы.

— Смотрите в оба и следуйте за мной!

Перрон осторожно добрался до задворок Генерального штаба и вдруг увидел двух зуавов, бежавших в направлении, противоположном тому, куда ушел полк.

— Вот те на! Смотрите-ка, те двое, кажется, опередили нас. Будем надеяться, что они оставили нам что-нибудь…

Перрон служил не первый месяц и знал, по крайней мере в лицо, всех солдат своего полка. Те двое были ему совершенно незнакомы.

— Откуда их черт принес? — пробормотал он.

А Раймон добавил:

— И физиономии какие-то бледные, а одеты во все новое, должно быть, из запаса…

— Или из штаба, секретари какого-нибудь начальства.

— Да, да, писаки…

— Хорошо, кабы они не все съели и не все выпили.

— Не бойся, у короля найдется, чем угостить доблестных зуавов. Вперед!

Водка уже ударила солдатам в голову, а пьяному — море по колено. Все трое беспрепятственно вошли в столовую. Обозный сразу углядел огромный батон болонской[72] колбасы, схватил его и, вдохнув запах, произнес:

— Черт возьми, пахнет неплохо! Ее хорошо есть с сухими хлебцами! Я беру… Удачный налет! Bouno!

Юноша действительно становился настоящим зуавом. Насадив батон на кончик штыка и убедившись, что он держится крепко, босеронец перешел к напиткам. Его более расторопные друзья уже изучали содержимое бутылок. Раймон заинтересовался наполовину пустой флягой с асти[73]. Поднеся ее к губам, он сделал большой глоток, прополоскал горло и сплюнул:

— Фу!.. Сладкое! Никогда бы не подумал, что такой матерый волк, как капрал Эммануил, пьет сироп!

Перрон завладел бутылкой с белой этикеткой.

— «Киршвассер»[74], — прочитал он название, написанное мелкими буквами. — Наверное, латинское или греческое. Но цвет — не очень…

— Да, похоже на настой из трав.

— Может быть, минеральная вода?

— Дьявол, достаточно одного взгляда, чтобы вызвать отвращение…

Тут Перрон заметил большую, полную до краев серебряную чашку и, понюхав, сказал:

— Королевский напиток! Настоящий мокко. И подают на серебре. Надо попробовать!

— Ну ты, гурман![75]

— Это очень редкая вещь — значит, для меня!

— Оставь мне глоток, я не брезгую ни тобой, ни Эммануилом. На старости лет, когда мы станем ветеранами наполеоновской гвардии, будем рассказывать, что пили из кружки короля.

— Мне кажется, я слышу шаги, — сказал Обозный.

— Да, правда, сюда идут!

Перрон, боясь, что ему помешают, залпом выпил половину кружки. И тут случилось страшное: глаза солдата расширились и стали неподвижными, тело конвульсивно дернулось. Он хотел крикнуть, но дыхание перехватило; жуткая гримаса исказила лицо. Чашка выскользнула из сведенных судорогой пальцев, и Перрон, один из самых могучих и сильных зуавов в полку, рухнул как подкошенный. Бледный как полотно Раймон бросился к товарищу.

— Перрон, бедный Перрон, что с тобой? Бравый парень, как ты, не может так просто умереть… — причитал он. — Господи, это яд! Кофе короля отравлен!

Парадный марш полка закончился. Виктор-Эммануил вложил саблю в ножны, отпустил охрану и направился в столовую. Адъютант открыл перед монархом дверь, и оба услышали крики. Король, вступив в комнату, удивленно произнес:

— Что здесь происходит?

На лицах зуавов застыли ужас и растерянность. От хмеля не осталось и следа.

Потрясенный Раймон не мог вымолвить ни слова. Все же привычка к железной дисциплине одержала верх над чувствами. Справившись с собой, он шпагой отсалютовал монарху, потом вытянулся по стойке «смирно» и замер в ожидании. Обозный с некоторым опозданием старался как можно точнее повторить движения друга, но ему это удавалось плохо. Насаженный на штык батон болонской колбасы, весом в пять или шесть ливров[76], грозил вывалиться из рук вместе с оружием. Несчастный воришка, потеряв от страха голову, думал только об одном: «Я пропал, я украл… теперь меня расстреляют…»

— Что вы здесь делаете? — спросил Виктор-Эммануил.

Раймон понял, что отвечать придется ему. С трудом подбирая слова, он выдавил:

— Извините, мой король! Мы выполняли поручение… я… Перрон и Обозный. Нам очень захотелось пить… Вы наш капрал и должны понять…

— Но что произошло? Заканчивай! Тот зуав на полу, что с ним? Он смертельно пьян?

— Это мой товарищ Перрон из отделения капрала: Франкура, того, что спас вашего подданного… за что вы его собственноручно наградили…

— Ладно, ладно! Но что с ним?

— Он мертв!

— Не может быть!

— Выпил ваш кофе и упал замертво.

— Значит, он был болен… Кровоизлияние!

— Нет, нет! Сначала Перрон выпил королевскую водку, а это крепкий напиток… Все было в порядке… Потом отхлебнул из вашей чашки и упал замертво. В кофе — яд, я уверен. Вас хотели отравить, ваше величество.

— Но кто?.. Ты подозреваешь кого-нибудь?

— Когда мы шли к вам, то видели, как двое неизвестных, одетые в форму зуавов, выходили отсюда. Я еще сказал, что они не похожи на настоящих «шакалов». Ты помнишь, Обозный?

— Да, господин король! И они бросились бежать, едва заметили нас.

Виктор-Эммануил задумался, а Раймон продолжал:

— А что касается нас, мы честные солдаты… Хотели только глотнуть чуть-чуть, проходя мимо. Разве это преступление? А вот ведь чем обернулось… Один бокал за ваше здоровье стоил Перрону жизни.

Король Пьемонта понял, что солдат сказал правду. Несмотря на природную смелость, монарх вздрогнул, подумав о беспощадном враге, чья ненависть преследовала его повсюду.

— Они, все время они… — прошептал Виктор-Эммануил. — Узнаю́ их подлую манеру. Но ни смертельный яд, ни острые кинжалы, ни мрачные ловушки не остановят порыв народа, который скоро разорвет вековые оковы. Время пришло! Я буду жить, а Италия будет свободна!

— Вы храбрые ребята, — сказал король, обращаясь к солдатам. — Идите в свой полк. Только дайте честное слово, что никому не расскажете об этом печальном событии. Я сам все объясню командирам. Вашего товарища похоронят с почестями, и я никогда не забуду, что обязан ему жизнью.

ГЛАВА 7

В темноте, в воде, в грязи. — Напрасные надежды. — Немного света, но снова мрак. — Конец ли это? — На солнцепеке. — Лодка и лодочница. — Прекрасная итальянка. — Кое-что о крестнике короля. — «Уходите!» — Враг. — Франкур узнал голос незнакомца.

Капрал был заперт в подземелье. Он не знал, сколько мучительных часов провел в кромешной тьме. Время от времени он кричал, звал на помощь, проклинал все на свете. Наконец, поняв, что его никто не слышит, уставший и разбитый, заснул прямо на каменном полу. Но сон не принес облегчения.

Когда узник проснулся, кошмар продолжался наяву. Зуав невыносимо страдал от жажды и голода, но еще больше от темноты, вернее от галлюцинаций, порожденных ею. Отважному капралу чудилось, будто он проваливается в таинственный мир, полный призраков. Ему стало страшно. Твердый духом солдат, привыкший к тяготам и лишениям военной службы, заплакал, как ребенок. Не веривший в Бога и смеявшийся над дьяволом, он вспомнил слова старой молитвы, которые вдруг сами пришли на ум.

Временами узнику казалось, что он снова присутствует на заседании призраков — людей, говорящих на французском языке с иностранным акцентом и прячущих свои лица под капюшонами и масками. Заговорщики хотели убить императора и короля.

О! Как необходимо добраться до Виктора-Эммануила, чтобы раскрыть ужасный заговор: «Будьте осторожны, ваше величество, вас собираются убить!»

Но ему никогда не вылезти отсюда. Заговорщики прекрасно знали это, иначе не оставили бы ему жизнь. Они обрекли пленника на мучительную смерть от голода и жажды.

Молодой человек вновь погрузился в тяжелый сон. Его разбудили глухие звуки. Это ружейные выстрелы! Там, наверху, сражаются! Совсем рядом!

Несчастный солдат набрал в легкие побольше воздуха и крикнул изо всех сил:

— Сюда! На помощь! Это я, Франкур… Зуавы, ко мне!

Он свистнул. Этот свист знали все «шакалы». Он означал, что зуав попал в беду. Но все было напрасно. Капрал кричал до хрипоты, пока не смолк грохот.

Вдруг Франкур заметил луч света, пробивавшийся сверху. Дневной свет, очень слабый, едва освещал пространство. Однако его вполне хватило, чтобы француз увидел свой клинковый штык, оброненный во время драки с главарем заговорщиков. У молодого человека появилась надежда. Забыв об усталости, он устремился на свет.

— Эй, «шакалы»! Ко мне на помощь! — закричал он, перепрыгивая через камни. Но вдруг свет исчез, вновь наступила тьма, еще более непроглядная, чем прежде. Несчастный солдат остановился, не зная, куда идти.

— Вот напасть…

Глухой мощный взрыв не дал ему договорить. Франкуру показалось, что мир рушится. Своды подземелья содрогнулись, на зуава посыпались щебень и штукатурка. Думая, что умирает, молодой человек потерял сознание.

Однако конец еще не наступил. Отважному солдату не суждено было погибнуть. Свежий воздух привел его в чувство.

Придя в себя, наш герой увидел, что лежит посреди небольшой лужи. Он с жадностью припал к воде. Затхлая и грязная, она показалась Франкуру божественным напитком.

Вдруг он услышал журчание. Вероятно, взрывом повредило фундамент, и теперь вода из канала сочилась через образовавшиеся трещины. Капрал пошел на звук. Сильная струя била из большого отверстия в стене.

Он тут же сообразил, что может расширить отверстие и через него проникнуть в канал, а там вплавь добраться до берега.

С яростным воодушевлением Франкур принялся разрывать скользкую рыхлую почву. Влажная глина соскабливалась легко, как масло. Неожиданно свод рухнул. Масса песка, глины и воды сбила беднягу с ног, грязный поток понес в неизвестном направлении. Некоторое время капралу удавалось держаться на поверхности, но камни, летевшие сверху, оглушили его. Теряя сознание, он успел подумать: «На этот раз точно конец», — и скрылся в водовороте.

Сколько ложных смертей пережил храбрый зуав! Сколько раз прощался с жизнью и вновь обретал ее! Вот и сейчас, почувствовав на лице сильный жар, молодой человек приоткрыл веки и с удивлением обнаружил, что лежит на солнцепеке. Он вдохнул поглубже, протер глаза, ущипнул себя за щеку.

— Кажется, я жив… Чувствую поцелуй солнца, которое и не надеялся больше увидеть.

Франкур попытался перевернуться со спины на бок, но движение болью отозвалось в теле.

В ту же минуту до его слуха донесся скрип уключин и плеск весел. Он понял, что находится в лодке. Высокий девичий голос потряс зуава до глубины души своей мелодичностью, нежностью и мягкостью.

— Господин солдат! Как я рада, что вы живы…

Франкур, сделав неимоверное усилие, приподнял голову.

На лавке, крепко сжав маленькими ручками весла, сидела очаровательная девушка. Она была скромно одета, но молодому человеку показалась прекраснейшим созданием во всей Италии. Великолепные черные волосы, сколотые коралловой[77] булавкой, выбивались из-под соломенной шляпы, огромные голубые глаза смотрели чуть лукаво.

— Синьорина[78], как мне благодарить вас? — произнес молодой человек. — Вы извлекли меня из могилы, и я снова вижу солнце…

Губы цвета спелого граната приоткрылись в улыбке, обнажив ряд белоснежных зубов.

— Я счастлива, что оказалась рядом, когда вас вынесло бурлящим потоком. Так, значит, вы были в подземелье?

— Да! Вы знаете, кто там был?

— Я слышала… О них говорят по всей стране.

Барка причалила и остановилась. Юная красавица сложила весла и, спрыгнув на берег, сказала:

— Приехали! Вы сможете дойти до дома? Здесь совсем рядом…

Девушка протянула солдату обе руки. Франкур, собравшись с силами, с трудом поднялся на ноги.

— Вот и хорошо. Обопритесь на меня. Не бойтесь, я сильная!

— Но я такой грязный…

— Ничего. Держитесь крепче!

Не прошли они и пятидесяти шагов, как оказались около ветхой лачуги. Войдя внутрь, девушка представилась:

— Меня зовут Беттина.

— Франкур, капрал Третьего полка зуавов. Разрешите засвидетельствовать вам мое почтение…

— Пожалуйста, садитесь вот сюда!

— Мы у вас дома, синьорина? — недоверчиво спросил зуав.

— Да, — неопределенно ответила девушка, — почему вы спрашиваете?

— Не сочтите за нескромность, но вы такая красивая, благовоспитанная, дворец едва ли достойное жилище для вас.

Девушка улыбнулась и, не теряя времени, принесла хлеб, сыр и кувшин с вином.

— Я нашла вас без сознания, — вместо ответа произнесла она. — Сколько времени вы там пробыли?

— Не знаю… Я сбился со счета. Какой сегодня день?

— Третье июня.

Франкур подскочил на месте.

— Я пропал! Три дня отсутствия в военное время! Меня сочтут дезертиром. Мадемуазель Беттина, мне надо срочно уходить, нельзя терять ни минуты. Мне необходимо догнать полк.

— Сначала обсохните и немного поешьте. Ведь вы еле держитесь на ногах.

Зуав решил на время забыть неприятности и отдать должное еде. Он с аппетитом поглощал все, что приготовила его спасительница, запивая большими глотками вина.

— Вы правы, синьорина! Разрешите один-два вопроса?

— Спрашивайте!

— Во-первых, где мы находимся?

— Около Конфиенцы, на берегу малого канала Сан-Пьетро.

— Далеко от фермы?

— В полутора лье.

— Это оттуда вы меня привезли на барке?

— Совершенно верно. Или я должна была вас там оставить? — спросила она с шаловливой улыбкой, сводившей Франкура с ума.

— И еще вопрос.

— Задавайте!

— Зачем вы пошли на ферму, которая находится прямо на линии фронта? Это же очень опасно! Должно быть, важная причина заставила вас отправиться туда.

— Это не моя тайна.

Франкур посмотрел девушке прямо в глаза.

— Вам нужно было узнать что-нибудь?

— Может быть.

— О молодом человеке, его жене и ребенке?

Беттина, побледнев, с мольбой посмотрела на зуава.

— Значит, вы их видели?

— Да, синьорина…

— Живыми и здоровыми?

— Увы, нет. Простите, если сообщил плохую новость.

— Они ранены? Говорите!

— Их убили. Ей досталась пуля в висок, ему — кинжал в сердце.

— О, Святая Мадонна![79]

— Что же касается ребенка…

— Он тоже умер, не так ли? Несчастная семья…

— Младенец жив!

Девушка радостно вскрикнула, ее прекрасные голубые глаза наполнились слезами.

— Вы уверены? Вы точно знаете? — с беспокойством спросила она.

— Я сам лично вытащил ребенка с фермы, когда мы отбили ее у австрийцев.

Беттина взяла руки Франкура в свои и нервно сжала их.

— Вы спасли его. Да вознаградит вас Господь! Он сейчас в безопасности?

— Как маленький король! Он находится среди трех тысяч зуавов, которые усыновили его и обожают, как родного. Так младенец вас интересует?

— Да, да, очень!

— Но почему? Вы знаете его родителей? Кто они?

— Извините, но я не могу вам ответить. Пока это тайна, даже для вас, спасителя ребенка.

— Вы причиняете мне ужасное огорчение, синьорина… Я обязан вам жизнью и сердце готов отдать за вас и тех, кого вы любите…

— Я едва знакома с вами, но почему-то доверяю вам… Да, я очень нуждаюсь в отважном друге, но не могу принять вашу помощь.

— Почему, синьорина?

— Сегодня я не вправе это сказать. Да и вы не можете распоряжаться своей судьбой, вам надо догонять полк.

Зуав опустил голову и тихо произнес:

— Это правда. И все же необходимо, чтобы вы узнали, что станет с ребенком. Надо, чтобы он вернулся к своим родным, к вам, если хотите…

В глазах девушки мелькнул страх.

— Ко мне? Нет, только не сейчас! Это небезопасно и для малыша, и для меня… Там, где он в настоящий момент находится, среди ваших товарищей по оружию, ему ничто не угрожает. Позднее, когда закончится война и наша дорогая Италия будет свободна, а ненависть умрет вместе с нашими врагами, ребенок сможет вернуться к себе домой.

— Скажите, по крайней мере, к кому обратиться и где вас искать? Меня вы знаете как найти: Франкур, Третий полк зуавов.

— Милан, дворец Амальфи. Ска́жете: «Я хочу поговорить с Беттиной».

— Отлично! Правда, Милан пока в руках австрийцев, но скоро мы выбьем их оттуда. Дело нескольких дней!

— Свободный Милан! Об этом можно только мечтать!

— Скоро это станет действительностью, синьорина. Между прочим, мы сражаемся не каждый день, бывают и часы досуга. Надеюсь, вы вспомните обо мне. Сердце мое принадлежит вам навеки!

Юная красавица протянула на прощание руку и коротко ответила:

— Принимаю!

Снаружи послышались быстрые шаги. Беттина побледнела.

— Случайная встреча может обернуться дружбой на всю жизнь. А теперь уходи́те! Быстрее! И сделайте вид, что не знаете меня. Это враги!

— Но я хочу защитить вас! Несчастье тому, кто…

— Ни слова больше! Я не боюсь! Уходите, наконец!

Дверь открылась. На пороге появился молодой мужчина среднего роста с красивым надменным лицом. Он удивленно посмотрел на заляпанного грязью зуава, потом на сохранявшую удивительное спокойствие Беттину. Едва ответив на приветствие капрала, который глядел на него так, словно хотел запомнить на всю жизнь, незнакомец обратился к девушке:

— Кто этот человек и что он здесь делает?

Франкур чуть было не закричал от гнева.

— Разве вы не видите? — ответила Беттина. — Это французский солдат, он болен, умирает от голода. Я только что встретила его и дала поесть. Могу я сделать что-нибудь для наших освободителей?

— Хорошо… Но я пришел за вами.

— Прошу меня извинить, — вежливо перебил капрал. — Синьорина, еще раз простите за неожиданное вторжение. Благодарю от всей души.

Зуав поклонился, снова отдал честь незнакомцу и вышел, сжимая кулаки. «Дьявол! Провалиться мне на месте, — думал он, — если это не голос того негодяя, который хотел прикончить меня в подземелье».

ГЛАВА 8

Подвиги пехотинца на коне. — В поисках французской армии. — На границе. — Мост Сан-Мартино. — Бегство австрийцев. — Лихо скачущий конь и плохо взорванный мост. — Передислокация вражеских войск. — Битва при Турбиго. — Три будущих генерала. — Франкур и Мак-Магон.

Франкур шел быстро. Он неплохо подкрепился и отдохнул, но был еще довольно слаб. Инстинктивно молодой человек чувствовал, что за ним следят.

«Это он! — рассуждал зуав про себя. — Двух таких голосов не бывает! Должно быть, узнал меня, поэтому так пристально смотрел. Я один и почти безоружный, если не считать штыка. Без сомнения, он захочет прикончить меня. Что ж, поборемся. А хотелось бы остаться в живых, чтобы еще раз увидеть прекрасную мадемуазель Беттину!»

Скрываясь за деревьями, зуав добрался до пшеничного поля, а затем, прячась в колосьях, пополз, пока не достиг виноградника. Там он позволил себе немного передохнуть.

Было приблизительно восемь часов утра. По солнцу молодой человек определил направление. Армия, по его расчетам, должна была продвигаться на северо-запад.

Отдохнув, Франкур почти восстановил свои силы. Твердый дух, закаленный в постоянной борьбе за выживание, давал молодому телу огромную жизненную энергию, помогавшую преодолевать любые трудности.

Капрал осторожно выбрался из укрытия. Вокруг не было ничего подозрительного, грязная размытая дорога казалась пустынной. Она проходила через заросшие пастбища, заброшенные рисовые поля и виноградники.

За два часа пути Франкур не встретил ни души. Он видел лишь одинокие строения, в которых не чувствовалось присутствия человека. Как только линия фронта передвинулась сюда, жители покинули эти места.

Вскоре зуав увидел перевернутую повозку, а вокруг на земле — многочисленные вмятины. «Должно быть, армейский корпус проходил по этой дороге, — подумал он. — Это следы от пушек. Пойду по ним!»

Колея привела к винограднику. У последнего куста он заметил подпорку.

«Отличная трость, чтобы поддержать мое молодое тело», — решил отважный француз.

Еще через несколько шагов ему попалось валявшееся на обочине печенье, вероятно выпавшее из солдатского мешка. Он подобрал его и положил в карман.

Капрал продолжал путь через поля, мимо опустевших домов. Внезапно за невысокой изгородью из тутовых деревьев послышался стук копыт.

— Лошадь! Неужели меня преследуют?

Тревога оказалась напрасной. Статный рыжий жеребец без седла и пово́дьев жадно щипал листья люцерны. Увидев человека, он вздрогнул, фыркнул и ускакал прочь прежде, чем Франкур успел к нему приблизиться.

— Отбился от эскадрона, как я от роты… — сочувственно произнес зуав. — Жаль, что я не успел вскочить ему на спину. Было бы здо́рово явиться в полк верхом на этаком красавце!

Конь, добежав до рисового поля, провалился по брюхо в ил. Капрал рассмеялся и покачал головой.

— Эх, четвероногий! Вот ты и попался, будешь стоять, пока я тебя не вытащу! Но для этого мне нужны поводья или, по крайней мере, несколько ивовых прутьев.

В гуще древесной кроны Франкур отыскал два стебля толщиной с мизинец и ловко скрутил их в скользящий узел.

— Прекрасные поводья! Прочные, как трос. Смогут выдержать и пушку.

Затем взял ветку и, обломав с обеих сторон, прикрепил к прутьям. Получились удила.

— Теперь можно седлать. Назовем коня Четвероногий.

Животное с беспокойством наблюдало за человеком, который шел к нему, тихонько насвистывая. Подойдя, Франкур ласково погладил жеребца по стройной шее и быстро взнуздал. Не переставая насвистывать, он легко вскочил на спину животному.

Конь, совершив бешеный рывок, попытался сбросить всадника. Капрал только рассмеялся. Жеребец то яростно вскидывал круп, то вставал на дыбы. Но Франкур словно сросся с могучим телом скакуна. Наконец Четвероногий перестал сопротивляться и уступил настойчивости седока. Теперь зуав сосредоточил усилия, чтобы заставить коня выбраться на твердую почву. Но жеребец упрямо пятился, словно не понимая, чего от него хотят.

Франкур достал клинковый штык и, не вынимая из ножен, легонько уколол коня в бок, затем в другой.

— Немного жестоко, но ты сам виноват. Пошел! Пошел!

Измотанному борьбой скакуну такое обращение не понравилось, и он галопом рванул вперед. Конь мчался все быстрее и быстрее. Примерно через полчаса путь им преградила речка. Без колебаний Франкур направил лошадь к воде. Купание в реке освежило и взбодрило его.

Выбравшись на отмель, наездник пришпорил Четвероногого, и тот, подчинившись воле седока, поскакал дальше. Их путь лежал через пшеничные и рисовые поля, виноградники, ирригационные каналы. Они оставили позади дорогу, протянувшуюся с севера на юг, затем параллельную ей железную дорогу и выехали к большому поселку. У крестьян Франкур спросил название поселения.

— Vespolate!.. Stazione della strada ferrata[80].

Молодой человек прекрасно понимал итальянцев. Он выучился их языку, общаясь с мальтийцами[81] в Алжире.

— Вы видели солдат?

— Вчера тедески еще были здесь… Они пересекли границу.

— А французы?

— Нет.

Зуав плохо представлял, где находится. По его мнению, части французской армии должны были быть в двух лье отсюда. Но, проскакав это расстояние, он с удивлением не обнаружил там никого. У местных жителей Франкур выяснил, что в двух километрах протекает большая река Тичино, естественная граница между Пьемонтом и Ломбардией.

— Где австрийцы?

— Ушли сегодня ночью.

— А французы?

— Мы видели всадников, одетых, как вы.

— Слава Богу! Это, конечно, африканские стрелки́.

— Только у них были сапоги и ружья, а лошади оседланы по-другому.

— Я из пехоты! — грубо возразил капрал, решив, что над ним смеются.

Но ломбардийские крестьяне даже не помышляли об этом, ведь перед ними был их освободитель.

Время торопило. Зуав, залпом выпив стаканчик молодого кислого вина, предложенного жителями, собрался ехать к Тичино, чтобы пересечь его.

— Даже не пытайтесь! — отговаривали его поселяне. — Вас унесет течением, как перышко!

— А что же делать?

— Поднимитесь немного на север, там будет мост Сан-Мартино, по которому проходит дорога на Милан…

— Это далеко?

— Всего одно лье. Только австрийцы его заминировали. Мы с минуты на минуту ждем, что он взорвется.

— Спасибо, что предупредили. Постараюсь уцелеть!

Капрал пустил коня рысью: необходимо было как можно скорее добраться до моста и предотвратить взрыв, даже рискуя жизнью. После встречи с прекрасной итальянкой молодой зуав готов был каждый день совершать подвиги. Он почему-то не сомневался, что это доставит ей удовольствие.

Спустя двадцать минут Франкур увидел полосатый черно-желтый пограничный столб с двуглавым медным орлом, блестевшим на солнце. За ним начинался мост, въезд на который преграждала небольшая баррикада. Посередине моста возвышалась баррикада побольше, сложенная из туров, за которой суетились несколько солдат в белых мундирах.

В безумном порыве зуав влетел на мост. С одним клинковым штыком в руке, на коне с самодельными поводьями отважный солдат мчался к баррикадам.

— Вперед! Вперед! — кричал он, будто командовал многочисленным войском.

Верхом на лихом коне капрал легко преодолел первую преграду. Раздались выстрелы, над головой засвистели пули. Конь несся во весь опор, подбадриваемый криками всадника:

— Вперед! Да здравствует Франция! Да здравствует Италия!

— Французы! Французы! Спасайся кто может!

Единственным французом был Франкур, достойный преемник известных заводил кавалерийских атак — Лазаля, Кольбера, Монбрюна и Мюра[82].

На другом конце моста солдаты в униформе каштанового цвета выскочили из укрытий и бросились к привязанным невдалеке лошадям.

«Это, вероятно, саперы вылезли из заминированных шахт, — догадался зуав. — Значит, мост вот-вот взорвется!»

Солдаты в белых и каштановых мундирах, вскочив на лошадей, галопом помчались прочь, преследуемые Франкуром, который производил такой шум, что австрийцы, должно быть, решили, будто за ними гонится целый эскадрон.

Вдруг молодой человек почувствовал, как задрожала земля. Раздался страшный взрыв.

Зуав остановил коня.

— А славно я нагнал на них страху! — рассмеялся он. — Только бы мост не был разрушен целиком.

Капрал вернулся к мосту, над которым поднимались столбы пыли, и с удовлетворением отметил, что взрыв не вывел сооружение из строя. Осели два первых пролета, но настил по всей длине остался целым. Для проверки молодой человек проскакал до конца моста и вернулся обратно.

«Наряд в двадцать человек приведет его в порядок за два часа», — решил Франкур.

В этот момент вдали он увидел вспышки. Стреляли где-то на северо-западе.

— Тысяча чертей, там сражаются, а я здесь наблюдаю за полетом майских жуков. Ну, чистокровный, пошел!

По широкой долине Тичино проходили железная дорога и дорога на Милан через Мадженту[83]. Глубокая извилистая река местами разливалась, образуя множество болотистых участков, сплошь поросших камышом и осокой. Рисовые и хлебные поля, окаймленные фруктовыми деревьями и стройными тополями, чередовались с пастбищами и виноградниками. То тут, то там виднелись фермы с красными черепичными крышами.

Рядом с дорогой протекал широкий канал Навиглио-Гранде, который спускался от Турбиго к Милану. По берегам утопали в яркой зелени деревни и поселки — Понто-Нуово, Буффалора, Монте-Ротундо, Бернате, Куджиони, а затем Мальваглио, откуда, похоже, и стреляли. Еще дальше находились Ребечетто и Турбиго.

Франкур моментально оценил эти особенности ландшафта и понял, что лучше всего ехать вдоль канала, топким, болотистым берегом. Проскакав метров двести, он услышал свист пули над головой.

Через триста метров выстрел повторился. Обернувшись, капрал заметил вдалеке за деревьями активное перемещение австрийских войск. Огромное пространство было занято людьми, техникой, лошадьми.

«Да тут целая армия! — подумал юноша, вновь пришпоривая коня. — Эти сведения пригодятся командованию».

У Буффалоры на капрала обрушился целый град пуль.

— Царапин, кажется, нет! — присвистнул Франкур.

Отдав честь невидимому вражескому отряду, он помчался дальше. Между Мальваглио и Ребечетто стреляли еще сильнее.

— Здесь становится жарко! Но-о!.. Пошел!

Разгоряченный жеребец мчался во весь опор, камни и грязь летели из-под копыт. Наконец сквозь дым Франкур увидел ровные ряды красных фесок. Это были французские войска.

Пули продолжали свистеть над головой, но капрал, казалось, их не замечал. Вдруг конь споткнулся.

— Эх, задело!

Раненое животное жалобно заржало и попыталось укусить себя за бок, откуда сочилась кровь. Не теряя времени, Франкур направил коня к каналу, чтобы пробраться к своим. В воде молодой человек, как мог, помогал слабеющему жеребцу держаться на поверхности. Выбравшись на берег, всадник оказался в самой гуще сражения. Бешеная музыка перекрывала шум взрывов. Зуав услышал хорошо знакомый по Крыму марш:

Милый турок,

Когда вокруг твоей башки,

Как змея, обвит коленкор,

Который служит тебе кивером…

Увидев голубую униформу африканцев, Франкур воскликнул:

— Да это же турки…

В тот же миг ноги коня подкосились и он упал, захлебываясь собственной кровью. Капрал спрыгнул в сторону и оказался лицом к лицу с ошеломленным капитаном, державшим в одной руке пистолет, в другой — шпагу.

— Франкур? Не может быть! — закричал офицер, узнав юношу. — Откуда тебя черт принес?

Молодой человек тоже узнал старого знакомого, в прошлом лейтенанта стрелковой части, и, отдав ему честь, ответил:

— Господин капитан! Я приехал от виадука…[84] там полно австрийцев — на мосту, в деревнях, на канале… Это в двух лье отсюда.

— У нас очень плохо с разведкой. Никаких сведений! Постарайся найти генерала Мак-Магона и расскажи ему все, что видел.

— Чуть позднее, мой капитан! А пока дайте мне ружье и позвольте сражаться рядом с вами. Чрезвычайные обстоятельства вынудили меня отстать от полка, но я не хочу, чтобы меня считали дезертиром.

— Возьми мой карабин и следуй за мной!

Это была битва при Турбиго[85], в которой Франкур сражался в качестве добровольца алжирских стрелков.

Сквозь грохот орудий послышалась команда:

— В штыковую!

С воинственными криками турки ринулись на австрийских пехотинцев, в считанные минуты разрушив шеренгу противника. Перешагивая через поверженные тела, солдаты побежали к вражеской батарее, орудия которой тотчас смолкли. Бросив пушки, белые мундиры спасались бегством.

Вскоре протрубили: «Прекратить огонь!» Впереди, в одном ряду с запыхавшимися солдатами, оказались генерал, два капитана, тяжело раненный младший лейтенант и капрал зуавов. Случай свел вместе генерала армии Ожера, его адъютанта капитана Греви, капитана Даву д’Орстедта и младшего лейтенанта Буланже. Впоследствии первый станет командующим армейским корпусом, а его брат — президентом республики. Второй сделается великим канцлером, кавалером ордена Почетного легиона, третий — министром военных дел и почти диктатором.

Капитан Даву д’Орстедт представил генералу Ожеру зуава.

— Мой генерал, это капрал Франкур, смелый и преданный солдат. У него важные сведения о перемещениях войск противника. Хотите выслушать его?

— Конечно. Я сам провожу его к главнокомандующему. Пойдемте, капрал!

Маршал Мак-Магон спускался с колокольни Турбиго в сопровождении генерала Кальму. Бравый семидесятилетний старик, которого солдаты называли «отец Кальму», командовал пехотно-стрелковой дивизией гвардейцев.

Мак-Магон имел лишь общее представление о передвижениях белых мундиров. Ни подробностями о численности войска, ни сведениями о направлении, в котором оно двигалось, маршал не располагал. Франкур был именно тем человеком, в котором командующий нуждался. Он пригласил капрала в штаб, где в течение получаса они, склонившись над картой, обсуждали дислокацию австрийской армии. Отпуская капрала, Мак-Магон сказал:

— Спасибо, друг мой! Вы оказали мне большую услугу. Не ошибусь, если скажу, что завтра будет грандиозное сражение. Постарайтесь остаться целым и разыщите меня после победы. Я отблагодарю вас по заслугам.

Франкур вышел из штаба в прекрасном расположении духа. «Победа 31 мая… Победа сегодня… Победа завтра… Правда, оно еще не наступило, но раз Мак-Магон обещает викторию — она будет, маршал — человек слова, — думал молодой зуав. — Вот это называется вести военные действия под барабанный бой!»

Конец первой части

Часть вторая

ФРАНКУР — КАПРАЛ ЗУАВОВ

ГЛАВА 1

Перед битвой. — Армия в цветах. — Первый пушечный выстрел. — Неравная борьба. — Десять тысяч гренадеров против тридцати тысяч австрийцев. — Стратегическая ошибка. — Заторы на дорогах. — Помощь не подоспела. — Критическое положение. — Героизм гвардейцев отряда сопровождения. — Эполет императора сбит пулей.

В течение трех дней Наполеон III оставался в Новаре, ожидая появления противника. Император был убежден, что граф Джиулай стянет свои силы туда, где десять лет назад австрийцы нанесли армии Карла-Альберта сокрушительный удар, усугубивший и без того непомерно тяжелое положение несчастной Италии[86].

Главнокомандующий стянул войска в один кулак, чтобы отразить нападение австрийцев. Военные историки впоследствии упрекнут его за эту меру. К сожалению, они будут правы, ибо желание избежать стратегических просчетов породило еще более крупные тактические.

Положение становилось напряженным. Инстинктивно император чувствовал приближение баталии. Однако противник не подавал признаков жизни. Считая дальнейшее ожидание бессмысленным, Наполеон III решил пойти на риск, перебросив войска к Милану. Он дал распоряжение Мак-Магону продолжить движение. Утром первого июня генерал должен был проследовать от Турбиго к Буффалоре, где, вероятнее всего, находились австрийцы. От разведки не поступало никаких сведений относительно местонахождения противника. Война велась вслепую. Казалось, французы и австрийцы состязались друг с другом в непредсказуемости.

Пока Мак-Магон будет выполнять маневры, Наполеон со своим войском пересечет Тичино с его заболоченной долиной в районе Сан-Мартино по двум виадукам, через которые проходили железная дорога и дорога на Милан. Затем, захватив два моста через канал Навиглио-Гранде, император и Мак-Магон встретятся в Мадженте.

На рассвете войска покидали Новару. Провожая освободителей, жители города украсили розами стены, двери и балконы домов. Женщины и дети бросали воинам цветы, букеты и венки, девушки посылали воздушные поцелуи, мужчины махали шляпами и воодушевленно кричали:

— Виват[87] Франция! Виват Италия!

Но вот прозвучали фанфары, послышалось бряцание стального оружия.

— Император! Идущие на смерть приветствуют тебя[88].

Впереди гарцевал головной отряд. За ним в одиночестве шествовал Наполеон на великолепном гнедом скакуне Аяксе[89].

В то время императору исполнилось пятьдесят два года. Он с легкостью носил форму дивизионного генерала и прекрасно держался в седле. Его узнавали по продолговатому, с правильными чертами лицу, бесстрастному взгляду задумчивых серых глаз и пышным светлым усам. Видно было, что монарх слишком поглощен своими мыслями, чтобы его занимало происходящее. Временами он пробуждался от задумчивости. Гром оваций и град цветов возвращали его к действительности. Он поднимал украшенную белыми лентами шляпу и широким жестом приветствовал солдат и публику, но затем снова погружался в размышления.

За Наполеоном III, блестя позолотой, галунами и медалями, следовали члены Генерального штаба. На некотором расстоянии от него ехали придворные офицеры в длинных голубых камзолах с серебряными аксельбантами[90] и в голубых же треуголках[91]. В арьергарде шествовал отряд сопровождения.

Было десять часов утра. Переход через Тичино возглавили гренадеры гвардии под командованием генерала Рено де Сен-Жан-д’Анжели.

Офицеры штаба прикрепили цветы к седлам, поводьям, туникам, держали в руках. Гренадеры украсили букетами стволы пушек, дорожные мешки и петлицы темных шинелей. Розы переплетались с подбородочными ремнями и витыми шнурами головных уборов. Настроение у всех было радостное, словно войско ожидала увеселительная прогулка.

На горизонте показались войска, которые офицеры генштаба приняли за армейский корпус Мак-Магона.

Армия прошла еще некоторое расстояние, прежде чем в авангарде заметили огненную батарею, вокруг которой хлопотало отделение белых мундиров.

— Вот тебе и праздник! — сказал один из офицеров.

Генерал поднялся на стременах и скомандовал:

— Внимание, господа!.. Да уберите же, наконец, цветы!

В тот же миг снарядом снесло голову одному из гренадеров. Шерстяная шапка, украшенная розами, отлетела метра на три. Тело на мгновение застыло в жуткой неподвижности в строю, среди солдат, открывших рты от изумления и ужаса, потом тяжело упало, заливая землю кровью.

Гренадеры схватились за оружие. Офицеры подровняли шеренги. Под барабанный бой, звуки труб и огонь батарей приближалось многочисленное австрийское войско. Горделивая осанка и холодная решительность воинов внушали уважение; в храбрости и отваге они не уступали французам.

Началось сражение. Наполеон III галопом мчался по полю. Его присутствие воодушевляло солдат. Гренадеры стояли насмерть, не уступая ни пяди земли противнику. Страшная битва на одном месте походила на дуэль, когда соперники не хотят ни на шаг сдвинуться со своих позиций.

Мосты и виадуки были слишком узки, чтобы пропустить большое количество людей к месту сражения. Солдаты, не успевшие перебраться на другой берег, топтались на месте.

Чтобы сократить путь, гренадеры прыгали прямо в заболоченную реку и с трудом выбирались оттуда. Лошади вязли в трясине, офицеры оставляли их и шли пешком. У гигантов-полководцев Модиу и Десме де л’Исль штанины ниже колен были покрыты таким слоем грязи, что те едва передвигались. Не обращая внимания на яростный огонь, офицеры сняли брюки и, заправив в сапоги белые кальсоны, зашагали во главе своих батальонов, которым с трудом удавалось держать строй.

Часть гренадеров третьей роты направилась к железной дороге и наскочила на редут[92].

— Вперед! На приступ!

Редут взяли, но потери были ужасающими. Французы преследовали отступавших до двух параллельных мостов — через Навиглио-Гранде и железнодорожного. В 1200 метрах левее находилась Буффалора.

— Вперед! Вперед!

Противник заминировал мосты, но внезапная атака гренадеров помешала произвести взрывы. Французы обезвредили взрывчатку и устремились на приступ Буффалоры.

Гвардейцы продолжали отчаянно сражаться. Ряды их сильно поредели, а заторы, образовавшиеся у мостов, мешали подойти подкреплению. Дорога на подступах к мостам, насколько хватало взгляда, была запружена пушками, ящиками со снарядами, повозками с продовольствием. Бесконечная вереница солдат топталась на месте, в то время как на другом берегу шла жестокая бойня.

Именно здесь во всей полноте проявилась ошибка императора. Собрав в одном месте дивизии, бригады и полки, главнокомандующий лишил армию возможности маневра на местности.

Стояла летняя жара. Тяжеловооруженные, тепло одетые солдаты истекали потом. Полковник д’Альтон пришел доложить генералу обстановку и попросить подкрепление. Голова раскалывалась от боли, и офицер снял шерстяную шапочку и заправил ее под ленчик[93].

Мелочный и придирчивый генерал холодно посмотрел на подчиненного и сказал:

— Вы одеты не по форме. Где ваш головной убор? Идите!

Полковник подчинился. Исправив недостаток в одежде, он вернулся и отдал честь старшему по званию.

Австрийские пушки палили беспрестанно. Иногда снаряды выбивали целые ряды французов. В ровных голубых квадратах императорской гвардии то и дело появлялись зияющие пространства.

— Сомкнуть ряды! — раздавалась команда офицеров.

Ряды тотчас смыкались, линии выравнивались, пустоты заполнялись. Безжизненные, разорванные снарядами тела оставались лежать на поле, умирающие вгрызались в землю, чтобы заглушить крики и боль.

Прошел час. Вдруг слева послышались артиллерийские залпы.

Это, должно быть, Мак-Магон! Наконец-то!

Приход войска Мак-Магона означал бы конец страшной бойне и надежду на победу. Томительно текли долгие, тревожные минуты ожидания. Прошел еще час, но никто так и не появился. Положение становилось угрожающим. Наполеон понимал, что сейчас многое зависит от ясности его ума и умения владеть ситуацией. Он решил положиться на храбрость воинов. Речь уже шла не только о независимости Италии, но о будущем династии Бонапартов, о существовании самой Франции.

Монарху сообщили, что австрийцы грозят окружить французское войско и отрезать путь к отступлению. Император побледнел. Со всех сторон просили подкрепления. Главнокомандующий по очереди ввел в бой 23-й, 90-й, 6-й полки стрелков и, наконец, зуавов гвардии. Резервы были исчерпаны, а просьбы о помощи продолжали поступать отовсюду.

— Где же, в конце концов, Мак-Магон? — терялся в догадках Наполеон.

— Пока нет новостей, сир.

— А Канробер? Почему не подходит Канробер?

— О маршале никаких сведений.

— Но Ниель должен быть здесь?

— О нем никто не слыхал.

— А король?

— Сир, мы полагаем, что он перешел Тичино в районе Турбиго…

— Им всем давно пора находиться здесь!

Австрийцы усилили наступательные действия и предприняли попытку захватить канал и мосты. Если бы им это удалось, армию Наполеона ждало бы сокрушительное поражение. Гренадеры почувствовали безысходность своего положения. Битва становилась невыносимой. Генерала Клера, возглавившего полки зуавов и гренадеров, убили, его адъютанта, капитана Тортеля, снарядом разорвало надвое. Генерал Вимпфен был тяжело ранен. Генерал Меллине попал под копыта коня, и тот затоптал его насмерть. Без командиров остались четыре батальона Первого гренадерского полка. В добавление ко всему, противник захватил пушку французов.

Громкое «ура» пронеслось по австрийским войскам. Солдат наполеоновской гвардии охватила паника, роты, потерявшие половину состава, повернули назад. Угроза нависла над самим императором. В любую минуту его могли захватить в плен или убить. Свистели пули, сквозь просветы в клубах густого едкого дыма мелькали белые мундиры, слышались их победные крики.

Необходимо было защитить императора. Наполеон прохаживался возле небольшого, с зелеными ставнями домика охранников моста, выкуривая одну сигарету за другой. В запасе оставались лишь два эскадрона гвардии сопровождения. Полковник, командир этих подразделений, привстав на стременах и подняв шпагу, громко скомандовал:

— В атаку, вперед марш!

С криком «Да здравствует император!» всадники галопом проскакали мимо монарха.

Теперь Наполеон III остался без армии, в окружении охранников моста, которые, дрожа от страха, молили Святую Мадонну спасти их от гибели. Император с восхищением и жалостью наблюдал, как рубятся его гвардейцы. Вдруг он услышал пронзительный свист и ощутил удар в левое плечо. Пуля сорвала эполет, кусок ткани с золотыми шнурами отлетел метра на три. Попади свинец на несколько сантиметров ниже — главнокомандующего не было бы в живых. Наполеон спокойно вытащил из кармана костяной портсигар, достал сигарету и закурил. Обернувшись, он увидел в тридцати шагах за изгородью двух дерущихся: ловкий, как тигр, зуав атаковал гренадера, который тяжело оборонялся и постепенно отступал. Вдруг, проколотый насквозь, гренадер выпустил из рук оружие и упал навзничь. Зуав бросился на него, сорвал плащ, порылся в карманах, затем, оставив мертвеца, сделал несколько шагов к домику с зелеными ставнями. Потом, как бы передумав, резко развернулся и побежал прочь.

Эта сцена не заняла и тридцати секунд. «Неужели один из солдат хотел убить меня? — подумал император. — Невозможно! А тот охранник, что промахнулся в коридоре Тюильри в прошлом году… Почему вспыхнула эта дуэль между двумя французами? Гренадер убит, зуав ушел…» Главнокомандующий машинально посмотрел на пробитую ставню. Пуля, проделав дырку в доске, упала на землю. Наполеон подобрал ее, еще теплую. Она была выпущена из тирольского карабина. В этот момент отряд сопровождения с победными криками «Да здравствует император!» возвращался с поля боя. Наполеоновской гвардии удалось потеснить белые мундиры и защитить монарха. Следом проскакали тройным галопом на запыленных и взмыленных лошадях офицеры Генерального штаба во главе с маршалом Канробером. Обеспокоенный, он приехал в сопровождении эскорта[94], оставив войско на загроможденных живой силой и техникой дорогах.

— Как вы поздно, маршал! — с упреком произнес император.

Канробер, который считал, что и так сделал невозможное, не без основания возразил:

— Если бы ваше величество разрешили мне выехать сегодня утром, как я просил, то и я, и моя армия давно были бы здесь.

Маршал отдал честь и ускакал в Понто-Веччио, который переходил из рук в руки уже пять раз. На Канробера, пытавшегося соединить остатки полков, батальонов и рот, напал полк австрийских гусар и порубил весь его эскорт. Самого командующего схватили за шиворот, но он, пришпорив коня, ускакал, оставив свой крымский мундир в руках гусар. Четыре офицера штаба оказались тяжело ранены, но избежали плена.

Вражеские всадники, увлеченные атакой, очутились у канала. Их встретил оружейный огонь батальона 56-го полка, находившегося на противоположном берегу. Гусары повернули назад, но тотчас попали под обстрел пеших стрелков. Вспыхнул рукопашный бой. Лошади напарывались на штыки. Один из австрийских солдат в ожесточении направил на пушки карабин, забыв вытащить его из чехла.

Однако положение французских войск оставалось критическим. В пять часов император удалился с поля боя. Отступление походило на бегство: императорский конь, сначала шедший рысью, перешел в галоп, вскоре и монарх, и весь генштаб скакали во весь опор. Они промчались мимо знамен зуавов гвардии. Шесть старых, убеленных сединами сержантов с медалями на груди выстроились в почетном карауле рядом со знаменосцем, державшим славный лоскут почерневшей, пробитой пулями ткани, и с удивлением наблюдали позорный отъезд императора. Их взгляды заставили покраснеть от стыда генерала Фроссара. С трудом сдерживая гнев, он догнал Наполеона и попросил перейти на шаг.

А в это время колонна во главе с генералом Ниелем форсировала мост. Пробило пять часов тридцать минут. Дорога до Новары была сплошь покрыта трупами. Император казался растерянным. Он ощущал себя пешкой в игре обстоятельств. Если бы можно было исправить положение! На равнине, чуть севернее Буффалоры, прогремел пушечный залп. Может быть, это приближался Мак-Магон?

ГЛАВА 2

Другая баталия. — Дуэль на саблях. — Яростная битва. — Стрелки шли в бой, как на парад. — В Мадженте. — Смерть смельчака. — Появление капрала Франкура. — Подвиги зуава на коне. — Убийца императора. — Победа. — Маршал Франции и герцог Мадженты.

Генерал Мак-Магон получил от императора приказ соединиться с ним в Мадженте, на дороге в Милан. Задача, и без того трудная, осложнялась выбором места встречи между двумя водными артериями. К тому же командир второго армейского корпуса не имел сведений о дислокации войск противника.

Генеральный штаб еще не раз проявит свою несостоятельность на протяжении военной кампании. Но те, кто знал Мак-Магона, не сомневались, что приказ будет выполнен. Будучи прекрасным стратегом, генерал успешно избежал роковой ошибки императора — заторов на дорогах. Для этого он послал дивизию Эспинаса в Мадженту окружным путем. Миновав Кассино, Индерно и Маркалло, дивизия полным ходом двинулась к Мадженте. Но даже генерал не мог предвидеть, что столкновение произойдет так скоро. О противнике не было никаких вестей, и все надеялись, что соединение с армией Наполеона III пройдет без единого выстрела.

Пока дивизия Эспинаса маневрировала между деревнями, солдаты Мак-Магона наслаждались передышкой. В шесть часов утра, не получив никаких распоряжений, они принялись за чистку, стирку и приготовление еды. В одно мгновение на берегах Тичино и Навиглио расположились любители рыбной ловли с самодельными удочками.

В восемь часов из Генерального штаба был получен приказ о выступлении. Солдаты быстро запихали еду в рот, побросали вещи в мешки и, натянув еще влажные рубашки и кальсоны, построились.

Ровно в девять дивизия, возглавляемая генералом Ламотружем, и четыре полка пехотной гвардии под командованием генерала Кальму выступили в поход. Офицеры и солдаты украсили себя цветами так же, как и воины в Новаре. Их провожало все население города Куджиони.

Первая встреча с белыми мундирами произошла в деревеньке Кассате. Небольшой отряд австрийских стрелков отступил, слабо обороняясь. В это время со стороны Буффалоры прозвучал пушечный залп — это давал о себе знать император. Следовало прибыть туда как можно скорее. В Бернате головные колонны снова натолкнулись на вражеских стрелков, прочно укрепившихся в Монте-Ротондо. Французам надо было во что бы то ни стало выгнать их, но элитные войска противника упорно сопротивлялись.

Канонада грохотала минут двадцать. Эти-то взрывы и услышали гренадеры императора, приняв их за подоспевшее подкрепление.

Мак-Магон не забыл того, что накануне сообщил ему Франкур, хотя и не до конца поверил в достоверность сведений. Определить численность движущихся воинских частей трудно даже для офицера. Солдат же, глаз которого не привык к общему виду поля боя, вполне мог ошибиться.

Как осторожный и расчетливый военачальник, генерал старался предусмотреть самое худшее. Отдав приказ Эспинасу двигаться вперед любой ценой, он и сам отправился в путь, обеспечивая прикрытие.

Мак-Магон, прекрасный наездник, оставив далеко позади свой эскорт и часть генштаба, взлетел на холм. То, что он увидел, подтвердило донесение Франкура.

— Зуав не ошибся! — прошептал полководец, окидывая взглядом окрестности. — Пожалуй, здесь будет около сорока тысяч австрийцев.

Не теряя времени, он послал к Виктору-Эммануилу предложение принять участие в кампании. В ожидании армии короля и дивизии Эспинаса генерал построил войска в боевом порядке. Дивизию Ламотружа он выставил вперед для атаки, а генералу Кальму приказал занять место в центре, шагах в трехстах позади.

— Вот так, старина, и не двигайся… Чтобы я нашел тебя здесь, когда ты мне понадобишься.

Вскоре Мак-Магону передали неприятную новость: армия итальянцев, перейдя Тичино, попала в затор на участке дороги, ведущей к мосту через Навиглио. Это означало, что на помощь союзников в ближайшие три-четыре часа можно не рассчитывать. Мак-Магон только пожал плечами:

— У меня недостаточно сил, но как бы то ни было, я буду сражаться!

Отложи генерал военные действия до прихода королевской армии, Наполеона разбили бы при Буффалоре. Италия навсегда потеряла бы свою независимость, а Францию захватили бы немцы, упорно вооружавшиеся на берегах Рейна[95].

После немыслимо долгой задержки прибыл Эспинас Его правый фланг, сформированный из второй роты зуавов, укрепился за кирпичной стеной Рокколо. Многочисленная австрийская колонна беззвучно пробиралась через рощу, намереваясь проскочить между двумя французскими дивизиями. Эспинас понял этот маневр и приказал зуавам пропустить противника. Как только в узкий коридор вошел последний солдат, генерал поднял саблю и скомандовал, употребив несколько красноречивых выражений, достойных героев Гомера:

— Вперед, «шакалы»! Отшлепайте этих сук, чтобы задницы засверкали!

Не было сделано ни единого выстрела. Слышались только дикие крики, скрежет металла да душераздирающие стоны умирающих. Капитан Винседон, один из самых сильных и отважных офицеров африканской армии, взяв высокий барьер на своем арабском скакуне, приземлился перед австрийским полковником Хубатечеком.

— Сдавайтесь, полковник! — крикнул он.

— У вас хватает наглости предлагать мне это? — высокомерно ответил тот по-французски и, развернувшись, сделал быстрый выпад саблей, намереваясь поразить зуава в бедро. Капитан парировал удар и нанес ответный — в грудь; сраженный противник упал.

Вражеская колонна была разбита, причем французы не потеряли ни одного человека. Австрийцы передавали знамя из рук в руки, мешая неприятелю захватить его. Это была опасная игра. Мгновение — и аджюдан Сервьер убил солдата, подхватившего символ полка. Штандарт[96] оказался у победителей.

Дивизия Ламотружа входила в Буфалору под шквальным огнем. Коня под командующим убило на скаку. Огромный снаряд попал животному в грудь, выпотрошив его, как кролика. Ламотруж вскочил на лошадь одного из стрелков и вновь ринулся в самое пекло.

Мак-Магон приказал своему старому другу генералу Кальму идти к колокольне в Мадженте, сохраняя боевой порядок батальонов.

— И чтобы ни единого выстрела! — предупредил командующий.

Старый служака Первой империи поднялся на стременах и, держа шпагу в вытянутой руке, скомандовал:

— Внимание! Равнение на знамя! Шагом марш!

У Мадженты полк был встречен таким шквалом выстрелов и орудийных залпов, что все вокруг — виноградники, пастбища, фермы, окраинные дома — заволокло дымом. Ничего не видя в кромешной мгле, люди теряли ориентацию. Батальоны и роты, ломая боевой порядок, смешались в единый людской поток, который хлынул в город.

Неистовство баталии захватило всех: дрались в Буффалоре, где сопротивление противника было почти сломлено, дрались в Мадженте, где генерал Ожер обстрелял железную дорогу из сорока орудий; с диким ожесточением и упорством сражались повсюду. Высокие мысли об освобождении Италии и ее угнетенного народа отступили на задний план. Шла яростная, беспощадная схватка между воинами в синих шапочках и солдатами в белых мундирах. Они кололи и убивали друг друга, как первобытные дикари, утверждая принцип: «Homo homini lupus est»[97].

Мак-Магон твердо решил сломить сопротивление неприятеля в Мадженте. Слышали, как он бормотал себе под нос:

— Это новый Малахов!..[98] Чертовы австрияки — твердые орешки!

Генерал был обеспокоен молчанием императора и подумывал послать вестового за новостями, а заодно доложить о собственных успехах. Но сможет ли посыльный, не зная местности, найти главнокомандующего? Мак-Магон вспомнил о Франкуре: «Малый не промах. Пожалуй, он смог бы проводить моего офицера».

— Лейтенант Кальво!

— Слушаю, господин генерал!

— Среди пехотинцев полковника Лора должен быть один зуав. Разыщите его. Прихватите в помощь стрелка из моего эскорта.

— Будет сделано, господин генерал!

— Пусть зуав возьмет у стрелка коня и проводит вас к главнокомандующему.

— Есть, мой генерал.

— Передадите его величеству устное послание.

В нескольких выражениях генерал обрисовал ситуацию.

— Я все слово в слово передам императору, — сказал офицер.

— Отлично! Идите, желаю вам удачи.

Лейтенант в сопровождении стрелка прибыл в полк, рассредоточенный на значительном расстоянии, так что найти зуава не представлялось возможным. Сквозь свист пуль и грохот снарядов лейтенант кричал:

— Зуав! Где зуав?

Все его видели, но никто точно не мог сказать где. Может быть, он ранен или убит? Вдруг в голубой линии тюркосов офицер заметил красную точку — цветок мака среди поля васильков.

— Зуав! Это он!

Лейтенант рванул к Франкуру, который в феске набекрень, с почерневшим от пороха лицом поочередно — то правой, то левой рукой — заряжал горячее от стрельбы ружье.

— Садитесь на лошадь и следуйте за мной, — прокричал посыльный. — Приказ главнокомандующего! А вы, — обратился он к стрелку из эскорта, — объясните все командиру, а потом добирайтесь до своих.

Франкур отдал честь офицеру и одним махом вскочил на лошадь.

— К вашим услугам, лейтенант!

По дороге посыльный объяснил капралу суть дела. Франкур был горд, что ему дали столь ответственное поручение, но ответил скромно:

— Я сделаю все, что в моих силах, господин лейтенант!

Оглядевшись, молодой человек тотчас узнал местность, по которой проезжал накануне.

— Если все будет хорошо, через десять минут доберемся до слияния двух дорог.

Вскоре, проделав половину пути, всадники очутились у насыпи. Слева, внизу, сквозь клубы дыма они увидели темную линию гренадеров, которая то двигалась, то замирала, то вытягивалась, то сжималась. За ней виднелись таможенные домики, мосты и пространство, на котором топтались кавалеристы.

— Отряд сопровождения! — указал рукой посыльный офицер. — Значит, император там!

Дав шпоры лошадям, они помчались во весь опор. Вдруг Франкур заметил за изгородью отряд белых мундиров.

— Осторожно! Господин лей…

Грянувшие выстрелы заглушили крик. Лейтенант, изрешеченный пулями, выпал из седла. Испуганные внезапной стрельбой лошади взвились на дыбы, но тут же рухнули, сраженные выстрелами. Капрал отлетел в кустарник. Вопреки здравому смыслу, зуав даже не был ранен, а лишь оглушен падением. Очнувшись, он убедился, что кости целы, и решил как можно скорее покинуть опасное место. Австрийцы не заметили, как зуав, прячась за изгородью, добрался до луга и нырнул в высокую траву. Вскоре он был вне опасности.

Впереди виднелся домик с зелеными ставнями, перед которым взад-вперед прохаживался офицер, показавшийся Франкуру знакомым. «Ба! Да это император!» Какой-то гренадер гвардии осторожно, словно охотник, боящийся спугнуть дичь, подбирался к домику.

Предчувствуя недоброе, зуав побежал, но споткнулся о валявшееся в траве ружье. Ощутив в руках привычный холод оружия, он облегченно вздохнул. Вдруг гренадер, встав на колено, начал целиться. Его карабин двигался, повторяя движения Наполеона. Франкур с жутким воплем набросился на убийцу в тот момент, когда тот нажал на курок. Пуля изменила траекторию полета и, вместо того чтобы попасть императору в сердце, сшибла эполет с его мундира. Злодей повернулся к зуаву, яростно рыча. Это был крупный мужчина с выразительными чертами лица, без характерного для французских воинов загара.

— Ах ты, мерзавец! — вскричал капрал. — Ты никогда не был настоящим солдатом!

Молодой человек с шакальей жестокостью атаковал гренадера штыком. Очень скоро убийца, проколотый насквозь, упал, обливаясь кровью. Франкур сорвал с него шинель, порылся в карманах, но ничего не нашел. Под тонкой блузой он обнаружил маленькую, набитую бумагами сумку. На груди убитого была татуировка — красного цвета буквы Т.Г.Б.

— Так и есть! Можно не сомневаться, это один из негодяев с фермы Сан-Пьетро. Но что же теперь делать? Пойти к императору и рассказать историю, в которую никто не поверит? Меня сочтут сумасшедшим. Уж лучше пусть все останется в тайне.

Генерал Эспинас, выполняя приказ Мак-Магона, руководил взятием Мадженты. Полк зуавов и итальянский легион, которыми он командовал, ворвались в город. Пути к отступлению были отрезаны, и австрийцам ничего не оставалось, как, укрывшись в домах, вести оттуда огонь. Каждое строение освободителям приходилось брать приступом.

Генерал Эспинас с непокрытой головой, в мундире нараспашку, вел своих солдат по тихой, пустынной улице, окна домов были наглухо закрыты ставнями. Впереди, рядом с командиром, шли адъютант капитан д’Орнан и племянник генерала лейтенант Фруадфон.

— Вперед! — скомандовал Эспинас.

Зуавы и легионеры бросились к зданиям, но яростная стрельба — из окон, дверей, изо всех щелей — остановила их.

Тогда генерал с безрассудством юноши ринулся навстречу снарядам. Презирая опасность, он взбежал на крыльцо дома и рукояткой шпаги сильно постучал в дверь.

— Откройте немедленно!

Из расположенного внизу окна ответили залпом. Когда дым рассеялся, все увидели генерала, лежащего на ступеньках крыльца. Капитану д’Орнану, бросившемуся к своему командиру, снарядом раздробило ногу. Гигант Фруадфон, выронив саблю из рук, уткнулся лицом в пыль.

— Отомстим за него! Отомстим! — Ярость овладела воинами, обожавшими своего генерала.

Солдаты попытались вышибить забаррикадированную изнутри дверь, но напрасно, новые выстрелы лишь увеличили число жертв. Засевшие в здании сто пятьдесят тирольцев предпочитали драться до конца. Дом смогли взять, только пробравшись через сад.

Солнце, клонившееся к закату, исчезало в густых облаках порохового дыма. Стоя на железнодорожной насыпи, Мак-Магон наблюдал за исходом битвы.

Пушки уже перестали грохотать, раздавались лишь ружейные выстрелы. Вскоре смолкли и они. Битва была выиграна французами.

Застрявший в болотах Тичино император еще не знал о победе. Он испытал горечь поражения и оценил подвиг гренадеров, спасших его от плена. Адъютант Наполеона майор Шмитц несколько часов скакал по полям сражений, пока не встретил Мак-Магона на наблюдательном посту. Узнав о победе, он радостно воскликнул:

— О, генерал! Какая радость! Император будет доволен! Если бы вы знали, как у нас все плохо сложилось!

— Мой дорогой майор, сообщите его величеству, что я полностью владею ситуацией. Но победа досталась дорогой ценой. Сейчас я еще не могу дать точные сведения. Но завтра к полудню непременно отправлю рапорт императору.

Наступила ночь. Со всех сторон трубили сбор дивизий, бригад и полков. Сумерки спустились на землю, окутав тела мертвых, раненых и тех, кто упал от усталости, не в силах добраться до своего подразделения. Голодные, измученные солдаты засыпа́ли там, где их застала ночь. Лишь Канроберу устроили мягкую постель в штабе, который располагался в Понт-Нуово, в здании таможни. В большом зале, в отсутствие генерала, солдаты соорудили ложе из шерстяных шапочек погибших за день гренадеров. Съев кусок хлеба, принесенный лейтенантом Жамоном, Канробер заснул с мыслями о победе.

На следующий день император и Мак-Магон встретились. Монарх крепко пожал руку победителю.

— Вы спасли страну и империю. Я жалую вам титул герцога Мадженты и произвожу в маршалы Франции.

ГЛАВА 3

Франкур сражается повсюду. — Поздравления гвардейцев. — На поле битвы. — «Шакалы» найдены. — В полковом лагере. — Исчезновение маркитантки. — Крик о помощи. — Пистолетный выстрел. — Нападение мародеров. — Разграбленная повозка. — Без сознания. — Пропажа младенца.

Франкур был храбрым воином, но не безрассудным. Поняв, что для его безопасности лучше ничего не рассказывать императору, он взял пакет с бумагами заговорщика и зашагал прочь. Времени на изучение документов не было. Он прочтет их позже, а пока — спрячет в надежном месте. Присев за узловатым стволом толстой оливы, капрал сложил драгоценные листки в кошелек, который хранил за пазухой. Теперь любой ценой следовало отыскать полк! Молодой человек направился в сторону сражения в надежде увидеть знакомую феску или шаровары. Достигнув месторасположения гренадеров, он всем задавал интересующий его вопрос.

— Вы не видели зуавов? Где они?

— Не знаем. Оставайся с нами, работенка найдется!

— Спасибо! У нас ее тоже хватает!

И неуязвимый капрал бежал дальше. Его видели в Двадцать третьем полку, в Девяностом, среди стрелков-пехотинцев. Передвигаясь с одной позиции на другую, он не забывал палить по белым мундирам. У железной дороги артиллеристы охраняли повозки с боеприпасами и продовольствием. В сотый раз капрал спросил:

— Где зуавы?

— Совсем рядом, за горящими постройками! — ответил один из солдат.

— Отлично! Спасибо!

Посреди фруктового сада, деревья которого были изуродованы пулями, Франкур разглядел выстроившуюся для штыковой атаки роту зуавов. Но вместо красных фесок их головы украшали белые тюрбаны.

Молодого человека заметил старый сержант.

— Эй! Ты что там болтаешься?

— Видите ли, сержант, я потерял свой полк… — начал было капрал.

— Ты — дезертир!

— Вы не правы! У меня было специальное задание. Кроме того, короли не раздают лентяям такие награды, как мне в Палестро!

— Возможно! Но если ты не привередлив, можешь драться рядом с моими гвардейцами.

— Привередлив не более, чем мой поручик Оторва, который сегодня вечером станет капитаном.

— А! Так ты из роты Оторвы?

— Это так же верно, как то, что меня зовут Франкур!

— Оторва — мой друг… раз ты из его людей, я беру тебя в свое отделение.

— Благодарю за честь, сержант!

— В штыковую! — Команду полковника подхватили майоры, а затем капитаны. Сержант крепко сжал карабин.

— Ну вот тебе и работенка!

Вечером после баталии сержант крепко пожал Франкуру руку, а новые товарищи устроили овацию.

— Меня зовут Парисет, — сказал старый сержант. — Передай Оторве, что я доволен тобой, и можешь считать меня своим другом. Если тебе когда-нибудь захочется к нам заглянуть — добро пожаловать! Встретим, как родного.

Растроганный Франкур не находил нужных слов для ответа и лишь молча пожимал протянутые руки.

Сгущались сумерки. Молодой человек покинул лагерь гостеприимных гвардейцев и теперь шел, прислушиваясь к далеким звукам фанфар. Наконец он различил заливистый сигнал Питуха, перекрывавший все медные трубы армейского корпуса. Лихорадка яростного боя уступила место смертельной усталости, зуав с трудом отрывал от земли ноги, на каждом шагу натыкаясь на изуродованные трупы или части человеческих и лошадиных тел. Комок подступил к горлу, на глаза навернулись слезы.

— Мои несчастные товарищи… Проклятая война…

Иногда он слышал стоны и жалобы умирающих.

— На помощь!.. Помогите! — шептали чьи-то губы. — Пить! Мама! Моя бедная мама! Мне плохо! Лучше убейте меня! Убейте же меня, наконец!

По полю двигались чьи-то тени. Это мародеры под прикрытием темноты собирали в мешки все, что попадалось под руку — золотые эполеты, награды, деньги, часы, снимали перстни и кольца со скрюченных пальцев убитых. Время от времени раздавались выстрелы: часовые безуспешно пытались прогнать бессовестных воришек. Издали наплывал монотонный колокольный звон, а звуки горна слышались уже совсем рядом:

Пан! Пан! Пристанище!

«Шакалы» находятся здесь…

Зуав очнулся от невеселых мыслей и, забыв об усталости, зашагал быстрее.

— Неужели я сейчас всех увижу, — шептал он. — Лейтенанта… старину Питуха, толстяка Обозного… малютку Виктора Палестро и его кормилицу матушку Башу… Как я хочу вас поскорее обнять, мои дорогие!

Радость предстоящей встречи прибавила сил. Франкур почти не чувствовал усталости. Вскоре он уже находился в расположении полка. Зуавы спали, положив ружья вдоль тел, а ранцы — под головы. На штыках лежало завернутое в чехол знамя полка. Рядом, расстелив одеяла прямо на траве, лежали полковник и штабные офицеры.

Теперь нужно было отыскать свою роту. Около костра, над которым висели дымящиеся котелки, его остановил грубый окрик:

— Стой! Кто идет?

— Франкур, капрал третьего отделения второй роты.

Часовой моментально сменил гнев на милость:

— Капрал! Так вы живы? Рад вас видеть! Третье отделение у ближайшего костра.

Юноша поблагодарил часового и широко зашагал в указанном направлении.

Над огнем склонились двое: тучный юноша в натянутой на уши феске и младший офицер с горном под мышкой и кружкой-четвертушкой в руке. Оба следили за варившимся кофе.

— Питух!.. Обозный!..

От неожиданности горнист выронил инструмент и кружку с кофе.

— Франкур! Старина! Какое счастье! А мы было подумали, что ты дал дуба…

Товарищи дружески похлопывали капрала, а тот отвечал:

— Как видите, жив-здоров и невредим… Мы, парижане, вернемся хоть из логова дьявола. А поручик жив?

— Спрашиваешь… Завтра станет капитаном.

— Как раз об этом я говорил сегодня вечером его другу сержанту Парисету.

— Парисету? Из гвардии?

— Да, я оттуда.

— Не может быть!

— Выполнял поручение Мак-Магона.

— Ты шутишь?

— А какой у меня роман… Потом расскажу. Привет, Обозный! Давай пожму твою лапу! Рад видеть тебя. А как малыш? Прежде чем улечься спать, я хочу обнять нашего маленького зу-зу, Виктора Палестро.

— Ох, мы тут так замотались, что я, честно говоря, забыл о матушке Башу и нашем подопечном, — виновато пробормотал толстяк.

— Знаешь, у меня все пересохло в горле… я бы с удовольствием выпил глоток воды.

— Вот мы и отправимся к матушке Башу…

— Кажется, она не приходила сюда, — с беспокойством остановил друга Обозный. — На рассвете я видел, как она воевала со своими упрямыми мулами, Зидором и Бардой, которые не хотели сдвинуться с места.

— Надо ее найти, черт возьми! Кругом полно мародеров, мало ли что может случиться…

— Я с тобой, — крикнул Питух. — Обозный, пригляди за варевом!

В эту минуту издалека донесся резкий крик. Кричала женщина. Питух, закинув за спину горн и захватив карабин, побежал догонять Франкура. У капрала сжалось сердце от предчувствия беды. Раздался выстрел, сопровождавшийся яркой вспышкой, но не такой сильной, как из карабина. Чуткое ухо горниста безошибочно распознало вид оружия:

— Это пистолет! — Питух побежал быстрее.

Крик повторился, еще более пронзительный, чем первый.

— Сомнений нет, — пробормотал горнист, — только баба может так визжать!

Теперь зуавы отчетливо слышали призывы о помощи:

— «Шакалы»! Ко мне! Помогите! — надрывалась женщина.

Раздался второй пистолетный выстрел. Вспышка осветила повозку, над которой развевались два флага: банда мародеров орудовала вовсю.

— Мужайтесь, матушка Башу! — на бегу кричал Франкур. — Держитесь!

— Вперед, «шакалы»! Вперед! — Питух давал понять бандитам, что за ним несется целое войско.

Зуавы, как смерч, налетели на врагов. Пара ударов штыком — и двое бандитов упали замертво.

— Назад, мерзавцы! Назад, или мы всех перережем!

В этот момент мулы, вырвавшись из упряжи, понеслись вскачь.

— Угнали животных! Перерезали поводья и угнали! — Гнев переполнял Франкура.

Промелькнула чья-то тень, капрал приложил карабин к плечу и выстрелил наугад. Раздался дикий, негодующий вопль, кто-то упал. Питух тем временем расправился с третьим бандитом, который с хриплым рычанием повалился на землю. Но тут блеснуло лезвие ножа, времени воспользоваться штыком не было, и зуав изо всей силы ударил четвертого ногой в живот. Негодяй упал.

— Не шевелись, мерзавец… или я тебя придушу! — тоном, не допускающим сомнений, приказал горнист.

Капрал занялся повозкой.

— Матушка Башу, вы ранены? — беспокоился Франкур. — Матушка Башу, где ребенок?

В ответ — лишь причитания и стоны. Капрал зажег фонарь.

Несчастная женщина была едва жива. На сиденье полулежал раненый зуав с пропитавшейся кровью повязкой на голове.

— О Боже! Это старик Башу! Бедняга!

Питух связал мародера по рукам и ногам и бросился помогать Франкуру. Вдвоем они осторожно перенесли раненых на траву.

— Где же младенец? — голос Франкура дрожал.

Горнист облазил всю повозку, ребенок исчез.

— Неужели эти мерзавцы забрали его?

— Зачем им ребенок? — недоумевал Питух. — Они искали деньги или выпивку.

— Тогда где же он?

Питух вытащил из повозки бутылку и откупорил. Это оказалась водка. Зуав плеснул немного на ладонь и сильно растер виски и щеки маркитантки, затем передал бутылку Франкуру.

— Разотри старика Башу и постарайся влить несколько капель в рот.

Вскоре несчастная женщина пришла в себя. Узнав горниста, она прошептала:

— Спасибо, Питух! Ты спас меня! А где мой муж?.. И малыш?

— А разве ребенок не в лагере?

— Мой любимый мальчик был со мной, я не могла оставить его в тылу…

— Его нет в повозке…

— Что ты говоришь?

— Мы не нашли маленького Виктора Палестро.

В этот момент сознание вернулось к старику Башу и он зашевелился.

— Что же произошло, в конце концов? — в отчаянье завопил Франкур.

С трудом подбирая слова, маркитантка стала рассказывать:

— Мой муж получил удар саблей, и… товарищи принесли его к повозке… Я перевязала несчастного. Но мулы, эти упрямые бестии, никак не хотели идти. Ни крики, ни хлыст не могли заставить их сдвинуться с места. Выбившись из сил, я заснула и проспала до темноты… Когда на повозку напали, оборонялась пистолетами… А потом меня оглушили… Больше ничего не помню…

— Я поищу еще!

Франкур снова бросился в повозку и перевернул там все вверх дном.

— Проклятье, — простонал он, вылезая из фургона. — Эти негодяи украли мальчика.

— Но с какой целью? — не унимался Питух.

— О, это темное дело…

Капрал рассказал, при каких обстоятельствах он нашел ребенка и о том, что произошло на ферме Сан-Пьетро ночью.

— Думаю, кто-то навел этих бандитов на вас, матушка Башу. К счастью, у нас есть пленный, и мы заставим его говорить.

ГЛАВА 4

Упрямый пленный. — Позывные «шакала». — Похитителя несут на руках. — Во имя спасения младенца. — Неожиданный ужин. — Допрос преступника. — Гробовое молчание. — Напоминание о «Тюгенбунде». — Страшное откровение. — Незнакомец заговорил. — Ребенок во дворце Амальфи. — «Я хотел бы поговорить с сеньорой Беттиной».

Решено было возвращаться в лагерь. Старик Башу хоть и пришел в сознание, но на ногах держался с трудом. Трубач взвалил его на спину.

— Франкур, поставь на ноги пленного, пусть идет сам, и помоги матушке Башу.

— Не стоит, — ответила маркитантка, — дай-ка мне твой карабин, сержант, я обопрусь на него, а то у Франкура только две руки и две ноги, чтобы стеречь этого проходимца.

Но, пройдя небольшое расстояние, пленный вдруг отказался идти. Капрал вскипел от ярости:

— Ах ты, негодяй! Не советую изображать осла!

Мужчина злобно усмехнулся и повалился на землю. Сильными пинками под ребра Франкур заставил его подняться. Но тот стоял как вкопанный, не желая сделать ни шагу. Капрал ткнул его штыком в зад. Бандит взвыл от боли и упал. Юноша ткнул еще раз. Негодяй завопил сильнее, но продолжал лежать. Едва сдерживая гнев, капрал прошипел сквозь зубы:

— Жаль, что не могу прикончить тебя, скотина! Но я сделаю это, если ты не скажешь, где ребенок.

— Придется нести его, — сказал Питух.

Франкур взвалил пленного на плечи, но не успел сделать и нескольких шагов, как преступник стал дергаться, извиваться, мешая нести его обливавшемуся по́том капралу. Впервые зуав почувствовал себя побежденным и был вынужден позвать на помощь. В ответ на вибрирующий свист послышались крики и шум приближающихся шагов. На зов сбежалась дюжина зуавов.

Молодой человек быстро объяснил, что требовалось:

— Матушку Башу и ее мужа — в полевой госпиталь! Осторожней! Повозка в двухстах метрах отсюда, там страшный беспорядок. Четыре человека на ее охрану, и прошу не пробовать спиртное, если, конечно, оно еще есть… Этот пленный взбунтовался… Отнесите-ка его к поручику Бургею. Давайте, вперед!

Вскоре Питух, Франкур и пленный стояли перед разбуженным командиром. Оторва, увидев капрала, подошел к нему и крепко пожал руку.

— Мой дорогой Франкур, рад тебя видеть живым и здоровым!

— Благодарю, господин поручик, — голос молодого человека дрогнул от волнения. — Я счастлив, что снова среди своих… Хочу засвидетельствовать вам мое уважение и любовь…

— Хорошо, хорошо, старина… Расскажи же, что с тобой случилось?

— О, моих приключений хватит, чтобы написать роман с продолжением. Но история займет немало времени, пока мы доберемся до момента, когда поймали этого вора, который сверлит вас горящими глазами. Я ни за что не решился бы потревожить ваш сон, если бы не дело большой важности. Речь идет о жизнях императора и короля.

— Черт возьми! Не знаю даже, имею ли я право вникать в подобные секреты.

— Поступайте, как сочтете нужным, но вы — мой командир, и я обязан сообщить вам все. Скажу только, что мои приключения так тесно связаны с этими сведениями, что…

— Ладно! Думаю, мы, прошедшие Малахов, многое повидавшие, созрели и для государственных тайн. Рассказывай!

Капрал шепотом поведал о приключениях последних дней. Друзья напряженно слушали, не замечая, что огонь в очаге давно погас и их обступила темнота.

— Безумие какое-то, — задумчиво произнес Оторва, когда рассказ подошел к концу. — Действительно, похоже на увлекательный роман с продолжением. Но тебе вряд ли поверят, скорее сочтут за сумасшедшего.

— Что же делать?

— Надо подумать. Как говорится, лишнее говорить — себе вредить.

Немного помолчав, Жан продолжал:

— Я считаю, чему быть — того не миновать. Если королю и императору удалось избежать пули и яда, значит, их час еще не пробил.

— Но мы ведь будем настороже?

— Конечно.

— Теперь о младенце, которого я вытащил из пекла. Король стал его крестным, а Третий полк усыновил, и все — от зуава до офицера — полюбили Виктора Палестро. Если мы не найдем малыша с таким славным именем, полк перестанут уважать.

— Согласен с тобой. Нужно допросить пленного. Он участвовал в похищении ребенка и должен многое знать.

Наконец друзья обратили внимание на то, что огонь погас, а кофе успел остыть. Питух разбудил Обозного, храпевшего вместе с остальными. Тот протер глаза и стал извиняться:

— Прошу прощения, сержант, я так вымотался, что заснул бы на бутылочных осколках. А огонь погас из-за нехватки дров…

— Но мне нужно, чтобы стало светло.

— Могу предложить пакет прекрасных свечей. Они не чадят и не надо снимать нагар.

— Где ты нашел такие, черт возьми?

— Хм… Один фургон генштаба перевернулся… Я и подобрал… И не только свечи, но и свинью, вернее свинину. Там целых пять фунтов. Все — в вашем распоряжении.

— Ну… зуав Обозный, вижу, ты становишься настоящим солдатом. Давай свечи и разогрей-ка нам мокко.

— Извините, сержант… Но дров нет во всем лагере, ни единой веточки.

— Когда нет дров, обходятся без них, но кофе все-таки разогревают. Давай сюда свечи!

Зуав передал командиру требуемое. Питух поставил свечи между камней под котелком и сказал:

— Видишь, толстяк? Вот тебе и огонь, и теплый кофе, и свет такой, что можно разглядеть цвет глаз. А теперь тащи свинину. У нас будет великолепный ужин, который не снился и самому комполка. Господин поручик, что вы скажете?

— Я согласен, черт возьми!

— А ты, Франкур?

— Спрашиваешь!

— Отлично. Сначала пусть поработают зубы и желудок, а потом подумаем, что делать.

После ужина Питух подошел к пленному и развязал его.

— Ты участвовал в похищении младенца, который нам очень дорог, — начал допрос Жан Оторва. — Отвечай, кто приказал украсть ребенка, кто твои сообщники? Если скажешь, обещаю сохранить тебе жизнь.

На вид пленному было не более двадцати пяти. Смуглый, как магрибинец[99], с короткой бородкой и черными густыми вьющимися волосами, он только бросал на зуавов враждебные взгляды, но не отвечал.

— Ты понимаешь по-французски? — снова спросил лейтенант.

Пленный молчал. Тогда горнист повторил вопросы на плохом, но вполне понятном итальянском. Ответа не последовало. Оторва пожал плечами:

— Даю тебе пятнадцать минут на размышление. Если по истечении этого срока я не получу ответа, предстанешь перед судьями, которые выносят в основном смертные приговоры.

Незнакомец и бровью не повел, как будто слова относились не к нему. Прошла минута. Вдруг капрал, хлопнув себя по лбу, воскликнул:

— Обозный, возьми свечку и посвети мне!

Зуав вспомнил о таинственных бумагах, изъятых у гренадера. Молодой человек вытащил их из кошелька и при свете свечи стал быстро читать. Оторва и Питух с любопытством смотрели на него. Закончив чтение, Франкур спрятал документы и на минуту задумался. Загадочная улыбка мелькнула на его губах.

— Разрешите сказать несколько слов пленному? — вполголоса обратился он к командиру.

— Говори, дружище.

Франкур повернулся к незнакомцу:

— Ты прекрасно слышишь и прекрасно понимаешь меня, хоть и прикидываешься глухонемым. Ты не похож на сельского парня из Ломбардии, не смахиваешь и на дикаря-мародера, несмотря на цыганскую внешность… У тебя тонкие пальцы, элегантные сапоги, белоснежное белье… Думаю, не ошибусь, если скажу, что ты — один из семерых…

Пленный невольно вздрогнул. Это заметили все, так как Обозный держал свечу перед самым лицом незнакомца.

— Я говорю, — спокойно продолжал капрал, — о заговорщиках из подземелья фермы Сан-Пьетро, что прятали лица под черными капюшонами с дырками для глаз.

Тяжелый вздох невольно вырвался у преступника. Неужели, руководствуясь интуицией, Франкур напал на правильный след? А может быть, вздох свидетельствовал о смертельной усталости незнакомца?

— Эти бандиты говорили об организации покушений на суверенных союзников, воюющих за освобождение Италии. И господа из «Тюгенбунда» не теряли времени даром.

Не знакомец, казалось, не реагировал. Однако Обозному, стоявшему ближе всех к пленному, было видно, как у того пот выступил на лбу.

— Но ваши планы провалились! — снова заговорил капрал. — Виктор-Эммануил не выпил яд, а пуля гренадера не убила Наполеона III.

Внезапно лицо незнакомца покраснело до корней волос, затем побледнело, по телу пробежала судорога, но не последовало ни звука, ни вздоха. Франкур нанес последний удар.

— Мы знаем всех членов пресловутой организации «За непорочные связи» и скоро истребим их. Сомневаешься? Что ж, посмотрим! Ты, вероятно, из Сицилии? Нет?.. Из Пьемонта или Милана? Так и не ответишь? Наверное, из Тироля?.. Или из Вены, а может быть, из Венеции? Имеешь ли ты право носить золотое кольцо?.. О! Скорее всего ты седьмой, человек с платиновым перстнем. Отвечай, и ты спасешь свою шкуру.

Незнакомец, шумно втянув носом воздух, воскликнул на плохом французском языке с сильным итальянским акцентом:

— Ты — сам черт! Дьявол в красных штанах!

— Значит, ты признаешься? — уточнил капрал.

— Ничего я не признаю. Я патриот и борюсь за освобождение моей страны…

— Воруя оружие у освободителей…

— О! Это мелочь…

— Вот как? Ладно, довольно болтовни! Где ребенок?

— Я буду жить?

— Мы сохраним тебе жизнь.

— А свободу?

— Это зависит от главнокомандующего.

— Дьявол!

— Если ты предоставишь ему точные сведения об армии противника, возможно, он вернет тебе свободу.

— Пусть меня отведут в Суа-Экалленца, и я расскажу много важных вещей.

— Не торопись! То молчал, как пень, теперь тараторишь, как сорока.

От французов не укрылась мгновенная перемена в поведении пленного, заставившая усомниться в искренности его слов. Если бы у солдат было время поразмыслить, они бы поняли маневр итальянца, который старался отвлечь внимание своих противников от тайного общества и его членов. Молодые люди были солдатами, а не полицейскими, которые постарались бы извлечь максимум информации. Зуавам важно было узнать, что стало с маленьким Виктором Палестро, где его искать, в остальном, считали они, разберется майор.

Франкур продолжал допрос:

— Рассказывай по порядку обо всем, что знаешь. Но если ты обманешь, я пристрелю тебя, как собаку.

— Обещаю говорить правду, — заверил присутствующих итальянец.

— Почему украли ребенка?

— Не знаю.

— Где его родители?

— Не знаю. Клянусь Святой Мадонной, не знаю!

— Куда его отвезли?

— В Милан… Во дворец Амальфи.

— Как ты сказал? — переспросил зуав. — Во дворец Амальфи?

В памяти возник образ прекрасной итальянки. «Вам надо только назвать себя и сказать: «Я хочу поговорить с синьориной Беттиной».

ГЛАВА 5

Разрешение получено. — Свобода действий. — Обозный спасает себе жизнь. — В Милане. — Триумфальное шествие троих зуавов. — Дворец Амальфи. — Статуя Святого отца. — Хорошо поели, но слишком много выпили. — Апартаменты для полковника. — Не надо путать подношения с сапогами. — Приказ и недоразумение. — Драка.

Франкур заснул только в полночь, а в четыре часа уже трубили подъем.

Зуавы просыпались, чтобы спешно приступить к своим многочисленным обязанностям. Лагерь походил на потревоженный муравейник. Только Франкур не принимал участия в работе. Со вчерашнего дня его голова была занята одной мыслью: «Как вернуть ребенка?» Наконец, приняв решение, он направился к Оторве.

— Господин поручик, дайте мне отпуск на двадцать четыре часа для поездки в Милан.

— Но завтра парадный марш войск… Только полковник может позволить вам отлучиться.

— Пожалуйста, ради малыша… Полковник не откажет, если вы попросите.

— Ну, хорошо! Я сделаю это для сына нашего полка.

Полковник сначала недовольно нахмурил брови, но, узнав о подвигах зуава, согласился.

— Ваш капрал ловок, как черт: то он посыльный генерала, то лучший среди гвардейцев. Я разрешаю ему отправиться в Милан. Пусть возьмет с собой двух надежных солдат по своему выбору, заодно подыщут нам место, где разместить войска и Генеральный штаб.

Франкур горячо поблагодарил Оторву за посредничество и попросил отпустить Раймона и Обозного.

Трое солдат тотчас покинули лагерь. Путь лежал через поле брани, усеянное трупами австрийцев и французов. Друзья видели скрюченные пальцы, вдавленные в сырую землю, перекошенные лица с открытыми ртами и остекленевшими глазами.

— Господи! Кто знает, может завтра наступит наш черед! — содрогнулся от нахлынувших чувств капрал.

Обозный, не обладавший философским складом ума и понимавший все буквально, побледнел.

— Не говорите так, капрал… У меня просто ноги подкашиваются…

Раймон усмехнулся и подмигнул толстяку:

— Они у тебя еще вчера подкашивались. Да, капрал, вчера зуав Обозный дал такого стрекача с поля боя — только пятки засверкали.

— Не может быть! Ведь в Палестро ты дрался, как настоящий боец… Неужели струсил?

— Ох, на меня нашел такой страх, что… Я не хотел, чтобы меня убили…

Раймон рассмеялся, отчего на его немолодом бородатом лице резко обозначились морщины.

— К тому же, — продолжал оправдываться юноша, — вы отсутствовали, капрал, а отделение без вас — что тело без души… Представьте полк без командира!

— Я польщен.

— А еще я подумал о бедных папе и маме. Что будет с ними, если тело их любимого сына останется лежать в какой-нибудь канаве?

— Мы, бывалые солдаты, любим риск, порох, звуки фанфар[100] и победу.

— Я не герой, — все больше воодушевлялся Обозный. — Мне плевать на белые мундиры, которых мы яростно лупим, мне плевать на свободу всех этих людей, которые кричат: «Вив ля Франс!», а сами не сражаются. Я мог бы с большей пользой использовать время, вырастив, к примеру, десять арпанов[101] пшеницы, или посадив картофель, или сделав из винограда вино… да много чего еще.

— Что ж, твои занятия не так опасны, как война, — с иронией заметил Раймон.

— Ладно, поговорим лучше о победе, — прервал друзей капрал, не желая, чтобы вспыхнула ссора.

— А что победа! Она не сто́ит ни мешка пшеницы, ни корзины винограда! — запальчиво возразил толстяк.

— Ну ты и болтун!

— Это итальянцы болтуны и вруны. И вот что я скажу: все перебежчики — пьемонтцы!

Франкур весело рассмеялся:

— Ну, толстяк, какая каша у тебя в голове…

Разговаривая, зуавы не заметили, как прошли Корбетту. До Милана оставалось четыре лье. Встречавшиеся крестьяне радушно приглашали французов-освободителей выпить стакан-другой вина. Ничто так не возбуждает жажду, как победа! Напрасно Франкур призывал друзей к сдержанности: ведь им предстоял визит во дворец Амальфи. Что подумают о солдатах французской армии, от которых за версту пахнет вином? Несмотря на разумные доводы, Раймон и Обозный вошли в столицу Ломбардии сильно навеселе.

Со вчерашнего вечера город пребывал в сильном волнении. Жители праздновали победу, с восторгом наблюдая позорный уход австрийской армии. Кавалеристы, артиллеристы, пехотинцы — все вперемежку, то и дело натыкаясь на повозки «скорой помощи», спешно покидали Милан. Напрасно командиры пытались навести порядок в войсках. Солдаты перестали слушаться и подчиняться, панический страх взял верх над привычкой к дисциплине. В небольшом городке близ столицы жители уже развесили национальные флаги и, взявшись за оружие, возводили баррикады. Появление французов усугубило панику с одной стороны и вызвало бурю ликования — с другой.

В городе еще находилось более четырех тысяч австрийских солдат. Толпящиеся на перекрестках и около баррикад миланцы скандировали:

— Да здравствует свобода! Да здравствуют французы!

Осмелев, они крушили пушки, растаскивали оружие и прочие военные атрибуты[102] противника, ломали и топтали ненавистные знамена. Уже стали постреливать по убегавшим тедескам.

Радостные возгласы, пистолетные выстрелы и колокольный звон слились в общий шум. Друзей толкали, пихали и, наконец, сжали так, что те не могли пошевелиться. Напрасно Франкур изо всех сил кричал по-итальянски: «Где дворец Амальфи?» А ведь речь шла о логове врагов Италии, об оплоте австрийской тирании. Конечно, французов проводят туда. Сто́ит дорогим гостям только сказать слово — от проклятого дворца не останется камня на камне!

Вихрь ликующей толпы закрутил зуавов. Чьи-то могучие руки подняли их над восторженными лицами, орущими ртами и аплодирующими руками. Людское море увлекало французов в глубь улиц и площадей.

— Теперь ты понимаешь, что такое победа? — крикнул Обозному капрал.

Толстяк был наверху блаженства.

— Кажется, я стал героем!

— Так и есть. Считай, тебе посчастливилось откусить от праздничного пирога!

— Выходит, я оказался сто раз прав, что спрятался вчера…

Людской поток вынес зуавов на площадь, где топтались сотни австрийцев, не успевших покинуть город.

— Французы! Французы! — испуганно закричали солдаты, увидев яркие фески и красные шаровары победителей.

Франкур, насадив головной убор на острие штыка и подняв высоко над собой, заорал во все горло:

— Сдавайтесь, тысяча чертей! Или мы истребим вас!

Под натиском итальянцев первые ряды противника побросали оружие и подняли руки вверх. Их примеру последовали остальные. Две тысячи воинов, взятых в плен без единого выстрела, подгоняемые горожанами, устремились к замку.

Толпа остановилась у мрачного здания с темными крепостными стенами и узкими оконными проемами.

— Il palazzo Amalfi! Palazzo Amalfi![103]

На грубый стук дверь чуть-чуть приоткрылась.

Зуавы спрыгнули на землю и, отдав миланцам честь, вошли во дворец. Массивная дверь закрылась, и французы оказались в огромном вестибюле, посреди которого возвышалась освещенная лампадами золотая статуя старца в церковных одеждах, сидящего на троне. У подножия, на пьедестале, на ручках кресла лежали различные предметы, не имеющие между собой ничего общего, — ковчег, детская пустышка, шпага, маленький кораблик, серебряное сердечко, дверная ручка и многое другое. Французы с удивлением разглядывали их, когда вошел мужчина, одетый в черное.

— Вы говорите по-французски? — спросил Франкур без всякого приветствия.

— Да, месье.

— Прекрасно! Кто вы?

— Я управляющий его сиятельства графа ди Сан-Жермано.

— Мне необходимо видеть его.

— Графа сейчас нет. Скажите, что вам нужно, я передам, когда он вернется.

Пока капрал разговаривал с управляющим, Раймон и Обозный разглядывали статую.

— Это Папа, — шепнул старый зуав своему товарищу, — вернее, его мраморное изваяние.

— Похоже на Пия Девятого[104], — подхватил Обозный. — Я часто видел его портреты… Хорошая работа, не хуже, чем в соборе. Но зачем все эти безделушки вокруг?

— Должно быть, подношения в знак признательности за то, что он исполнил какое-либо желание.

— А здесь не очень уютно, — озираясь, произнес толстяк. — Надеюсь, во дворце есть хороший погреб и столовая.

Франкур уже стал замерзать в холодном, как склеп, доме. Ему было не по себе от пронизывающего взгляда мажордома.

— Я хотел бы подобрать апартаменты для полковника: просторное и хорошо отделанное помещение. Вы понимаете, командир для нас — как сам император. И еще — комнаты для генералов и конюшню для лошадей.

— Вы останетесь довольны.

— Я могу посмотреть?

— Конечно, но, прежде чем начать осмотр, не согласитесь ли выпить и закусить с дороги?

Не дожидаясь ответа, управляющий поднес к губам свисток. Появились двое одетых в черное слуг.

— Проводите этих отважных солдат в столовую и проследите, чтобы им всего хватило.

Пройдя по облицованному плитами коридору, зуавы очутились в столовой. Накрытый тончайшей скатертью стол был великолепно сервирован: хрустальные бокалы, серебряные приборы и множество чудесно пахнущих яств. Обед для эрцгерцога![105]

Друзья сложили сумки и карабины в угол и, не подав виду, что зрелище произвело на них впечатление, уселись за стол. Откупоривая бутылку с длинным узким горлышком, Раймон усмехнулся:

— Похоже, нас ждали!

— Черт возьми, стоило не умереть вчера, — облизал спекшиеся губы Обозный.

— Только не напивайтесь! — предупредил Франкур.

Он еще не отделался от неприятного впечатления, которое произвел на него управляющий. А события последних дней научили молодого человека осторожности. Зуавы принялись за еду. С аппетитом Гаргантюа[106] они поглощали все подряд. В течение часа без передышки работали только зубы да челюсти. Щеки солдат залоснились и порозовели, глаза заблестели. Состязаясь, кто больше выпьет, Раймон и Обозный откупоривали одну бутылку за другой.

Наконец капрал остановил их:

— Достаточно! Больше ни капли, это приказ! Господин управляющий! А теперь не могли бы вы показать нам апартаменты?

Солдат повели по просторным залам. От выложенного мраморными плитами пола веяло холодом, в покоях стоял запах плесени. На стенах висели огромные, почерневшие от времени полотна. Кожаная обивка кресел потрескалась. Как и в большинстве богатых итальянских домов, отсутствовал элементарный комфорт. Франкур состроил недовольную гримасу:

— Никакого коврика — не пол, а каток. Здесь легко простудиться. Нужно, чтобы постелили ковры, — обратился он к управляющему.

— Это невозможно. В замке нет того, что вы просите.

— Тогда мы реквизируем их где-нибудь. Обозный, ты займешься этим!

— Что? — переспросил совершенно пьяный толстяк.

— Найди где хочешь пару лучших ковров и положи на пол. Это для полковника. Понял?

Обозный на мгновение задумался, хихикнул и ответил, с трудом ворочая языком:

— Ну, если только для полковника…

— Давай, давай, действуй. Часть своих комендантских полномочий я возлагаю на тебя. Можешь приказывать слугам. А теперь, господин управляющий, проводите меня на конюшню.

Обозный остался стоять посреди залы. Мысли путались в голове, не давая сосредоточиться и решить непостижимо трудную задачу.

— Он, кажется, сказал: хороших и новых… чтобы полковнику было приятно! Вот дурацкая затея… прямо глупость какая-то… Но это — приказ, и нужно подчиняться. А если я не найду? Бог мой, тогда положу солдатские башмаки!

Толстяк обернулся к стоявшему в углу слуге и крикнул тоном, не терпящим возражений:

— Эй! Принесите немедленно пару сапог!

— Но, синьор…

— Высоких сапог, начищенных до блеска, новых.

— Уверяю вас, ваше превосходительство…

— Меня зовут Обозный… Я зуав второй роты Третьего полка, воюю за освобождение Италии. Если ты сейчас же не принесешь пару сапог, я врежу тебе, как последнему изменнику! Выполняй!

Эта грозная тирада[107], сопровождавшаяся устрашающими жестами, возымела действие. Испуганный слуга бросился исполнять распоряжение. Оставшись один, Обозный устроил невообразимый шум. Он прыгал, стучал, бил посуду и кричал, что истребит всех и все. Слуга вернулся, напуганный больше, чем прежде, с парой гигантских сапог, годных, пожалуй, лишь для отборных солдат папской охраны либо карабинеров императорской гвардии.

— Bouno!.. Bouno!.. — одобрительно воскликнул толстяк. — А теперь можно исполнить приказ!

Зажав в каждой руке по сапогу, юноша толкнул дверь и, слегка покачиваясь, направился в вестибюль. Остановившись перед статуей Святого отца, он пробормотал:

— На ноги надеть не получится — мешает облачение… Может, повесить на шею?.. Скоро прибудет полковник. Раймон говорит, он дал обет освободить Италию!.. Ладно, положу на колени, так надежнее…

Обозному удалось достаточно симметрично расположить обувь на коленях у статуи. Отступив на шаг, толстяк оценивающе посмотрел на композицию. Крики за спиной заставили его вздрогнуть.

— Birbante!.. Ladrone!.. Assassino!.. Sacrilego!..[108]

Зуав обернулся и увидел слугу, который из любопытства проследовал за ним. Увиденное возмутило итальянца до глубины души.

— Эй! Какая муха тебя укусила? — миролюбиво осведомился зуав.

Слуга с трудом сдерживал гнев, бросая злобные взгляды на француза.

— Вы совершили ужасное оскорбление! Это святотатство[109], которое требует отмщения…

— Я не собирался никого оскорблять! Я имел в виду…

— Возмездие! Проклятье!

— А разве пустышки, шпага и остальные безделушки обижают кого-то? Хватит! Заткнись!

— Берегитесь!

— Не мешай мне… Это статуя Папы, я не ошибся?

— Да, да, Святого отца!

— Как ты его назвал?

— Пио-Ноно!

— Ну, мы говорим Папа Пий Девятый. Капрал приказал: «Обозный, положи пару лучших сапог на Папу…» Я выполняю… Приказ есть приказ!

Босеронец не имел злого умысла. Просто в замутненном винными парами сознании зуава пара ковров превратилась в пару сапог.

Человек в черном решительно направился к статуе с явным намерением убрать предметы, оскорбляющие святыню. Обозный грубо отпихнул его так, что тот упал на четвереньки.

— Не подходи, или я тебя уничтожу! — пригрозил зуав.

Трясясь от злости, итальянец поднялся с колен и, выхватив из-за пояса кинжал, ринулся на Обозного.

— Богохульник! Неверная тварь! Я убью тебя! — неистовствовал слуга.

Из коридора донесся грохот падающей мебели, звон разбитого стекла, топот, а вслед за этим — голос Раймона, гулким эхом прокатившийся под мрачными сводами.

Чуткое ухо Франкура, находившегося в это время во дворе, среди хозяйственных построек, также уловило шум борьбы.

ГЛАВА 6

Со свиным рылом в калашный ряд. — Мулы маркитантки. — Вилы заменяют штыки. — Убийцы. — Капрал взаперти. — Два зуава в ловушке. — Опять бандиты. — Конюх. — Сторож конюшни. — «А! Синьорина Беттина!»

Миновав бесконечно длинный коридор, Франкур в сопровождении мажордома[110] спустился в просторный двор, обсаженный вековыми платанами. Конюшня находилась за массивными строениями, в которых помещались кухня, сараи для карет, ангары. Капралу показалось странным, что по дороге они никого не встретили, и снова беспокойство закралось в его душу. Вспомнились проклятья толпы в адрес дворца и его обитателей. А Беттина, очаровательная незнакомка, спасшая его от гибели? Каким таинственным образом ее имя связано с этим мрачным палаццо?[111] Франкур не спешил задать интересовавший его вопрос, так как управляющий не внушал ему доверия. Правда, он оказал зуавам радушный прием, но по виду — настоящий разбойник. К тому же у капрала сложилось впечатление, что здесь ждали кого-то познатнее. «А мы вломились со свиным рылом в калашный ряд… Может, они хотели напоить нас до полусмерти, чтобы потом избавиться без хлопот?»

— Мы пришли, месье, — певучий голос управляющего прервал размышления молодого человека.

Конюшни, хоть и роскошные, находились в запустении. Мраморные ясли давно не видели корма, стойла покосились, мозаичный пол был покрыт толстым слоем пыли, а под стрельчатыми сводами крыши трудились над своими тенетами полчища пауков. В стойлах можно было разместить двадцать лошадей, но они пустовали.

— Вы довольны, ваша милость? — спросил мажордом.

— Да, — задумчиво ответил Франкур и тут же спросил:

— А нет ли у вас другой конюшни?

— Нет, месье!

Юноше показалось, что он слышит за стеной лошадиное ржание, звон цепей и стук подков. В противоположном конце помещения Франкур разглядел замаскированную стеблями кукурузы дверь. «Здесь что-то кроется». Капрал решительно направился в заинтересовавший его угол. Так и есть — за дверью была еще одна конюшня. Шесть великолепных лошадей отдыхали в стойлах. Однако вид у скакунов был очень уставший, на мокрых от пота боках запеклась грязь. Капрал бросил взгляд на управляющего. Тот молчал. Вдруг — юноша чуть не вскрикнул от неожиданности — он увидел мулов, таких же грязных и изможденных, как и лошади. Животные устало жевали овес. Это были мулы матушки Башу.

— Зидор!.. Барда!.. — позвал зуав и посмотрел на бледного как полотно мажордома.

Управляющий метнулся к приоткрытой двери. Быстрый как молния капрал бросился за ним и, повалив, придавил коленом к полу.

— Где ребенок с фермы Сан-Пьетро?

Мажордом молчал.

— Отвечай! Или я тебя придушу!

Управляющий знаками показал, что не может говорить.

— Да, правда, — согласился Франкур. — Я слишком сильно прижал тебя.

Зуав ослабил хватку, его противник набрал в легкие воздуха и вдруг издал резкий свист. Неизвестно откуда появившиеся люди в мгновение ока окружили зуава. Все были вооружены кинжалами. Молодой человек отпустил мажордома, и тот одним прыжком оказался на ногах с ножом в руке. У капрала не было времени, чтобы вынуть из ножен клинковый штык. Схватив стоявшие рядом вилы, он приготовился к обороне.

Нападавшие остановились в замешательстве, но мажордом приказал:

— Вперед! Смерть ему!

Бандиты бросились на зуава. Руки капрала заработали, как рычаги: раз, два, удар, еще удар!

Раненые, выронив оружие, со стоном отползали прочь. А Франкур продолжал наносить удары налево и направо. Его противники постепенно отступали к двери, а достигнув ее, быстро выскочили наружу. Послышался звук поворачиваемого в замке ключа.

Думая, что бандиты находятся за дверью, капрал крикнул:

— Эй! Господин управляющий, послушайте! Пятьдесят тысяч человек знают, что мы здесь. Если со мной и моими друзьями что-нибудь случится, от вашего проклятого дворца не останется камня на камне!

Ответа не последовало. Капрал положил вилы на плечо и осмотрелся.

— По сравнению с подземельем Сан-Пьетро это не тюрьма, а полицейский участок. И уж если мне придется задержаться здесь — голодная смерть не грозит.

А тем временем Обозный сражался с итальянцем.

Толстяк из Боса только с виду казался неуклюжим, да и время службы не прошло даром. Увидев занесенный над собой кинжал, он резко отступил, и нападавший промахнулся. Не теряя времени, зуав выставил ногу для подсечки. Раз! — и противник уже лежал на полу. Обозный подобрал отлетевший в сторону нож и внимательно осмотрел.

— Пригодится, чтобы набивать трубку!

Раздался свист. На зов слуги явились несколько человек, похожих на тех, что дрались с капралом. Оказавшись один на один с полудюжиной вооруженных бандитов, толстяк понял, что может спастись только бегством. «Придется убегать во второй раз», — подумал зуав и, резко повернувшись на каблуках, ринулся в коридор. Он побежал на голос Раймона и нашел его в столовой. Комнату, где они недавно трапезничали, трудно было узнать: мебель перевернута, посуда разбита, вино и ликеры из опрокинутых бутылок вытекли на пол.

Старый солдат сражался с тремя громилами.

— Странный дом, — пробормотал Обозный. — То никого, то полно людей!

Он опрометью кинулся к сложенным в углу вещмешкам и карабинам. Схватив оружие, он, не прицеливаясь, пальнул в одного из стражников. Массивное тело рухнуло на пол. Остальные в замешательстве отступили. Толстяк тем временем отбросил карабин, схватил другой и еще один кинул Раймону. Старый зуав поймал оружие на лету. Обозный направил его на нападавших.

— Убирайтесь отсюда, мерзавцы!

Бандиты один за другим выскочили из зала.

— Проклятое место! Надо сматываться! — вскричал босеронец, чувствуя, как страх снова овладевает им.

— Где капрал?

— Бежим за ним!

Друзья выскочили из столовой. В коридоре было тихо и пустынно. Повернув за угол, они оказались в слабо освещенном тупике. Вдруг пол стал уходить из-под их ног, и оба зуава почувствовали, что проваливаются в пустоту…

Франкур не воспринял свое заключение серьезно. Не выпуская из рук вил, он прошелся по конюшне, осмотрел пустующие стойла, заглянул под подстилки, простучал стены и пришел к выводу, что единственный выход наружу — дверь. Зуав пнул ее ногой, толкнул плечом, поддел вилами — никакого результата. Он достал клинковый штык и, вставив его под замок, попытался расковырять дерево. Оно оказалось твердым, как железо. Вдруг — крак! — лезвие штыка обломилось.

— Тысяча чертей! Что же делать? Если бы окна располагались не так высоко… Будет метров шесть от земли…

Зуав влез на кормушку, а затем — на перегородки боксов[112].

— Да… остается еще метра три… Проклятье! Стены скользкие, как кость, ни единой зазубринки… По ним только африканские ящерицы могут взобраться.

Капрал раздраженно мерил шагами вымощенный каменными плитами пол конюшни. Время шло к вечеру. Вспомнились товарищи. «Что с ними могло случиться в этом чертовом дворце, полном тайн и преступлений?»

Наступили сумерки. Пустой желудок давал о себе знать. Рядом мычали мулы.

— Похоже, здесь не я один голодный, — усмехнулся Франкур.

Он вспомнил, что у входа видел два больших ящика с овсом и кукурузой.

Наполняя кормушки, зуав запихнул горсть кукурузы себе в рот. Пища парнокопытных оказалась пресной и невкусной, но голод утоляла. Что ж, на войне как на войне!

В углу капрал обнаружил медный кран. Наполнив ведро до краев, он попил сам и напоил животных.

С наступлением ночи молодой человек сгреб в кучу кукурузные листья и улегся на них, не выпуская из рук вил, с твердым намерением не спать. Однако наш герой не долго противился искушению закрыть глаза, сказалось напряжение прошедшего дня.

Сон длился не долго. Чуть слышное шуршание по каменным плитам пола разбудило капрала, и он инстинктивно потянулся за вилами. Мелькнул слабый свет фонаря. Сжимая вилы в руках, солдат вскочил, готовый защищать свою жизнь.

— Синьор Франкур… Это вы? Это действительно вы?

Молодая стройная женщина в изящном темном плаще осветила пленника фонарем. Капрал отбросил в сторону грозное оружие и шагнул к ней навстречу.

— Синьорина Беттина! Как я счастлив видеть вас!

ГЛАВА 7

Сладкие мгновения. — Побег. — В часовне. — Подземные ходы дворца. — Кто такая синьорина Беттина. — В тайном убежище. — Заговорщики не знают, что их подслушивают. — Члены «Тюгенбунда». — Новый заговор, новые угрозы против жизни суверенных особ. — Тайное убежище обнаружено.

Юная итальянка подала зуаву руку, и тот пылко припал к ней губами.

— Ваше появление всегда связано с трагическими обстоятельствами, — голос молодого человека слегка дрожал от волнения. — В минуты смертельной опасности…

— Которой вы пренебрегаете со свойственным всем французам безрассудством.

— Воспоминание о вас не покидало меня с того самого дня, как вы спасли мне жизнь…

— Друг мой, — прервала девушка излияния влюбленного зуава, — дорога́ каждая минута. Пойдемте скорее, иначе будет поздно.

— Но, синьорина…

— Нужно, чтобы они поверили, будто вы бежали без посторонней помощи. Придумайте что-нибудь.

Франкур огляделся. Лошади в конюшне были привязаны кордами[113], протянутыми от недоуздка[114] сквозь специальное отверстие в яслях к деревянному чурбану. Франкур осторожно отвязал все корды и связал одну с другой. Получилось классическое орудие побега — длинная веревка с узелками. Юноша привязал веревку к вилам, предварительно отломав от них ручку, и забросил в узкое окно. Затем попробовал подтянуться на руках.

— Видите, синьорина! Я мог бы вылезти таким способом…

— И не успели бы сделать двух шагов, как вас бы закололи… Идемте, нам пора!

Беттина достала из велюрового ридикюля, который прятала в складках плаща, два пистолета.

— Это для обороны! — сказала она, протягивая оружие Франкуру. — А теперь вперед!

— Постойте, синьорина… Одно слово!

Девушка вопросительно взглянула на капрала.

— Говорите!

— Где ребенок?

— Разве он не у зуавов?

— Его украли… прошлой ночью.

— О Господи, бедный малыш! Он погиб… Они убьют его!

— Но мне сказали, что он у вас. Мы для того и пришли, чтобы забрать мальчика.

— Вас обманули. Кто этот негодяй?

— Наш пленный… молодой человек, среднего роста, смуглый, с вьющимися волосами… Говорит с сильным итальянским акцентом. Он был с теми, кто напал на повозку маркитантки и унес младенца.

— Бандит!

— Вы его знаете?

— К несчастью, да. Это негодяй, сущий демон, который…

— Продолжайте, дорогая синьорина. Вы можете положиться на меня, я не выдам тайны ни под какими пытками.

— …который подло убил тех двоих на ферме Сан-Пьетро. Его нельзя упустить!

— Имя? Назовите имя!

Послышались дикие крики и лязганье металла, затем топот бегущих ног.

— Сюда идут, чтобы убить вас, — прошептала Беттина. — Скорее, следуйте за мной!

Юная итальянка погасила фонарь и, взяв Франкура за руку, увлекла в глубь конюшни. Где-то хлопнула пружина, и перед беглецами открылся узкий коридор с лестницей, ведущей вниз. Держась за стены, они осторожно спускались по ступеням. В тишине зуав слышал, как беспокойно бьется сердце девушки.

— Где мы? — выдохнул он.

— Тише! Нам грозит смерть!

Теперь шаги слышались впереди. Неужели беглецов окружили? Беттина пошла быстрее. Отпустив руку зуава, она ощупала стену и облегченно вздохнула, найдя то, что искала. В стене была маленькая дверь, открывшаяся при легком нажатии. Переступив порог, Франкур с удивлением обнаружил, что находится в часовне. Перед алтарем горела лампада. Наклонив голову, девушка перекрестилась, затем пересекла помещение и остановилась у надгробной плиты, вделанной в стену. На плите был изображен всадник с опущенным забралом[115], а под ним надпись по-латыни.

— Вставьте лезвие ножа в прорезь для левого глаза в шлеме воина, — шепнула она капралу. — Теперь сильно нажмите и не пугайтесь!

Несмотря на предупреждение, Франкур едва сдержал крик: огромная тяжелая плита повернулась вокруг своей оси, открывая проход.

— Входите! Быстрее! Быстрее! — подтолкнула девушка застывшего от неожиданности зуава.

Как только беглецы вошли, плита возвратилась на место, и юноше показалось, что они заживо погребены в склепе.

— Мы спасены? — с волнением в голосе проговорил зуав.

— Некоторое время мы будем в безопасности. Увы, не я одна знаю это убежище. В конце коридора есть выход, и, если его не охраняют, вы сможете покинуть этот проклятый замок.

Подземелья итальянских дворцов, построенных в средние века, были испещрены потайными ходами, в недрах которых плелись заговоры и интриги, совершались преступления. Фамильные предания, передававшиеся из поколения в поколение, хранили немало кровавых тайн.

Возводя замки-крепости, средневековые зодчие предусмотрели множество важных в эпоху феодальных войн деталей: замаскированные двери, невидимые тайники, убежища, ловушки, тюрьмы, лабиринты. Толстые стены изобиловали подслушивающими устройствами и глазками для наблюдения, а плиты пола под действием скрытого механизма раздвигались, и нежеланный гость проваливался в подземелье навсегда.

Капрал и его спутница находились в чем-то вроде каменного мешка, куда не проникал свет. С потолка свисали тяжелые ржавые цепи, а под ними стояла массивная мраморная скамья. Франкур, хотя и был не робкого десятка, почувствовал пробежавший по спине холодок.

— Бррр… Не слишком приятное место! Хотя ваше присутствие, синьорина, делает его самым чудесным на свете.

— Не говорите так, прошу вас…

— О, вы можете быть уверены в моей почтительности. Бесконечная радость наполняет мое сердце, когда я слышу ваш ласковый голос и ловлю нежный взгляд прекрасных очей. Я счастлив находиться рядом с вами.

— Умоляю вас, не надо!

— Но почему? Наверное, я не имею права любить вас? Но, клянусь сердцем бесстрашного солдата, я завоюю это право!

— О, храбрый юноша! Если бы вы знали…

— Кто вы, синьорина? Умоляю, ответьте! Я чувствую, вас что-то мучит…

— Да, да! Мне нужно многое рассказать вам… Но поймете ли вы меня? — Девушка посмотрела на молодого человека с сомнением. Наконец, решившись, она начала рассказывать:

— Моего отца убили в сражении под Новарой, проигранном Карлом-Альбертом, после которого Италия была задавлена тяжким игом австрийцев. Мать героически сражалась на баррикадах в Брешии. Ее арестовали, когда город пал. Не перенеся публичного избиения палками на площади, она умерла от боли и стыда. Мне было тогда семь лет.

— Бедная малютка! — Рассказ юной итальянки отозвался болью в чувствительном сердце зуава.

— С тех пор прошло одиннадцать лет, но я ничего не забыла. А между тем мне приходится жить с предателями, позорными пособниками врагов, скрывать ненависть и любовь, живущие в моем сердце. Подумайте, все видеть, все слышать, все знать и не иметь возможности что-то сделать! Я вынуждена хранить чудовищные тайны и быть невольной соучастницей мерзавцев, которые продают нашу родину. Но довольно говорить обо мне. Вам надо бежать, и есть только один выход…

Не дожидаясь протестов Франкура, желавшего услышать больше, Беттина нажала какую-то пружину.

— Святая Мадонна! — в ужасе произнесла она. — Выход закрыт…

За отодвинувшейся панелью оказалась стена, вся в маленьких дырочках, сквозь которые проникал свет и доносились голоса.

— Где мы? — еле слышно спросил капрал.

— В стене парадной столовой, за деревянной обшивкой в конце стола. Подойдите ближе и посмотрите!

Франкур заглянул в одно из отверстий в стене. В огромном зале, где накануне он и его товарищи обедали, массивный стол снова был уставлен яствами. За столом сидели пятеро изысканно одетых мужчин. «Так вот для кого предназначался торжественный обед, который мы вчера съели», — подумал зуав. Резкий голос с грубым немецким акцентом и повелительными интонациями заставил его вздрогнуть. Незабываемый голос, потрясавший своды подземелья Сан-Пьетро во время собрания главарей «Тюгенбунда»!

Председатель произносил речь медленно и четко, так что Беттина и Франкур слышали каждое слово.

— Братья! Считаю заседание Верховной Палаты открытым.

Да, это был он, обладатель платинового перстня, высокий, сильный, хорошо сложенный, одетый в парадную форму прусских офицеров. Орлиный взгляд и резкие манеры свидетельствовали о твердости характера.

— Нарушая установленные правила, — продолжал он, — я разрешил вам открыть лица. Теперь мы не просто заговорщики, действующие индивидуально по приказу свыше. Успехи франко-итальянской армии и сокрушительное поражение австрийцев, а главное — неуязвимость двух суверенных союзников[116] — Виктора-Эммануила и Наполеона III, удивительным образом избежавших яда и пули, заставляют нас прибегнуть к иным мерам. Необходимо действовать согласованно, дабы не потерпеть неудачу вновь. Поэтому мы должны знать друг друга в лицо и держаться вместе, координируя нашу деятельность с Верховным Советом, председателем которого я являюсь.

Четверо сообщников склонили головы в знак согласия.

Председатель продолжал:

— Наши ряды поредели: из семерых осталось пятеро… Андреас Хофер, наш тирольский собрат, был убит на мосту во время неудачного покушения на Наполеона III. Другой — Сан-Жермано, владелец этого замка, попал в плен к французам.

— Господин председатель, позвольте сказать! — воскликнул один из заговорщиков, вскочив с места.

— Только покороче!

— Наш миланский собрат, о котором вы только что упомянули, был взят в плен, когда с риском для жизни действовал в личных интересах, похищая какого-то ребенка… Участник заговора и член политического общества имеет право рисковать жизнью, только выполняя священный долг. Мы приговорили к смерти двух монарших особ, но не объявляли войны младенцам…

— Не будем это обсуждать! — повелительным тоном прервал его председатель. — Наша борьба не подчиняется никаким правилам и законам. Кто вам сказал, что поступок Сан-Жермано не входил в генеральный план наших действий? И почему вас беспокоит этот ребенок, когда тысячи людей поливают своей кровью ломбардийские поля? Итак, молчите и подчиняйтесь!

Услышанное привело капрала в ярость, тогда как юная итальянка оставалась бесстрастной.

Главарь заговорил вновь:

— Ныне настал наш час! Ничто не спасет Виктора-Эммануила и Наполеона от возмездия. Завтра состоится торжественный въезд французских войск в Милан. Союзники будут праздновать победу, и суверенные особы проведут в городе несколько дней. Лучше и достойнее места, чем королевский дворец, им не найти. Приказы муниципальным властям[117] уже даны. Все готово к приему их величеств. А теперь слушайте меня внимательно! Подвалы дворца начинены порохом. Когда, опьяненные успехом, оглохшие от похвал и уставшие от речей, император и король заснут, как простые смертные, произойдет взрыв такой силы, что от дворца не останется камня на камне! Таков мой план. Что вы скажете?

Заговорщики закричали в один голос:

— Браво! Их гибель неминуема!

— А есть ли верный человек, чтобы зажечь бикфордов шнур? — спросил тот, кто протестовал против похищения ребенка.

— Даже двое, — ответил председатель. — Вы, брат Вон Стейжер из Вены, и я. А сейчас каждый из вас вернется к себе и будет ждать распоряжений, которые передаст управляющий. Я останусь здесь, в потайной комнате.

Вошел мажордом, и все покинули столовую. Главарь заговорщиков обменялся многозначительным взглядом с управляющим, который сказал вполголоса:

— Все идет хорошо!

Председатель, подойдя к краю стола, нажал на деревянную обшивку стены. Раздался легкий щелчок, и панель отодвинулась. Еще минута — и два тайных свидетеля будут обнаружены. Капрал, держа палец на спусковом крючке, загородил своим телом девушку.

Вдруг страшный грохот потряс стены столовой. Крики, ругательства и выстрелы наполнили дворец.

— Нас предали! Смерть неверным тварям!

Внезапно дверь зала, словно под натиском урагана, широко распахнулась.

ГЛАВА 8

Падение в подвал. — Мучения пленных. — Подземный водосток. — Обозный в отчаянье. — Полковой марш. — После подвала — колодец. — Друзья выбираются по железной цепи. — Нападение поваров. — Франкур наносит ответный удар.

Потеряв точку опоры, Обозный и Раймон полетели вниз. Толстый слой зловонной жижи, покрывавший дно подвала, предохранил их от серьезных повреждений, друзья отделались ушибами.

Некоторое время оба молчали. Хмель мешал осознать серьезность положения, в которое они попали. Первым заговорил Обозный.

— Вот те раз! Раймон, ты тут?

— Да, — откликнулся старый зуав.

— Где это мы?

— Дьявол! Естественно, в подполе.

— Я не прочь поскорее выйти отсюда.

— О! — присвистнул Раймон. — Будем надеяться, что не застрянем здесь навечно. Безвыходных положений не бывает!

— Ты везде чувствуешь себя отлично, старина! А я задыхаюсь в этом темном колодце. Здесь такой мрак, что кажется, будто ты ослеп. Сердце того и гляди выпрыгнет из груди.

— Ах да, я забыл! Ведь ты — любитель полей и ярких лучей солнца. А я до того, как стать «шакалом», добывал уголь в родном городке Гарде. Так что чувствую себя здесь, как дома.

— Раймон, мне плохо, голова идет кругом, в глазах круги… Придумай что-нибудь!

— Это синдром темноты. Ничего, скоро пройдет!

— Раймон, старина, я умираю…

— Послушай, у тебя полная фляга, глотни чуть-чуть!

— Я не хочу пить!

— Да, вижу, ты действительно заболел. Подожди, мой мальчик, что-нибудь придумаем.

Порывшись в карманах, Раймон чиркнул чем-то, и вдруг слабое пламя осветило пространство.

— О! Ты возвращаешь меня к жизни! — восклмкнул Обозный, вздохнув полной грудью.

В левой руке бывалый зуав держал витую восковую свечу, с которой обычно ходили в погреба, в правой — спички.

— Я стянул ее у майора. Это поможет нам скоротать время. Хватит, по крайней мере, часа на два, а потом мы удерем. Давай изучим обстановку и обсудим план побега.

Подняв свечу, Раймон посмотрел вверх.

— Высоковато! Шесть метров будет. И сужается кверху, как горлышко у бутылки. Влезть наверх не удастся. Тебе лучше, сынок? Видишь что-нибудь?

— Да.

— Тогда измерим ширину. Вот черт, грязь какая-то чавкает под ногами. Придется потом тщательно постирать гетры[118].

Сделав несколько шагов, зуав начал считать: восемь, девять, десять… двенадцать, пятнадцать.

В ширину оказалось приблизительно пятнадцать шагов. Но если вверх поднималась каменная стена, то под ногами была мокрая земля.

— Почему тут так сыро, а, Раймон? — прервал размышления друга Обозный.

— Потому, что Милан построен на равнине, пересеченной множеством рек и речушек. Почва впитывает влагу, как губка, и она собирается здесь. Не удивлюсь, если во время паводков вода в этой яме поднимается на два метра.

— Значит, тут вполне можно утонуть?

— Утонуть можно даже в луже. Смотри-ка, что я нашел!

— По правде сказать, я ничего не вижу.

— Здесь в углу есть что-то вроде сточной ямы. Лиса, пожалуй, пролезла бы в эту нору, но человек — вряд ли! Попробуем расширить отверстие штыками. Обозный, поставь-ка карабины к стене, только вынь запальные устройства, а то мало ли что может случиться. Свечу я пока задую. В крайнем случае воспользуемся спичками…

Зуав вытащил штык и, встав на колени, начал копать.

— Почва мягкая, как масло! Эй, дружище, расширяй отверстие как можешь!

— Я не вижу ни зги!

— Действуй на ощупь. Отгребай землю, которую я вынимаю.

— Если бы у меня была корзина…

— А феска для чего?

— Она маленькая…

— Тогда сними штаны. Наполняй их до половины и относи в дальний угол.

— Лучше уж кальсоны. Жаль портить парадные шаровары.

— На твое усмотрение.

Работа благодаря профессиональным навыкам старого солдата продвигалась успешно. Друзья трудились, как кроты, в полной темноте, задыхаясь от спертого воздуха. Время от времени они прикладывались к бутылке, экономно заедая остатками прихваченных из дворца продуктов, и вновь продолжали копать, метр за метром продвигаясь в неизвестность. Глаза Обозного привыкли к темноте, и юноша не страдал, как прежде.

Наконец, изнемогая от усталости, пленники вылезли из узкого прохода и растянулись прямо на скользком полу. Глаза слипались.

— Как ты думаешь, — пробормотал толстяк, — далеко ли мы продвинулись?

— Если не ошибаюсь, метров на восемь — десять.

— Не может быть!

— Да, да, мой мальчик! У нас есть надежда на спасение!

С этой приятной мыслью, не забыв отхлебнуть из заветной фляги, приятели заснули.

Бедолаги не знали, сколько часов длился их сон. Проснувшись первым, Раймон зажег свечу и разбудил товарища.

— Боже мой! — воскликнул он, посмотрев на Обозного. — Какой ты страшный!

— А ты, старина, даже представить не можешь, на кого похож! Клянусь честью, твоя борода напоминает метлу, которую окунули в нечистоты.

— Признаться, мы оба не самые красивые мужчины в африканской армии. Не будем же смеяться друг над другом, лучше примемся за дело.

Теперь работа шла медленнее из-за растущей горы земли и удлиняющегося подземного лаза. Скоро зуавы с трудом могли дышать и двигаться. Привыкший к подобной обстановке в шахтах, Раймон не терял надежды и продолжал работать. Обозным вновь овладело уныние.

— Все, — обреченно сказал толстяк, — нам никогда не выбраться отсюда… Я не увижу больше ни полей, ни лесов, ни виноградников, ни цветов… Чем так мучиться, лучше пустить себе пулю в лоб!

— Ну что ты, глупыш! Неужели лучше подавиться собственным языком, чем бороться до конца, как настоящий зуав? Выпей глоток, и силы вернутся к тебе!

— Оставь, тебе это пригодится.

— Нет, нет и нет! Знаешь, когда мне бывает трудно, я вспоминаю наш полковой марш.

И старый зуав запел:

Ту-ту, убежище

«Шакалов» находится здесь!

Ту-ту, да здравствует снаряжение твое,

Да хранит тебя убежище, «шакал»!

Услышав марш, молодой солдат встрепенулся. Привычка к дисциплине взяла верх над минутной слабостью, желание жить и действовать возвращалось.

— Ты сильный человек, Раймон! Вот увидишь, я стану тебе достойным товарищем!

— Так-то лучше! Не сомневаюсь, что ты будешь настоящим бойцом. Ого! Нам повезло!

— Что такое?

— Коридор увеличивается! Я уже могу встать на колени. Еще немного, и можно выпрямиться во весь рост. О, тысяча чертей!

Ругательство было вызвано неожиданно возникшим препятствием: путь преградила металлическая решетка.

— Обозный! Ползи сюда скорее! Если мы ее не вытащим, то сдохнем здесь!

Толстяк уже был рядом. За столетия железные прутья заржавели и теперь болтались в каменных гнездах.

— Поднимай! Тяни! — сквозь зубы хрипел Раймон.

Юноша, напрягая мышцы, старался изо всех сил. Наконец решетка поддалась и, выскользнув из окровавленных ладоней, с шумом и брызгами плюхнулась в воду.

— Там колодец! — радостно вскричал старый зуав. — Наш лаз соединяется с колодцем!

— Но мы в нем утонем.

— Кто знает! Послушай, как резонирует[119] звук. До поверхности метров шесть.

— А вниз?

— Это меня не интересует, речь идет о том, чтобы подняться наверх.

— А если мы упадем? — не унимался Обозный.

— То там и останемся, — потеряв терпение, отрезал Раймон.

Просунув голову в колодец, он поднял свечу и посмотрел вверх. Прямо над ним висело привязанное к цепи деревянное ведро. Бывалый солдат оглянулся на товарища и хитро подмигнул:

— Судьба как раз задолжала нам один шанс! Сын мой, мы спасены! Надевай штаны и тащи сюда нашу амуницию.

Обозный, ничего не понимая, подчинился. Раймон тем временем подтянул к себе пустое ведро и, когда толстяк возвратился с вещмешками и карабинами, сказал:

— Видишь ту толстую цепь, идущую вверх?

— Да.

— У тебя хватит сил подняться по ней?

— Спрашиваешь, конечно!

— Отлично! Отвяжи свой пояс. Я полезу первым, потом — ты. Возьми свечу. Ну, с Богом!

Обхватив руками цепь, старый солдат полез вверх и через пару минут выбрался на поверхность.

— Теперь твоя очередь! — крикнул он другу.

Колодец был расположен недалеко от кухни, из которой доносился аппетитный запах жаркого. Очутившись на свободе, солдаты почувствовали сильный голод и жажду. Без колебаний они открыли дверь, наивно полагая, что их накормят и напоят так же, как накануне. Но не тут-то было! С десяток поваров в белых куртках и фартуках, схватив ножи и вертелы, ринулись на зуавов.

— Воры! Грабители! Убийцы! Смерть бандитам!

Оружие поваров не годилось для боя, но в умелых руках могло быть достаточно опасным. Друзьям ничего не оставалось, как, вооружившись штыками, защищать свою жизнь.

Вскоре двое работников кухни выбыли из строя, проколотые насквозь. Солдаты бились со знанием дела, но на стороне противника был численный перевес.

Еще двое упали, крича от боли. На крик поваров сбежались кучера, конюхи, дворовая челядь. Завязалась ожесточенная схватка. Теснимые противником, зуавы отступали в глубь коридора, пока не оказались прижатыми к двери, запертой изнутри, по обе стороны которой горели факелы.

Обозный мощным ударом плеча выставил одну створку и, пока Раймон отстреливался из карабина, ворвался внутрь.

— Нас предали! Смерть негодяям! Смерть предателям! — кричала в коридоре челядь.

Друзья оказались в зале в тот момент, когда управляющий и глава «Тюгенбунда» обнаружили в тайной комнате Франкура и Беттину.

— Предательство! — в один голос воскликнули мажордом и заговорщик.

Немец с ножом в руке бросился на капрала, но тот нажал на курок.

— Это тебе за Сан-Пьетро!

С пробитым черепом мужчина повалился на пол.

— Черт возьми, ай да зуавы, — радовался Обозный.

В этот момент он заметил, что управляющий целится из пистолета в Раймона. Толстяк с силой метнул штык в итальянца, пригвоздив его к деревянной обшивке стены.

— Франкур!

— Раймон! Обозный!

Капрал радовался, как ребенок, обнимая старых товарищей. Девичий голос вернул их к действительности.

— Господа, уходите скорее! Я возвращаюсь в свои апартаменты. Никто не заподозрит меня в соучастии: те, кто видел нас, уже мертвы. Прошу вас, будьте осторожны: враг хитер и опасен. Идите, выполняйте свой долг. Я же буду благословлять и молиться за вас.

ГЛАВА 9

Въезд французов в Милан. — Бурные восторги. — Мак-Магон и младенец. — На коне победителя Мадженты. — Франкур, Обозный и Раймон. — Метка матушки Башу. — Мисс Браунинг. — Возвращение Виктора Палестро в Третий полк зуавов. — Боевая медаль. — Всегда под барабанный бой!

Седьмое июня стало знаменательным днем для Италии. Французские войска торжественно въезжали в Милан. Это был настоящий триумф. Победителей встречали морем цветов, улыбок и вина.

В свое время, по распоряжению Наполеона I, за победы, одержанные маршалом Даву[120] в битвах при Иене и Альтенбурге, армейский корпус великого полководца первым вошел в Берлин. Наполеон III, желая соблюсти традиции, оказал подобную честь войску Мак-Магона, которое должно было ступить раньше всех на землю ломбардийской столицы.

Парад начался в семь часов утра, как и подобает — от знаменитой триумфальной арки[121]. Во главе шел 45-й линейный полк, за ним двигались алжирские стрелки и все остальные армейские подразделения. Первые ряды уже шагали по городу, блестя на солнце сталью клинков и кожаными киверами. Музыканты играли итальянскую национальную песню. Миланцы с влажными от счастья глазами кричали «браво» и хлопали в ладоши.

Солдаты выглядели великолепно: побритые и причесанные, с лихо закрученными усами, они гордо ступали по мостовой столицы. Начищенные сапоги и пряжки сверкали на солнце. Никто уже не думал о том, какой ценой далась эта победа. Кто вспомнит теперь о потерях, ранах, болезнях, о каретах «скорой помощи», где в мучениях умирали боевые товарищи, о бойне в Мадженте, где на один квадратный метр земли приходилось несколько трупов?[122]. Мрачное вчера отступило перед радостным сегодня.

Все забылось при виде моря развевающихся французских и итальянских флагов, прикрепленных к окнам, балкончикам, оградам и крышам домов. Забылось при взгляде на магазины и магазинчики, ларьки и лавочки, полные трофейных товаров. Жители города — мужчины, женщины, дети, подростки — подкидывали вверх шляпы, махали платками, бросали букеты цветов и дружно скандировали приветствия.

Толпа росла. Итальянцы в национальных костюмах, украсив себя цветами, прибывали со всех сторон. Французы с вежливой улыбкой просили горожан потесниться, чтобы освободить проход для офицеров и повозок генерального штаба. В страшной сутолоке люди наступали друг другу на ноги, толкались, падали, кто-то лишился чувств, но из-за всеобщего веселья на это не обращали внимания.

Как удалось в такой обстановке трем отважным зуавам прорваться к Мак-Магону, мы не знаем. Только с гордым видом, в мундирах, застегнутых на все пуговицы, и в ладно сидящих на головах фесках, герои добрались до генштаба.

— Ни в коем случае не отходите отсюда, — предупредил друзей Франкур.

— Понятно, капрал!

Раздвигая локтями толпу ликующих горожан, зуав стал протискиваться к постоянно перемещавшимся офицерам, среди которых гарцевал на резвом жеребце маршал Франции. Мак-Магона уже стало раздражать это многолюдье, затруднявшее продвижение его солдат. Неожиданно, то ли по неосторожности полководца, то ли по вине горожан, чуть было не произошел несчастный случай.

Скакун маршала, вздрогнув, поднялся на дыбы. Женщина с младенцем на руках, стоявшая рядом, отчаянно заголосила. Еще мгновение — и копыта опустятся и раздавят ее. Мак-Магон обернулся на крик. Падая, итальянка сунула ребенка в руки изумленному полководцу[123]. Француз успел подхватить младенца и положил на седло перед собой. У Франкура, видевшего произошедшее, мелькнула сумасшедшая мысль: «Может, это он, наш маленький Виктор Палестро?»

Мак-Магон по-отечески поцеловал розовощекого карапуза, и этот простой человеческий жест героя Малахова и Мадженты вызвал бурю восторга среди жителей столицы. На французов обрушился цветочный дождь.

Наш капрал не без основания рассудил, что триумфальное шествие, возглавляемое маршалом Франции с ребенком на руках, будет выглядеть комично. Это сознавал и сам Мак-Магон. Зуав бросился к полководцу.

— Господин маршал, разрешите мне взять малыша… Я постараюсь отыскать его мать, а если не найду — позабочусь о нем. Обещаю!

Мак-Магон, узнав капрала, улыбнулся.

— А, это ты, Франкур! Ты прав, возьми его.

— Слушаюсь, господин маршал!

Принимая мальчугана, молодой человек быстро зашептал:

— Господин маршал, сегодня ночью замышляется преступление против императора и короля. В подвалах дворца около десяти тысяч ливров пороха, готового взорваться в любую минуту… Необходимо его уничтожить.

— Хорошо, друг мой. Зайди сегодня вечером в Генеральный штаб. Я обещал тебе боевую медаль. Заодно расскажешь мне подробности заговора.

— Благодарю вас, господин маршал! — воскликнул смущенный солдат.

Мак-Магон удалился в сопровождении офицеров. А Франкур с ребенком на руках и его друзья смешались с толпой. Поток людей вынес зуавов к большому дому, в окне которого виднелись молодые женщины.

Франкур остановился, чтобы поправить пеленку, края которой раздвинулись. Снова пришло на ум воспоминание о пропавшем ребенке. Неожиданно легкий порыв ветра откинул простынку.

— Не может быть, я, наверное, схожу с ума! — вскричал зуав. — Это же наш Виктор!

— Ты что, — Раймон сочувственно посмотрел на друга, — получил солнечный удар?

— Да вы посмотрите на одежду малыша!

— Одеяло из красного драпа, — подхватил Обозный, — это ткань нашей униформы!

— Мы пользуемся такой популярностью, что завтра половина ребятишек Милана будут одеты, как доблестные солдаты армии победителей.

— А ты видишь этот номер на изнанке распашонки и в углу одеяла?

— Цифра три и буква «з»!

— Так вот, я знаю, что он принадлежит нашей маркитантке. А всю одежду младенцу матушка Башу сшила сама.

— Ты прав! Это ее номер. Хорошо, что матушка Башу не отпорола его.

— Этот номер — как удостоверение личности, как материнский крестик или медальон.

— Ну и бравый же малыш наш Виктор. Просто историческая личность! Сражался в Палестро, стал крестником монарха Сардинии, а теперь сам главнокомандующий, маршал Франции и герцог Мадженты спасает ему жизнь.

— Но кто та женщина, что держала его на руках? Вероятно, мать?

— У него нет матери! Наверное, бандиты доверили малыша этой крестьянке.

— Что делать с ним сейчас, в этой неразберихе?

Молодые девушки, стоя в проеме окна, с любопытством наблюдали за происходящим. Одна из них обратилась к Франкуру по-французски с заметным иностранным акцентом.

— Господин солдат, вам трудно будет ухаживать за ребенком. Только женщина может заменить ему мать. Доверьте мне малыша. Обещаю: он ни в чем не будет нуждаться.

Незнакомка вынула из сумочки листок бумаги и, что-то написав, передала капралу. «Мисс Эвелина Браунинг», — прочитал зуав имя, внизу был адрес девушки в Лондоне.

Почтительно склонив голову и прижимая к груди свернувшегося калачиком карапуза, француз с достоинством ответил:

— Мадемуазель, этот младенец нам не чужой, мы усыновили его. Малютка был украден подлыми негодяями, но, к счастью, мы вновь обрели нашего Виктора и не расстанемся с ним. В полку есть женщина с таким же золотым сердцем, как ваше. Тем не менее от всей души спасибо за предложение. Полагаю, зуавы Третьего полка присоединятся к моим словам.

Впоследствии под впечатлением этого трогательного эпизода мисс Браунинг сочинила поэму «Усынови дитя, Мак-Магон», пользовавшуюся большим успехом у нее на родине.

Усынови дитя, Мак-Магон.

Остановись у двери дома в миланском квартале,

Положи малыша на седло,

Пусть он улыбнется

Улыбкой нежной, как цветок,

И светящейся, как звезда.

О, Мак-Магон, благородный и великодушный,

Герой, который с высоты своей мечты о победе

Заметил обездоленное существо

И вырвал его из беды.

По улице проходили все новые и новые ряды воинов. Простившись с молодой англичанкой, зуавы поспешили присоединиться к войску.

На земляном валу, где расположился Третий полк, друзья были встречены громкими приветствиями однополчан. Каждый хотел приласкать чудом нашедшегося Виктора Палестро.

— Не оставляйте его ни на минуту, — сказал Франкур, отдавая младенца матушке Башу.

Маркитантка плакала от умиления и радости, сжимая малыша в объятиях. Оставив Раймона охранять повозку со спящим в ней сыном полка, капрал направился в генеральный штаб.

Франкур рассказал маршалу все, что знал о заговоре. Его сведения подтвердились: подвалы королевского дворца были доверху наполнены порохом. Взрывчатку вытащили и намочили. Однако безопасности ради решили, что император проведет ночь на вилле Бонапарта, а король остановится у маркиза Брюско, одного из самых богатых миланцев-патриотов. Франкур, получив медаль из рук самого маршала Франции, героя Мадженты, был горд и счастлив.

«Все хорошо, что хорошо кончается», — думал он. В тяжелые дни борьбы за свободу Италии, справедливость этой поговорки особенно ощущалась воинами, которые шли в сражение под барабанный бой, только под барабанный бой!

Конец второй части

Часть третья

«ИТАЛЬЯНСКАЯ ШПИОНКА»

ГЛАВА 1

Зуавы и берсальеры. — У короля. — Исчезновение противника. — Стратег Франкур. — Четырехугольник. — В разгар праздника. — Вперед, на поле брани! — Маршал Бараге́-д’Илье. — Оскорбление храбреца. — Преждевременное наступление. — Амбиции. — Бессмысленная резня. — Победить или умереть!

Милан праздновал победу. Казалось, над столицей веял ветер безумия. На протяжении тридцати часов экспансивные[124] итальянцы наслаждались пьянящей свободой. Победители же, устав и от сражений, и от празднеств, жаждали отдыха и покоя и почти готовы были просить пощады у гостеприимных хозяев.

После грандиозной пирушки зуавы спали на земляном валу, как блаженные. В центре лагеря возвышалась повозка матушки Башу, в которой среди флагов, флаконов и бутылок находилась просторная колыбель с маленьким Виктором Палестро. Сон крестника короля охранял вооруженный часовой. Одну роту отправили во дворец Брюско, где пребывал его величество. Желая оказать честь капралу Эммануилу, зуавы выставили караул, поделив почетные обязанности с пьемонтскими берсальерами из элитных войск Сардинской армии, с которыми успели побрататься. Тем более что многие офицеры из Савойи[125] прекрасно говорили по-французски и считали этот язык почти родным. Но как не похожи были бравые итальянские солдаты на своих новых друзей! Среднего роста, широкоплечие, с вьющимися волосами и пышными усами, пьемонтцы носили темную униформу и, в отличие от «шакалов», не допускали никакой небрежности в одежде. Их кожаные шляпы с большими, приподнятыми к краю полями были украшены перьями. Серые брюки и белые гетры прекрасно сочетались с темно-синими накидками, окантованными красным витым шнуром, и желтыми пуговицами. Основным оружием солдатам служили карабины. Берсальеров называли «пешими пьемонтскими егерями». Слово «bersaglia» означает цель, a «bersagliare» — стрелять. Отсюда и произошло название «егеря» или «стрелки».

В карауле стояла рота Оторвы. Накануне командир получил звание капитана. К его нашивкам на рукаве и головном уборе прибавилась еще одна. Молодого человека поздравили полковник и однополчане. Когда же стало известно, что Франкура наградили очередной боевой медалью, Питух, как водится, исполнил в его честь ригодон.

Пиршество с дружескими объятиями, криками «браво», цветами, закуской и добрым вином продолжалось и во время вахты. Холодные, молчаливые берсальеры слегка оттаяли в теплой атмосфере праздника. Посты располагались прямо в огромных залах дворца, где солдаты пили, курили и даже спали. По распоряжению гостеприимного и благодушно настроенного короля, никто не соблюдал правил этикета. Дворец был открыт для всех.

Со стен пышных покоев на любопытных посетителей взирали портреты его величества в шортах и тюрбане[126], с ружьем и сумкой для дичи. Они были так похожи на оригинал, что с подписью «Новый капрал зуавов» вполне годились бы для чеканки монет.

Выяснилось, что в городе совсем нет хлеба. Горы муки мокли и гнили за Тичино, а в Милане никто не мог найти ни крошки. Здесь ели большие рисовые лепешки, поливая их местным вином, которое ударяло в голову и порождало в людях беспричинную радость и жажду жизни.

Польщенный всеобщим вниманием, Франкур осушил, в свою очередь, бокал за здоровье капрала Эммануила, затем за здоровье капитана, потом за свое собственное. Развеселившись, он стал петь романсы, рассказывать увлекательные истории, балагурил, шутил.

— …Белые мундиры?.. Кто вспомнил о белых мундирах? Их больше не существует, это я вам говорю! Их выкурили, вытравили, истребили! Мы победили по всем направлениям, и австрияки убрались восвояси подобно улитке, спрятавшейся в свою скорлупку. Вот что значит вести боевые действия под барабанный бой! Подумайте, «шакалы»! За десять дней — три сражения… Три победы — и Ломбардия взята!

— Да, ты прав, — приоткрыв глаза, пробормотал старина Раймон, не вынимая трубки изо рта. — Все так и было. Мы дрались, потом отдыхали, развлекались, снова брались за оружие и шли под барабанный бой…

— Но мы не так сильно устали, — продолжил капрал, — и можем броситься за неприятелем, удравшим от нас, как зебра от африканских охотников. Подумать только, две бригады генерала Дево, наши лучшие кавалеристы не смогли догнать двенадцать тысяч солдат, покинувших Мадженту… Хотя я думаю, после поражения армия императора Австрии превратилась в сборище деморализованных солдат без еды, оружия, обмундирования, командиров и… без надежды… Они оставили плодородную Ломбардийскую землю и убрались в свой четырехугольник.

— Как ты сказал? — посыпались со всех сторон вопросы. — Четырех… что? Неужели есть такая страна?

— Я имел в виду четырехугольник, который сродни нашему знаменитому маршу с флангов… Это военная хитрость, которую знают только великие полководцы.

— Значит, ты сам не знаешь?

— Я думаю, это четыре укрепленных города по углам огромного квадрата. Что-то вроде большого, хорошо защищенного лагеря, в котором армия, потерпевшая поражение, может вести длительную оборону.

— А названия? Как называются города?

— Если не ошибаюсь, Верона, Мантуя, Бергамо, Пескьера[127].

— Браво, Франкур! Отлично! Ты говоришь, как главнокомандующий… Когда-нибудь станешь маршалом Франции! Да здравствует Франкур!

Раздались аплодисменты, вновь были наполнены бокалы.

— За здоровье капрала!

— А что ты скажешь напоследок? — не унимались самые любознательные.

— Скажу, что врага больше не существует. А жаль, потому что нет ничего приятнее, чем задать хорошую трепку неприятелю.

Звучный сигнал трубы прервал речь капрала. Трубили сбор. Послышалась команда: «К оружию!»

Зуавы вскакивали с мест, хватали карабины, вскидывали за плечи ранцы. С криками и улюлюканьем они спешили к месту построения, радуясь в душе, что праздник закончился. Вскоре солдаты маршировали в строю, хором затянув походный марш:

Здесь находятся «шакалы».

Они возьмут твои дуро,

Твоих овец и верблюдов,

Скот и осликов,

Бурнус[128], в который ты одет,

И оставят лишь твою проклятую шкуру!

Старина Раймон подмигнул товарищу:

— Ты как в воду глядел, Франкур! Разрази меня гром, если мы не идем сражаться с белыми мундирами.

— Сражение! Да здравствует Франция! Вперед! — эхом прокатилось по ровным рядам зуавов.

Берсальеры не участвовали в походном марше и с сожалением смотрели вслед своим друзьям, уходившим по дороге на Меленьяно, Лоди, Плезанс.

То, что Франкур говорил о неприятельской армии, было общим мнением всех французов — от рядового солдата до маршала, и мнением ошибочным. Поражение не сломило боевой дух австрийской армии, еще довольно сильной и совсем не деморализованной, как думали ее противники. Дисциплинированными и храбрыми солдатами командовали умелые и отважные офицеры.

Отступление австрийцев проходило так организованно, что солдаты едва верили в серьезность поражения. Вскоре, маневрируя на безопасном расстоянии, войско восстановило свои силы и, обойдя франко-итальянские части, расположилось на линии Павия — Корте — Олона — Кодоньо — Лоди — Меленьяно. Вопреки предположению французов, белые мундиры были готовы не только к обороне, но и к наступлению.

Однако австрийское командование, рассудив, что бросить в наступление войска, только что потерпевшие поражение, слишком рискованно, приняло решение сконцентрировать все силы между четырех крепостей и организовать в Вероне армию спасения.

Конечно, Ломбардию придется оставить. Но сколько раз на протяжении веков провинция переходила из рук в руки! К тому же опыт прошлой войны показал, что исход борьбы будет решаться в устье реки По, при впадении в озеро Гарда.

Приказ об отступлении был уже дан. Австрийцы собирались покинуть свои позиции, когда в Меленьяно прогремел пушечный залп.

В Генеральном штабе французской армии ничего не подозревали о стратегических операциях неприятеля. Расслабившись после победы, офицеры не думали ни о чем, кроме собственного успеха. Из муниципалитета Меленьяно Мак-Магону сообщили, что остатки австрийских войск спешно укрепляют свои позиции. Какой неприятный сюрприз, ведь все считали, что противник не скоро оправится от нанесенного удара. Маршал, опасаясь атаки с флангов, которая могла испортить праздник в Милане, незамедлительно информировал главнокомандующего. Тот решил, что стремительная контратака закрепит одержанную победу и обескровит врага.

С давних пор Наполеона и маршала Бараге-д’Илье связывала дружба. Император решил предоставить другу возможность отличиться. Смелый, требовательный до жестокости как к самому себе, так и к другим, Бараге-д’Илье был великолепным исполнителем, но не мог возглавлять демарш. Ошибка императора состояла еще и в том, что он отдал в подчинение генералу Ниеля и Мак-Магона. Бараге-д’Илье задумал штурм, хотя достаточно было окружить противника. Но он мечтал о славе победителя и не хотел ее делить с Ниелем и Мак-Магоном. Пока оба полководца обходили Меленьяно с флангов, он бросил свой армейский корпус на поселок, ощетинившийся оборонительными сооружениями и изрытый траншеями.

Меленьяно стоял на берегу живописной реки Ламбро, левом притоке По. Зуавы и пехотинцы Тридцать третьего полка заняли позицию на затопленном участке. Устав топтаться на месте, солдаты начали ворчать.

— Черт возьми! — смеялся Франкур. — Приказ запрещает разговаривать и курить во время боевых действий, но зато сидеть можно!

Вскоре прискакал маршал в сопровождении офицеров штаба.

— Поднимайте солдат! — приказал он полковнику и, не дожидаясь выполнения команды, прогремел:

— Вперед!

Но зуавы ждали приказа своего командира. Полковник вежливо, но твердо возразил:

— Господин маршал, нет ни единой лазейки, через которую можно проникнуть в город. Вы бросаете солдат на голую стену, это верная гибель. Но через полчаса австрийцы будут окружены, для чего ненужные жертвы?

Холодно посмотрев на подчиненного, Бараге-д Илье презрительно бросил:

— Вы боитесь?

Знаменитый полковник Полз-д’Ивуа, которого маршал Бюжо называл самым храбрым из храбрецов, гордо вскинул голову.

— Здесь никто ничего не боится! Что ж, пусть бесполезно пролитая кровь останется на вашей совести!

Маршал только пожал плечами в ответ.

— Как он посмел усомниться в смелости самого отважного человека в армии? — возмущались зуавы. — Он может бросить нас под пули, но не имеет права оскорблять! Старая развалина! Сейчас ты увидишь, боимся мы или нет!

В это время примчался капитан Столфель и доложил, что генерал Ниель будет через двадцать пять минут.

— Скажите, что я не нуждаюсь в его услугах! — грубо ответил полководец. Опасаясь, что у него отнимут победу, и не желая ни с кем делить лавры, маршал скомандовал во второй раз:

— Вперед!

Тогда полковник, подняв саблю, крикнул:

— Мужайтесь, ребятки! Надо выполнять наш долг… Да здравствует Франция!

Зуавы бросились к городской стене через совершенно открытый участок и были встречены шквальным огнем. Атаке не предшествовал артобстрел, который должен был уничтожить укрытия противника. Попытка солдат проникнуть через заграждения под перекрестным обстрелом не увенчалась успехом.

Наконец роте Оторвы удалось добраться до стены, правда, ряды ее сильно поредели.

— Сумки на землю! — скомандовал капитан. — На приступ! Вперед!

Жан взобрался на плечи Обозному и, опершись руками на гребень стены, подтянулся. На какое-то мгновение ему показалось, что он попал в центр огненного смерча, вокруг бушевали пламя и дым, свистели пули. Рота, восхищенная отвагой своего командира, бросилась за ним. Австрийцы были потрясены безрассудной храбростью французов, многие, побросав оружие, удирали со всех ног. Продираясь сквозь виноградники и фруктовые сады, изрытые траншеями и окопами, «шакалы» устремились на вражеские укрепления.

— Вперед! Вперед! — повторял командир под звуки труб.

Барабанщики, чьи инструменты остались за стеной, вооружились карабинами. Роты и батальоны перемешались.

Внезапно загрохотала канонада. Противник, укрывшись за редутом, вел огонь сразу из двух батарей — в окопе и за земляным валом. Снаряды градом обрушились на головы французов. Рота Оторвы снова была в первых рядах. Казалось, ураганный огонь должен был уничтожить ее. Но нет! «Шакалы», сколь храбрые, столь и осторожные, завидев дым, тотчас распластывались на земле. Снаряды пролетали над их головами, но попадали в Тридцать третий полк.

— Скоты! — бормотали зуавы, поднимаясь. — Берегитесь, сейчас мы вам покажем, где раки зимуют! На пушки вперед марш! В штыковую!

Франкур, Обозный и Раймон бились рядом с Оторвой. Пуля разбила саблю капитана, словно она была стеклянной. Потрясая карабином, он зычно скомандовал:

— Вперед! Вперед!

Трубы надрывались, играя наступление. Третий полк зуавов ринулся на вражеский редут. Пушки вновь изрыгнули пламя, и тотчас австрийские пехотинцы с громким «ура» бросились на зуавов.

— Похоже, это белые мундиры идут на нас в штыковую, а не мы на них, — съязвил капрал.

— И первыми погибнут, — отрезал старина Раймон.

Обозный привычным движением натянул феску на уши:

— Пусть им будет хуже!

Французы слыли непревзойденными мастерами штыкового боя, но сознавали, что силы неравны. Бараге-д’Илье поторопился с наступлением, и подкрепления скоро не ожидалось. Однако выбора не было — бороться или умереть. «Пусть мы погибнем, но Франция победит!» — думал каждый.

ГЛАВА 2

В штыковую! — Полковник Полз-д’Ивуа. — Смерть командира полка. — Жан Оторва против австрийского капитана. — Храбрые солдаты Тридцать третьего полка. — Чтобы захватить пушки. — Развалины. — Бедный Франкур! — «Это война!» — Бесполезная победа. Ненужное кровопролитие. — Конец Бараге-д’Илье.

Австрийцы боялись главного оружия французов — штыка и при команде «в штыковую» обращались в бегство. Мысль о рукопашном бое с зуавами приводила в содрогание самых храбрых из них. Но когда стало ясно, что ближнего боя не избежать, офицеры, желая подать пример мужества солдатам, первые вооружились ружьями и ровной шеренгой пошли на врага.

В это время французские батальоны атаковали пригород и кладбище, временно превратившееся в хорошо укрепленный редут. Грохотали пушки. Зуавы, попав под перекрестный огонь, в замешательстве остановились. Кое-кто повернул назад.

Полковник заметил, что солдаты дрогнули. Отважный полководец не мог спокойно наблюдать, как расстреливают его воинов из-за тупого упрямства Бараге-д’Илье, и, взмахнув саблей, скомандовал:

— Зуавы! За мной! В штыковую!

— Да здравствует Франция! — подхватили зуавы. — Да здравствует полковник! Ура!

Трубы заиграли боевой марш, и пехотинцы устремились за своим командиром. Вдруг арабский скакун под полковником рухнул, а сам седок, выронив саблю, упал навзничь. Множество рук подхватили его и бережно положили на мигом разостланную на земле шинель. Подоспел хирург, но напрасно — две пули пробили грудь командира. На губах выступила кровь.

— Дети мои, берегите знамя! Вперед! — произнес умирающий.

В последний раз взглянув на доблестное знамя, которое в знак особой почести как последнее «прости» склонили над ним, полковник Полз-д’Ивуа испустил дух.

— О Господи! Командир умер! Отомстим за него, ребята! Вперед!

В солдат словно вселился демон. Ряды смешались. Не существовало ни чинов, ни званий, а лишь бесформенная масса одержимых страстью отмщения людей, обрушившаяся на передовые укрепления противника. Трупы множились с ужасающей быстротой, земля побурела от крови.

Третий полк зуавов сражался с защитниками редута. Австрийцы и французы сошлись лицом к лицу в яростной схватке. Противником Оторвы был высокий офицер того же звания: три звезды поблескивали у воротника, желтый с черным пояс опоясывал талию поверх белого мундира.

— Проклятый француз, я убью тебя! — сквозь зубы процедил австриец по-французски.

Жан только рассмеялся в ответ.

Офицер в белом мундире сделал выпад. Но в момент, когда острие должно было вонзиться в зуава, тот проворно отскочил в сторону.

Промазав, австриец чертыхнулся по-немецки.

— Я научу вас быть вежливым… — сказал Оторва, — …и фехтовать!

Штык вонзился в грудь гиганта, большое кровавое пятно выступило на белой ткани мундира. Офицер выпустил оружие из рук и повалился на траву. Видя, как смертельно раненный австриец, лежа на животе, хватает губами пыль, зуав нутром постиг смысл выражения «грызть землю зубами». Мгновенно в его сознание проник истинный смысл происходящего: война — это кровавый ужас, ад, перебравшийся из преисподней на землю.

А белые мундиры с дикими криками уже спешили к нему, грозя пронзить шпагами. У прославленного героя Севастополя не было времени предаваться философским размышлениям. Впереди нападавших бежали три офицера. Жан решил атаковать первым. Он слыл одним из лучших фехтовальщиков в африканской армии.

— Раз, два, три! — скомандовал сам себе капитан и совершил три грациозных прыжка, сопровождая их стремительными движениями руки, сжимавшей штык. Трое австрийцев согнулись пополам. Коронные[129] удары капитана Бургея, от которых не было спасения! Легкий, как хлыст, клинковый штык в умелых руках зуава, казалось, обладал душой. Нападавшие, разинув рты от изумления, смотрели, как трое товарищей почти одновременно упали замертво. Решив, очевидно, что перед ними сам дьявол, они бросились прочь.

Безжалостная смертельная битва развернулась по всей линии фронта. Подавив сопротивление австрийцев, французы еще не выиграли сражения. Пехотинцы Тридцать третьего полка не отставали от своих братьев-зуавов и также вступили в рукопашный бой. Их полковника тяжело ранило, подполковник был убит. Но простреленное в нескольких местах знамя продолжало развеваться, хотя в течение сражения знаменосцев пришлось менять трижды.

Противник отступил к старому замку, из которого продолжал вести огонь. Под его прикрытием две вражеские дивизии расположились за Меленьяно, перекрыв подступы к Лоди и Адде, чего, конечно, не произошло, если бы Ниель и Мак-Магон отрезали австрийцам путь к отступлению. Вот к чему привели амбиции Бараге-д’Илье!

Вновь заиграли горны, призывая французов сделать еще одно, последнее усилие. Измученные солдаты построились, а командиры охрипшими голосами отдали приказы.

Роту Оторвы по-прежнему вели в бой Франкур, Обозный и Раймон. Толстяк, оказавшись между капралом и старым солдатом, сражался как одержимый. Каким-то чудом друзьям удалось уцелеть. Теперь предстоял штурм замка.

Орудийными залпами уже скосило первый ряд французов. Франкур разглядел в глубине между домами две пушки и, видя растерянность товарищей, вскричал:

— Нельзя, чтобы нас всех здесь перестреляли! К пушкам, черт побери, к пушкам!

Впереди сквозь дым солдаты различили движущуюся колонну: ивовые подводы, выкрашенные, как и сто лет назад, в желтый и черный цвета, на которых почему-то не поперек, а вдоль стояли ящики с зарядами. На орудиях и даже на лафетах были начертаны все те же яркие желто-черные полосы. Артиллеристы в каштановой форме ехали на запятках, другие цепочкой бежали следом. Вдруг Франкур заорал:

— Эй! Молодые люди! Стойте! Хочу сказать вам пару слов!

Оторва, поняв намерения капрала, скомандовал зуавам:

— Ко мне, товарищи! К пушкам! Сюда!

Франкур первым бросился к орудиям, Раймон и Обозный не отставали от него. Они перебрались через небольшую баррикаду, перегородившую улицу, и оказались лицом к лицу с австрийцами.

— Руки вверх, или я стреляю! — крикнул Франкур и нажал на спусковой крючок. Одна из лошадей с диким ржанием повалилась в придорожную пыль. Среди солдат возникло замешательство. Воспользовавшись этим, капрал со штыком наперевес кинулся на артиллеристов, пытаясь отрезать им путь к отступлению.

— Сдавайтесь! Сдавайтесь! — кричал он во все горло.

Артиллеристы колебались — они храбро сражались, и теперь им не хотелось уступать…

Вдруг в один из соседних домов попал французский снаряд. Здание развалилось, засыпая улицу камнями, балками, сломанной мебелью и разбитой утварью. Один из обломков угодил Франкуру в голову, и он потерял сознание.

Завал преградил путь зуавам. Ни помочь другу, ни узнать, есть ли кто-нибудь еще под обломками, они не могли. Австрийцы, спрыгнув с повозок, быстро обрезали поводья у мертвой лошади и оттащили ее подальше. Сквозь пелену в глазах юноша увидел окруживших его врагов. Почувствовав холод пистолетного дула у виска, он пробормотал:

— Это война…

Сопротивление белых мундиров было сломлено, за́мок взят. Мак-Магон и Ниель, соединившись, окружили двенадцатитысячную дивизию противника и почти полностью захватили в плен. Задержи Бараге-д’Илье наступление хотя бы на час, кровопролития можно было бы избежать. Девятьсот французских солдат и четырнадцать офицеров погибли в сражении, около шестидесяти получили ранения. Таков был горький итог победы. У противника убитых насчитывалось тысяча двести человек, раненых — около двух тысяч, в плен попало девятьсот австрийцев[130].

Сражение не принесло победителям успеха. Вместо фанфар, оваций и триумфа союзная армия погрузилась в траур.

— Наполеон Первый расстрелял бы Бараге-д’Илье, — говорил генерал Фроссар.

Наполеон III был разгневан и одновременно огорчен, однако не решился наказать старого упрямца, чья гордыня не позволила признать ошибку. На лице маршала не отразилось ни тени сожаления. Этот человек не терпел никаких слабостей ни в себе, ни в других. Последующие события стали тому доказательством.

Однажды, еще полный сил и энергии, Бараге-д’Илье почувствовал себя маленьким ребенком. Жестоко страдая от психической болезни и зная, что положение безнадежно, он решил покончить жизнь самоубийством. Разослав прощальные письма близким и коллегам, маршал застрелился. Это случилось 6 июня 1878 года.

ГЛАВА 3

Чудо. — Незнакомец в странной униформе. — Монолог. — Полным ходом… в крепость. — Человек в капюшоне. — Карцер, цепи и тюремщик. — Франкур все время спрашивает, но ему не отвечают. — Добрый ужин, добрый сон.

Франкур мужественно ждал смерти. Сжав зубы, чтобы не вырвалось ни единого стона, он набрал в легкие побольше воздуха, однако глаза не закрыл. Вдруг занесенный меч выпал из рук убийцы, пистолет отлетел в сторону. Кто-то отдавал приказания по-немецки. Юноша облегченно вздохнул, поняв, что веревка на шее приговоренного к повешению оборвалась. Провидение вновь спасло капрала!

Однако в следующий момент артиллеристы забрали у зуава саблю с ножнами и пистолет с кобурой, а его самого связали по рукам и ногам. Возмущенный таким обращением, молодой человек закричал:

— Какая наглость! Так не обращаются с военнопленным… Честный противник имеет право на уважение!

Исполнители не проронили ни слова, однако повернули француза так, чтобы тот видел своего спасителя. Перед Франкуром стоял молодой человек высокого роста, с правильными чертами лица. Казалось, вся его жизненная энергия сконцентрировалась в серых глазах, взгляд которых был, как острие сабли. Он носил каску с двуглавым орлом, элегантно сшитую темную униформу, правда, его талию не опоясывал черно-желтый кушак, означавший принадлежность к командному составу. Тем не менее все беспрекословно подчинялись молодому военному. Улучив момент, Франкур вежливо обратился к нему:

— Господин офицер, я обязан вам жизнью и бесконечно признателен… Но прошу вас, скажите этим людям, что так не обращаются с пленными.

Незнакомец холодно посмотрел на зуава, но, казалось, не понял смысла сказанных слов. Он повернулся к артиллеристам и что-то приказал. Те схватили капрала, словно мешок, и бросили в желто-черную повозку.

Дорогу уже расчистили, и отряд помчался, увозя среди ящиков с боеприпасами пленного. Сквозь скрип колес и цоканье копыт Франкур не слышал более шума баталии.

«Мы все равно победим! — подумал он. — Господи, почему я так глупо попался?»

Множество вопросов возникало в его голове, и ни на один он не находил ответа. Почему такое странное обращение? Почему вмешался этот верзила и не дал его убить? Кажется, раньше они не встречались. Правда, капрал оказался невольным свидетелем тайных собраний главарей «Тюгенбунда»… А что, если этот незнакомец — один из членов проклятой ассоциации? Тогда он, Франкур, погиб безвозвратно!

Всякий раз как повозка подпрыгивала на ухабах, тело молодого человека больно ударялось о ящики. Руки и ноги онемели под веревками. Зуав чувствовал себя беспомощным, как рыба, выброшенная на берег.

Наступила ночь… Отряд продолжал скакать, время от времени делая короткие остановки.

Наконец проселочная дорога кончилась, колеса застучали по булыжной мостовой. «Стало быть, въехали в город», — отметил Франкур. И в сотый раз задал себе вопрос, почему его перевозят куда-то тайком, как государственного преступника.

Упряжка остановилась. Прислушавшись, Франкур уловил приглушенные голоса: короткие вопросы по-немецки, такие же короткие ответы. Затем повозка покатила дальше. По глухому стуку о деревянный настил капрал догадался: «Едем по подвесному мосту… наверное, в крепость».

Повозка снова остановилась, и чьи-то руки грубо выволокли пленного. Не дав оглядеться, его с головой завернули в одеяло.

Сырой воздух подземелья с запахом плесени ударил в нос. В горле запершило. Капрал услышал, как в замке повернули ключ и тяжело заскрипела дверь. Несмотря на природную смелость, ему стало не по себе. Сердце бешено забилось, на висках выступил пот. Не выдержав, молодой человек закричал:

— Где я? Чего вы от меня хотите?

— Молчи, или я убью тебя, — услышал он в ответ и почувствовал, как острие кинжала, пропоров одежду, кольнуло грудь. Франкур подчинился, рассудив про себя: «Раз уж меня потрудились сюда притащить, значит, им что-то нужно, а если и убьют, то, во всяком случае, не сразу… Посмотрим, что будет дальше».

Тем временем ему закрепили на лодыжках железные кандалы, а на руки надели наручники.

— Можете снять с себя одеяло, но предупреждаю, если будете кричать или звать на помощь, вас заколют.

Цепи на руках и ногах были тяжелые, но длина их позволяла двигаться. Франкур стащил с головы одеяло.

Он находился в просторном сводчатом помещении с узкими окнами-бойницами. Вдоль стен тянулись широкие деревянные лавки, столом служил массивный каменный куб. На выложенном каменными плитами полу лежал матрац, набитый соломой, выцветший, но довольно чистый, на нем — сложенное вчетверо серое солдатское шерстяное одеяло. В комнате кроме Франкура присутствовали двое. Один, с пышными седыми усами, вероятно охранник, походил на старого солдата в отставке. За широким поясом — огромный пистолет, массивная связка ключей, в руке — пузатая керосиновая лампа. Поодаль стоял второй, одетый в уже знакомый капюшон с дырками для глаз и длинный, до пола, темный плащ. «Ну так и есть, я в руках этих негодяев, — пронеслось в голове зуава. — Мне слишком много известно об их темных делишках. И они заставят меня дорого заплатить за то, что я расстроил их планы».

Охранник удалился, оставив лампу на каменном кубе.

— Вы действительно капрал Франкур из Третьего полка зуавов? — раздался голос из-под капюшона. Вопрос прозвучал на чистейшем французском, без малейшего итальянского акцента, которым обычно пользовались таинственные заговорщики, чтобы скрыть принадлежность к той или иной нации.

— Да, это я. Но позвольте спросить, что за странное обращение с военнопленным?

— Вы не обычный пленный. Начнем с того, что вы пленный не Австрии.

— Чей же?

— Наш.

— Но почему меня держат в цепях, как дикое животное…

— Вы слишком хитры, а потому меры предосторожности не будут лишними.

Выдержав паузу, незнакомец продолжал:

— Своими действиями вы доказали, что отважны и предприимчивы.

— Вы преувеличиваете!

— Вам удалось победить людей ловких и незаурядных, а самому неоднократно избежать смерти…

— Мне дорога жизнь.

— …так что мы обходимся с вами так, как вы того заслуживаете.

— Но могу ли я узнать…

— Более ничего. Наступит время, мы сообщим вам наши требования.

Вошел тюремщик с корзиной, полной съестных припасов, которые разложил на столе. Чего там только не было: хлеб, ветчина, сыр, фрукты, бутылка вина и коробка сигар. Умирающий от голода и жажды капрал невольно бросил взгляд на продукты и усмехнулся:

— Вижу, вы не желаете мне голодной смерти! Болонская ветчина! Я знаю в этом толк. Сыр горгонзола…[131] Вино! Сигары!

Человек в капюшоне, не проронив ни слова, медленно пошел к выходу. Когда дверь за ним закрылась, старый солдат знаком показал, что пленный может поесть.

— Не откажусь, старина, — громыхая цепями, Франкур подошел к столу. — Тем более что со вчерашнего утра у меня во рту маковой росинки не было. Жаль, что на меня навесили эти железки, они будут мешать наслаждаться трапезой.

Тюремщик остался безучастным к словам юноши, не понимая или делая вид, что не понимает. Но, глядя, с каким аппетитом тот уплетает расставленные на столе яства, улыбнулся.

Закончив ужин, Франкур выбрал сигару и выразительным жестом попросил огоньку. Бывалый солдат приблизил лампу к лицу капрала, и тот, прикурив от нее, сладострастно затянулся.

— Красота! — с видом знатока произнес он, выпуская дым после нескольких затяжек. — Узнаю эти маленькие черные сигары, они называются «Кавур». Я не курил их с начала кампании. Хотите подымить со мной?

Охранник молча указал на одну из бойниц, затем закрыл глаза и наклонил голову, делая вид, что спит. Посмотрев в окно, Франкур все понял. Темно-синее небо, которое еще недавно светилось звездами, стало бледнеть. До ушей зуава донеслось несмелое чириканье просыпающихся ласточек. Забрезжил рассвет.

— Пора идти спать, не так ли? — спросил молодой человек.

Ответом была тишина. Тюремщик не мог или не хотел говорить.

— Ясно! Вы не говорите по-французски либо выполняете приказ. Меня это немного раздражает, так как я разговорчивый по натуре, и мы могли бы замечательно поболтать.

Старый охранник повторил пантомиму[132].

— Похоже на настоятельный совет, — сказал Франкур. — Ладно, повинуюсь! К тому же я действительно хочу спать. И несмотря на эти «побрякушки» и соседство злобных чудовищ в балахонах с дырками вместо глаз, меня не придется укачивать.

И с видом человека, которому плевать на все, не вынимая сигары изо рта, он растянулся на матрасе. Однако цепи мешали капралу расслабиться. Раздосадованный, он проворчал:

— Я непривередливый заключенный, но эти проклятые железки доставляют столько неудобств…

Старый охранник тихо подошел и заботливо укрыл одеялом француза, а затем удалился, не проронив ни слова.

Удивленный, Франкур расположил цепи так, чтобы они не мешали, и, отложив сигару, заснул с мыслями о Беттине.

ГЛАВА 4

Семеро в капюшонах. — Версия политического убийства. — Франкур хочет быть богатым, но не ценой преступления. — Предательство или смерть. — Кинжал медленно входит в грудь молодого человека.

Истекали вторые сутки заточения.

Франкур ел, пил, курил, спал. Провизии было вдоволь. Но одиночество угнетало. Для энергичного, решительного и свободолюбивого француза заключение — тяжкое испытание. Если бы переброситься хоть парой слов с охранником, услышать человеческий голос! Но старый тюремщик молчал. Его отношения с пленным, вполне доброжелательные, ограничивались жестами. Франкур, уставший от безделья, раздосадованно бурчал себе под нос:

— Я здесь скоро отупею и растолстею… Неужели мне придется, как Латюду или барону Тренку[133], четверть века провести в одиночной камере. Лучше смерть!

Близилась ночь. Капрал поужинал, выкурил сигару и с помощью охранника расположился на ночлег. Сон не шел, и Франкур закурил снова. Звук шагов, гулко отдававшихся в тишине коридора, заставил его насторожиться.

Дверь отворилась, и вошел охранник, неся с удивительной для его возраста легкостью массивный прямоугольный стол. Поставив его, мужчина направился к выходу.

— Эй, папаша, — добродушно крикнул зуав, — а вы, оказывается, не из папье-маше![134] Очень мило с вашей стороны — заботиться об интерьере[135] моей тюремной камеры.

Через некоторое время старик появился снова. На этот раз он притащил четыре стула и большой кусок черной материи, которой застелил стол. Ниспадавшая до земли ткань выглядела довольно мрачно. Принеся еще три стула, старый солдат расставил шесть стульев вокруг стола, а седьмой поместил напротив Франкура.

— Интересная арифметика, — заметил зуав, выпуская дым изо рта, — три и четыре будет семь. Магическое число: семь грехов, семь дней в неделе, семь членов «Тюгенбунда»!

Капралу показалось, что глухонемой вздрогнул, в его мутных глазах мелькнуло выражение искреннего сострадания. Тюремщик с сочувствием посмотрел на пленного. Что это значит? Старик жалел его? Жалел молодого храброго солдата, чей веселый смех и бодрый голос выдавали страстную любовь к жизни? Охранник снова вышел из комнаты и больше не возвращался.

Оставшись один, Франкур принялся размышлять: что значили эти странные приготовления? Только одно: члены ассоциации намерены нанести визит. О чем пойдет разговор? Франкур дорого бы дал, чтобы узнать это.

— Что ж, будем держаться! — сказал он сам себе вслух.

Наконец дверь бесшумно отворилась и в камеру вошел человек в длинном черном плаще, с канделябром, уставленным горящими свечами. Незнакомец поставил канделябр на стол и жестом пригласил войти остальных. Черные силуэты бесшумно расселись вокруг стола. Капрал знал врага и не преувеличивал опасность, которой подвергался. Однако он быстро справился с приступом слабости и, решительно скинув одеяло, встал около стены. Не обращая внимания на тяжелые цепи, зуав правой рукой по-военному салютовал собранию.

Незнакомцы слегка наклонили головы. Вошедший последним занял место председателя во главе стола и обратился к пленнику:

— Вы действительно капрал Франкур из Третьего полка зуавов?

— Я уже отвечал на этот вопрос… Да, это я.

— Кое-кто из нас знаком с вами, но нужна твердая уверенность, что ошибки нет. Капрал Франкур приговорен к смерти, и мы не хотим, чтобы казнили невиновного.

— Очень гуманно с вашей стороны, — съехидничал зуав. — Должен заметить, что мой товарищ Перрон был абсолютно невиновен, но умер, выпив кофе, предназначавшееся королю.

Не желая вступать в спор, председатель продолжал:

— Вам известны некоторые наши секреты и цель, которую мы преследуем. Вы помешали нашим людям выполнить планы, важные с точки зрения политики и дипломатии.

— Я всего лишь убил бандита, который стрелял в императора… В спину! Солдат бы понял меня. Конечно, вы можете меня ненавидеть, но в глубине души, я уверен, вы уважаете солдатскую честь!

— Ненависть — проявление слабости, а уважение — не более чем кокетство. Мы слишком сильны, чтобы ненавидеть, и не стали бы привозить вас сюда из-за таких пустяков. Людей оценивают по их делам. Вы — человек действия, это то, что нам нужно. Один из наших товарищей погиб от вашей пули во дворце Амальфи…

— И вы хотите, чтобы я понес наказание за обе смерти и оплатил их своей жизнью?

— Ваша жизнь целиком в наших руках. Но, заметьте, вы здесь уже двое суток и до сих пор живы.

— Очевидно, вы готовите какую-нибудь изощренную казнь…

— Это слова человека, чья голова забита театральными представлениями и приключенческими романами. Все гораздо проще, чем вы себе представляете. Мы безжалостно уничтожаем тех, кто нам мешает, но не тратим времени на то, чтобы их мучить.

— Тем не менее меня заковали в кандалы, которые причиняют боль и неудобство, устроили судилище… Все это попахивает мелодрамами[136] Амбигю.

— Вы скоро убедитесь в реальности происходящего. Но вернемся к тому, что касается непосредственно вас. Вы молоды, любите жизнь, и у вас наверняка есть привязанности, которыми вы дорожите. Не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Сейчас поймете.

— Предупреждаю, я — солдат и привык рисковать жизнью.

— Что ж, воинская доблесть заслуживает уважения, но у вас ничего нет. Вы бедны.

— Это так. Ни семьи, кроме моего полка, ни денег, кроме жалованья…

— А вам никогда не хотелось разбогатеть? Чтобы жить в роскоши, наслаждаться удовольствиями?

Франкур удивился такому неожиданному повороту, но честно признался:

— Конечно, мечты о богатстве были. И уж поверьте, если у меня когда-нибудь будет кругленькая сумма, никто лучше меня не сумеет ее растранжирить.

— Капрал Франкур! Вы в тюрьме, закованы в цепи, несчастны… Ваша жизнь висит на волоске, вы умрете и никогда больше не увидите свой полк…

— Зачем вы мне это говорите? — воскликнул юноша.

— Чтобы вы хорошенько прочувствовали свое положение.

— Это уж слишком!

— Ну а теперь я скажу, что вам будет дарована жизнь и вдобавок — деньги, большие деньги… — Председатель немного помолчал. — Вы хотели бы иметь… миллион?

— Я?

— Да, вы.

— О черт!

— Миллион в твердой французской валюте, приносящий пятьдесят тысяч франков в год.

— Вы шутите?

— Шутить не в наших правилах. Предложение серьезное и сделано людьми, которые не привыкли обманывать ни друзей, ни врагов.

— А что вы потребуете взамен? Какую подлость я должен совершить?

— Опять слова… Наполеон I, погубивший миллионы людей, для вас герой, для нас — преступник. Немецкий студент Фредерик Штабе, который хотел его убить и был казнен за вторичное покушение, для нас — герой, для вас — бандит. Истина — по ту сторону, ошибки — по эту.

— Значит, вы желаете, чтобы я убил кого-нибудь и сделался одновременно героем и разбойником?

— Нет.

— Тогда чего же?

— Вы должны стать участником наших политических акций, за это — жизнь и королевская плата в один миллион франков.

— Объясните!

— Пожалуйста. Виктор-Эммануил и Наполеон III развязали грязную бойню, чтобы изменить границы империи. За это мы приговорили их к смертной казни. Смерть обоих монархов положит конец войне.

— И вы хотите, чтобы я убил императора? — перебил говорящего капрал.

— Нет. Для исполнения приговора над Наполеоном у нас есть помощники более могущественные, чем вы, и не такие дорогостоящие. Речь идет о Викторе-Эммануиле.

— Вот как?

— Вы ведь не питаете к королю Сардинии верноподданнических чувств? Важнейшее историческое событие должно свершиться. Но нужны исполнители. Мы выбрали вас.

— Нужно еще, чтобы я согласился.

— Разумеется! Однако помните, в чьих руках ваша жизнь. Подумайте хорошенько, прежде чем выбрать — мучительную смерть или роскошь и богатство. Вы достаточно умны, чтобы не прогадать. А теперь о плане действий. Король доверяет зуавам. Они входят в состав его охраны после того, как добровольно выставили караул у дворца Брюско…

— И что же?

— Следующей ночью вы будете нести службу у входа во дворец. Вы успеете, почтовые лошади доставят вас в Милан к рассвету.

— Дальше?

— К вам подойдет человек в голубой с золотом униформе императорских войск с пакетом для короля и скажет: «Я — один из семерых, тот, кого вы ждете». Он не будет знать пароля, но вы проводите его в покои короля. У дверей спальни всегда дежурит зуав или берсальер. Нужно ему сказать: «Нарочный от императора», — и посыльного пропустят. Остальное вас не касается.

— И этот человек, один из вас, сидящих здесь передо мной, убьет короля?

— Ну и что? Вы ведь не присягали на верность главе Савойской династии? Сразу же после завершения акции вы получите миллион франков…

— Господа! — прервал незнакомца Франкур. — Ваше предложение мне не подходит. Я никогда не соглашусь на предательство. Можете делать со мной что хотите.

Из-под капюшонов послышалось угрожающее ворчание. Заговорщики, до сих пор сидевшие как каменные изваяния, зашевелились.

— Тише, братья мои! — успокоил их председатель. — Здесь только я один имею право говорить, приказывать и действовать!

Затем, обратившись к Франкуру, спросил:

— Это ваше последнее слово?

— Подумайте еще… Ведь дело простое, никакого риска, а взамен — жизнь и богатство! Кроме того, мы гарантируем вам защиту и покровительство могущественной Палаты, агенты которой действуют повсюду.

— Господа! Я принял решение и не изменю его, — спокойно ответил зуав.

— В таком случае готовьтесь к смерти!

— Пусть я умру, но честь мою не запятнает предательство!

Незнакомец поднялся и вытащил из складок плаща кинжал.

— Вы погибнете от моих рук, и сейчас же! Братья, держите его!

В одно мгновенье руки и ноги молодого человека были схвачены словно тисками, так что он не мог пошевелить и пальцем. Главарь приставил кинжал к груди пленного. Почувствовав холод стали, Франкур невольно вздрогнул, но посмотрел на палача взглядом, полным твердой решимости. Злодей, похоже, решил продлить агонию жертвы:

— Капрал Франкур! Вы все еще отказываетесь?

— Отказываюсь!.. Отказываюсь!

Кинжал стал медленно входить в тело.

— Отказываетесь?

— Да-да!

ГЛАВА 5

Игра со смертью. — Новые угрозы. — Та, которую не ждали. — «Сжальтесь, пощадите!» — После обморока. — Жизнь прекрасна рядом с любимой. — Чтобы сберечь любовь и честь. — Тайна фермы Сан-Пьетро. — Убийца и жертвы. — Мечты окончились. — Насмешка дьявола.

Острие кинжала все глубже проникало в тело, вызывая нестерпимую боль. Разум восставал против насилия, молодой здоровый организм отвергал смерть. Но зуав стиснул зубы, чтобы не стонать. «Сейчас наступит конец», — подумал он. Но палач неожиданно убрал нож, проговорив что-то по-немецки. В ту же минуту Франкур почувствовал, что его никто не держит. Черные тени возвратились на свои места.

— Вы — один из самых смелых людей, которых я когда-либо видел, — произнес главарь по-французски. — Нечасто встретишь человека, без страха смотрящего в лицо смерти.

Сердце капрала бешено колотилось; глядя на своих мучителей в упор, он произнес приглушенным голосом:

— Что вы хотите от меня?

— Повиновения!

— Повторяю: нет! Я сделал выбор — и вам не сломить моей воли!

— Я сомну вашу железную выдержку, как соломинку! У меня есть средство… для этого.

— Попробуйте! Но мой ответ будет: да здравствует король! Да здравствует Виктор-Эммануил!

— Есть нечто сильнее смерти…

Главарь «Тюгенбунда» сделал паузу.

— Например, любовь…

Капрал удивленно посмотрел на него.

С видом человека, уверенного в своей победе, заговорщик повернулся к безмолвно сидящим черным плащам и приказал:

— Приведите…

Франкур не расслышал, кого.

Двое поднялись и, шурша плащами, скрылись за дверью. У капрала защемило сердце от недоброго предчувствия. Дверь отворилась, и в камеру вошла стройная молодая женщина в сопровождении двух черных силуэтов.

Франкур вскрикнул от неожиданности и, громыхая цепями, кинулся навстречу.

— Беттина! О, мерзавцы!

— Франкур! Дорогой Франкур… Вы здесь!

Ее красивое лицо было бледно, в огромных глазах стояли слезы. Девушка, протянув руки, шагнула к зуаву, но бандиты грубо остановили ее.

— Мерзавцы! Бандиты! — кричал зуав. — Что вы задумали?

Юную итальянку подтолкнули к председателю. Тот медленно поднес кинжал к горлу Беттины и посмотрел на зуава.

— Если вы не выполните мою волю, я убью ее на ваших глазах… Еще секунда… Ведь вы ее любите, не так ли?

Негодяй слегка надавил на рукоятку, острие кинжала вонзилось в нежную кожу. Девушка вскрикнула. На белоснежный кружевной воротник скатилась капелька крови.

Несчастный зуав заметался в бессилии.

— Сжальтесь! Пощадите ее! — молил он.

— Вы подчинитесь? Соглашайтесь, или я убью ее.

От колоссального напряжения тело капрала судорожно дернулось. Тупая боль сжала виски и затылок стальным обручем, глаза заволокло кровавой пеленой, и молодой человек потерял сознание.

Очнувшись, он увидел прекрасное лицо, склонившееся над ним.

— Беттина! Дорогая Беттина! Это не сон, мы снова вместе?

Юная красавица грустно улыбнулась. Франкур неотрывно смотрел на девушку, которая, стоя на коленях, прикладывала что-то холодное и мокрое к его лбу. Наш герой хотел прикоснуться к ее руке, звякнула цепь. Он вспомнил, где находится и что его ждет.

— О, если бы только я один страдал и подвергался смертельной опасности… Но вы! Дьявол!

Черные силуэты исчезли, и в камере оставались лишь двое пленников. Палачи придумали для них самую изощренную пытку — человеческим достоинством и любовью, пытку, которую могли выдержать лишь самые благородные и мужественные сердца. Бандиты рассчитывали, что Франкур, поняв, что навсегда потеряет ту, которую так сильно любит, изменит решение.

Сколько времени влюбленным дано провести вместе? Может, несколько часов… может быть, день… А что потом?

Вдруг Франкур в отчаянии заломил руки.

— Они хотели заставить меня участвовать в убийстве короля! Я отказался! Предлагали в награду миллион — я не принял его. Тогда мне пригрозили смертью, и я с честью был готов умереть. Теперь они хотят ценой вашей жизни заставить меня совершить ужасное преступление!

— Вы не обидитесь, если я спрошу? Не засомневались ли вы в какой-то момент?

— Пока речь шла о моей жизни — нет! Но когда привели вас…

— Моя жизнь имеет ту же цену, что и ваша. Умереть за родину — счастье. Я умру, как моя мать и как многие другие женщины, ставшие жертвами австрийских оккупантов. Король Сардинии — символ свободной Италии. Поэтому да здравствует король!

— Но я хочу, чтобы вы жили, Беттина! Я люблю вас, люблю больше всего на свете! Больше полка, больше знамени… Да, любовь к вам дороже моей собственной чести и достоинства. Я не могу допустить, чтобы они уничтожили красоту. Вы должны жить!

— Не говорите так! Ваша любовь мне дорога так же, как и честь.

— О Беттина! Так прекрасно находиться подле вас! Жизнь — счастье, когда вы рядом.

— Мимолетные мечты солдата! У нашей любви нет будущего… Она обречена захлебнуться в крови и слезах. Недолговечна, как те чудесные цветы, которые распускаются всего на один день, восхищая всех своей красотой и ароматом.

— Но почему мы должны быть жертвами обстоятельств, безвольно подчиняться судьбе? Ни вы, ни я не сделали ничего дурного в своей жизни, никому не причинили зла! За что Провидение наказывает нас?

— Друг мой, нас преследует не судьба, а ненависть могущественных людей, чьи преступные планы мы столько раз разрушали.

— По отношению ко мне это справедливо, я признаю. Но как случилось, что их жертвой стали вы, живущая во дворце Амальфи, как королева?

— Последнее время меня стали подозревать… Наверное, потому, что плохо удавалось скрывать радость при известиях о победах французских войск в Ломбардии. А когда те двое — глава «Тюгенбунда» и мажордом — погибли от вашей руки, подозрения превратились в уверенность. Бандиты догадались, что это я помогла вам бежать из дворца. В день, когда состоялся торжественный въезд французских войск в Милан, заговорщики лишили меня свободы. Я не знаю даже названия города, в котором мы с вами находимся. Возможно, Плезанс или Кремона, а может быть, Брешиа… Им стало известно о чувстве, которое нас связывает, и они рассчитывают, что вы станете его рабом. Но мы не должны позволить осквернить нашу любовь преступлением!

— Но как вы очутились среди убийц и изменников родины?

Видя, что девушка колеблется, он ласково поцеловал ее руку, которую держал в своей.

— Прошу вас, говорите, любимая моя!

Девушка помогла Франкуру сесть и, отодвинув цепи, взяла его руки в свои.

— Вы сказали, — начала она, — что во дворце Амальфи я жила, как королева. А знаете ли вы, что эта королева не имеет никакого состояния, а была и остается беднее всех крестьян Ломбардии. После подавления восстания в Брешии все наше имущество было захвачено австрийскими солдафонами. Мой дядя, граф ди Сан-Жермано, приютил мою мать и меня.

— Граф ди Сан-Жермано? Отец того негодяя, которого мы взяли в плен?

— Нет, его дядя…

— Значит, этот бандит…

— Мой кузен[137]. После шести месяцев мучений моя несчастная мать умерла от боли и стыда. Я осталась одна. Меня воспитывали из милости, любили по обязанности… Все, кроме дочери графа, кузины Берты. Воплощенная доброта, она стала мне родной сестрой. Мы росли вместе: Берта, я и Стефано, так звали нашего кузена, такого же бедного сироту, как и я. Два года тому назад Берта вышла замуж за Фабиано Гандольфини, молодого патриция из Милана, богатого и красивого, патриота в душе. Вскоре у них родился ребенок. Счастье семьи омрачила внезапная смерть графа ди Сан-Жермано. Берта, ее муж и я были потрясены случившимся. Стефано, казалось, скорбел вместе с нами.

— Вы сказали «казалось»?

— Да! Сейчас для меня очевидно, что Стефано убил своего благодетеля. Здоровье Берты, подорванное переживаниями об отце, стало слабеть. По совету врачей она вместе с мужем и ребенком переехала на ферму Сан-Пьетро, родовое поместье Сан-Жермано. Я продолжала жить во дворце, выполняя обязанности по хозяйству. Вскоре мне стало известно, что мой кузен, чья фамилия восходит к древнему итальянскому роду, общается с австрийскими пособниками, борющимися против патриотов. Пользуясь подземными переходами, тайниками и подслушивающими устройствами, я проникла в ужасные планы Стефано и его сообщников. Но что я могла сделать? Проводя время то в замке, то на ферме — всего лишь дюжина лье отделяет Милан от Палестро, — я продолжала тайные наблюдения. Потом началась война. Ошеломительные победы французов в Монтебелло и Палестро, их стремительное продвижение вперед напугали австрийцев. Они закрыли Милан — ни войти, ни выйти. Я очень беспокоилась за Берту, Фабиано и малыша, зная, что они находятся в центре военных действий. Наконец мне удалось выбраться из Милана и приехать на ферму.

— Где вы спасли меня от верной гибели!

— Я узнала о смерти моих близких, о счастливом спасении младенца, о подземелье, где происходило тайное заседание убийц. Мое сердце разрывалось от горя, но я вынуждена была вернуться в Милан. В замке меня ждала новость: Стефано нагло присвоил наследство дяди. Без сомнения, это он убил Берту и Фабиано, чтобы захватить их имущество. Теперь ему осталось устранить единственного законного наследника — ребенка. Его сообщники выкрали у вас мальчика. Но Сан-Жермано не повезло: ваши товарищи захватили негодяя в плен. Больше я ничего не смогла разузнать. За мной следили, не позволяли выходить…

— Теперь все понятно! Я обошел весь дворец от подвала до чердака, а с вами не встретился. Мне сказали, что вы уехали… А я так хотел обрадовать вас, ведь малыш нашелся. Какая-то женщина из народа подбросила его Мак-Магону. Сейчас он в безопасности, под бдительной охраной зуавов.

— Нашелся! Мой маленький ангел спасен! О Господи! Благодарю от всей души! Сан-Жермано не опасен, он в плену, а мой любимый мальчик снова в надежных руках.

Едва Беттина произнесла последние слова, за дверью раздался сардонический хохот[138]. Девушка испуганно прижалась к Франкуру. Продолжая хохотать, в камеру вошел человек в маске.

ГЛАВА 6

Франкур против незнакомца в капюшоне. — Покушение на убийство в порыве ярости. — Выстрел. — Неожиданная помощь. — Свободны! — В старой башне. — Переодеться, чтобы не быть узнанными. — Дядюшка Джироламо и племянник Флорентино. — Десять лет назад. — Благодеяние не забывается.

Беттина и Франкур сидели, прижавшись друг к другу, и капрал чувствовал, как дрожит его подруга.

— Беттина, не бойтесь! Это обыкновенный мерзавец, который подслушивал, стоя за дверью! — воскликнул зуав, больше желая уязвить вошедшего, чем успокоить девушку.

— Мерзавец? В вашем положении следовало быть более сдержанным.

— О Боже! Этот голос… — прошептала Беттина, холодея от страха.

— Мне он тоже знаком! Похоже, мы уже встречались.

Вошедший снял маску и встал лицом к свету. Юная синьорина и зуав одновременно вскрикнули:

— Стефано!..

— Пленный!

— Собственной персоной и к вашим услугам, дорогая кузина, — с иронией произнес итальянец. — Да, пленный, господин Франкур!

— Негодяю удалось сбежать! — воскликнул капрал.

— Ничего подобного! Я спокойно ушел через дверь. В награду за представленные сведения, которые не имеют ничего общего с действительностью, меня проводили до переднего края и отпустили… безо всяких условий. И вот я здесь, слушаю ваше милое воркованье. Трогательная сцена: французский солдат и бедная итальянская девушка!

— Подлый немецкий прислужник!

— Поберегитесь! — бандит сжал кулаки.

— Ваше счастье, что я скован цепями!

— Ладно, ладно, — миролюбиво сказал Стефано. — Не будем ссориться. Мне нужно только, чтобы вы скрепили подписью соглашение и — возвращайтесь в свой полк!

— Если бы не цепи, вколотил бы я эти слова в вашу изменническую глотку!

Побледнев от злости, итальянец скрипнул зубами и с кулаками бросился на зуава. Тот презрительно усмехнулся:

— Чтобы ударить меня, вам придется подойти очень близко… Но вы не осмелитесь, потому что боитесь. Вы — трус!

— Я заставлю вас жестоко заплатить за оскорбления!

— Не думал, что вы их почувствуете: ваша натура им полностью соответствует и не способна воспринимать оскорбления, как спина осла побои кнута.

— Ну это уж слишком! — взорвался итальянец. — На меня возложили миссию[139] посредника, но теперь — к черту переговоры! Я прикончу обоих!

В ярости он схватил девушку за руку и поволок на середину комнаты. Беттина закричала. И в это мгновение грянул выстрел, предатель Стефано рухнул замертво.

— Меткое попадание! — заметил капрал.

— Он мертв. Слава Богу! — вздохнула юная итальянка.

Сквозь рассеивающийся дым они увидели стоявшего в дверях охранника с массивным ружьем.

— Как, старина, это вы? По правде говоря, выстрел пришелся как нельзя кстати и остановил подлеца.

Франкур решил, что охранник убил Стефано, потому что отвечал за безопасность пленных, принадлежащих его хозяину.

Старый солдат достал связку ключей и, выбрав нужный, открыл замо́к на наручниках капрала, а затем расстегнул кандалы на ногах.

— Бедные дети! — сказал он по-итальянски, с нежностью посмотрев на молодых людей. — Вы довольно страдали. Будьте же свободны!

— Вы дарите нам свободу? — не веря собственным ушам, в один голос воскликнули Беттина и Франкур.

— Да. Но нужно уходить немедленно! Следуйте за мной!

В порыве признательности Франкур и Беттина по очереди пожали руку тюремщика, шепча слова благодарности.

— Идемте же, — прервал их старик, — если вам дорога жизнь.

Темными коридорами он вывел их к каменной лестнице. К счастью, беглецы никого не встретили на пути: благодаря толстым каменным стенам, выстрела не услышали. Поднявшись по лестнице вслед за старым солдатом, они вошли в просторную полукруглую комнату, скромно обставленную, но опрятную. Железная кровать, стол, платяной шкаф — вот и вся мебель, что в ней была, на стене висели сабля и солдатский ранец.

— Где мы? — спросила Беттина.

— В знаменитой старой башне Торразо де Кремона, хранителем которой я являюсь. Это мои апартаменты — две комнаты и кухня.

— Вы живете один?

— Да, синьорина. Один с тех пор, как потерял жену и единственного сына.

— Простите ради Бога, я причинила вам боль своим вопросом.

— Нисколько, синьорина, воспоминания согревают мне душу. Но ближе к делу! Вам необходимо переодеться: униформа выдаст вас, капрал. Да и девушку может узнать кто-нибудь из семерки. В соседней комнате вещи моего бедного сына, они подойдут вам, синьорина.

Беттина послушно удалилась. Старик достал из шкафа ворох поношенной полугражданской-полувоенной одежды и отдал Франкуру. Ботинки на шнурках, брюки из серой ткани, старый белый пиджак и шляпа с петушиным пером сделали капрала неузнаваемым. Внимание зуава привлекли лежащие на одной из полок кларнет[140] и очки с голубыми стеклами.

— Могу я одолжить у вас эти предметы?

— Берите все, что вам нужно.

— Благодарю. А теперь внимание!

Достав носовой платок, Франкур завязал левый глаз, а поверх повязки надел очки.

— Ну что? Чем не бродячий артист?

Приложив инструмент к губам, молодой человек извлек несколько звуков. Из соседней комнаты вышла одетая подростком Беттина. Она выглядела очаровательно и сознавала это. Увидев капрала в новом обличье, девушка воскликнула:

— Франкур, дорогой, вы великолепны!

— Правда? Я буду дядюшкой Джироламо, бродячим музыкантом, а вы — моим племянником Флорентино, который водит меня по улицам городов, по дорогам и проселкам. Я буду играть на кларнете, вы — петь, и так, путешествуя от деревни к деревне, мы доберемся до французской армии.

— Браво! Ваш план замечателен! Но если вы будете говорить по-итальянски, все сразу поймут, что вы — француз.

— Но я могу быть из Савойи, там говорят по-французски.

— У вас на все готов ответ! Что ж, попрощаемся с нашим благодетелем и — в путь!

— Но мне необходимо взять солдатскую одежду.

— И я не хочу оставлять мое платье.

Старый охранник подал капралу сумку.

— Вы можете сложить сюда ваши вещи. Но если кто-нибудь обнаружит их, вас могут обвинить в шпионаже. И тогда — немедленный расстрел без суда и следствия.

— Такой довод меня не остановит! А вас, любимая?

— Меня тоже, — храбро ответила юная итальянка.

— В таком случае уложим нашу одежду. Вот, готово! Закрываю все в азор, который пришел к нам из других времен, из другой страны.

— Азор?

— Зуавы так называют заплечную сумку. Итак, дядюшка Джироламо и племянник Флорентино отправляются в путь!

— Да, да. Идите, идите! — поторапливал их тюремщик.

— Мы бесконечно признательны вам, дорогой спаситель! — произнесла Беттина, пожимая старику руку.

Тот с нежностью посмотрел на нее.

— Я счастлив, что помог вам и заплатил священный долг, — растроганно ответил охранник.

— Долг?

— Да, синьорина. Я — австриец. Десять лет тому назад сержантом я находился среди тех, кто осаждал восставшую Брешию. Во время приступа меня тяжело ранило на баррикадах, и я попал в руки итальянцев. Репрессии осаждаемых были ужасны. Но сопротивление бунтовщиков превосходило их. Никакой пощады, убивали всех, кто оказался в плену. Меня, умирающего и истекающего кровью, собирались расстрелять. Смерть не пугала меня, но я горевал о моих жене и сыне. Одна добрая женщина, пожалев, вытащила меня из-под пуль, перевязала, залечила раны… То была графиня ди Сан-Жермано.

— Мама!

— Да, синьорина, ваша благородная, святая мать. Завоеватели обошлись с ней бесчестно. Я случайно узнал ваше имя и решил спасти, чего бы мне это ни стоило… А теперь уходите, скорее!

— Но что будет с вами, благородный человек?

— Я убил одного из членов Палаты, теперь моя жизнь в их руках. Будь что будет! И пусть вас не мучают угрызения совести, я выполнил свой долг, и совесть моя чиста. Смерть не страшит меня. Прощайте, дети мои, и будьте счастливы!

ГЛАВА 7

На просторах Ломбардии. — «Итальянская шпионка». — Старая проклятая башня. — Наполеон III полагается на обстоятельства. — Боевой порядок. — Главная цель сражения — массив Сольферино. — Дуэль двух императоров. — Жестокая битва. — 350 тысяч воинов.

Головокружительная скорость, с которой развивались события, выбивала противника из колеи. Члены «Тюгенбунда» не ожидали, что Виктор-Эммануил так быстро покинет Милан и присоединится к армии, которая увлечет его далеко на Восток. Для такого отважного и темпераментного[141] солдата существовал один закон: наступление, он стремился туда, где кипела самая ожесточенная борьба. Чтобы подбодрить своим присутствием войска, король в три дня одолел расстояние в двадцать лье, отделявшее Милан от Брешии.

Более уравновешенный Наполеон III следовал за ним из солидарности и чувства долга, не желая оставлять союзника, отвага и безрассудство которого могли завести далеко.

Но судьба была благосклонна к потомку дома Савойя: австрийцы все отступали и отступали.

Боевые действия по-прежнему велись вслепую. В Генеральном штабе французской армии ничего не знали о местонахождении противника, да и не слишком старались узнать: зачем беспокоиться, если все идет хорошо? Войска пересекли воды Адды, Серио, Ольо и Меллы, не встретив на пути сколько-нибудь серьезного сопротивления. Неприятель продолжал отходить.

Кое-какие сведения об австрийской армии все же доходили до командования: император Франц-Иосиф[142] дал отставку главнокомандующему Джиулаю и сам занял его пост; австрийская армия пересекла реку Минчо.

Наполеон III беседовал в ставке с полковником Туром, венгром по происхождению, состоявшим на службе в итальянских войсках, старым волком австро-итальянской кампании.

— Сир! Тедески обязательно вернутся, поверьте мне. Они навяжут нам сражение в окрестностях Сольферино…[143] Там находится «La spia d’Italia» — «Итальянская шпионка», важный стратегический объект. Это высокая башня, построенная когда-то герцогами Мантуи, с нее видны окрестности на двадцать лье. Так что местность вокруг Сольферино австрийцы знают как свои пять пальцев, в лагере Шалон им знакомо каждое деревце, все выступы и овраги.

— Значит, вы полагаете, они появятся?

— Абсолютно уверен, что австрийцы вновь перейдут через Минчо и атакуют нас по всей линии.

Император отнесся к словам Тура скептически, но принял к сведению. Памятуя об уроке, полученном в Мадженте, он решил на всякий случай перегруппировать войска.

Итальянская армия рассредоточилась вдоль железной дороги недалеко от озера Гарда, в городах Кальчинсето, Десензино и Лонато и на дороге в Ривольтелло. Первый французский корпус Бараге-д’Илье стоял в Ро, Второй Мак-Магона занимал плацдарм рядом с Кастенедоло на дороге Брешиа — Мантуя[144]. Канробер с Третьим корпусом засел в Меззане, а Ниель, командовавший Четвертым, который охраняли с флангов две кавалерийские дивизии, — в Карпенедоло. Императорская гвардия с генеральным штабом находилась в Монтикьяри. На 22 июня такой порядок казался идеальным. Правый фланг был выдвинут вперед, Второй корпус стоял на одной линии с Пьемонтской армией, Четвертый корпус опирался на Второй, а Третий — на Четвертый. В случае нападения на фланги эти три подразделения, осуществив частичное захождение одного за другой, оказывались на ломаной линии Кастенедоло — Карпенедоло — Меззане и вовлекались в сражение. Кроме того, императорская гвардия и две дивизии кавалерии в любую минуту готовы были прийти им на помощь.

Противник не давал о себе знать. Император с королем поехали на разведку в сторону озера Гарда, но вернулись ни с чем. Находившийся в ставке главнокомандующего воздухоплаватель Годар[145] получил распоряжение надуть свой монгольфьер[146], чтобы с высоты осмотреть через подзорную трубу окрестности. Годар заметил на краю долины лишь трех всадников и сделал вывод, что основные силы противника далеко, очень далеко.

Напрасно подеста[147] Сольферино, участвовавший в эксперименте с запуском воздушного шара, уверял, что противник снова пересечет Минчо, напрасно доказывал, что позиция Сольферино имеет огромное стратегическое значение, и умолял занять ее как можно скорее. Его никто не слушал. Сведения Годара на всех подействовали успокаивающе.

Император отдал приказ выступать на следующий день в два часа ночи, не подозревая, что может натолкнуться на неприятельскую армию. Предполагалось, что Виктор-Эммануил отправится в Поциоленго, Бараге-д’Илье — в Сольферино, Мак-Магон — в Кавриаго, Канробер — в Медоле, Ниель — в Джиддиццоло, а гвардейцы займут позицию в Кастильоне. Все считали, что переход будет легким и много времени не займет.

Но случилось то, во что Наполеон III не желал поверить. Австрийская армия, повернув назад, вновь пересекла Минчо и перешла в наступление. Даже когда на берегу появились белые мундиры, император продолжал упорствовать, считая такой маневр невозможным.

На следующее утро вся береговая линия Минчо была оккупирована неприятелем. Наполеону III ничего не оставалось, как признать факт его присутствия. Противник занял Поциоленго, Сольферино, Медоле. Тридцать тысяч пехотинцев, кавалеристов и артиллеристов выступили из Мантуи, угрожая отрезать путь генералу Ниелю.

Двадцать четвертого июня в три часа утра Мак-Магон, поднявшись на мост Медолано, увидел вдалеке над долиной облако пыли. Это двигалась австрийская армия. Генерал приказал своему ординарцу капитану Абзаку предупредить императора.

Капитан галопом поскакал в Монтикьяри, где находилась резиденция Наполеона III. Выслушав донесение, император недоверчиво покачал головой.

— Нет!.. Не может быть! Наверное, арьергард или какой-нибудь отряд.

— Извините, сир! Это вражеская армия в полном составе. Ее видно насколько хватает взгляда… Вы слышите? Это пушки! Военные действия начались!

Глухие взрывы, как раскаты грома далекой грозы, раздавались один за другим. На взмыленных лошадях прискакали посыльные Ниеля и Бараге-д’Илье, чтобы доложить обстановку.

— Сир, сражение началось!

Император был потрясен случившимся. Наскоро приведя себя в порядок, он вскочил в повозку и помчался в Кастильоне, где находились его офицеры и гвардейцы.

По прибытии Наполеон немедленно поднялся на колокольню; Его взору открылось широкое пространство, по которому двигалось многочисленное войско противника. Справа над долиной нависала темная цепочка горных вершин. Остроконечные скалы чередовались с лесистыми пологими склонами, на одном из которых высилась вросшая в землю старая квадратная башня, прозванная «Итальянской шпионкой», символ австрийской тирании. Рядом белело большое пятно — кладбище, к которому вела кипарисовая аллея. Интуиция подсказывала, что именно старая башня является ключевым объектом, который необходимо захватить во что бы то ни стало.

Бой кипел. Среди воинов, принявших первый удар, уже были жертвы.

Слева внизу Пьемонтская армия под командованием Бенедека отстаивала Сольферино, отбиваясь от шестидесяти тысяч воинов.

Ежеминутно рискуя жизнью, Виктор-Эммануил с непокрытой головой и с саблей наголо скакал по полю. То там, то тут мелькала его львиная шевелюра и мощный торс, а громовой голос призывал:

— Вперед, Савойя! Вперед! Да здравствует свобода!

Задавшись любой ценой выбить Бенедека из Сан-Мартино, берсальеры уже несколько раз безуспешно штурмовали горы. Множество воинов сложили свои славные головы под адским огнем противника.

В центре Мак-Магон предпринял лобовую атаку на холмы, среди которых возвышалась зловещая башня, но натолкнулся на отчаянное сопротивление белых мундиров.

На правом фланге генерал Ниель отбивался от трех австрийских корпусов, которые пытались вытеснить его из Кастильоне. Сорок два орудия семи французских батарей без устали палили по наступавшему стеной противнику. Артиллеристы, скинув куртки и расстегнув воротнички, метались в дыму и пламени от ящиков со снарядами к старым, трудным в управлении пушкам. Битва продолжалась уже десять часов, и передышки не предвиделось.

Наполеон со своего наблюдательного поста видел императора Австрии, следившего, как и он, за ходом сражения.

Большинство мужественно выполняли свой долг, хотя нельзя с уверенностью утверждать, что у них при свисте пуль и грохоте канонады не билось учащенно сердце. Но как говорил «отважный из отважнейших» маршал Ней: «Какой храбрец осмелится заявить, что никогда не испытывал страха?» Находились и такие, которые дезертировали с поля брани, но трусы составляли меньшинство.

Главный удар австрийцев пришелся на корпус генерала Ниеля, что стоял на левом фланге французской армии. В жестоком бою французы то отступали, то наступали, то сдавали позиции, то вновь отбирали их у неприятеля. И все же численное превосходство противника заставило Ниеля отступить, чтобы сберечь силы. К императору прискакал гонец с просьбой о подкреплении.

— Никакого подкрепления я ему не дам, — спокойно ответил Наполеон III, — и передайте генералу, что я рассчитываю на него. Пусть держится до конца.

Через полчаса положение ухудшилось. К главнокомандующему примчался адъютант.

— Сир! Генерал Ниель уничтожен и не может более удерживать позицию.

— Пусть держит во что бы то ни стало! — хладнокровно сказал император.

Ниелю удалось сделать невозможное и отстоять позиции. Но какой ценой! Героизм его подчиненных превзошел все мыслимые и немыслимые пределы.

Вскоре третий посыльный офицер предстал перед величественной персоной.

— Сир! — вскричал он, задыхаясь. — Корпус погибает! Перед нами сорок тысяч белых мундиров… Если ваше величество не даст нам помощи, левый фланг будет отрезан…

— В руках генерала Ниеля — ядро баталии. Передайте ему, что героизм его солдат поддерживает боевой дух всей армии. Пусть преградит путь неприятелю, — таков был приказ императора.

Сорок тысяч австрийцев были остановлены, так как дальнейшее продвижение стало невозможным… из-за горы трупов. Солдаты Ниеля своими телами загородили путь врагу.

ГЛАВА 8

Герои. — Страсти вокруг знамен. — Славная смерть. — Героические усилия не приносят желаемой победы. — Зуавы. — «Заряжай!» — Гибель полка. — Оторва и знамя. — Подвиг Обозного. — Пушки с нарезными стволами. — Французский флаг над Сольферино.

Пока Виктор-Эммануил слева, а Ниель справа прилагали все силы, чтобы остановить продвижение австрийской армии, Первый, Второй и Третий корпусы французов бились за Сольферино. Интенсивная ружейная стрельба перекрывала грохот канонады. Протрубили атаку, и в бой вступила пехота.

Зуавы Первого полка пять раз шли в наступление и вновь возвращались на прежнюю позицию. Полковника Бренкура, командовавшего штурмом, ранили в плечо. Его хотели унести, но он сказал:

— Я останусь со своими солдатами, пока жив, пока есть хоть капля крови!

Полковник опасался, что у его подчиненных не хватит духу на шестой штурм. Об отваге этого человека и его умении воодушевлять солдат ходили легенды.

— Пусть четыре сапера, — приказал командир, — поднимут меня на плечи, чтобы весь полк мог видеть… Вот так! Хорошо! Теперь знамя… рядом! Вперед!

Так, на руках своих солдат, полковник возглавил новый штурм.

Генерал Дье был смертельно ранен, капитана Антонелли снарядом разорвало пополам. Поле битвы являло собой ужасающее зрелище: туловища без конечностей, вывороченные внутренности, лужи крови, искаженные предсмертной судорогой лица.

Когда у пехотинцев Пятьдесят пятого полка кончились патроны, полковник Мальвиль быстро перестроил дивизию в две колонны и повел в штыковую атаку. Однако вскоре батальонам пришлось отступить. Тогда отважный командир схватил знамя и побежал вперед, не обращая внимания на град пуль. Одна, пробив древко, сразила храброго офицера. Несчастный успел только крикнуть «Вперед!» и умер.

Гренадер Бежо подхватил знамя, но тотчас был убит. Полковой штандарт поднял лейтенант Тесье, но и он упал замертво. Наконец барабанщику Нивону удалось передать знамя лейтенанту Сесерону, вокруг которого сгруппировались остатки батальонов. Смешанный полк вновь бросился в атаку.

А там, где удалось потеснить противника, собирали военные трофеи. Лейтенант Монеглие с отделением пехотинцев гвардии захватил четыре пушки, гвардейские стрелки Монтийе — знамя противника. Сержант Гарнье из десятого пехотного батальона завладел знаменем полка Густава Ваза, в котором раньше по иронии судьбы служил герцог Рейхштадт, сын Наполеона I[148].

Молодой отважный красавец принц Виндишгрец вел свой полк в атаку на французов. Светлые кудри развевались на ветру, статную фигуру облегал белый, расшитый золотом мундир. У стен фермы Сан-Мартино командир приказал солдатам приготовиться к штурму. В тот же миг пуля пробила принцу грудь. Чувствуя, что умирает, он, как и полковник Бренкур, попросил своих солдат нести его на руках впереди полка. Однако, несмотря на героические усилия, австрийцам пришлось отступить, оставив золотой штандарт французским пехотинцам. Его захватил солдат Семьдесят шестого полка Дрейер.

Войска как с одной, так и с другой стороны то отступали, то вновь шли в наступление. Второй полк шесть раз разбивал усилия австрийцев, пехотинцы Седьмого полка предприняли контратаку, с яростью обрушившись на противника. Шестой полк наступал на деревню. В штыковом бою погибли тридцать офицеров Восьмого полка. Пушечное ядро, угодив в середину Тридцатого полка, произвело настоящее опустошение. Тяжело раненный полковник, падая, крикнул:

— Заполнить прорыв! Не дайте врагу пройти!

Тридцать четвертый полк отбил у неприятеля позицию на холме. При этом погиб младший лейтенант, знаменосец Нарден. Древко подхватил лейтенант Риш, но вскоре был убит.

Тридцать седьмой полк, беспрестанно перезаряжая ружья, медленно, но упорно продвигался вперед. Впереди шел небольшой авангард — двенадцать человек под командованием сержанта Жерара. Шестьсот австрийцев, измученные стойкостью противника, воткнули штыки в землю, не желая продолжать битву.

Пушки грохотали, сотрясая воздух и поливая свинцовым дождем деревья и дома, поля и сражавшихся на них людей.

В Кавриане шла настоящая бойня. Полковника Дуайя тяжело ранило. Пытавшийся объединить разрозненные части своего полка полковник Журжон был убит. Командир Сорок шестого полка полковник Брутто скакал впереди своих батальонов, когда осколком от разорвавшегося снаряда пробило ткань флага; другой попал в голову командиру.

Тюркосы творили чудеса военного искусства. Ничто не могло остановить их натиск — ни потеря пятисот солдат, ни гибель командира полковника Лора, о воинской доблести которого ходили легенды по всей африканской армии. Впрочем, арабы жестоко отомстили за смерть любимого полководца.

Семьдесят восьмой полк атаковал башню и кладбище. Орудийные залпы не остановили порыв французов.

— Сомкнуть ряды! В штыковую!

Восемьдесят седьмой полк, обстрелянный из пушек, продолжал наступление.

— Сомкнуть ряды! Сомкнуть ряды! В штыковую! — эхом прокатилось по войскам.

Сотый полк штурмовал деревню. Полковника Абатюсси убило осколком разорвавшегося снаряда. Потеряв половину численного состава, полк перестроился. Из-за домов на наступавших обрушился град пуль. Орел на ткани доблестного штандарта вмиг был изрешечен пулями, знаменосец — тяжело ранен. Солдат Толе подхватил знамя, но в ту же минуту упал с пробитой головой. Удержал стяг старый сержант Бураке, получивший награду еще за битву в Крыму.

Несмотря на героические усилия, у французских солдат не было уверенности в победе. Враг не уступал ни в силе, ни в храбрости. Дивизия Винда дралась уже восемь часов подряд. Бойцы падали с ног от усталости, жары и жажды. Чтобы дать им передышку, кто-то должен был принять огонь на себя. На это решилась кавалерия. Восемь полков под командованием генерала Дево пришли на помощь своим соотечественникам. Прозвучала команда, заставившая вздрогнуть чистокровных скакунов:

— Заря…жай!

Пронзительно затрубили рожки; полки гусар, африканских и французских стрелков, перескакивая через рвы и овраги, заборы и виноградники, смерчем обрушились на австрийцев. Белые мундиры перестроились в квадрат. Войско в таком боевом порядке подобно двигающейся крепости, утыканной ружьями в два ряда, из которых ведется беспрестанная стрельба. Напарываясь на штыки, смертельно раненные кони сбрасывали своих седоков, и те кубарем летели в пыль. Но солдаты смыкали ряды и вновь бросались в атаку. Напрасно вражеская батарея открыла яростную стрельбу из гаубиц, Первый полк африканских стрелков, несмотря на огромные потери, уже проник в глубь австрийского боевого построения.

Африканцы рубились не жалея сил. Под их бешеным натиском артиллеристы, бросив свои гаубицы, кинулись наутек.

Шаг за шагом французская армия приближалась к массиву[149] Сольферино. Предстоял штурм башни. Зуавы, построившись перед кипарисовой аллеей, ожидали приказа. Старина Раймон курил свою вечную трубку; Обозный прикладывал платок к кровоточащему левому уху, которое задела пуля. Оторва в тунике нараспашку, уперев острие сабли в край ботинка, стоял перед своими подчиненными. Подбежал Питух с флягой.

— Капитан, не желаете глоточек?

— Можно.

Фляга перешла к Обозному, потом — к Раймону, который, отхлебнув, вернул ее капитану.

— Черт побери! Пить хочется, как будто во рту раскаленная лава![150] — сделав глоток, Жан передал флягу стоящему рядом солдату.

— Передай товарищам! Эх, если бы наш бедный Франкур был здесь!

— Да… — подхватил Обозный. — Хорошо, если он в плену, а не погиб. Пока жив, буду помнить о нем…

Звук рожка не дал юноше договорить.

— Смирно!

Зуавы замерли в тревожном волнении. Каждый понимал: сейчас начнется беспощадная схватка с врагом, и все желали, чтобы это был последний, решающий штурм.

Прозвучали сигналы трубы:

Пан! Пан! Пристанище

«Шакалов» находится…

После томительной паузы тишину нарушил громкий голос командира:

— Вперед! В атаку!

И через несколько секунд — «Заряжай!».

Бешеный бой барабанов заставлял сильнее стучать сердца зуавов.

Там выпить будет глоток

Наверху!

Там выпить будет глоток

Наверху!

Полк устремился к старой квадратной башне, проклятой «Итальянской шпионке», которую плотным кольцом окружили белые мундиры.

Затрещали ружья, кося передние ряды африканцев. Затем заговорили пушки, и в наступающих полетели снаряды. Первый штурм был отбит, и полк вернулся на прежнюю позицию.

— Вперед! Черт побери! Вперед! — надрывались офицеры.

Без устали стучали барабаны, пели горны. Зуавы предприняли новую атаку, и вновь яростный огонь неприятеля заставил их отступить.

Выбрав момент, австрийцы перешли в контрнаступление. Завязался рукопашный бой. Знамя французов выпало из рук знаменосца. Его подхватил старый сержант из почетного караула, но вскоре был застрелен. Трижды знамя поднимал кто-нибудь из солдат, и всякий раз пуля настигала смельчака.

У Обозного вдруг заклинило карабин. Зуав в раздражении дергал затвор — все напрасно. Толстяку ничего не стоило заменить испортившееся ружье. Оружия на земле валялось предостаточно. Но такая мысль даже не пришла ему в голову. Бывший крестьянин из Боса привык бережно относиться к амуниции. Не обращая внимания на свист пуль, он спокойно разобрал карабин. Прочистив его и устранив неполадку, толстяк зарядил ружье и огляделся. Ситуация вокруг изменилась.

Теперь знамя было у Оторвы, белые мундиры окружали его. Капитан стоял с непокрытой головой, в тунике, до лохмотьев изрубленной саблями, крепко сжимая древко флага. Молодой австрийский лейтенант уже протянул руку, чтобы вырвать знамя, но француз ударом сабли отрубил врагу руку.

Увидев, что и командир и знамя в опасности, Обозный бросился на выручку. На бегу, приложив ружье с полной обоймой к плечу, он все стрелял и стрелял по белым мундирам. Выстрелы достигали цели — уже с десяток австрийцев лежало на земле. Сильный удар свалил толстяка с ног, но, и лежа на земле, он продолжал стрелять. Знамя полка было спасено.

— Спасибо, дружище! — Бургей крепко пожал руку босеронцу.

Французам удалось пробить брешь в построении противника. Среди австрийцев возникла паника. Питух с перепачканным кровью лицом, не переставая трубить, первый ринулся на прорыв. Остальные последовали за ним. Роты, батальоны и полки перешли в наступление.

Наконец-то зуавы взяли реванш. Ловко орудуя штыками, «шакалы» теснили противника, сдававшего шаг за шагом свои позиции.

Подошли гвардейские стрелки. Они уже отбили у врага кладбище и часть массива и теперь рвались к старой башне. Это был большой успех, но еще не победа. Враг не думал сдаваться.

Два события, происшедшие одно за другим, изменили ход сражения. Когда австрийские войска снова пошли в контрнаступление, их противники применили новое оружие — пушки с нарезными стволами, которые тогда были на вооружении только у французской армии. Снаряды разорвались в самом центре вражеского тыла, произведя большие разрушения, убив и покалечив множество солдат. Австрийцы, не ведая о столь дальнобойном оружии, решили, что окружены. Смертельно напуганные, они стали отходить, как вдруг из старой башни раздалось два мощных залпа. Грохот был такой силы, что у воинов заложило уши. Белыми мундирами овладела паника: неужели они в ловушке?

В это время с другой стороны ружейные залпы ударили по полку Густава Ваза, сильно пострадавшему в боях.

— Мы погибли! — отчаянье кричали австрийцы, бросая оружие. — Французы заняли башню!

Что такое? Башня взята? Но как, кем? Ведь французы еще в сотне метров от нее. Тем не менее трехцветный сине-бело-красный флаг[151] появился в одной из бойниц зубчатой стены и, подхваченный ветром, теперь развевался над дымом баталий. Никто не обратил внимания на стоявшего рядом со штандартом зуава с ружьем в руке. Герой нацепил феску на острие штыка и крикнул так, чтобы двадцать тысяч солдат услышали его:

— Да здравствует Франция!

ГЛАВА 9

Беглецы. — Встреча с патрульными. — Путешествие с полком хорватов. — Франкур-кларнетист. — «Итальянская шпионка». — Панорама сражения. — Капрал не может усидеть на месте. — Неужели победа? — Еще один франко-итальянский союз.

Франкур и Беттина оказались среди ночи на улицах Кремоны[152]. Они не знали, куда идти, и некоторое время стояли, словно не осмеливаясь нарушить тишину звуком своих шагов. Но стоило беглецам пройти несколько десятков метров, как их тут же остановил ночной патруль. Недаром старый солдат предупреждал, что в Кремоне полно австрийцев.

На вопрос «Кто идет?» Беттина ответила нараспев плаксивым голосом, с характерным для итальянских нищих говором:

— Господа хорошие, пожалейте двух несчастных…

Сержант, командовавший патрулем, подошел ближе и спросил по-итальянски:

— Кто такие? Нищие?

— Он слепой… А я веду его… Нужда толкнула нас просить подаяние…

— Слепой или нет, — сказал сержант, немного смягчившись, — следуйте за мной.

— Santa Madonna![153] Куда вы хотите нас отвести, господин офицер?

— Per Baccho![154] На пост, чтобы удостовериться, что вы действительно те, за кого себя выдаете.

— Клянусь вам, это мой дядя Джироламо, а я — Флорентино, сын его родной сестры Гаэтаны…

— Ты все тараторишь и тараторишь, мальчуган! А твой дядя что же, язык проглотил?

— Господин офицер, я не сказал вам, что мой бедный дядя лишен не только зрения, но и голоса… Судьба обошлась с ним очень жестоко, а ведь он еще молод. Проявите сострадание к несчастному!

— Хорошо, хорошо, я верю тебе. Но все равно надо пройти на пост, таков приказ.

Патруль препроводил лженищих к месту назначения. Пост располагался в просторном доме на площади, запруженной подводами, на которых стояли пушки.

Беглецов допрашивал старший офицер.

— Кто вы? Откуда и куда идете?

Беттина — Флорентино отвечала уверенно, ничем не выдавая себя, а в заключение как бы между прочим добавила:

— Мы были в Плезансе, а потом пошли в Милан через Лоди и… повстречали французов… Заметив на моем дяде старый белый мундир, полученный им от австрийских солдат вместе с ранцем, набитым разным барахлом, они нещадно избили нас. И мы вернулись во владения щедрых австрийцев, которые угостили нас тарелкой супа, а дядя в благодарность сыграл им на кларнете…

— Хорошо, хорошо, — офицер вполне поверил маленькому цыганенку, простодушно рассказывавшему о своих злоключениях.

— А теперь куда держите путь?

— Куда позовет нас Бог… и куда вы разрешите нам идти, ваша милость…

— Ладно. Пока останетесь на посту, а потом вместе с солдатами, которые доставили вас сюда, пойдете в Мантую. Как только мы перейдем на другую сторону Минчо, вы свободны.

Слушая офицера, Франкур — Джироламо думал:

«Белые мундиры отступают. Стало быть, веревочка на их шеях затянулась и песенка спета. Ну и трепку же мы им задали! Но, черт побери, они еще встретятся с Третьим полком зуавов, лучшим во всей Франции! А пока неплохо бы позабавить наших попутчиков».

Почтительно поклонившись офицеру, капрал принялся наигрывать песенку «Шагайте, ножки». Беттина запела, имитируя задорный мальчишеский тенорок. Приятная быстрая мелодия и незатейливые слова имели большой успех. Солдаты слушали, одобрительно кивая, а когда мнимый слепой музыкант закончил играть, наградили исполнителей бурными аплодисментами. Недоверие и настороженность, с которыми пришельцы были встречены, сменились симпатией и сердечностью. Их пригласили присесть и отдохнуть. Большинство солдат говорили на вполне понятном итальянском языке, так как это были выходцы из пограничных с Италией областей: фриуланы[155], далматы[156], хорваты[157], и хотя они одевались в белые мундиры, всегда носили с собой свернутый исключительной красоты красный плащ.

Солдаты попросили спеть еще. Музыкант и его племянник не заставили себя долго упрашивать и исполнили сначала «Эх, есть сапожки, Бастьян!», глупую песенку, обошедшую всю Европу, затем «Шапочку Маргариты». Бой барабанов неожиданно прервал концерт.

Прозвучал сигнал подъема. Небо на горизонте посветлело, занималась заря. Австрийские войска готовились к выступлению. Хотя к гостям относились доброжелательно, однако не спускали с них глаз. Получив от заботливых хорватов солидную порцию кофе с пирожками, друзья подкрепились перед дорогой. Их устроили в багажной повозке. Благодаря таланту «слепого» дядюшки Джироламо, бродячие музыканты пользовались большой популярностью среди солдат; друзей поставили на довольствие, и они получали питание почти наравне со всеми. Молодые люди не переставали помышлять о побеге, но удобного случая не представлялось, так как стратегическое маневрирование полка проходило то в авангарде, то в арьергарде.

Сначала войско двигалось вдоль берега реки Минчо, затем, дойдя до Валеджо, круто повернуло вправо и по «strada cavallara»[158] направилось прямиком в Сольферино, прибыв туда 23 июня во второй половине дня.

Хорваты расположились в постройках неподалеку от «Итальянской шпионки» и приготовились к обороне. Бродячих музыкантов на время заперли в башне. Предчувствуя скорую баталию, Франкур волновался. Он подошел к Беттине и, убедившись, что их никто не видит и не слышит, прошептал:

— Дорогая, близка наша свобода!

— Что вы хотите сказать, Франкур?

— В воздухе пахнет порохом, думаю, не пройдет и суток, как начнется сражение.

Зуав подвел девушку к окну.

— Взгляните, вон там, за кладбищем, французы выстраиваются в боевой порядок.

— Священная война за итальянскую независимость!

— Да, последний бой… И несмотря на то, что мне бесконечно приятно ваше общество, я сожалею, что не могу присоединиться к своему полку. Но при первой же возможности я скину повязку и очки, достану из сумки мою старую униформу — и бродячий кларнетист вновь превратится в капрала Франкура!

— Я пойду вместе с вами на смертный бой!

— Вы самая бесстрашная из женщин, моя любимая! И все же, прошу вас, держитесь подальше от пуль и снарядов. В убежище, где сейчас находится ваш племянник, вы могли бы перевязывать раненых и утешать умирающих. Но сначала надо выбраться отсюда.

Перейти из одного лагеря в другой через линию фронта даже под покровом ночи считалось маловероятным. Существовал, быть может, один шанс из пятидесяти, да и то для самых отчаянных.

Поразмыслив, Франкур решил не рисковать жизнью девушки, да и своей тоже, а положиться на волю случая.

Наконец сражение началось! Капрал прильнул к бойнице и следил за движением белых мундиров и красных штанов, которые, топча посевы, то выстраивались в колонны, то перестраивались в ровные ряды, то формировали небольшие ударные группы, перемещаясь с одного места на другое. Подъезжали повозки с пушками. Посыльные офицеры метались от Генерального штаба к командирам подразделений. На равнине, насколько хватало глаз, вдаль и вширь простирались многочисленные войска, войска, войска…

Клубы тяжелого дыма медленно плыли в перегретом воздухе баталии. Прогремели выстрелы, появились густые облачка с яркими языками пламени, выдавая месторасположение больших батарей. По мере приближения воинские подразделения выглядели все отчетливей, уже можно было разглядеть каждого солдата в строю.

Внимание капрала привлекла большая группа сражающихся. Каски и латы так сверкали на солнце, что все формирование походило на огромное граненое зеркало.

— Это гвардейцы, значит, император там! — прошептал Франкур. — Я вижу его!

И тотчас воскликнул:

— Тысяча чертей, а вот и зуавы!

В это же мгновение сильный взрыв потряс до основания «Итальянскую шпионку». Беттина, вскочив, еле удержалась на ногах. В ответ укрепившиеся в постройках около башни хорваты открыли адский огонь по противнику.

Переживая за товарищей, молодой человек в бессилии сжимал кулаки. Как ему хотелось быть там, в гуще сражения, чтобы поддержать однополчан.

Орудия австрийской батареи, развернутой у стен башни, поминутно изрыгали огонь. Артиллеристы без передышки заряжали, целились, стреляли, затем банили[159] ствол орудия и начинали все сначала. То и дело прибегали посыльные офицеры с распоряжениями из генштаба. Выйдя из укрытий, хорваты спустились в долину, чтобы отрезать правый фланг четвертого корпуса французов. Кавалеристы генерала Дево рубились отчаянно и смело, но на смену погибшим австрийцам приходили новые полки.

Капрал увидел, что зуавы и гвардейские стрелки выстраиваются в боевой порядок, готовясь к штурму башни. Другие формирования спешили к ним присоединиться: из Кавриано двигались шпалеры[160] тюркосов; сквозь фруктовые сады Сан-Кассиано продирались стрелки; линейные солдаты спустились в овраги Гроля и Сан-Мартино, чтобы тотчас появиться близ массива Сольферино, над которым возвышалась «Итальянская шпионка».

Перестрелка возобновилась с новой силой. Франкур видел, как зуавы бросились на штурм старой башни, и мучительно переживал свое бездействие. Звучали фанфары, горнисты шли и впереди и позади полка, музыка и бой барабанов перекрывали грохот орудий. Белые мундиры открыли яростную стрельбу, затем в бой вступила батарея противника.

Остановленные неприятельским огнем французы вынуждены были отступать, оставляя на земле багровый след — кровь солдат доблестного полка. Франкур больше не мог оставаться на месте. Схватив ранец, он на ходу крикнул Беттине:

— Дорогая, оставайтесь здесь, я скоро вернусь!

По полуразрушенной каменной лестнице капрал быстро поднялся наверх. Там, вытащив из ранца форму, он прямо поверх брюк натянул красные шаровары, затем одел жилет, мундир, украшенный медалями, и феску. Несмотря на предостережения, Беттина последовала за ним и теперь с восхищением и тревогой смотрела на возлюбленного зуава.

— Друг мой, что вы собираетесь делать? — с беспокойством спросила девушка.

— Как, вы здесь? Ладно, сейчас увидите.

В мгновение ока молодой человек влетел в просторный зал, где расположились артиллеристы. Они только что произвели залпы и теперь, подгоняемые командирами, вновь заряжали пушки. Направив на солдат пистолет, капрал громовым голосом прокричал:

— Бросай оружие, или всех перестреляю!

Затем, обернувшись, скомандовал воображаемому войску:

— Вперед, зуавы! Вперед!

Решив, что сейчас сюда ворвется целый полк «шакалов», обескураженные австрийцы бросились вон.

Один из офицеров, вытащив из-за пояса пистолет, попытался восстановить порядок.

— Ни с места! — вскричал он, целясь в капрала.

Из темноты коридора прозвучал выстрел, и офицер упал замертво. Паника среди артиллеристов усилилась. Никто не сомневался, что вражеский корпус проник в башню. Объятые страхом австрийцы думали только об одном — поскорее вылезти наружу. Солдаты толкались, спотыкались и падали. Около сорока человек были затоптаны насмерть.

В дверном проеме появилась Беттина с пистолетом в руке. Франкур рассмеялся:

— Похоже, вы захватили «La Spia d’Italia»… Теперь надо закрепить победу.

Капрал быстро развернул две пушки в сторону убегавших австрийцев, прицелился и, взявшись за шнур запального устройства, сказал подруге:

— Дорогая, возьмите шнур другой пушки и по моей команде дерните изо всех сил. Не страшно?

— С вами я ничего не боюсь.

— Отлично! По врагам вашей родины — огонь!

Бу-у-ум — прозвучал первый хлопок, и орудие откатилось назад. Бу-у-ум — тотчас прогремел второй.

Как и предполагал зуав, паника усилилась. Белые мундиры бежали с массива Сольферино. «Итальянская шпионка» оказалась в руках освободителей.

— Надо подать знак нашим, что башня свободна, но как?

— Спустить трехцветный флаг, — предложила Беттина.

— Точно! Синий — это мой пояс.

— Белым может послужить мундир дядюшки Джироламо.

— Браво! А красным будет кусок хорватского плаща.

Молодой человек скрепил кое-как три части в единое целое и, перепрыгивая через ступеньки, помчался наверх. Еще минута — и он стоял под открытым небом. Когда трехцветный флаг взвился над зубчатыми стенами, раздались возгласы:

— Башня взята! Победа! Победа!

Зуавы увидели стоящего наверху однополчанина:

— Франкур! Живой! Смотрите, это Франкур! Да здравствует капрал!

Он что-то кричал им в ответ, махая своей красной феской.

— Капитан, может быть, исполнить ригодон? — спросил сержант-горнист у командира.

— Давай!

Приложив инструмент к губам, Питух протрубил перед двумя тысячами зуавов задорную мелодию в честь героя недели, а затем — в честь знамени полка.

У взволнованного капрала бешено колотилось сердце. С глазами, полными слез, он спустился вниз. Беттина успела переодеться и в своем женском наряде выглядела восхитительно. Отважный француз подал подруге руку.

— Любимая, идемте. Я представлю вам мой полк!

Первым, кого они увидели, был Оторва. Отдав честь командиру, Франкур сказал:

— Мой капитан, это синьорина Беттина, патриотка, тетя нашего приемного сына Виктора Палестро. Она любезно согласилась стать моей невестой.

Легендарный командир, весь в саже и порохе, вытянулся по стойке «смирно» и саблей приветствовал друга и его избранницу, а «шакалы» хором гаркнули:

— Да здравствует Франция! Да здравствует Италия!

— Да! Да здравствует Франция, — повторил Жан Бургей, — которую так достойно представляет Франкур, и да здравствует Италия, которая так благородно воплотилась в вас, синьорина… Да будет благословен ваш франко-итальянский союз!

Конец третьей части

Эпилог

Битва при Сольферино завершила двадцатипятидневную кампанию, которая велась под барабанный бой. Великая битва принесла великую победу. Но это была и жестокая битва: на поле сражения осталось свыше 35 тысяч воинов: союзники потеряли 1816 человек, австрийцы — приблизительно восемнадцать тысяч[161].

Одиннадцатого июля в Виллафранке[162] два императора подписали мирный договор. Однако победа французов не принесла результата, на который рассчитывали итальянцы. По Виллафранкскому договору свободу получала только Ломбардия. Когда-то Наполеон III говорил: «Я хочу видеть Италию свободной до Адриатики», но остановился на полпути: слишком многих жертв стоили ему победы в Италии.

Однако если достигнутый мир горьким эхом отозвался в сердцах итальянских патриотов, то амбиции французов были вполне удовлетворены. Для многих из них опасная военная прогулка закончилась трагически, оставшиеся же в живых сошлись на том, что кампания затянулась и пора возвращаться на родину.

Память погибших героев почтили возложением венков на могилы, живые получили награды — от маленьких безделушек, забавлявших и тешивших самолюбие солдат, до маршальского жезла, врученного генералу Ниелю. Обозного произвели в капралы за спасение знамени полка и жизни командира. Сравнявшись по званию с Франкуром, он теперь командовал отделением. Кроме того, толстяк получил боевую медаль, которая, правда, радовала его меньше, чем генерала Ниеля — маршальский жезл. Лучшей наградой босеронцу был бы уход из армии и возвращение к занятию землепашеством, но он прослужил всего восемь месяцев, до демобилизации оставались долгие шесть лет и четыре месяца[163]. Тут в дело вмешалось Провидение в лице Франкура, которое всегда следит за судьбами своих подопечных и порой исполняет заветные желания.

Франкур женился на прекрасной Беттине, которой возвратили имущество ее семьи, отобранное австрийскими завоевателями. Таким образом, капрал неожиданно разбогател. Однако это не помешало ему остаться добрым и чутким товарищем. Узнав, что Обозный не может осуществить свою мечту из-за отсутствия денег, он заплатил выкуп досрочного освобождения от воинской повинности и за себя, и за друга.

Теперь Франкур управляет поместьем, приумножает свои капиталы. Больше всего на свете он любит молодую жену и приемного сына Виктора Палестро. Его новые обязанности сильно отличаются от тех, что молодой человек выполнял в полку, будучи капралом зуавов, но он с ними прекрасно справляется.

Виктор-Эммануил не забыл своего крестника и сделал ему царский подарок.

Все хорошо, что хорошо кончается. После воцарения мира «Тюгенбунд» не обнаруживал себя. Члены таинственной Палаты исчезли так же загадочно, как и появились. Они уже не могли помешать осуществлению великого политического акта, коим стало освобождение Италии[164].

Конец

Примечания

1

Сезия — левый приток в верхней части самой длинной в Италии реки — По, текущей в северной части страны с запада на восток и впадающей в Адриатическое море. На берегах Сезии произошло первое сражение австро-итало-французской войны 1859 года, события которой положены в основу романа.

2

Итальянские Альпы — часть горной системы Альпы, расположенной также во Франции, Швейцарии, Австрии. Покрыты лесами, лугами, изобилуют скалами и ледниками, отсюда берут начало много рек.

3

Понтон — плоскодонное несамоходное судно. Используется в связке (сцепке) для сооружения наплавных, понтонных мостов, паромов, причалов и т. п.

4

Австро-итало-французская война 1859 года — для Италии была национально-освободительной и явилась первым этапом борьбы за объединение Италии под главенством Пьемонта. Со стороны Франции война была продиктована стремлением укрепить свое влияние в Северной Италии. Одним из препятствий на пути создания единого итальянского государства была политика Австрии, удерживавшей под своим господством итальянские земли — Ломбардо-Венецианскую область. После подписания в июле 1858 года секретного соглашения между Пьемонтом и Францией и достижения соглашения с Россией о нейтралитете, 29 апреля 1859 года началась австро-итало-французская война, вызвавшая подъем народного национально-освободительного движения. В сражениях у Монтебелло (20 мая), Мадженты (4 июня), Сольферино (24 июня) австрийская армия потерпела поражения. В результате войны Австрия отказалась от Ломбардии (сохранив за собой Венецию), Франция получила — «в знак благодарности» — принадлежавшие Пьемонту область Савойю и город Ниццу.

5

Ломбардия — область в Северной Италии, восточнее граничащего с нею Пьемонта. В XVIII–XIX веках входила в состав Ломбардо-Венецианского королевства, принадлежавшего Австрии.

6

Пастораль — здесь: подчеркнуто красивое изображение природы.

7

Палестро — здесь: город на реке Сезия.

8

Кивер — старинный военный головной убор из кожи и сукна, часто украшенный пучками перьев или конского волоса.

9

Бос — территория к юго-западу от Парижа, его житница.

10

Бурба́ки Шарль (1816–1897) — французский генерал, по происхождению грек, участник Крымской войны 1853–1856 годов. К началу боевых действий его 3-я пехотная дивизия Третьего корпуса насчитывала 6627 человек.

11

Ригодон — французский старинный танец с музыкой и движениями оживленного характера.

12

Мигрень — приступы головной боли, часто сопровождающиеся тошнотой и рвотой.

13

Гумно — место или строение, куда до молотьбы складывают убранные с поля хлеба́.

14

Реликвии — особо чтимые, дорогие по воспоминаниям вещи.

15

Карабин — ружье или винтовка облегченного веса, с укороченным стволом.

16

Бонна — воспитательница детей в буржуазной семье.

17

Синьор — здесь: сударь, господин.

18

Белые мундиры — принадлежность австрийских войск.

19

Карманьола — музыка к французской революционной песне, сложенной восставшим народом Парижа в 1792 году в связи с падением власти короля Людовика XVI. На эту мелодию сочинялись и другие слова, как, например, цитируемые здесь и далее.

20

Исторический факт. (Примеч. авт.)

21

Камзол — верхняя мужская одежда, обтягивающая корпус, длиной до колен; в ряде стран входил в комплект военной формы.

22

Гомерический хохот — неудержимый, громовой; выражение происходит от описания смеха богов в поэме «Илиада» легендарного древнегреческого поэта Гомера.

23

Чревовещатель — фокусник, умеющий говорить, не разжимая рта; звук идет как бы из живота (чрева).

24

Канробер Франсуа Сентер (1809–1895) — маршал Франции, прославился на родине успехами в боях за Севастополь в Крымской войне 1853–1856 годов. В описываемое здесь время командовал корпусом.

25

Альтерация (аллитерация) — повышение или понижение музыкального тона (здесь го́лоса).

26

Полента — сваренная в виде крутой каши кукурузная мука, то же, что мамалыга.

27

Дом Савойя, Савойская династия (дом) — род правителей Савойи; графы и герцоги в XI–XVIII веках; короли Сардинского королевства в 1720–1861 годах, короли объединенной Италии в 1861–1945 годах. К Савойской династии принадлежал и Виктор-Эммануил II.

28

Галуны — тканая золоченая или посеребренная тесьма, носимая на военной форме для обозначения звания, чина.

29

Клинковый штык — имеет плоское лезвие, употребляется и отдельно, без прикрепления к ружью, как кинжал.

30

Война за испанское наследство 1701–1714 годов возникла в результате начавшегося в XVI веке экономического упадка Испании. В 1700 году Франция возвела на испанский престол члена своей правящей династии (Бурбоны) — Филиппа V, внука короля Людовика XIV. Против франко-испанской коалиции (объединения) выступила коалиция Великобритании, Голландии, Австрии, Пруссии и других государств, в результате победы которой Австрия получила испанские владения в Нидерландах и Италии.

31

Венский конгресс (сентябрь 1814 — июнь 1815) завершил войны против Наполеона. В частности, он закрепил феодальную раздробленность Германии и Италии, причем Австрия получила во владение Ломбардию и Венецию.

32

Радецкий Йозеф (1766–1858) — фельдмаршал, в 1831–1857 годах — главнокомандующий австрийской армией в Северной Италии и генерал-губернатор захваченных там территорий. Возглавлял подавление революции 1848–1849 годов в Италии. Отличался крайней консервативностью политических взглядов. Личную храбрость сочетал с жестокостью по отношению к противнику и населению вражеской территории.

33

Контрибуция — после войны сумма, выплачиваемая побежденным государством победителю.

34

Экзекуция — телесное наказание; другое значение — смертная казнь.

35

Луи-Наполеон (1808–1873) — племянник Наполеона I. В результате всенародного голосования избран императором Франции, находился на троне в 1852–1870 годах под именем Наполеона III.

36

Мак-Магон Мари Эдм Патрик Морис (1808–1893) — участник Крымской войны, в 1859 году командовал корпусом; впоследствии крупный политический деятель.

37

Ниель Адольф (1802–1869) — французский генерал, впоследствии маршал; участник Крымской войны; в 1859 году командовал корпусом.

38

Рено де Сен-Жан-д’Анжели Пьер Ипполит (1807–1870) — французский генерал, в 1859 году командовал дивизией.

39

Бараге д’Илье Ашиль (1795–1878) — маршал Франции. Участник похода на Россию в 1812 году. В боях лишился руки, остался на военной службе. В 1859 году командовал корпусом, отличился в боях.

40

Первая империя — период владычества Наполеона I Бонапарта в качестве императора (1804–1814 и 1815 («сто дней»)), после чего Франция вступила в период Реставрации (восстановления) (1814–1815; 1815–1830), когда политическое господство вновь перешло к дворянству и духовенству.

41

По данным Международной военно-исторической библиотеки, к началу войны (20 мая 1859 г.) во Французской армии было 116,7 тысячи человек, девять тысяч коней и 342 орудия; Итальянская (Сардинская) армия насчитывала соответственно 55,6 тысячи; около 4 тысяч и 108.

42

Тичино — река в Швейцарии и Италии.

43

Джиулай (Гиулай, Дьюлай) — австрийский фельдмаршал-лейтенант, главнокомандующий австрийской армией в Италии. После поражения при Мадженте вынужден был сложить с себя это звание.

44

Жомини Анри (1779–1869) — генерал на французской, затем на русской службе, по происхождению швейцарец, военный теоретик, автор ряда военно-научных работ.

45

Кто там? (Примеч. перев.)

46

Третий. (Примеч. перев.)

47

Гаврош — герой романа «Отверженные» (1862) французского писателя Гюго Виктора Мари (1802–1885). Парижский уличный мальчишка, смелый, озорной, смекалистый, верный товарищ. Имя его стало нарицательным.

48

Монарх — лицо, стоящее во главе государства с единоличной формой правления, — император, король, царь и т. д.

49

Тироль — гористая местность в Альпах, в Австрии. Жители ее отличаются особым национальным костюмом, элементы которого использованы и в их военной форме.

50

Пруссия — государство в Германии, сыгравшее в 1871 году решающую роль в объединении немецких земель.

51

Ритуал — торжественный обряд, действие.

52

Акцент — некоторые особенности произношения у говорящих на чужом им языке, а также жителей отдельных местностей.

53

Шпрее (Шпре) — река в Германии, протекающая через Берлин.

54

Латиняне — здесь: пренебрежительное название французов и итальянцев, входивших в состав Западной Римской империи (с IV в. до н. э. по 476).

55

Ватерлоо — населенный пункт в Бельгии, возле которого 18 июня 1815 года англо-голландские и прусские войска разгромили армию Наполеона Бонапарта, что привело его к окончательному отречению от престола.

56

Гарибальди Джузеппе (1807–1882) — народный герой Италии, один из вождей народного движения, участник войны 1859 года и других войн, а также революций 1848–1849 и 1859–1860 годов в Италии.

57

Вента — тайное политическое общество во Франции и Италии революционного оттенка. Существовало в XIX веке.

58

Плебисцит — всенародное голосование, референдум.

59

Энциклопедия Брокгауза и Ефрона сообщает иные итоги плебисцита: 7,5 миллиона голосов «за», 640 тысяч — «против».

60

Шпага — колющее оружие, состоящее из граненого клинка и эфеса (рукоятки).

61

Ту́ника — древнеримская нижняя одежда, подобие рубахи с короткими рукавами, перехваченной поясом; схожую с ней одежду как верхнюю носили зуавы.

62

Зу-зу — шутливо-дружеское прозванье зуавов.

63

Аджюдан-мажор — старший адъютант.

64

Тамбурмажор — начальник музыкантов и барабанщиков в полку, имеющий особую форму и снабженный булавой (стержень с шишкой на конце).

65

Мокко — сорт кофе.

66

Запах горького миндаля (семян-орешков миндального дерева) имеют синильная кислота и ее соль — цианистый калий, смертельные яды мгновенного действия.

67

Каяк — маленькая кожаная крытая лодка с двухлопастным веслом.

68

Ялик — небольшая лодка, двух- или четырехвесельная.

69

Дуро — старинная испанская серебряная монета.

70

Сольдо — итальянская монета, равна 1/20 лиры, основной денежной единицы Италии и Турции.

71

Интуиция — чутье, догадка, основанные на предыдущем опыте.

72

Болонская — от названия города Болонья в Северной Италии.

73

Асти — белое вино, названное по имени города на северо-западе Италии.

74

«Киршвассер» — водка из вишен, вишневка (нем.).

75

Гурман — ценитель и знаток изысканной пищи.

76

Ливр — здесь: французская мера веса, равная приблизительно 1/2 кг.

77

Коралловый — сделанный из скелетов морских животных — кораллов, обитающих приросшими ко дну.

78

Синьорина — барышня (в Италии).

79

Мадонна — итальянское название Богородицы, Матери Божией, а также ее живописных и скульптурных изображений.

80

Весполате!.. Станция железной дороги (ит.). (Примеч. перев.)

81

Мальтийцы — жители острова Мальта в Средиземном море, южнее острова Сицилия.

82

Лазаль и другие — имена реально существовавших зуавов.

83

Маджента — селение в Северной Италии, к западу от Милана, где произошло сражение 30 мая — 4 июня 1859 года.

84

Виадук — мост через долину, ущелье, дорогу, железнодорожные пути.

85

Битва у Турбиго 4 июня 1859 года закончилась победой французов и пьемонтцев над австрийцами.

86

Речь идет о национально-освободительной войне 1848–1849 годов, объявленной Ломбардией и Венецией Австрии. Войска короля Сардинии (Пьемонта) Карла-Альберта 15 июля 1848 года потерпели сокрушительное поражение и вынуждены были заключить позорное перемирие с Австрией.

87

Да здравствует! (лат.)

88

Неточный перевод известной латинской фразы: «Abe Caesar, morituru te salutant». Обращение римских гладиаторов к императору с арены перед боем (гладиаторы — в Древнем Риме рабы, военнопленные, осужденные, специально обученные для кровавой схватки между собой или зверями на потеху публике). Правильно — вместо «император» нужно: «Здравствуй, Цезарь…» — и далее по тексту.

89

Аякс — по имени двух древнегреческих полководцев.

90

Аксельбанты — наплечные витые шнуры на военной форме штабных офицеров, адъютантов, жандармов.

91

Треуголка — головной убор во французской армии.

92

Редут — небольшое, отдельно устроенное укрепление, сомкнутое в виде многоугольника.

93

Ленчик — деревянная основа кавалерийского седла.

94

Эскорт — конвой, охрана, прикрытие.

95

Рейн — река в Европе, главным образом в Западной Германии. Длина 1320 км. Исток — в Альпах, впадает в Северное море.

96

Штандарт — полковое знамя в кавалерии.

97

Человек человеку — волк (лат.).

98

Малахов — имеется в виду курган в Севастополе.

99

Магриб — обширный регион, охватывающий значительную часть Северо-Западной Африки; в других случаях так называют только расположенную тут страну Марокко.

100

Фанфара — труба, звуки которой возвещают о начале праздника, парада, боя.

101

Арпан — французская мера площади, равная (в разное время и разных местностях) 0,35–0,50 гектара, или 100 кв. метров («соток»).

102

Атрибут — неотъемлемая принадлежность чего-либо.

103

Это дворец Амальфи! Дворец Амальфи! (ит.) (Примеч. перев.)

104

Пий IX, граф Мастан Феретти (1792–1878) — Римский Папа, глава всемирной католической Церкви; вступил на папский престол в 1846 году.

105

Эрцгерцог — титул австрийских принцев (членов семьи императора).

106

Гаргантюа — один из главных героев романа французского писателя Рабле Франсуа (1494–1553) «Гаргантюа и Пантагрюэль» (1-е издание — 1532) — ненасытный великан-обжора.

107

Тирада — длинная фраза, часть речи, произнесенная в приподнятом тоне.

108

Варвар!.. Убийца!.. Богохульник!.. (ит.) (Примеч. перев.)

109

Святотатство — похищение церковных вещей, использование их для бытовых нужд, повреждение, изменение облика.

110

Мажордом — управляющий богатым частным домом и всей прислугой в нем.

111

Палаццо — дворец, особняк.

112

Бокс — здесь: отдельное стойло в конюшне.

113

Корда — веревка, на которой лошадь заставляют бегать по кругу для выездки (приручения и обучения).

114

Недоуздок — узда без удил (двух стальных стержней, соединенных цепочкой и вкладываемых в рот лошади для управления ею).

115

Забрало — металлическая решетка или сплошная пластина с отверстиями у глаз, часть шлема, прикрывающая лицо.

116

Суверенные союзники (суверен — лицо, обладающее государственной властью по отношению к другим людям или владениям) — здесь: короли.

117

Муниципальные власти — местные органы самоуправления, избранные населением.

118

Гетры — род чулок, состоящих только из голенищ, не закрывающих стопу; делались из сукна, на пуговках.

119

Резонировать — отвечать звучанию, давать отзвук.

120

Даву́ Луи Никола (1770–1823) — маршал Франции, участник революции 1789 года, наполеоновских войн, похода на Россию 1812 года.

121

Триумфальная арка — сооружение со сводчатым пролетом, воздвигаемое по случаю въезда особо почитаемого лица или войск, возвращающихся с войны после победы.

122

Французская армия потеряла в тот день убитыми 657, ранеными 3223, пленными и пропавшими без вести — 655, всего 4535 человек, в том числе 246 офицеров (из них убиты генералы Эспинас и Клер). Потери австрийцев: убиты — 1368, ранены — 4358, взяты в плен — 4500; итого 10 226, в их числе 281 офицер (убито 65, включая генерала Бурдина).

123

Строго исторический факт. (Примеч. авт.)

124

Экспансивный — несдержанный в проявлении чувств, бурно отзывающийся на все.

125

Савойя — здесь: бывшее герцогство на границах Швейцарии, Пьемонта, Франции. Некогда составляло часть Сардинского королевства, с 1860 года принадлежит Франции. Жители — саваяры — говорят на особом наречии, смеси французского с итальянским.

126

Тюрбан (чалма) — род головного убора у народов мусульманского Востока; феска (шапочка в виде усеченного конуса, с кисточкой) или тюбетейка (круглая шапочка), обмотанные легкой материей; входят в состав военной формы зуавов.

127

Верона и другие — города восточнее и юго-восточнее Милана.

128

Бурнус — у арабов: плащ из плотной шерстяной материи, большей частью белого цвета, с капюшоном.

129

Коронный — здесь: главный, выигрышный.

130

В битве при Меленьяно, по данным Международной военно-исторической библиотеки, французы потеряли 153 человека убитыми, 734 ранеными и 64 без вести пропавшими, всего 951 человек. Урон австрийцев: 112 убито, 232 ранено, 1114 без вести пропало (большинство взято в плен) — итого выбыло из строя 1458 человек.

131

Сыр горгонзола — назван по месту изготовления, городу и местности в Ломбардии; широко известен как деликатес.

132

Пантомима — сцена, в которой люди играют без слов, лишь изменяя выражение лица (мимикой), жестами и проч.

133

Тренк Франк (1711–1749) — австрийский авантюрист, создавший на свои средства отряд в 5000 человек для борьбы с немцами, но в большей степени занимавшийся грабежами мирных австрийских жителей. В 1746 году осужден к пожизненному тюремному заключению и заточен в Шпильбергскую крепость, где и умер.

134

Папье́-маше́ — бумажная масса, смешанная с клеем, мелом или гипсом; идет на разные поделки (игрушки, посуду и проч.)

135

Интерьер — архитектурное и художественное оформление здания внутри его помещений.

136

Мелодрама — драматическое произведение, герои которого наделены необыкновенной судьбой, преувеличенными чувствами, попадают в неправдоподобные положения; действующие лица делятся на добродетельных и злодеев, причем первые должны обязательно в конце восторжествовать, а вторые — потерпеть поражение или крах. Мелодрама не считается подлинным искусством, но весьма популярна среди определенной части общества.

137

Кузен, кузина — двоюродные брат, сестра кого-либо.

138

Сардонический хохот, смех — злобно-насмешливый, язвительный, обидный.

139

Миссия — задание, особое поручение.

140

Кларнет — деревянный духовой музыкальный инструмент в виде трубки со звуковыми отверстиями и клапанами на них.

141

Темпераментный — здесь: легковозбудимый, остро воспринимающий события, поступки других, бурно на них откликающийся.

142

Франц-Иосиф (1830–1916) — император Австрии и король Венгрии (1848–1916), преобразовал государство в единую монархию — Австро-Венгрию. Проводил захватническую политику на Балканах, что явилось одной из причин 1-й мировой войны 1914–1918 годов. Осуществлял реакционную внутреннюю политику.

143

Сольферино — селение в Северной Италии, юго-западнее города Вероны. Здесь 24 июня 1859 года итало-французские войска разбили австрийскую армию. Несмотря на свою победу, Франция вскоре заключила перемирие с противником.

144

Брешиа, Мантуя — города в Ломбардии.

145

Годар Эжен (1827–1873) — знаменитый французский воздухоплаватель, совершил более двух с половиной тысяч полетов на воздушном шаре.

146

Монгольфьер — воздушный шар, наполненный горячим дымом; первый построен в 1783 году. Изобретатели — братья Монгольфье: Жозеф (1740–1810) и Этьенн (1745–1799). Первый полет с людьми — 21 ноября 1783 года в Париже.

147

Подеста — городской голова, мэр в Италии.

148

Герцог Рейхштадт — Наполеон Франц Иосиф Карл (1811–1832), иногда называемый Наполеоном II, единственный сын Наполеона Бонапарта и его второй жены, дочери австрийского императора Марии-Луизы, с которой вступил в брак в 1810 году. После поражения под Ватерлоо Бонапарт отрекся от престола в пользу сына, но это было невозможным, ибо малолетний герцог жил с матерью в Австрии. Преждевременная смерть от чахотки избавила дипломатию от многих затруднений в вопросе о престолонаследии.

149

Имеются в виду мощные развалины замка герцогов провинции Мантуя.

150

Лава — жидкая или вязкая масса с высокой температурой, выбрасываемая вулканом при извержении.

151

Речь идет о государственном флаге Франции.

152

Кремона — город в Северной Италии, на берегу реки По.

153

Святая Мадонна! (ит.) (Примеч. перев.)

154

Черт подери! (ит.) (Примеч. перев.)

155

Фриуланы — жители области Фриуль, принадлежавшей некогда Венеции, затем вошедшей в состав Австрии.

156

Далматы — население Далмации, исторической области в бывшей Югославии, ныне разделенной между Черногорией и Хорватией.

157

Хорваты — уроженцы Хорватии, республики, входившей до недавнего времени в состав Югославии.

158

Конная тропа; кавалерийская дорога (ит.). (Примеч. перев.)

159

Банить — чистить оружие банником — цилиндрической щеткой на длинной рукояти.

160

Шпалеры — здесь: боевой порядок войск в шеренгу (линию).

161

Бой за Сольферино продолжался один день, 24 июля. По научным данным, австрийцы потеряли убитыми и ранеными 22 тысячи человек из 120 тысяч участников сражения; французы и сардинцы — 17 тысяч из 122-х, одержав при этом победу.

162

Виллафранка — город в Северной Италии.

163

Срок службы для французских солдат и унтер-офицеров равнялся тогда семи годам.

164

К концу 1860 года Италия была в основном объединена вокруг Сардинского Королевства (с 1861 г. — Итальянское королевство), в 1870 году — окончательно, когда к Италии был присоединен Рим. Достижению независимости в немалой степени способствовало национально-освободительное движение (революция 1858–1860 гг.).

Content

Луи Буссенар
ПОД БАРАБАННЫЙ БОЙ

Часть первая КРЕСТНИК КОРОЛЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

Часть вторая ФРАНКУР — КАПРАЛ ЗУАВОВ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

Часть третья «ИТАЛЬЯНСКАЯ ШПИОНКА»

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

Эпилог

Примечания