Русские писатели о евреях

Книга 1

От составителя

Еврейский вопрос меня никогда не интересовал. Когда я видел, как телевидение искусственно возбуждает его, я снисходительно улыбался, считая, что в наше криминальное время случилось так, что евреи захватили все телевизионные каналы, потому они и говорят о своей нации. Если бы, например, удмурты оказались на их месте, то вся страна ежедневно слышала бы об удмуртском вопросе. Но ни одного удмурта нет на телевидении, потому-то общественность ничего не знает об удмуртском вопросе, хотя этот вопрос, как и любой национальный, естественно, существует, и стоит довольно остро.

Даже когда я впервые услышал о том, что наш классик Александр Солженицын опубликовал книгу «Двести лет вместе», меня эта литературная новость не заинтересовала. Но потом, когда буквально все газеты, все СМИ заговорили о книге, мне стало стыдно, что я, считая себя образованным человеком, не знаком с ней. Я прочитал ее.

Она меня поразила, многое я узнал впервые, о многом она заставила задуматься, пришлось переосмысливать некоторые взгляды на историю России. И среди многих пришла мысль: если евреи уже двести лет играют исключительную роль в тяжкой судьбе России, то неужели наши классики, которые, как принято считать, есть нерв великого народа, двести лет не замечали этой роли? Не может такого быть? Я начал рыться в своей прекрасной библиотеке, которую начал собирать еще мой дед, и с интересом обнаружил, что все классики не остались равнодушными к этому вопросу, и чем ближе к двадцатому веку творили они, тем острее и захватывающе писали на эту тему. Но после октябрьского переворота еврейский вопрос был закрыт надолго, и только криминальная революция девяностых годов XX века вновь развязала языки, позволила открыто обсуждать его.

Прочитав произведения классиков, я подумал, если мне, человеку, который так далек от этого вопроса, было интересно читать их произведения о евреях, то тем, кому близка эта тема, будет еще интересней, а значит, такая книга будет пользоваться популярностью у читателей. Ведь тираж публицистической книги Александра Солженицына «Двести лет вместе» составил несколько сотен тысяч экземпляров. И я решил опубликовать книгу «Русские классики о евреях за двести лет». Я был уверен, что смогу легко найти издателя, ведь по слухам, сейчас для них все равно, что печатать, хоть порнуху, хоть чернуху, лишь бы пипл хавал, то есть лишь бы покупали книги, лишь бы получать деньги. Но я ошибся. Этой темы почему-то все боялись, говорили о ней шепотом и оглядывались по сторонам. Я не понимал, что издатели лучше меня знают ТАЙНУ ВРЕМЕНИ. Меня это удивило и заинтересовало еще сильнее. С удвоенной энергией я начал искать издателя, убеждать, что на этой книге можно хорошо заработать.

И как видите, дорогой читатель, мне удалось выпустить эту замечательную книгу, которую, как считают некоторые интеллигенты, надо внести в обязательную школьную программу, чтобы каждый человек с детских лет, знал, в каком мире ему предстоит жить, и в связи с этим знанием выбирать свою жизненную позицию.

Владимир Афанасьев

Г. Р. Державин. О евреях

Известно, что лучшие учреждения заимствуются из нравов тех народов, для коих учреждаются, а нравы изображает история; то дабы елико можно представить мнение мое о евреях основательное, почел я за нужное коснуться оной. Вижу из самого священного писания, что израильтяне, по случаю голода, вышли из страны Ханаанской в Египет и там размножились. Хотя в сравнении с прочими народами были не многолюдны, но производили и ныне производят много о себе шуму; освободясь же от Египта, населили Палестину. От последнего разорения Иерусалима расселялись по лицу земному, и кочуя так сказать по городам и селениям, переходят с места на место, чрез столько столетий: когда несколько царств разрушилось, и почти следы их исчезли, они удерживают свое единство, язык, веру, обычаи, законы. Древле предопределенный народ владычествовать, ныне унижен до крайности, и в то самое время, когда пресмыкается, под игом чуждым, по большой части властвует над теми, между которыми обитает. Везде во всех веках за свою взмерчивость, свары и злодеяния, а иногда и по клеветам, был иноплеменными не любим, презираем и гоним; но завсегда покровительствовав особо изданными для него законами, даже инде отличаем и преимуществами! С одной стороны называется избранным от Бога, с другой, родом неблагодарным, строптивым, лукавым, неверным и развращенным. Светские летописи объявляют об иудеях то же. Одни уважают оных, приписывают первым их патриархам просвещение науками и нравоучением всего человеческого рода, и что истинное богопознание, законы и спасение от них начало свое восприняли. Другие, изображая евреев всеми гнусными красками, присвоят им все мерзости и пороки, какие только ко вреду человеческому выдумать можно. Обличают паче в гордости, трусости и ненависти всех, кто только не их религии, а более христиан. Укоряют также в корыстолюбии, пронырстве, ласкательстве, обманах и опрометчивости в доносах, склонности к предательству, смутам и мятежам; словом, ежели бы описывать подробнее все преступления, в древних и новых временах на жидов взводимые, то слишком должно бы распространиться. По сим, видно, причинам политики вопрошали, и едва ли еще решился вопрос сей: могут ли быть жиды полезными государству? По строгим однако и мудрым в некоторых европейских странах, державах о них учреждениям предоставляется разрешить времени: долго ли они под уздою сих установлений спокойными пребудут? Но как бы то ни было: ежели все высочайший промысел, для исполнения каких своих неведомых намерений, сей по нравам своим опасный народ оставляет на поверхности земной и его не истребляет, то должны его терпеть и правительства, под скипетр коих он прибегнул, споспешествуя установлению судеб, обязаны простирать и о жидах свое попечение таким образом, чтобы они и себе, и обществу, между которым водворились, были полезными. Жиды, в Польше из давних времен жительствовавшие, а именно, от 1096-го года, а потом, по изгнании из Германии, умножившиеся около четвертого-на-десять века, происходят от некоего их родоначальника, называющегося по-еврейски или халдейски Ашхенасим под коим словом разумеется европейский или немецкий жид; а те, которые в Азию отлучились, нарицаются сфарды. Доказательством тому служит, что все здешние жиды говорят поныне испорченным немецким языком, а богослужение свое отправляют на еврейском. По выселке их около помянутых времен из Испании (где из розданных ими тамошнему народу взаймы денег, осталось много без взыскания), умножились в здешнем краю при владении Казимира Великого, и чтоб не подвергнуть себя впредь случившемуся с ними в Испании, изобрели или употребили давно известное им средство забирать в долг деньги у народа, между которого они обитают, дабы чрез то удерживаться в оном. Они подвергали в поручительство за суммы, занятые ими, всего их общества движимое имение, посредством их кагалов, кои от заимодавцев снискали себе тем самым привязанность и уважение. Сверх того, способствовало им отменное благоволение царствовавшего тогда короля, который, по некоей особой к ним склонности, многими данными привилегиями открыл им свободу ко всякому промыслу и даже к шляхетскому праву. Они, пользуясь сею его милостью или паче непросвящением его народа, наполнили города, местечки, и наконец рассеялись по деревням и корчмам, содержа в своих руках все то, что до внутренней оптовой и мелочной торговли и денежных оборотов принадлежит. Хотя после узнали поляки ощутительный вред от внедрившихся между ими сих корыстолюбивых пришельцев и старались ограничить их пронырства и расхищение своих имуществ конституциями 1454, 1565, 1567, 1588, 1633, 1638, 1670, 1678 и 1690 годов (в выписке, здесь с прочими законами под литерою Б прилагаемой), которыми, т. е. конституциями, запрещено давать деньги им взаймы и брать от них, даже с залогом на время, дворянских имений, содержать на откупе и на аренах таможенные сборы, перевозы, продажу соли, корчмы, ни самих собою, ни под чужим именем, также иметь работников и работниц из христиан и делать перекупы всяких товаров и продуктов, и чинит малейшее помешательство в торговле ристианам, под строгим за ними наблюдением и взысканиям за преступления по законам. Для того подвергнуты они суду и расправе общих правительств и установлением республики, с изъятием однако таковым, чтоб их против христиан в свидетели не принимать; хотя прежде еще сего не дозволено им было жить в Кракове, а конституциею 1766 года возбранено уже иметь им сонмища свои и в столичном городе Варшаве. С другой стороны, получили некоторые города привилегии, как-то: по Белоруссии Витебск, Могилев и Чериков, от Иоанна III и других королей, дозволяющая им торговый промысел, покупку городовых мест и прочие городовые выгоды, хотя сии привилегии, яко исключительные, и не отменяют общих о вреях законоположений. После того, по разным случаям, разные выходили к обузданию их постановления, но тщетно; ничто не помогло. Жадность к корысти разрушала все оплоты, а слабость исполнительной власти споспешествовала и укрепляла зло. Тунеядцы сии обманами и пронырствами пребывали в изобилии на счет своих гостеприимнее, и содержали их всегда своими данниками. Никогда никто не был из них хлебопашцем, а всякий имел и переводил более хлеба, нежели семьянистый крестьянин, в поте лица своего достающий оный. Не находилось также никогда между ими капиталистов по торговле, но вероломством и банкротством нередко делались они обладателями чуждых стяжаний. Подобно в прочих ремеслах и рукоделиях они не поднимались и не несли никогда действительной тягости работ; ибо всевозможно избегали трудолюбия, будучи по их талмудам удостоверены, что они господствовать, а другие народы раболепствовать им должны!. При всем том находили изобильное себе продовольствие и содержание с многочисленными своими семействами. Таково было состояние евреев во время польского владения по всей Польше и Белоруссии. Не упоминая об изгнании жидов из Киева, около 1113-го года, Владимиром Всеволодовичем Мономахом, а из Новгорода, 1528 года, царем Иоанном Васильевичем Грозным, прозорливости великих российских монархов отнести должно установление в последующие времена таких законов, которые строго воспрещали иметь приход и въезд сим искусным грабителям в пределы империи; но со времени первого отделения от Польши Белоруссии, присовокупился и род сей вместе с краем под сень скипетра всероссийского. С тех пор от времени до времени неприметно и под разными предлогами вкрадывается и расселяется в Малой и Новой России и других сопредельных Белоруссии губерниях; а особливо в Киеве весьма много уже показалось. Новейшие местные о вреях сведения, покойным графом Чернышевым, бывшем прежде генерал-губернатором в Белоруссии, и много от разных людей в лучшее объяснение характера сего народа собрания и в копиях здесь приложенное под лит. В Ж, не думаю, чтоб были вовсе несправедливы и плод единственной ненависти, как они говорят, вдыхаемой различием веры. Сии сведения подобны историческим и суть таковы: жиды умны, проницательны, догадливы, проворны, учтивы, услужливы, трезвы, воздержаны, скромны, не сластолюбивы и проч.; Но с другой стороны, неопрятны, вонючи, праздны, ленивы, хитры, любостяжательны, пронырливы, коварны, злы и тому подобное. Можно о том читать обстоятельнее в упомянутых приложениях. Но я замечу только здесь важнейшее или, лучше, вреднейшее для обществ, между коими они обитают, обычаи и установления:

1) находятся у них школы, то есть: молитвенницы или училища их веры и воспитания. Там раввины, наполняясь исступлением древних их талмудов или толковников их религии, преданиев, обычаев и законов, превращают начальные основания их чистого богослужения и нравственности в ложные понятия о справедливости и неправде, и вместо общественной, практической добродетели поощряют простой народ к одним пустым обрядам и ненависти других народов. А чрез то так его ослепили и непрестанно ослепляют, что возвысилась и утвердилась между ими и прочими не единоверными с ними так сказать неразрушимая стена, которая, окружая их мраком, содержит в твердом единстве и отделении от всех обитающих с ними. Там детей своих они воспитывают с наивеличайшим тщанием относительно только религии их и суеверий, а в прочем ничему иному не учат, правил благонравия и честности не преподают; напротив, поощряют и наставляют к обманам, хотя и хвастают, что будто между ими находятся мужи, имеющие великие познания. За научение талмудов платят они дорого и ничего не жалея. Я видал от восхождения до захождения солнца стариков и юношей, кривляющихся и трясущихся с воплем над сими книгами. Закон свой содержат, особливо в буквальном смысле обрядов, весьма твердо. В субботу ни за что не примутся. Посты свои наблюдают с крайним благоговением, весьма строго и постоянно. Женятся весьма рано, иногда прежде 10 лет, от чего хотя плодущие, но слабы. Доколе школы будут существовать в настоящем их положении, ни малой не предвидится надежды к перемене их нравов. В сих сонмищах преподается и укореняется суеверное учение, что они почитают себя единственно истинными богочтителями, а о всех других не единоверных с ними думают уничижительно, признавая их за язычников и идолопоклонников, под названием «акум» (поганые). Там вперяется в народ беспрестанное ожидание мессии, которого они в помрачении своем баснословят быть Господом вселенной, не духом истины и добродетели, чем Спаситель наш, соединив земное с небесным, учинил человека по блаженству его души, царем мира, Божеству подобным; но они думают, что их Мессия, покорением под свою державу вещественно всех земнородных, будет над ними плотски владычествовать, возвратит им прежнее их царство, славу, великолепие, и воздвигнув материально вновь храм Соломонов, вознесет их имя паче всякого имени. Потому-то из детства упоенные сими предубеждениями, закореневшие и состарившие в оных, или, лучше сказать, не имея никакого понятия о человеколюбии, бескорыстии и прочих добродетелях, ни к чему они более не привязываются; как к собранию богатств, сокровищ, для созидания того храма или для плотских своих удовольствий нужных. Впрочем, думают только о настоящем, не заботясь нимало о будущем; а потому ни в каком случае не мучатся совестию, пускаются на все. Честь у жида ничего не стоит. Себя они чтут пред всеми другими превосходнейшими. Вследствие того, чтоб не показать своего унижения, не снимают ни пред кем с голов своих ермолок! При малейшем а особливо общем их благоденствии, взмериваются до чрезвычайности, думая, что пришло время Мессии, который даст им собственных своих первосвященников, вождей, судей, и прочие. Пример сего надмения, как сказывают, здесь при дозволении им права заседать в магистратах и пользоваться привилегиями купечеству и мещанству, наравне с прочими подданными (чего, как выше явствует, не позволялось им польскими законами), весьма был ясно всеми видим.

2) Имеют они кагалы, то есть судилища или места правления, составленные тоже из избраннейших их старейшин или раббинов, как и школы их. Они существуют издревле и владычествуют над их народом самовластно. При забрании белорусского края к России оставлены они, плакатом 1772-го года Государыни Императрицы, на прежнем их положении, как думать можно, единственно для государственных податей, чтоб чрез них удобнее было сбирать оные. В сих кагалах определяются и совершаются все их духовные и гражданские дела. Духовные: позволение и запрещение хоронить умерших на их кладбищах; обрезывать младенцев; входить в школы и их собрания; браки и разводы; употреблять резников, без коих никакого животного в пищу себе употреблять не могут. Гражданский суд между ними и расправа; наследства, полиция и сбор с их народа денег, не токмо для государственных податей, но и для общественных их нужд сии сборы существуют у них, кроме многих прочих, под двоякими главными названиями, а именно: хебрикадыш (священный) и коробка. Из них первый якобы на погребение бедных, чем присвоили себе кагальное право забирать у наследников богатых умерших имения, иногда и до половины; второй — якобы на содержание школ и вспоможение убогим, который взыскивается с резников весьма дорогою ценою за продажу кошерного мяса. Все сие составляет кагалам ежегодно знатную сумму доходов, несравненно превосходнейшую, нежели с их ревизских душ государственные подати. Кагальные старейшины в ней никому никакого отчету не дают. Бедная их чернь от сего находится в крайнем изнурении и нищете, каковых суть большая часть. Взглянуть на них гнусно. Напротив, кагальные богаты и живут в изобилии; управляя двоякою пружиною власти, то есть духовною и гражданскою, в руках их утвержденною, имеют великую силу над их народом. Сим средством содержат они его, или по видимому рассеянное общественное их политическое тело, не токмо в неразрывной связи и единстве, но в великом порабощении и страхе. Уездные подкагалки подчинены губернскому кагалу, а губернский синагоге или главному духовному суду, бываемому по случаю чрезвычайных собраний в Бресте или Вильно, или где бы то ни было, но большею частию, как слышно, вне Российской империи. Сей духовный суд есть великий центр их правления. В него из губернских кагалов, чрез нижние инстанции или подкагалки, переносятся всякого рода дела по апелляциям. Примечено даже за некоторыми малоосмысленными христианами, что и они подвергаются суду сих раббинов, которые не из свойственного им правосудия, но для дальнейших своих видов и ослепления прочих простолюдинов, доставляют им некоторое удовлетворение: ибо в деле с христианином у них правды быть не может. Сие запрещено талмудами. Славится здесь в разбирательстве тяжб чрезвычайными собраниями, даже иностранных иудеев, некоторый жид Зальман Брохович, живущий в местечке Лезне, пред глазами которого ополичил я винокурение, производимое жидами под предлогом дворянского права. В лицемера сего, лично виденного мною, веруют наиболее хасиды, почитая его своим патриархом. Слово его — им закон. Хасиды сии суть их раскольники или секаторы, в недавнем времени от древних их преданий некими новыми обрядами отличающиеся. Уже приметно видим между ими раздор. Первые жалуются на последних, что они детей их, а особливо богатейших купцов, сманивая в свою секту, обирают у них золото и серебро, которое остается в неизвестное употребление вышеупомянутого ханжи. Многие утверждают, что будто чрез него переводят они серебряные и золотые деньги в Палестину на богоугодные там дела, чаятельно при случае пришествия мессии, которого всечасно ожидают на создание их храма.

3) В некоторых из сих кагалов и школ находятся у них раббины, называемые ими кабалистиками, которые таинственные о значения талмудов объясняя по своему вымыслу и буквы священного писания перенося из одного места к другому и подбирая их слово к слову, составляют из них речения, к деяниям нынешних времен или, лучше, к желаниям их относящиеся. Таковым прогностичеством, чародействами и подобными изуверствами или лучше, потачками и укрывательствами самых уголовных преступлений доводят они простой народ до предпринятой ими цели. И потому многие из жидов не начинают никаких важных дел без вычисления выкладок или советов сих кабалистиков.

4) В оных же кагалах установляются херимы, то есть страшные заклинания на все их общества, или на некоторое частное лицо их рода; в хранении какой-либо тайны, или в домогательстве всеми средствами — даже самой злобы, какую только изобразить можно — чего-либо им нужного. Удивительный пример сему был, в недавних годах, против некоего польского помещика Тизенгаузена, в Зельвянском их собрании учиненный, о коем в приложении под литерою Г читать можно РЯ. Там позволено было на тех жидов, кои против общих их польз к помещику сему прилепились, сочинять даже фальшивые векселя, подписываться подложно под их руки и утверждать все то присягою в местах судебных. Из сего видно, что жидовская клятва, не кагалами их определенная, ничего для них не значит.

5) В сих же сонмищах или кагалах определяются и даются также казаки, то есть вечное право на содержание какой-либо аренды или откупа; в который они по своему произволению отдают чьи бы то ни было чужие недвижимые имения, как-то: деревни, корчмы, мельницы, луга и проч. Таким образом, ежели только раз настоящими владельцам и отданы оная были какому-либо жиду на аренду или на откуп, то другой жид не смеет уже, хотя бы и с прибавкою оброчной суммы, приступить к торгу и взять оных в свое содержание, отняв тем выгоды у первого; но ежели бы помещик отобрал оные у еврея и отдал в содержание христианину тогда после онаго, в случае новой отдачи может уже другой жид приступить к снятию тех аренд или откупов в противном случае жид, преступивший сие кагальное постановление, подвергается лютым истязаниям, какие только в тех их кагалах совершаются и коих боится их народ паче наказаний, бываемых от правительства по делам криминальным.

6) Там же, то есть в сих кагалах, исполняются или по крайности, теперь только защищаемы бывают те христианские кровопролития, в коих иудеи по разным временам и царствам подозревались и поныне по архивам замечаются, что видеть можно из приложений под литерою Д, хотя я, с моей стороны, о сих кровопролитиях думаю, что, если они и бывали где-либо в древности, то не иначе как токмо по исступлению некоторых их фанатиков, но счел однако за нужное не выпустить их из виду. Что ж принадлежит до прочих преступлений еврейских, то о них достоверно известно из приложенной здесь под лит. Е. справки, в которой явствует, что редко бывает уголовное дело, в котором бы не были многие или один жид замешан, если не настоящим действием, то, по крайней мере, соучастием. Из сих же кагалов или их правительств истекают по их народу всякие приказания, налог податей, наряды и прочие распоряжения, которые исполняются с такою точностью и скоростью, что удивляться должно. Живущие по городам, местечкам и деревням тотчас сообщают все друг другу.

8) Впрочем, жиды обращаются в торговле, а некоторые, и то весьма мало, в легких ремеслах. Жены их большею частью сидят в городах и местечках по лавкам и вяжут чулки, чему последнему приобучил их принуждением граф Чернышев. Ездят по ярмаркам и ходят по домам, чаятельно, с великою для себя прибылью; но вообще сказать должно, что вся жидовская торговля едва ли полезна государству и казне. Сии еще прежде по делам коммерцколлегии мною замечено.

9) Нередко они здесь упражняются при господах в факторстве или закупке всего для их домов нужного; сии факторы или, лучше сказать, повсеместные пристава бдят, под видом прислуг, душевно и телесно над истощением хозяйских имуществ, и сообщают нужные известия своим собраниям. Многие польские владетели без жида шагу не ступят, и крестьяне по своим нуждам, не заплатив несколько копеек сим хранителям, не смеют показаться в их дома.

10) Занимаются также здесь жиды мелочными перекупками всяких произрастений, и где их много живет, там вообще по городам бывает дороговизна в съестных припасах. Всего же больше упражняются в деревнях в продаже по корчмам горячего вина, а паче в раздаче в долги всего нужного крестьянам, с приобретением чрезвычайного росту; и потому, попав крестьянин единожды в их обязанность, не может уже выпутаться из долгу.

11) Для сбору сих своих долгов ездят они осенью так называемою колядою, как выше описано, иногда тайным образом и по ночам, спаивая не только самих хозяев, но жен их и детей, развозимым с собою вином; пьяных обсчитывая, обирают с ног до головы, и тем погружают поселян в совершенную бедность и нищету. Приложенное здесь под литерою Ж польское сочинение, хотя по виду своему сатирическое и шуточное, но поелику, по собранным мною известиям, вижу я в нем совершенный образ жида, помещика и крестьян белорусских, то и взял я смелость сюда приобщить оное. Подлинно здесь находятся таковые жиды, арендаторы и легковерные помещики, предавшие в руки жидовские не токмо временно, по и бессрочно деревни свои, чрез вверяющие письма, контракты и другие крепостные сделки. Всяк себе представить может, каковы суть крестьяне под господством жидов! Должно однако ж справедливость отдать и сим последним, что при нынешнем недостатке хлеба они немало голодных поселян снабжали кормом; впрочем, всяк знает, что не без расчета, ибо при снятии жатвы, данное ими сторицею они возвратят, ежели только правительство в том не воспрепятствует им учиненными от него строгими предписаниями.

12) Жидов в Белоруссии числится по последней ревизии мужеска полу только 18121 душа, но известно, что множество их прописанных или после ревизии из-за границы пришлых. Доказывается сие тем, что в губернском городе Витебске находятся, кроме наемных, 700 еврейских домов, а числится ревизских душ с небольшим 500 мужеска пола; но в каждом однако дворе до 20 их найти можно, а также и явкою ныне таковых прописанных в правительстве. Потому думаю, что скоро их найдется, как говорят здесь, более 100000 мужеского одного полу, ежели только захотят они употребить в свою и государственную пользу милосердие Государя Императора, оказанное им позволением в годичный срок подать о себе вернейшие сказки. Если ж они сего не учинят, то без особливого чрезвычайного средства трудно им сделать справедливую перепись; ибо, живя по городам, местечкам, дворам господским, деревням и корчмам, беспрестанно почти перебегая друг к другу называют себя не туточными жителями, а гостями, из другого уезда или селения пришедшими. А притом как, много из них единообразных, единоимянных, каких-нибудь Мовшев, Абрамов, Лейбов, Хаймовичев, Лейзарочев и тому подобных; да к тому же все одеты в одинаковое черное платье, то и теряется память и смешивается понятие при случае их счета и различия, а особливо по делам исковым и следственным. Трудно сыскать виноватого: всякий откликается и всякий не тот. Cии должно отнести также к их хитрости.

13) На вопрос мой, каким образом они могут себе достать прокормление своими собственными трудами, то есть хлебопашеством, скотоводством и рукоделием, а не извлекать онаго от крестьян лихоимством и не содержать по деревням ни корчем, ни аренд и переторжкою не заниматься, все кагалы губернские и уездные почти одинаковым образом отозвались:

во-первых, оправданием себя, что они никакими корыстолюбивыми промыслами не извлекают от крестьян хлеба;

во-вторых, что прокормление свое получают разными способами, законами дозволенными;

в-третьих, что способности и привычки к хлебопашеству не имеют и в законе своем находят к тому препятствие;

в-четвертых, что по купечеству и прочим общежительным заимностям с помещиками и другими людьми, обязаны контрактами и векселями, почему и отлучиться никуда, без крайнего себя и прочих разорения, возможности не находят, и наконец, что сверх нынешних их упражнений, никаких других способов, служащих к их продовольствию, не предвидят, и не имеют в том надобности, а желают остаться на прежнем положении, соглашаясь однако в том, чтоб по деревням для собирания долгов не ездить и крестьянам более 50 к. в ссуду не давать, возвергая впрочем недостаток хлеба на самих помещиков, якобы крестьян своих угнетающих безмерными поборами и работами. Один только еврей польского короля, надворный советник Нота Хаймович представил необходимость доставить множеству праздных людей сего народа безнужное пропитание заведением разных фабрик и рукоделиев, так, чтоб освободить их от двойного оклада, из Белоруссии переселить на пространные пустопорожние земли; о чем подал свой проект, который, равно как и кагальные отзывы, при сем в подлинниках под литерами 3 и И прилагаю. На вопрос же мой, чрез поветовых маршалов, владельцев: каким образом крестьяне их освободиться могут от жидовских корыстных промыслов, так чтоб оставался довольный леб у них на пропитание, все отозвались, что избавиться от того они другого средства не предвидят, как только чтобы все жиды были из деревень и местечек их высланы в те города, где они записаны или куда начальству угодно будет; ибо единственною причиною истощения их крестьян по своим оборотам признают они жидов. Напротив, один из всей губернии помещик, князь Любомирский, отозвался, что крестьяне его не от жидовских промыслов терпят в хлебе недостаток, но от разных непредвидимых случаев и неурожаев; что ежели их выслать из его владений, то он понесет немалый убыток, по той причине, что получает с них знатные за аренды доходы и уплачивает оными проценты в банк. Те их отзывы, а равно и мнения господ губернатора, вице-губернатора и губернского прокурора в подлинниках же здесь под литерою Е прилагаются. По таковым древним и новым о жидах примечаниям и разным о них мнениям нахожу я: школы их ничто иное, как гнездо суеверств и ненависти к христианам; кагалы — опасный status in statu, которых благоустроенное политическое тело терпеть не долженствует: в Пруссии они уничтожены. Денежные сборы более к угнетению их народа, нежели к пользе служат, и по собственному их хвастовству, вино у корчмарей для простого народа, а деньги у кагальных для прочих; суть такие мечи, против которых редко кто устоит. Хазаки, коварный вымысел для содержания в единых их руках всех откупов и аренд, есть род самой вернейшей монополии. Херимы — непроницаемый, святотатственный покров самых ужаснейших злодеяний, ко вреду общему и частному свершаемых. Коляды — искусный грабеж, под видом приязни и дружеского посещения. Аренды, корчмы, факторства, торговля и все прочие вышеописанные их установления и деяния ничто иное суть, как тонкие вымыслы, под видом прибылей и услуг ближним истощать их имущество.

Словом, ежели вообще их нравы и поступки одобрить не можно, то нельзя правильного сделать заключения, чтоб евреи в нынешнем их положении были добрые люди, а потому и добрыми подданными почтенны быть не могут, ибо известно, что единственно благонравный образ мыслей производить гражданские добродетели. А притом, как большая часть из них не имеют даже своих домов и могут переходить, при всяком случае, с места на место и в другие государства, нося все свое имущества с собою, то и не можно признать их собственно принадлежащими Российскому государству. Многочисленность же их в Белоруссии, кроме вышеописанных вредных их качеств, по единой только уже несоразмерности с хлебопашцами; совершенно для страны сей тягостна. Между многими вышеописанными в первой части причинами, она есть воинственно из главнейших, которая производить в сем краю недостаток в хлебе и в прочих съестных припасах.

В рассуждении чего, чтоб исполнить волю Государя Императора и отвратить на будущие времена скудость в Белоруссии хлеба, с одной стороны, обуздавшем жидовских промыслов; а с другой, некоторым освобождением от них сего края; ведет само собою необходимые последствия: что должно от их связи освободить Белоруссию и притом без нанесения кому-либо вреда в интересах; уменьшить их число и облегчить тем продовольствие коренных ее обитателей, а оставшимся из них дать лучшие и безобиднейшие для других способы к их содержанию, как равно и переселившимся в другие места; узнать верное число их, поместить в классы, пристойные благоустроенному государству; привести их под единственное управление самодержавной власти, а для того ослабить их фанатизм и нечувствительным образом приближать к прямому просвещению, не отступая, однако, ни в чем от правил терпимости различных вер; вообще, истребив в них ненависть к иноверным народам, уничтожить коварные вымыслы к похищению чужого добра; пресечь праздность и тунеядство; словом, устроить их политически и нравственно, подобно просвещенным народам.

А. С. Пушкин

Черная шаль

(Молдавская песня)

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

Когда легковерен и молод я был,

Младую гречанку я страстно любил.

Прелестная дева ласкала меня,

Но скоро я дожил до черного дня.

Однажды я созвал веселых гостей;

Ко мне постучался презренный еврей.

«С тобою пируют (шепнул он) друзья;

Тебе ж изменила гречанка твоя».

Я дал ему злата и проклял его

И верного позвал раба моего.

Мы вышли; я мчался на быстром коне;

И кроткая жалость молчала во мне.

Едва я завидел гречанки порог,

Глаза потемнели, я весь изнемог…

В покой отдаленный вхожу я один —

Неверную деву лобзал армянин.

Не взвидел я света; булат загремел…

Прервать поцелуя злодей не успел.

Безглавое тело я долго топтал

И молча на деву, бледнея, взирал.

Я помню моленья… текущую кровь…

Погибла гречанка, погибла любовь.

С главы ее мертвой сняв черную шаль,

Отер я безмолвно кровавую сталь.

Мой раб, как настала вечерняя мгла,

С тех пор я не знаю веселых ночей.

Гляжу как безумный на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

1820

Скупой рыцарь

СЦЕНА I

В башне. Альбер и Иван

Альбер:

Во что бы то ни стало на турнире

Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван.

Иван подает ему шлем.

Пробит насквозь, испорчен.

Невозможно его надеть.

Достать мне надо новый.

Какой удар! проклятый граф Делорж!

Иван:

И вы ему порядком отплатили:

Как из стремян вы вышибли его,

Он сутки замертво лежал — и вряд ли

Оправился.

Альбер:

А все ж он не в убытке,

Его нагрудник цел венецианский,

А грудь своя: гроша ему не стоит,

Другой себе не станет покупать.

Зачем с него не снял я шлема тут же!

А снял бы я, когда б не было стыдно

Мне дам и герцога. Проклятый граф!

Он лучше бы мне голову пробил.

И платье нужно мне. В последний раз

Все рыцари сидели тут в атласе

Да бархате; я в латах был один

За герцогским столом. Отговорился

Я тем, что на турнир попал случайно.

А нынче что скажу? О бедность, бедность!

Как унижает сердце нам она!

Когда Делорж копьем своим тяжелым

Пробил мне шлем и мимо проскакал,

А я с открытой головой пришпорил

Эмира моего, помчался вихрем

И бросил графа на двадцать шагов,

Как маленького пажа; как все дамы

Привстали с мест, когда сама Клотильда,

Закрыв лицо, невольно закричала,

И славили герольды мой удар, —

Тогда никто не думал о причине

И храбрости моей, и силы дивной!

Взбесился я за поврежденный шлем,

Геройству что виною было? — скупость.

Да! заразиться здесь не трудно ею

Под кровлею одной с моим отцом.

Что бедный мой Эмир?

Иван:

Он все хромает.

Вам выехать на нем еще нельзя.

Альбер:

Ну, делать нечего: куплю Гнедого.

Недорого и просят за него.

Иван:

Недорого, да денег нет у нас.

Альбер:

Что ж говорит бездельник Соломон?

Иван:

Он говорит, что более не может

Взаймы давать вам денег без заклада.

Альбер:

Заклад! А где мне взять заклада, дьявол!

Иван:

Я сказывал.

Альбер:

Что ж он?

Иван:

Кряхтит да жмется.

Альбер:

Да ты б ему сказал, что мой отец

Богат и сам, как жид, что рано ль, поздно ль

Всему наследую.

Иван:

Я говорил.

Альбер:

Что ж?

Иван:

Жмется да кряхтит.

Альбер:

Какое горе!

Иван:

Он сам хотел прийти.

Альбер:

Ну, слава богу.

Без выкупа не выпущу его.

Стучат в дверь.

Кто там?

Входит жид.

Жид:

Слуга ваш низкий.

Альбер:

А, приятель!

Проклятый жид, почтенный Соломон,

Пожалуй-ка сюда: так ты, я слышу,

Не веришь в долг.

Жид:

Ах, милостивый рыцарь,

Клянусь вам: рад бы… право не могу.

Где денег взять? весь разорился я,

Всё рыцарям усердно помогая.

Никто не платит. Вас хотел просить,

Не можете ль хоть часть отдать…

Альбер:

Разбойник!

Да если б у меня водились деньги,

С тобою стал ли б я возиться? Полно,

Не будь упрям, мой милый Соломон;

Давай червонцы. Высыпи мне сотню,

Пока тебя не обыскали.

Жид:

Сотню! Когда б имел я сто червонцев!

Альбер:

Слушай:

Не стыдно ли тебе своих друзей

Не выручать?

Жид:

Клянусь вам…

Альбер:

Полно, полно.

Ты требуешь заклада? Что за вздор!

Что дам тебе в заклад? Свиную кожу?

Когда б я мог что заложить, давно

Уж продал бы. Иль рыцарского слова

Тебе, собака, мало?

Жид:

Ваше слово,

Пока вы живы, много, много значит.

Все сундуки фламандских богачей

Как талисман оно вам отопрет.

Но если вы его передадите

Мне, бедному еврею, а меж тем

Умрете (боже сохрани), тогда

В моих руках оно подобно будет

Ключу от брошенной шкатулки в море.

Альбер:

Ужель отец меня переживет?

Жид:

Как знать? дни наши сочтены не нами;

Цвел юноша вечор, а нынче умер,

И вот его четыре старика

Несут на сгорбленных плечах в могилу.

Барон здоров. Бог даст — лет десять, двадцать

И двадцать пять и тридцать проживет он.

Альбер:

Ты врешь, еврей: да через тридцать лет

Мне стукнет пятьдесят, тогда и деньги

На что мне пригодятся?

Жид:

Деньги? — деньги

Всегда, во всякий возраст нам пригодны;

Но юноша в них ищет слуг проворных

И, не жалея, шлет туда, сюда.

Старик же видит в них друзей надежных

И бережет их как зеницу ока.

Альбер:

О! мой отец не слуг и не друзей

В них видит, а господ; и сам им служит.

И как же служит? Как алжирский раб,

Как пес цепной. В нетопленной конуре

Живет, пьет воду, ест сухие корки,

Всю ночь не спит, все бегает да лает.

А золото спокойно в сундуках

Лежит себе. Молчи! Когда-нибудь

Оно послужит мне, лежать забудет.

Жид:

Да, на бароновых похоронах

Прольется больше денег, нежель слез.

Пошли вам бог скорей наследство.

Альбер:

Amen!

Жид:

А можно б…

Альбер:

Что?

Жид:

Так, думал я, что средство

Такое есть…

Альбер:

Какое средство?

Жид:

Так —

Есть у меня знакомый старичок,

Еврей, аптекарь бедный…

Альбер:

Ростовщик

Такой же, как и ты, иль почестнее?

Жид:

Нет, рыцарь,

Товий торг ведет иной —

Он составляет капли… право, чудно,

Как действуют они.

Альбер:

А что мне в них?

Жид:

В стакан воды подлить… трех капель будет,

Ни вкуса в них, ни цвета не заметно;

А человек без рези в животе,

Без тошноты, без боли умирает.

Альбер:

Твой старичок торгует ядом.

Жид:

Да — и ядом.

Альбер:

Что ж? Взаймы на место денег

Ты мне предложишь склянок двести яду,

За склянку по червонцу. Так ли, что ли?

Жид:

Смеяться вам угодно надо мною —

Нет; я хотел… быть может, вы… я думал,

Что уж барону время умереть.

Альбер:

Как! Отравить отца! И смел ты сыну…

Иван! Держи его. И смел ты мне!..

Да знаешь ли, жидовская душа,

Собака, змей! Что я тебя сейчас же

На воротах повешу.

Жид:

Виноват! Простите: я шутил.

Альбер:

Иван, веревку.

Жид:

Я… я шутил.

Я деньги вам принес.

Альбер:

Вон, пес!

Жид уходит.

Вот до чего меня доводит

Отца родного скупость! Жид мне смел

Что предложить! Дай мне стакан вина,

Я весь дрожу… Иван, однако ж деньги

Мне нужны. Сбегай за жидом проклятым,

Возьми его червонцы. Да сюда

Мне принеси чернильницу. Я плуту

Расписку дам. Да не вводи сюда

Иуду этого… Иль нет, постой,

Его червонцы будут пахнуть ядом,

Как сребреники пращура его…

Я спрашивал вина.

Иван:

У нас вина —

Ни капли нет.

Альбер:

А то, что мне прислал

В подарок из Испании Ремон?

Иван:

Вечор я снес последнюю бутылку

Больному кузнецу.

Альбер:

Да, помню, знаю… Так дай воды.

Проклятое житье!

Нет, решено — пойду искать управы

У герцога: пускай отца заставят

Меня держать, как сына, не как мышь,

Рожденную в подполье.

СЦЕНА II

Подвал.

Барон:

Как молодой повеса ждет свиданья

С какой-нибудь развратницей лукавой

Иль дурой, им обманутой, так я

Весь день минуты ждал, когда сойду

В подвал мой тайный, к верным сундукам.

Счастливый день! Могу сегодня я

В шестой сундук (в сундук еще неполный)

Горсть золота накопленного всыпать.

Не много, кажется, но понемногу

Сокровища растут. Читал я где-то,

Что царь однажды воинам своим

Велел снести земли по горсти в кучу,

И гордый холм возвысился — и царь

Мог с вышины с весельем озирать

И дол, покрытый белыми шатрами,

И море, где бежали корабли.

Так я, по горсти бедной принося

Привычну дань мою сюда в подвал,

Вознес мой холм — и с высоты его

Могу взирать на все, что мне подвластно.

Что не подвластно мне? Как некий демон

Отселе править миром я могу;

Лишь захочу — воздвигнутся чертоги;

В великолепные мои сады

Сбегутся нимфы резвою толпою;

И музы дань свою мне принесут,

И вольный гений мне поработится,

И добродетель, и бессонный труд

Смиренно будут ждать моей награды.

Я свистну, и ко мне послушно, робко

Вползет окровавленное злодейство,

И руку будет мне лизать, и в очи

Смотреть, в них знак моей читая воли.

Мне всё послушно, я же — ничему;

Я выше всех желаний; я спокоен;

Я знаю мощь мою: с меня довольно

Сего сознанья…

(Смотрит на свое золото.)

Кажется, не много,

А скольких человеческих забот,

Обманов, слез, молений и проклятий

Оно — тяжеловесный представитель!

Тут есть дублон старинный…. вот он. Нынче

Вдова мне отдала его, но прежде

С тремя детьми полдня перед окном

Она стояла на коленях, воя.

Шел дождь, и перестал, и вновь пошел,

Притворщица не трогалась; я мог бы

Ее прогнать, но что-то мне шептало,

Что мужнин долг она мне принесла

И не захочет завтра быть в тюрьме.

А этот? Этот мне принес Тибо —

Где было взять ему, ленивцу, плуту?

Украл, конечно; или, может быть,

Там на большой дороге, ночью, в роще…

Да! Если бы все слезы, кровь и пот,

Пролитые за все, что здесь хранится,

Из недр земных все выступили вдруг,

То был бы вновь потоп — я захлебнулся б

В моих подвалах верных. Но пора.

(Хочет отпереть сундук.)

Я каждый раз, когда хочу сундук

Мой отпереть, впадаю в жар и трепет.

Не страх (о нет! Кого бояться мне?

При мне мой меч: за злато отвечает

Честной булат), но сердце мне теснит

Какое-то неведомое чувство…

Нас уверяют медики: есть люди,

В убийстве находящие приятность.

Когда я ключ в замок влагаю, то же

Я чувствую, что чувствовать должны

Они, вонзая в жертву нож: приятно

И страшно вместе.

(Отпирает сундук.)

Вот мое блаженство!

Ступайте, полно вам по свету рыскать,

Служа страстям и нуждам человека.

Усните здесь сном силы и покоя,

Как боги спят в глубоких небесах…

Хочу себе сегодня пир устроить:

Зажгу свечу пред каждым сундуком,

И все их отопру, и стану сам

Средь них глядеть на блещущие груды.

(Зажигает свечи и отпирает сундуки один за другим.)

Я царствую!.. Какой волшебный блеск!

Послушна мне, сильна моя держава;

В ней счастие, в ней честь моя и слава!

Я царствую… но кто вослед за мной

Приимет власть над нею? Мой наследник!

Безумец, расточитель молодой,

Развратников разгульных собеседник!

Едва умру, он, онсойдет сюда

Под эти мирные, немые своды

С толпой ласкателей, придворных жадных.

Украв ключи у трупа моего,

Он сундуки со смехом отопрет.

И потекут сокровища мои

В атласные дырявые карманы.

Он разобьет священные сосуды,

Он грязь елеем царским напоит —

Он расточит… А по какому праву?

Мне разве даром это все досталось,

Или шутя, как игроку, который

Гремит костьми да груды загребает?

Кто знает, сколько горьких воздержаний,

Обузданных страстей, тяжелых дум,

Дневных забот, ночей бессонных мне

Все это стоило? Иль скажет сын,

Что сердце у меня обросло мохом,

Что я не знал желаний, что меня

И совесть никогда не грызла, совесть,

Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,

Незваный гость, докучный собеседник,

Заимодавец грубый, эта ведьма,

От коей меркнет месяц и могилы

Смущаются и мертвых высылают?..

Нет, выстрадай сперва себе богатство,

А там посмотрим, станет ли несчастный

То расточать, что кровью приобрел.

О, если б мог от взоров недостойных

Я скрыть подвал! О, если б из могилы

Прийти я мог, сторожевою тенью

Сидеть на сундуке и от живых

Сокровища мои хранить, как ныне!..

СЦЕНА III

Во дворце. Альбер, герцог

Альбер:

Поверьте, государь, терпел я долго

Стыд горькой бедности.

Когда б не крайность,

Вы б жалобы моей не услыхали.

Герцог:

Я верю, верю: благородный рыцарь,

Таков, как вы, отца не обвинит

Без крайности. Таких развратных мало…

Спокойны будьте: вашего отца

Усовещу наедине, без шуму.

Я жду его. Давно мы не видались.

Он был друг деду моему. Я помню,

Когда я был еще ребенком, он

Меня сажал на своего коня

И покрывал своим тяжелым шлемом,

Как будто колоколом.

(Смотрит в окно.)

Это кто? Не он ли?

Альбер:

Так, он, государь.

Герцог:

Подите ж

В ту комнату. Я кликну в-а-с.

Альбер уходит; входит барон.

Барон, я рад вас видеть бодрым и здоровым.

Барон:

Я счастлив, государь, что в силах был

По приказанью вашему явиться.

Герцог:

Давно, барон, давно расстались мы.

Вы помните меня?

Барон:

Я, государь?

Я, как теперь, вас вижу. О, вы были

Ребенок резвый. Мне покойный герцог

Говаривал: Филипп (он звал меня

Всегда Филиппом), что ты скажешь? А?

Лет через двадцать, право, ты да я,

Мы будем глупы перед этим малым…

Пред вами, то есть…

Герцог:

Мы теперь знакомство

Возобновим. Вы двор забыли мой.

Барон:

Стар, государь, я нынче: при дворе

Что делать мне? Вы молоды; вам любы

Турниры, праздники. А я на них

Уж не гожусь. Бог даст войну, так я

Готов, кряхтя, взлезть снова на коня;

Еще достанет силы старый меч

За вас рукой дрожащей обнажить.

Герцог:

Барон, усердье ваше нам известно;

Вы деду были другом; мой отец

Вас уважал. И я всегда считал

Вас верным, храбрым рыцарем — но сядем.

У вас, барон, есть дети?

Барон:

Сын один.

Герцог:

Зачем его я при себе не вижу?

Вам двор наскучил, но ему прилично

В его летах и званье быть при нас.

Барон:

Мой сын не любит шумной, светской жизни;

Он дикого и сумрачного нрава —

Вкруг замка по лесам он вечно бродит,

Как молодой олень.

Герцог:

Нехорошо

Ему дичиться. Мы тотчас приучим

Его к весельям, к балам и турнирам.

Пришлите мне его; назначьте сыну

Приличное по званью содержанье…

Вы хмуритесь, устали вы с дороги,

Быть может?

Барон:

Государь, я не устал;

Но вы меня смутили. Перед вами

Я б не хотел сознаться, но меня

Вы принуждаете сказать о сыне

То, что желал от вас бы утаить.

Он, государь, к несчастью, недостоин

Ни милостей, ни вашего вниманья.

Он молодость свою проводит в буйстве,

В пороках низких…

Герцог:

Это потому,

Барон, что он один. Уединенье

И праздность губят молодых людей.

Пришлите к нам его: он позабудет

Привычки, зарожденные в глуши.

Барон:

Простите мне, но, право, государь,

Я согласиться не могу на это…

Герцог:

Но почему ж?

Барон:

Увольте старика…

Герцог:

Я требую: откройте мне причину

Отказа вашего.

Барон:

На сына я

Сердит.

Герцог:

За что?

Барон:

За злое преступленье.

Герцог:

А в чем оно, скажите, состоит?

Барон:

Увольте, герцог…

Герцог:

Это очень странно,

Или вам стыдно за него?

Барон:

Да… стыдно…

Герцог:

Но что же сделал он?

Барон:

Он — он меня

Хотел убить.

Герцог:

Убить! так я суду

Его предам, как черного злодея.

Барон:

Доказывать не стану я, хоть знаю,

Что точно смерти жаждет он моей,

Хоть знаю то, что покушался он

Меня…

Герцог:

Что?

Барон:

Обокрасть.

Альбер бросается в комнату.

Альбер:

Барон, вы лжете.

Герцог(сыну):

Как смели вы?..

Барон:

Ты здесь! ты, ты мне смел!..

Ты мог отцу такое слово молвить!

Я лгу! и перед нашим государем!..

Мне, мне… иль уж не рыцарь я?

Альбер:

Вы лжец.

Барон:

И гром еще не грянул, боже правый!

Так подыми ж, и меч нас рассуди!

(Бросает перчатку, сын поспешно ее подымает.)

Альбер:

Благодарю. Вот первый дар отца.

Герцог:

Что видел я? что было предо мною?

Сын принял вызов старого отца!

В какие дни надел я на себя

Цепь герцогов! Молчите: ты, безумец,

И ты, тигренок! полно.

(Сыну.)

Бросьте это;

Отдайте мне перчатку эту

(отымает ее).

Альбер:

Жаль.

Герцог:

Так и впился в нее когтями! — Изверг!

Подите: на глаза мои не смейте

Являться до тех пор, пока я сам

Не призову вас.

(Альбер выходит.)

Вы, старик несчастный,

Не стыдно ль вам…

Барон:

Простите, государь…

Стоять я не могу… мои колени

Слабеют… Душно!.. Душно!..

Где ключи? Ключи, ключи мои!..

Герцог:

Он умер.

Боже! Ужасный век, ужасные сердца!

Николай Гоголь. Тарас Бульба

Главы из повести

А на другой день Тарас Бульба уже совещался с новым кошевым, как поднять запорожцев на какое-нибудь дело. Кошевой был умный и хитрый козак, знал вдоль и поперек запорожцев и сначала сказал: «Не можно клятвы преступить, никак не можно». А потом, помолчавши, прибавил: «Ничего, можно; клятвы мы не преступим, а так кое-что придумаем. Пусть только соберется народ, да не то, чтобы по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж знаете, как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на площадь, будто бы ничего не знаем».

Не прошло часу после их разговора, как уже грянули в литавры. Нашлись вдруг и хмельные, и неразумные козаки. Миллион козацких шапок высыпал вдруг на площадь. Поднялся говор: «Кто?.. Зачем?.. Из-за какого дела пробили сбор?» Никто не отвечал. Наконец, в том и в другом углу стало раздаваться: «Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!.. Вот старшины забайбачились наповал, позаплыли жиром очи!.. Нет, видно, правды на свете!» Другие козаки слушали сначала, а потом и сами стали говорить: «А и вправду нет никакой правды на свете!» Старшины казались изумленными от таких речей. Наконец, кошевой вышел вперед и сказал:

— Позвольте, панове запорожцы, речь держать.

— Держи!

— Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?

«Он хорошо говорит», — подумал Бульба.

— Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил это для того, чтобы нарушить мир: сохрани бог! Я только так это говорю. Притом же у нас храм божий — грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства. Хотя бы серебряную ризу кто догадался им выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки. Да и даяние их было бедное, потому что почти всё пропили еще при жизни своей. Так я все веду речь эту не к тому, чтобы начать войну с бу-сурменами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому что мы клялись по Закону нашему.

— Что ж он путает такое? — сказал про себя Бульба.

— Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская честь не велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии. Как думаете, панове?

— Веди, веди всех! — закричала со всех сторон толпа. — За веру мы готовы положить головы!

Кошевой испугался; он ничуть не хотел подымать всего Запорожья: разорвать мир ему казалось в этом случае делом неправым.

— Позвольте, панове, еще одну речь держать!

— Довольно! — кричали запорожцы, — лучше не скажешь!

— Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей воли. Уж дело известное, и по Писанью известно, что глас народа — глас божий. Уж умнее того нельзя выдумать, что весь народ выдумал. Только вот что: вам известно, панове, что султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы. А мы тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б не побоялись. А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят. Да если уж пошло на то, чтобы говорить правду, у нас и челнов нет столько в запасе, да и пороху не намолото в таком количестве, чтобы можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад: я слуга вашей воли.

Хитрый атаман замолчал. Кучи начали переговариваться, куренные атаманы совещаться; пьяных, к счастью, было немного, и потому решились послушаться благоразумного совета.

В тот же час отправились несколько человек на противуположный берег Днепра, в войсковую скарбницу, где в неприступных тайниках, под водою и в камышах, скрывалась войсковая казна и часть добытых у неприятеля оружий. Другие все бросились к челнам, осматривать их и снаряжать в дорогу. Вмиг толпою народа наполнился берег. Несколько плотников явились с топорами в руках. Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы, с проседью в усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по колени в воде и стягивали челны с берега крепким канатом. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие деревья. Там обшивали досками челн; там, переворотивши его вверх дном, конопатили и смолили; там увязывали к бокам других челнов, по козацкому обычаю, связки длинных камышей, чтобы не затопило челнов морскою волною; там, дальше по всему прибрежью, разложили костры и кипятили в медных казанах смолу на заливанье судов. Бывалые и старые поучали молодых. Стук и рабочий крик подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берег.

В это время большой паром начал причаливать к берегу. Стоявшая на нем толпа людей еще издали махала руками. Это были козаки в оборванных свитках. Беспорядочный наряд — у многих ничего не было, кроме рубашки и коротенькой трубки в зубах, — показывал, что они или только что избегнули какой-нибудь беды, или же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле. Из среды их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек лет пятидесяти. Он кричал и махал рукою сильнее всех, но за стуком и криками рабочих не было слышно его слов.

— А с чем приехали? — спросил кошевой, когда паром приворотил к берегу.

Все рабочие, остановив свои работы и подняв топоры и долота, смотрели в ожидании.

— С бедою, — кричал с парома приземистый козак.

— С какою?

— Позвольте, панове запорожцы, речь держать?

— Говори!

— Или хотите, может быть, собрать раду?

— Говори, мы все тут.

Народ весь стеснился в одну кучу.

— А вы разве ничего не слыхали о том, что делается на гетьманщине?

— А что? — произнес один из куренных атаманов.

— Э! Что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что вы ничего не слыхали.

— Говори же, что там делается?

— А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.

— Да говори нам, что делается, собачий сын! — закричал один из толпы, как видно, потеряв терпение.

— Такая пора теперь завелась, что уже церкви святые теперь не наши.

— Как не наши?

— Теперь у жидов они на аренде. Если жиду вперед не заплатишь, то и обедни нельзя править.

— Что ты толкуешь?

— И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.

— Врет он, паны-браты, не может быть того, чтобы нечистый жид клал значок на святой пасхе!

— Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украине в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! Еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся на Украине, панове. А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей — ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.

— Стой, стой! — прервал кошевой, дотоле стоявший, потупив глаза в землю, как и все запорожцы, которые в важных делах никогда не отдавались первому порыву, но молчали и между тем в тишине совокупляли грозную силу негодования. — Стой! И я скажу слово. А что ж вы — так бы и этак поколотил черт вашего батька! — что ж вы делали сами? Разве у вас сабель не было, что ли? Как же вы попустили такому беззаконию?

— Э, как попустили такому беззаконию! А попробовали бы вы, когда пятьдесят тысяч было одних ляхов! Да и — нечего греха таить — были тоже собаки и между нашими, уж приняли их веру.

— А гетьман ваш, а полковники что делали?

— Наделали полковники таких дел, что не приведи бог и нам никому.

— Как?

— А так, что уж теперь гетьман, заваренный в медном быке, лежит в Варшаве, а полковничьи руки и головы развозят по ярмаркам напоказ всему народу. Вот что наделали полковники!

Всколебалась вся толпа. Сначала пронеслось по всему берегу молчание, подобное тому, как бывает перед свирепою бурею, а потом вдруг поднялись речи, и весь заговорил берег.

— Как! Чтобы жиды держали на аренде христианские церкви! Чтобы ксендзы запрягали в оглобли православных христиан! Как! Чтобы попустить такие мучения на Русской земле от проклятых недоверков! Чтобы вот так поступали с полковниками и гетьманом! Да не будет же сего, не будет!

Такие слова перелетали по всем концам. Зашумели запорожцы и почуяли свои силы. Тут уже не было волнений легкомысленного народа: волновались все характеры тяжелые и крепкие, которые не скоро накалялись, но, накалившись, упорно и долго хранили в себе внутренний жар.

— Перевешать всю жидову! — раздалось из толпы. — Пусть же не шьют из поповских риз юбок своим жидовкам! Пусть же не ставят значков на святых пасхах! Перетопить их всех, поганцев, в Днепре!

Слова эти, произнесенные кем-то из толпы, пролетели молнией по всем головам, и толпа ринулась на предместье с желанием перерезать всех жидов.

Бедные сыны Израиля, растерявши все присутствие своего и без того мелкого духа, прятались в пустых горелочных бочках, в печках и даже заползывали под юбки своих жидовок; но козаки везде их находили.

— Ясновельможные паны! — кричал один, высокий и длинный, как палка, жид, высунувши из кучи своих товарищей жалкую свою рожу, исковерканную страхом. — Ясновельможные паны! Слово только дайте нам сказать, одно слово! Мы такое объявим вам, чего еще никогда не слышали, такое важное, что не можно сказать, какое важное!

— Ну, пусть скажут, — сказал Бульба, который всегда любил выслушать обвиняемого.

— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда! Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. — Голос его замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает, что. То такое, что только поплевать на него да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?

— Ей-богу, правда! — отвечали из толпы Шлема и Шмуль в изодранных яломках, оба белые, как глина.

— Мы никогда еще, — продолжал длинный жид, — не снюхивались с неприятелями. А католиков мы и знать не хотим: пусть им черт приснится! Мы с запорожцами, как братья родные…

— Как? Чтобы запорожцы были с вами братья? — произнес один из толпы. — Не дождетесь, проклятые жиды! В Днепр их, панове! Всех потопить, поганцев!

Эти слова были сигналом. Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе. Бедный оратор, накликавший сам на свою шею беду, выскочил из кафтана, за который было его ухватили, в одном пегом и узком камзоле, схватил за ноги Бульбу и жалким голосом молил:

— Великий господин, ясновельможный пан! Я знал и брата вашего, покойного Дороша. Был воин на украшение всему рыцарству. Я ему восемьсот цехинов дал, когда нужно было выкупиться из плена у турка.

— Ты знал брата? — спросил Тарас.

— Ей-богу, знал! Великодушный был пан.

— А как тебя зовут?

— Янкель.

— Хорошо, — сказал Тарас и потом, подумав, обратился к козакам и проговорил так: — жида будет всегда время повесить, когда будет нужно, а на сегодня отдайте его мне. — Сказавши это, Тарас повел его к своему обозу, возле которого стояли козаки его. — Ну, полезай под телегу, лежи там и не пошевелись; а вы, братцы, не выпускайте жида.

Сказавши это, он отправился на площадь, потому что давно уже собиралась туда вся толпа. Все бросили вмиг берег и снарядку челнов, ибо предстоял теперь сухопутный, а не морской поход, и не суда да козацкие чайки — понадобились телеги и кони. Теперь уже все хотели в поход, и старые и молодые; все, — с совета всех старшин, куренных, кошевого и с воли всего запорожского войска, положили идти прямо на Польшу, ответить за все зло и посрамленье веры и козацкой славы, набрать добычи с городов, зажечь пожар по деревням и хлебам, пустить далеко по степи о себе славу. Все тут же опоясывалось и вооружалось. Кошевой вырос на целый аршин. Это уже не был тот робкий исполнитель ветреных желаний вольного народа; это был неограниченный повелитель. Это был деспот, умевший только повелевать. Все своевольные и гульливые рыцари стройно стояли в рядах, почтительно опустив головы, не смея поднять глаз, когда кошевой раздавал повеления; раздавал он их тихо, не вскрикивая, не торопясь, но с расстановкою как старый, глубоко опытный в деле козак, приводивший не в первый раз в исполненье разумно задуманные предприятия.

— Осмотритесь, все осмотритесь, хорошенько! — так говорил он. — Исправьте возы и мазницы, испробуйте оружье. Не забирайте много с собой одежды: по сорочке и по двое шаровар на козака да по горшку саламаты и толченого проса — больше чтоб и не было ни у кого. Про запас будет в возах все, что нужно. По паре коней чтоб было у каждого козака. Да пар двести взять волов, потому что на переправах и топких местах нужны будут волы. Да порядку держитесь, панове, больше всего. Я знаю, есть между вас такие, что чуть бог пошлет какую корысть, — пошли тот же час драть китайку и дорогие оксамиты себе на онучи. Бросьте такую чертову повадку, прочь кидайте всякие юбки, берите одно только оружье, коли попадется доброе, да червонцы или серебро, потому что они емкого свойства и пригодятся во всяком случае. Да вот вам, панове, вперед говорю: если кто в походе напьется, то никакого нет на него суда. Как собаку, за шеяку повелю его присмыкнуть до обозу, кто бы он ни был, хоть бы наидоблестнейший козак изо всего войска. Как собака, будет он застрелен на месте, и кинут безо всякого погребенья на поклев птицам, потому что пьяница в походе недостоин христианского погребенья. Молодые, слушайте во всем старых! Если цапнет пуля или царапнет саблей по голове или по чему-нибудь иному, не давайте большого уваженья такому делу. Размешайте заряд пороху в чарке сивухи, духом выпейте, и все пройдет — не будет и лихорадки; а на рану, если она не слишком велика, приложите просто земли, замесивши ее прежде слюною на ладони, то и присохнет рана. Нуте же, за дело, за дело, хлопцы, да не торопясь, хорошенько принимайтесь за дело!

Так говорил кошевой, и как только окончил он речь свою, все козаки принялись тот же час за дело. Вся Сечь отрезвилась, и нигде нельзя было сыскать ни одного пьяного, как будто бы их не было никогда между козаками… Те исправляли ободья колес и переменяли оси в телегах; те сносили на возы мешки с провиантом, на другие валили оружие; те пригоняли коней и волов. Со всех сторон раздавались топот коней, пробная стрельба на ружей, бряканье саблей, бычачье мычанье, скрып поворачиваемся возов, говор и яркий крик и понуканье — и скоро далеко-далеко вытянулся козачий табор по всему полю. И много досталось бы бежать тому, кто бы захотел пробежать от головы до хвоста его. В деревянной небольшой церкви служил священник молебен, окропил всех святою водою; все целовали крест. Когда тронулся табор и потянулся из Сечи, все запорожцы обратили головы назад.

— Прощай, наша мать! — сказали они почти в одно слово, — пусть же тебя хранит бог от всякого несчастья!

Проезжая предместье, Тарас Бульба увидел, что жидок его, Янкель, уже разбил какую-то ятку с навесом и продавал кремли, завертки, порох и всякие войсковые снадобья, нужные на дорогу, даже калачи и хлебы. «Каков чертов жид!» — подумал про себя Тарас и, подъехав к нему на коне, сказал:

— Дурень, что ты здесь сидишь? Разве хочешь, чтобы тебя застрелили, как воробья?

Янкель в ответ на это подошел к нему поближе и, сделав знак обеими руками, как будто хотел объявить что-то таинственное, сказал:

— Пусть пан только молчит и никому не говорит: между козацкими возами есть один мой воз; я везу всякий нужный запас для козаков и по дороге буду доставлять всякий провиант по такой дешевой цене, по какой еще ни один жид не продавал. Ей-богу, так, ей-богу, так.

Пожал плечами Тарас Бульба, подивившись бойкой жидовской натуре, и отъехал к табору.

X

— Долго же я спал! — сказал Тарас, очнувшись, как после трудного хмельного сна и стараясь распознать окружавшие его предметы. Страшная слабость одолевала его члены. Едва метались пред ним стены и углы незнакомой светлицы. Наконец, заметил он, что пред ним сидел Товкач, и, казалось, прислушивался ко всякому его дыханию.

«Да, — подумал про себя Товкач, — заснул бы ты, может быть, и навеки!» Но ничего не сказал, погрозил пальцем и дал знак молчать.

— Да скажи же мне, где я теперь? — спросил опять Тарас, напрягая ум и стараясь припомнить бывшее.

— Молчи ж! — прикрикнул сурово на него товарищ. — Чего тебе еще хочется знать? Разве ты не видишь, что весь изрублен? Уж две недели как мы с тобою скачем, не переводя духу, и как ты в горячке и жару несешь и городишь чепуху. Вот в первый раз заснул покойно. Молчи ж, если не хочешь нанести сам себе беду.

Но Тарас все старался и силился собрать свои мысли и припомнить бывшее.

— Да ведь меня же схватили и окружили было совсем ляхи? Мне ж не было никакой возможности выбиться из толпы?

— Молчи ж, говорят тебе, чертова детина! — закричал Товкач сердито, как нянька, выведенная из терпенья, кричит неугомонному повесе-ребенку. — Что пользы знать тебе, как выбрался? Довольно того, что выбрался. Нашлись люди, которые тебя не выдали, — ну, и будет с тебя! Нам еще немало ночей скакать вместе. Ты думаешь, что пошел за простого козака? Нет, твою голову оценили в две тысячи червонных.

— А Остап? — вскрикнул вдруг Тарас, понатужился приподняться и вдруг вспомнил, как Остапа схватили и связали в глазах его и что он теперь уже в ляшских руках.

И обняло горе старую голову. Сорвал и сдернул он все перевязки ран своих, бросил их далеко прочь, хотел громко что-то сказать — и вместо того понес чепуху; жар и бред вновь овладели им, и понеслись без толку и связи безумные речи.

А между тем верный товарищ стоял пред ним, бранясь и рассыпая без счету жестокие уморительные слова и упреки. Наконец, схватил он его за ноги и руки, спеленал, как ребенка, поправил все перевязки, увернул его в воловью кожу, увязал в лубки и, прикрепивши веревками к седлу, помчался вновь с ним в дорогу.

— Хоть неживого, да довезу тебя! Не попущу, чтобы ляхи поглумились над твоей козацкою породою, на куски рвали бы твое тело да бросали его в воду. Пусть же хоть и будет орел высмыкать из твоего лоба очи, да пусть же степновой наш орел, а не ляшский, не тот, что прилетает из польской земли. Хоть неживого, а довезу тебя до Украины!

Там говорил верный товарищ. Скакал без отдыху дни и ночи и привез его, бесчувственного, в самую Запорожскую Сечь. Там принялся он лечить его неутомимо травами и смачиваньями; нашел какую-то знающую жидовку, которая месяц поила его разными снадобьями, и, наконец, Тарасу стало лучше. Лекарства ли или своя железная сила взяла верх, только он через полтора месяца стал на ноги; раны зажили, и только одни сабельные рубцы давали знать, как глубоко когда-то был ранен старый козак. Однако же заметно стал он пасмурен и печален. Три тяжелые морщины насунулись на лоб его и уже больше никогда не сходили с него. Оглянулся он теперь вокруг себя: все новое на Сечи, все перемерли старые товарищи. Ни одного из тех, которые стояли за правое дело, за веру и братство. И те, которые отправились с кошевым в угон за татарами, и тех уже не было давно: все — кто от безводья и бесхлебья среди крымских солончаков, кто в плену пропал, не вынесши позора; и самого прежнего кошевого уже давно не было на свете, и никого из старых товарищей; и уже давно поросла травою когда-то кипевшая козацкая сила. Слышал он только, что был пир, сильный, шумный пир: вся перебита вдребезги посуда; нигде не осталось вина ни капли, расхитили гости и слуги все дорогие кубки и сосуды, — и смутный стоит хозяин дома, думая: «Лучше б и не было того пира». Напрасно старались занять и развеселить Тараса; напрасно бородатые, седые бандуристы, проходя по два и по три, расславляли его козацкие подвиги. Сурово и равнодушно глядел он на все, и на неподвижном лице его выступала неугасимая горесть, и, тихо понурив голову, говорил он: «Сын мой! Остап мой!»

Запорожцы собирались на морскую экспедицию. Двести челнов спущены были в Днепр, и Малая Азия видела их, с бритыми головами и длинными чубами, предававшими мечу и огню цветущие берега ее; видела чалмы своих магометанских обитателей раскиданными, подобно ее бесчисленным цветам, на смоченных кровию полях и плававшими у берегов. Она видела немало запачканных дегтем запорожских шаровар, мускулистых рук с черными нагайками. Запорожцы переели и переломали весь виноград; в мечетях оставили целые кучи навозу; персидские дорогие шали употребляли вместо очкуров и опоясывали ими запачканные свитки. Долго еще после находили в тех местах запорожские коротенькие люльки. Они весело плыли назад; за ними гнался десятипушечный турецкий корабль и залпом из всех орудий своих разогнал, как птиц, утлые их челны. Третья часть их потонула в морских глубинах, но остальные снова собрались вместе и прибыли к устью Днепра с двенадцатью бочонками, набитыми цехинами. Но все это уже не занимало Тараса. Он уходил в луга и степи, будто бы за охотою, но заряд его оставался невыстрелянным. И, положив ружье, полный тоски, садился он на морской берег. Долго сидел он там, понурив голову и все говоря: «Остап мой! Остап мой!» Перед ним сверкало и расстилалось Черное море; в дальнем тростнике кричала чайка; белый ус его серебрился, и слеза капала одна за другою.

И не выдержал наконец Тарас. «Что бы ни было, пойду разведать, что он: жив ли он? В могиле? Или уже и в самой могиле нет его? Разведаю во что бы то ни стало!» И через неделю уже очутился он в городе Умани, вооруженный, на коне, с копьем, саблей, дорожной баклагой у седла, походным горшком с саламатой, пороховыми патронами, лошадиными путами и прочим снарядом. Он прямо подъехал к нечистому, запачканному домишке, у которого небольшие окошки едва были видны, закопченные неизвестно чем; труба заткнута была тряпкою, и дырявая крыша вся была покрыта воробьями. Куча всякого copy лежала пред самыми дверьми. Из окна выглядывала голова жидовки, в чепце с потемневшими жемчугами.

— Муж дома? — сказал Бульба, слезая с коня и привязывая повод к железному крючку, бывшему у самых дверей.

— Дома, — сказала жидовка и поспешила тот же час выйти с пшеницей в корчике для коня и стопой пива для рыцаря.

— Где же твой жид?

— Он в другой светлице молится, — проговорила жидовка, кланяясь и пожелав здоровья в то время, когда Бульба поднес к губам стопу.

— Оставайся здесь, накорми и напои моего коня, а я пойду поговорю с ним один. У меня до него дело.

Этот жид был известный Янкель. Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие в той стране. На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья, как после пожара или чумы, выветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все воеводство. Тарас вошел в светлицу. Жид молился, накрывшись своим довольно запачканным саваном, и оборотился, чтобы в последний раз плюнуть, по обычаю своей веры, как вдруг глаза его встретили стоявшего позаади Бульбу. Так и бросились жиду прежде всего в глаза две тысячи червонных, которые были обещаны за его голову; но он постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида.

— Слушай, Янкель! — сказал Тарас жиду, который начал перед ним кланяться и запер осторожно дверь, чтобы их не видели. — Я спас твою жизнь, — тебя бы разорвали, как собаку, запорожцы; теперь твоя очередь, теперь сделай мне услугу!

Лицо жида несколько поморщилось.

— Какую услугу? Если такая услуга, что можно сделать, то для чего не сделать?

— Не говори ничего. Вези меня в Варшаву.

— В Варшаву? Как в Варшаву? — сказал Янкель. Брови и плечи его поднялись вверх от изумления.

— Не говори мне ничего. Вези меня в Варшаву. Что бы ни было, а я хочу еще раз увидеть его, сказать ему хоть одно слово.

— Кому сказать слово?

— Ему, Остапу, сыну моему.

— Разве пан не слышал, что уже…

— Знаю, знаю все: за мою голову дают две тысячи червонных. Знают же, они, дурни, цену ей! Я тебе пять тысяч дам. Вот тебе две тысячи сейчас, — Бульба высыпал из кожаного гамана две тысячи червонных, — а остальные — как ворочусь.

Жид тотчас схватил полотенце и накрыл им червонцы.

— Ай, славная монета! Ай, добрая монета! — говорил он, вертя один червонец в руках и пробуя на зубах. — Я думаю, тот человек, у которого пан обобрал такие хорошие червонцы, и часу не прожил на свете, пошел тот же час в реку да и утонул там после таких славных червонцев.

— Я бы не просил тебя. Я бы сам, может быть, нашел дорогу в Варшаву, но меня могут как-нибудь узнать и захватить проклятые ляхи, ибо я не горазд на выдумки. А вы, жиды, на то уже и созданы. Вы хоть черта проведете; вы знаете все штуки; вот для чего я пришел к тебе! Да и в Варшаве я бы сам собою ничего не получил. Сейчас запрягай воз и вези меня!

— А пан думает, что так прямо взял кобылу, запряг, да и «эй, ну пошел, сивка!». Думает пан, что можно так, как есть, не спрятавши, везти пана?

— Ну, так прятай, прятай, как знаешь; в порожнюю бочку, что ли?

— Ай, ай! А пан думает, разве можно спрятать его в бочку? Пан разве не знает, что всякий подумает, что в бочке горелка?

— Ну, так и пусть думает, что горелка.

— Как пусть думает, что горелка? — сказал жид и схватил себя обеими руками за пейсики и потом поднял кверху обе руки.

— Ну, что же ты так оторопел?

— А пан разве не знает, что бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал! Там все лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть что-нибудь. Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!» Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не человек, коли жид.

— Ну, так положи меня в воз с рыбою!

— Не можно, пан; ей-богу, не можно. По всей Польше люди голодны теперь, как собаки: и рыбу раскрадут, и пана нащупают.

— Так вези меня хоть на черте, только вези!

— Слушай, слушай, пан! — сказал жид, посунувши обшлага рукавов своих и подходя к нему с растопыренными руками. — Вот что мы сделаем. Теперь строят везде крепости и замки; из Неметчины приехали французские инженеры, а потому по дорогам везут много кирпичу и камней. Пан пусть ляжет на дне воза, а верх я акладу кирпичом. Пан здоровый и крепкий с виду, и потому ему ничего, коли будет тяжеленько; а я сделаю в возу снизу дырочку, чтобы кормить пана.

— Делай, как хочешь, только вези!

И через час воз с кирпичом выехал из Умани, запряженный в две клячи. На одной из них сидел высокий Янкель, и длинные курчавые пейсики его развевались из-под жидовского яломка по мере того, как он подпрыгивал на лошади, длинный, как верста, поставленная на дороге.

Михаил Лермонтов. Сашка

Главы из поэмы

6

Герой наш был москвич, и потому

Я враг Неве и невскому туману.

Там (я весь мир в свидетели возьму]

Веселье вредно русскому карману,

Занятья вредны русскому уму.

Там жизнь грязна, пуста и молчалива,

Как плоский берег Финского залива.

Москва — не то: покуда я живу,

Клянусь, друзья, не разлюбить Москву.

Там я впервые в дни надежд и счастья

Был, болен от любви и любострастья.

7

Москва, Москва!.. люблю тебя, как сын,

Как русский, — сильно, пламенно и нежно!

Люблю священный блеск твоих седин

И этот Кремль, зубчатый, безмятежный.

Напрасно думал чуждый властелин

С тобой, столетним русским великаном,

Померяться главою и обманом

Тебя низвергнуть. Тщетно поражал

Тебя пришлец; ты вздрогнул — он упал!

Вселенная замолкла… Величавый,

Один ты жив, наследник нашей славы.

8

Ты жив!.. Ты жив, и каждый камень твой —

Заветное преданье поколений.

Бывало, я у башни угловой

Сижу в тени, и солнца луч осенний

Играет с мохом в трещине сырой,

И из гнезда, прикрытого карнизом,

Касатки вылетают, верхом, низом

Кружатся, вьются, чуждые людей.

И я, так полный волею страстей,

Завидовал их жизни безызвестной,

Как упованье вольной поднебесной.

9

Я не философ — боже сохрани! —

И не мечтатель. За полетом пташки

Я не гонюсь, хотя в былые дни

Не вовсе чужд был глупой сей замашки.

Ну, муза, — ну, скорее, — разверни

Запачканный листок свой подорожный!..

Не завирайся, — тот зоил безбожный…

Куда теперь нам ехать из Кремля?

Ворот ведь много, велика земля!

Куда? «На Пресню погоняй, извозчик!»

«Старуха, прочь!.. Сворачивай, разносчик!»

10

Луна катится в зимних облаках,

Как щит варяжский или сыр голландской.

Сравненье дерзко, но люблю я страх

Все дерзости, по вольности дворянской.

Спокойствия рачитель на часах

У будки пробудился, восклицая:

«Кто едет?» — «Муза!» — «Что за черт! Какая?»

Ответа нет. Но вот уже пруды…

Белеет мост, по сторонам сады

Под инеем пушистым спят унылы;

Луна сребрит железные перилы.

11

Гуляка праздный, пьяный молодец,

С осанкой важной, в фризовой шинели,

Держась за них, бредет — и вот конец

Перилам. «Всё направо!» Заскрипели

Полозья по сугробам, как резец

По мрамору… Лачуги, цепью длинной

Мелькая мимо, кланяются чинно…

Вдали мелькнул знакомый огонек…

«Держи к воротам… Стой, — сугроб глубок!

Пойдем по снегу, муза, только тише

И платье подними как можно выше».

12

Калитка — скрып… Двор темен. По доскам

Идти неловко… Вот насилу сени

И лестница; но снегом по местам

Занесена. Дрожащие ступени

Грозят мгновенно изменить ногам.

Взошли. Толкнули дверь — и свет огарка

Ударил в очи. Толстая кухарка,

Прищурясь, заграждает путь гостим

И вопрошает: «Что угодно вам?» —

И, услыхав ответ красноречивый,

Захлопнув дверь, бранится неучтиво…

13

Но, несмотря да это, мы взойдем:

Вы знаете, для музы и поэта,

Как для хромого беса, каждый дом

Имеет вход особый; ни секрета,

Ни запрещенья нет для нас ни в чем.

У столика, в одном углу светлицы,

Сидели две… девицы — не девицы…

Красавицы… названье тут как раз!..

Чем выгодней, узнать прошу я вас

От наших дам, в деревне и столице

Красавицею быть или девицей?

14

Красавицы сидели за столом,

Раскладывая карты, и гадали

О будущем. И ум их видел в нем

Надежды (то, что мы и все видали).

Свеча горела трепетным огнем,

И часто, вспыхнув, луч ее мгновенный

Вдруг обливал и потолок и стены.

В углу переднем фольга образов

Тогда меняла тысячу цветов,

И верба, наклоненная над ними,

Блистала вдруг листами золотыми.

15

Одна из них (красавиц) не вполне

Была прекрасна, но зато другая….

О, мы таких видали лишь во сне,

И то заснув — о небесах мечтaя,

Слегка головку приклонив к стена

И устремив на столик взор прилежный,

Она сидела несколько небрежно,

В ответ на речь подруги иногда

Из уст ее пустое «нет» иль «да»

Едва скользило, если предсказанья

Премудрой карты стояли вниманья.

16

Она была затейливо мила,

Как польская затейливая панна;

Но вместе с этим гордый вид чела

Казался ей приличен. Как Сусанна,

Она б на суд неправедный пошла

С лицом холодным и спокойным взором,

Такая смесь не может быть укором.

В том вы должны поверить мне в кредит,

Тем боле, что отец ее был жид,

А мать (как помню) полька из-под Праги…

И лжи тут нет, как в том, что мы — варяги.

17

Когда Суворов Прагу осаждал,

Ее отец служил у нас шпионом,

И раз, как он украдкою гулял

В мундире польском вдоль по бастионам,

Неловкий выстрел в лоб ему попал.

И многие, вздохнув, сказали: «Жалкой,

Несчастный жид, — он умер не под палкой!»

Его жена пять месяцев спустя.

Произвела на божий свет дитя,

Хорошенькую Тирзу. Имя это

Дано по воле одного корнета.

18

Под рубищем простым она росла

В невежестве, как травка полевая

Прохожим не замечена, — ни зла,

Ни гордой добродетели не зная.

Но час настал — пора любви пришла.

Какой-то смертный ей сказал два слова:

Она в объятья божества земного

Упала; но увы, прошло дней шесть,

Уж полубог успел ей надоесть;

И с этих пор, чтоб избежать ошибки,

Она дарила всем свои улыбки…

19

Мечты любви умчались, как туман.

Свобода стала ей всего дороже.

Обманом сердце платит за обман

(Я так слыхал, и вы слыхали тоже).

В ее лице характер южных стран

Изображался резко. Не наемный

Огонь горел в очах; без цели, томно,

Покрыты светлой влагой, иногда

Они блуждали, как порой звезда

По небесам блуждает, — и, конечно,

Был это знак тоски немой, сердечной.

20

Безвестная печаль сменялась вдруг

Какою-то веселостью недужной…

(Дай бог, чтоб всех томил такой недуг!)

Волной вставала грудь, и пламень южный

В ланитах рделся, белый полукруг

Зубов жемчужных быстро открывался;

Головка поднималась, развивался

Душистый локон, и на лик младой

Катился, лоснясь, черною струёй;

И ножка, разрезаясь, не зная плена,

Бесстыдно обнажалась до колена.

21

Когда шалунья навзничь на кровать

Шутя, смеясь, роскошно упадала,

Не спорю, мудрено ее понять, —

Она сама себя не понимала, —

Ей было трудно сердцу приказать,

Как баловню-ребенку. Надо было

Кому-нибудь с неведомою силой

Явиться и приветливой душой

Его согреть… Явился ли герой,

Или вотще остался ожидаем,

Все это мы со временем узнаем.

Иван Аксаков. «Либералы» по поводу разгрома евреев

Теперь, кажется, можно приступить и к обсуждению недавнего народного самоуправства на юге, не опасаясь «либерального» обвинения со стороны нашей «либеральной» прессы в преступном подстрекательстве. Читатели знают, конечно, что некоторые органы нашей печати не погнушались при первой вести о начавшемся движении против евреев обвинить в нем те газеты ненавистного им литературного лагеря, которые после события 1 марта позволили себе изливать свое негодование на прямых и косвенных виновников позорной катастрофы слишком-де горячо и резко, чем будто бы не только нарушили «молитвенно-горестное настроение» (sic) как «либералов», так и русского общества, но и возбудили, наконец, народные страсти. Газета «Порядок», в течение всего марта месяца наставлявшая нас «благоразумию и умеренности», мгновенно утратила эти превосходные качества, как только проведала о происшествиях в Елисаветграде, и провозгласила, что вся беда от слишком частого употребления в печати и в официальных актах слов «крамола» и «крамольник». В Малороссии, вещал «Порядок», ссылаясь на своего корреспондента, существует слово краморник — торговец, а народ, приглашенный искоренять крамольников и не понимающий этого выражения, принял, по созвучию, за крамольников — кра-морников! Выходило, таким образом, что никто другой, как само же правительство, вместе с некоторыми газетами, в слепом озлоблении на «крамолу», подало повод к каламбуру, который и породил трагедию! Однако ж тенденциозность и лживость такого остроумного измышления были немедленно обличены вполне компетентным судьей в настоящем деле — газетой «Киевлянин»: оказалось, что слова «краморник» у малороссов никогда и не бывало, а имеется слово «крамарь», которое означает торговца красным или мелочным товаром и никогда специально к евреям не прилагается: ни один крамарь из христиан тронут не был, и, наоборот, разорены дома шинкарей, откупщиков, банкиров-евреев, которых ни один малоросс никогда крамарями не называл и не назовет. Мы упомянули об этом каламбуре «Порядка» только для того, чтобы читатели сами сообразили: много ли правды можно ожидать в суждениях этой прессы по поводу последней народной расправы на нашем юге и юго-западе…

Теперь народная расправа с евреями, слава Богу, прекращена: началась другая расправа — административная, а также и еврейская расправа — с самим народом. Деятельно производится, частию уже и произведено следствие, творится суд, и результаты его настолько уже известны, что позволяют верную и беспристрастную оценку событий. Если «начальство» долго и упрямо, но совершенно неверно удерживало за ними скромное название «беспорядков», то также ошибочно другое выражение, пущенное в ход некоторой частью нашей печати и ее услужливыми корреспондентами, — «избиение евреев». Именно избиения-то и не было, — и это, конечно, в высшей степени замечательно. Можно даже удивляться такому самообладанию расходившейся, разнузданной, по-видимому, народной массы. Нельзя сказать, чтоб толпы были совсем безоружны: у них не было, конечно, огнестрельных орудий, но имелись и топоры, и ломы; они однако ж употреблялись только как орудия разрушения, а не убоя. Нам укажут, может быть, на два, на три отдельных случая избиения, но что значат эти два, три случая там, где таковых могли быть тысячи? Да и эти случаи были вызваны вооруженным сопротивлением самих же евреев, из которых многие запаслись револьверами, стреляли из них в толпу и приводили ее в раздражение. Евреев избитых, по всем данным, столько же, сколько и избитых евреями русских, если не менее.

Другая отличительная особенность этого движения — отсутствие грабежа. Это не был грабеж, это был разгром еврейского имущества, разгром дикий, насильственный, буйный, но бескорыстный: в этом его главная общая характеристика, которой не могут изменить некоторые случайные исключения. Грабили, — даже нельзя сказать, чтоб в том смысле, как этот термин понимается уголовным законом, а скорее: присваивали себе еврейское добро, уносили его к себе, — не те, которые производили разрушение домов, мебели, вещей, товара, а та толпа, та голь кабацкая, та нищая чернь, которая шла вслед за разрушителями и подбирала разрушаемое или выбрасываемое из окон. Сами же виновники разгрома, как это подтверждается достоверными свидетелями, не только не наживались еврейским добром, но даже рвали в клочки попадавшиеся пачки кредитных билетов. Наконец, в тех местностях, где после уже разгрома крестьяне подобрали валившееся имущество и развезли его по домам, они послушно, с полной готовностью отдавали его обратно, по первому требованию начальства. Одним словом, не личная месть на лицо направленная, не личное озлобление против лиц же и не корысть были двигателями этого разгрома. Имелись в виду не Ицко, не Лейба, не Абрам какой-то, а евреи вообще — исключительно евреи. Христианская собственность этими «зверскими», «очумелыми», «рассвирепевшими толпами (как выражаются многие наши газеты и их корреспонденты) была оставлена неприкосновенной. Если же местами она и подверглась разгрому, то единственно по недоразумению: достаточно было завидеть в углу икону или другой признак христианского жилища, и толпа в самом разгаре своего бесчинства тотчас же воздерживалась от разорения и даже старалась исправить, по возможности, свою разрушительную работу.

Наконец, характеристической особенностью этого явления замечается — со стороны крестьян по крайней мере, и именно тех, которые не избивали, не грабили, ничем не корыстовались — какое-то простодушное убеждение в правоте своих действий: точно будто они отправляли акт правосудия! Ничего враждебного властям, противоправительственного или даже противозаконного не заключалось, по их мысли, в этом движении, и, громя еврейскую силу, они, очевидно, воображали, что служат службу общегосударственному интересу! Это было печальное, роковое, грубое, дикое, пожалуй, но искреннее недоразумение. Каким образом оно возникло — вот вопрос, который решают различно. Первоначально господствовало мнение, что все это дело рук «анархистов» или нашей так называемой социально-революционной партии. Это мнение на руку евреям и их защитникам, потому что устраняет вопрос о другой причине: об эксплуатации христианского населения еврейством, или, по крайней мере, отодвигает его на задний план. Оно выгодно евреям и потому, что устанавливает некую солидарность интересов еврейских с интересами собственности вообще и придает еврейству значение чуть ли не «консервативного» элемента, угрожаемого общим врагом — «социализмом»! И евреи — надо отдать им справедливость — ловко пользуются своим положением: покровительствуемые начальством в качестве консерваторов, они не перестают быть дорогими сердцу так называемых «либералов». Да, нашлись русские «либералы», которые с редактором киевской «Зари» во главе не постыдились выступить на последних судебных процессах обвинителями русских крестьян, в звании гражданских истцов со стороны евреев, и очень решительно настаивали на том, что главными зачинщиками были именно «анархисты». К счастью, прокурор военно-окружного суда неопровержимо, кажется, доказал, что «анархисты» только примазались, так сказать, к этому движению уже впоследствии, т. е. после уже того, как движение началось. В елизаветградском разгроме (с которого весь сыр-бор загорелся) не открыто никакого участия наших «революционеров», и прокламации появились уже позднее», — так что, по мнению прокурора, основная причина заключается все-таки в экономическом иге, наложенном на русских евреями. Досталось же г. прокурору за такое мнение от нашей «либеральной» прессы, и преимущественно от «Порядка», который признал такое поведение прокурорской власти противным закону, нравственности и государственному интересу, — как будто прокурор обязан устранять из виду существенные обстоятельства дела! Как будто в интересе правосудия и власти — искажать истину и заслонять побочными поводами основную причину преступления!

Самоуправство народное, разумеется, не может, не должно быть терпимо и подлежит строгому осуждению, но из этого не следует, что суд обязан поступать по поверхностному административному усмотрению, как административная власть, против произвола которой восстают всего более сами же либералы! Напротив, именно суд-то и призван разобрать все причины, все мотивы или побуждения преступлений. Судебное следствие и выяснило, что вопрос об участии «анархистов» — в сущности вопрос второстепенный, или точнее сказать: именно побочный, хотя и весьма важный сам по себе. Он важен и по политическому своему значению, и потому что дает теперь в руки евреям, как мы уже сказали, дешевое и удобное пугало, которым они уже и начали орудовать в свою пользу для вящего утверждения своего господства, для вящей эксплуатации угнетенного ими населения. Но как ни важен вопрос об участии «социал-демократов», однако ж одними их происками и прокламациями сущность самого факта нисколько не объясняется. Произошел взрыв: откуда бы ни упала искра, дело не в ней, а в том, что кругом был порох, — горючие, быстро воспламенимые вещества, и достаточно было случайной искры, чтоб вспыхнул страшный пожар! Стало быть — с точки зрения внутренней политики — необходимо прежде всего убрать порох и устранить ежеминутную опасность пожара. Если бы даже и было доказано подстрекательство извне, то самая возможность такого повального, народного (и — при всей своей дикости — осмысленного, как мы видели) движения — на основании одного легкого, ни одной местной властью даже не подмеченного намека, даже без всякой предварительной агитации, — уже эта возможность сама по себе свидетельствует: каков же должен быть характер взаимных экономических отношений евреев и русских!

Если кто хоть раз в жизни бывал на нашем юге и западной окраине, там, где свободно живут евреи, и видел, стало быть, собственными глазами гнет еврейства над русским местным народом (а мы там бывали не один раз), для того последнее народное движение не представляет в себе ничего не только противоестественного, но даже неожиданного. Тот мог только дивиться народному долготерпению — тому и в голову не придет искать последним происшествиям каких-либо иных, отдаленных объяснений. Чтобы жить на юге и не видеть указанной нами причины — для этого надобно разве стоять «на высоте призвания» редактора киевской газеты «Заря»… Но мы не отрицаем участия и нашей революционной шайки, хотя и думаем, вместе с прокурором, что первоначальная мысль и почин принадлежат не ей; не отрицаем ни той опасности, которую могло бы представить такое народное самоуправство, если б продлилось дальше и если б революционному отребью нашей земли удалось обманом, переодеванием, подлогом и тому подобными честными приемами попасть в коноводы. Одно и то же народное сборище может быть и стройным миром или громадой, и беспорядочной толпой; правильная своеобразная организация, самообладание и сдержанность народного мирского или громадского множества, выйдя однажды из свойственной ему сферы деятельности, могли бы постепенно уступить присущему всякой массе стихийному началу и при наплыве черни т. е. подонков сельского и по преимуществу городского населения, смениться диким буйством, корыстной и властолюбивой похотью. Может быть, и даже вероятно — до этого бы никогда и не дошло; тем не менее такое народное движение, само собой разумеется, должно было быть прекращено властью в самом начале. Но оно могло бы, кажется, быть и предупреждено, — не единственно устранением лишь основной причины экономической — пороха (что представляет трудную и сложную задачу), но и устранением причин случайных, разыгравших в настоящем явлении роль искры, упавшей на порох. Нельзя же было, в самом деле, предположить, что такое страшное событие, как публичное, среди бела дня, в столице убийство царя, да еще царя-освободителя, пройдет для души и мысли народной бесследно. А так думали многие, не знающие и не понимающие русского народа, дивились его наружному спокойствию, упрекали его в равнодушии, глумились над его «бесчувственностью». Забывали, что народ наш не легкомыслен, не ветрен, не воспламеняется мгновенно, как иные народы юга, — и именно в великие исторические мгновения своей жизни является сдержанным, важным, сосредоточенным. Мы помним объявление в Москве знаменитого манифеста 19 февраля 1861 г. Это произошло в последний день масленицы, обыкновенно самый разгульный и пьяный: ожидали таких буйных восторгов, что войска стояли с заряженными ружьями наготове в казармах, — но масленичный день словно превратился внезапно в великопостный понедельник: ни возгласа, ни клика, — ни одного пьяного… То же самое было и вслед за событием 1 марта, так что блюстителям «либерального» порядка пришлось уличить и отрекомендовать полиции всего одну только бабу, дозволившую себе публичное выражение горести и негодования на «злодеев», — ту знаменитую, прославленную «Порядком», и «Порядок», прославившую бабу, которой так много и серьезно занимались петербургские газеты. Но эта тишина, это видимое спокойствие народа должны были бы сильнее озабочивать правителей, чем даже мгновенные вспышки, если таковые кое-где и были. Мы тогда же печатно заявляли, что «народ молчит, но думает свою думу», и в том же марте месяце имели случай сообщить бывшему министру внутренних дел наше убеждение в необходимости безотлагательного слова к народу от лица верховной власти о том, чтоб народ держался спокоен, не внимал никаким слухам и толкам, не дозволял себе никакой расправы и верил, что власть бодрствует, разыщет и покарает виновных. Но Петербург от России далеко, и мнения, говор и «потребности» ближайшей среды привлекали к себе, к сожалению, больше внимания, чем расположение народного духа.» Нет сомнения, что нервы народные более или менее возбуждены ужасной катастрофой 1 марта, а при таком состоянии легко возникают и слагаются всякие легенды и мифы. Народ, видя водворившееся действующее, плодящееся в родной земле зло, — воочию явленное ему в цареубийстве, — конечно, не мог не задать себе вопроса: где причина, где корень зла? Разумеется, в каждой местности останавливались на местных данных. Для жителей наших южных и западных губерний знакомое ему зло олицетворяется в еврействе — не в нем ли корень? — «От них всякое зло пошло у нас на Руси» — совершенно искренно, хоть, разумеется, и ошибочно отвечали мужики под Елисаветградом нашему, вполне достоверному, корреспонденту. «Пусть, — говорили они же, с сердечным сокрушением спустя несколько дней после разгрома, согласившись с доводами о беззаконности их расправы, — пусть казна оценит убытки еврейские и заплатит им, пусть обложат нас хоть вечным оброком для уплаты за это казне, мы готовы будем платить, только бы прочь взяли их (евреев) отсюда!..»

Таким образом, с какой стороны ни отнестись к этому народному движению, а миновать основной причины нельзя, и если мы не хотим довести народ до отчаяния, мы должны честно, строго, откинув в сторону всякое доктринерство, посмотреть положению прямо в глаза, приступить к разрешению самой задачи об устранении еврейского гнета. Это теперь необходимее, чем прежде, безотлагательно необходимо. Сеченье и тому подобные экзекуции, усердно практикуемые теперь над провинившимся христианским населением, усмиряют, но не образумливают, не успокаивают его нравственно, не разрешают его недоумения. Они только заставляют его терять последнее упование на заступничество власти, приводят его в уныние и вкупе с нахальным торжеством и усилившимся задором евреев, может быть, только пуще раздражают, — кладут семена новых бесчинств и расправ! Усиливая таким образом силу, а следовательно, и гнет евреев, делая его окончательно невыносимым для населения, лишая последнее всякой надежды на спасительный исход, — на кого же мы работаем, как не на тех же «анархистов»?

Не об эмансипации евреев следует ставить теперь вопрос, а об эмансипации русского населения от еврейского ига; не о равноправности евреев с христианами, а о равноправности христиан с евреями, об устранении бесправности русского населения пред евреями: вот единственно правильная постановка вопроса, без которой и правильное решение невозможно. Мы знаем заранее, что поднимутся с разных сторон клики: «не русские, а евреи стеснены в правах», «русские пользуются преимуществами по закону», «против эксплуатации еврейской они могут искать ограждения легальным порядком, в суде, в свободной конкуренции» и т. д., и т. д. Странное дело! Если русский фабрикант понизит плату рабочим или утеснит их штрафами, по букве вполне законными, и рабочие окажут сопротивление, хотя бы даже силою, — наши «либералы» тотчас поднимут приличный случаю гвалт, прикуют фабриканта к позорному столбу, примут рабочих под свой покров, окажут давление путем печати, на присяжных, и если присяжные оправдают виновных, огласят всю Россию треском рукоплесканий. Мы забыли упомянуть о красноречивом адвокате, который непременно предложит подсудимым свою даровую защиту. Такое великодушие заслуживает, по-видимому, лишь похвалы. Вздумай землевладелец, на основании свободно заключенного с крестьянами договора об арендовании земли, взыскивать не внесенную ими арендную плату через полицию, и при этом крестьяне окажут не только противодействие, но побьют полицию и произведут серьезное бесчинство, — зрелище будет то же самое: либеральный гул и плеск, анафема землевладельцу, адвокат, очень кстати и основательно, воззовет к присяжным и судьям: «люди они, человеки!», и несчастные виновные мужики будут прощены при шумном ликовании публики и газет. Говорим это не в осуждение, а заявляем факт: хоть и отделяясь от общего хора, мы не можем не сочувствовать справедливому, если не по букве, то по существу, исходу дела. Но почему же все эти господа «либералы», как они себя сами честят, со всей этой якобы либеральной прессой, не обретают в себе никакого либерального гнева и негодования, как скоро дело касается эксплуатации русских евреями? А ведь здесь эксплуатация — не чета эксплуатации какого-нибудь фабриканта или землевладельца! Здесь она, как удав, душит население, высасывает всю кровь, держит в кабале, в такой ужасной кабале, о которой рабочий и крестьянин в свободной от евреев России и понятия не имеют. Это гнет давний, нахальный, крупный по результатам, несносный по мелочности, еще более оскорбительный по разноплеменности и разноверию; но у наших «либералов» не отыскивается ни словечка укора таким эксплуататорам: либерализм мигом испарился, как бы его вовсе и не бывало! Перед ними несчастное население, которое, не выдержав, ринулось на утеснителей и даже не побило их, а разломало и расшвыряло кое-какое имущество (все, что получше и поценнее, евреи заблаговременно припрятали), — виновных предали суду, — но не только не обрелось ни одного красноречивого либерального адвоката, который бы предложил великодушно свою защиту обвиняемым жертвам эксплуатации (а ведь они — по меньшей мере, такие же «люди и человеки»!), напротив: «либеральные» адвокатские знаменитости, в числе которых газеты называют князя Урусова (но не того адвоката, к чести его будь сказано, чье выражение мы привели), спешат «либерально» предложить свои услуги эксплуататорам для отягчения участи возмутившихся эксплуатируемых бедняков! Что же все это значит?.. Попадется кое-где великорусский кулак, и вот — под именем Разуваева и Колупаева его хлещет и позорит сатира, заодно со всей печатью; а тут, может быть, два миллиона разуваемых и колупаевых разувают, облупливают население, и ни одной нотки гневной ни у одного «либерала»!! Что это, лицемерие, что ли? Причина сложная. Не без некоторого лицемерия у иных, но больше по душевному подобострастию! В том вся и суть, что большинство наших «либералов» вовсе не либералы, а только состоят по «либеральной» части. Если дело идет о рабочем, то тут как не нашуметь, ведь тут какая подкладка! «Рабочий вопрос» — вопрос модный, европейский, включенный в кодекс «либерализма»! Вступаться за рабочих обязывает не какое-нибудь там сочувствие, которое иногда, если ближе ознакомиться с делом, было бы, пожалуй, и не совсем к случаю, а звание и чин «либерала». Крестьянин не платит аренды за нанятую им землю — ну, тут также есть что-то «аграрное», в некотором роде «социализм»: «либералу» тоже нельзя не вступиться, — в кодексе доктрины стоит! Ну, а об эксплуатации еврейской в либеральном кодексе не стоит ничего; напротив, тут приплетаются две претящие истинному «либералу» вещи, два «ретроградных» начала: «национальность» и «вероисповедание». Если б дело представлялось просто: крестьянин и крупный землевладелец, рабочий и капиталист, — тогда еще другое дело, — а то ведь здесь не только эксплуатируемый мужик и рабочий, но именно русский мужик и рабочий, и христианин вдобавок, — хотя, конечно, противопоставленный капиталисту же и эксплуататору, но ведь еврею! Выйдет, пожалуй, что «либералы» стоят за национальное и вероисповедное у нас начало, а это с либеральным кодексом несогласно. По этому кодексу, русский должен быть безличен в смысле народности и в вере индифферентен или допускать ее лишь как «субъективное чувство», но правонациональной личности чуждых, пришлых насельников, с их вероисповедною исключительностью, он признавать непременно обязан, хотя бы и прямо себе во вред! И вот «либерал» становится в данном случае на сторону угнетателя, т. е. еврея, и начинает проповедовать в газетах необходимость «расселения евреев по всем селам и весям России» (так как им мало двадцати пяти губерний) и «полнейшей равноправности евреев с христианами», — другими словами: проповедовать необходимость разрешения евреям держать кабаки в деревнях, расширения арены и способов эксплуатации русского населения евреями!..

Но как, однако же, быть с этим назойливым вопросом, и не есть ли предлагаемое «Порядком» и другими единомышленными с ним газетами средство, т. е. расселение, вернейшее средство для избавления южного русского народа от разъедающей его теперь экономической язвы? В чем, собственно, неравноправность еврейская, и не представляются ли евреи в некоторых отношениях даже привилегированной у нас частью населения?.. Об этом, как и вообще о судьбах этого, поистине самого замечательного в человечестве и самого неудобного для сожития племени, поговорим в следующий раз.

Москва, 6 июня 1881 г.

Николай Некрасов

Еврейская мелодия

Денежки есть — нет беды,

Денежки есть — нет опасности.

(Так говорили жиды —

Слог я исправил для ясности).

Вытрите слезы свои,

Преодолейте истерику.

Вы нам продайте паи,

Деньги пошлите в Америку.

Вы рассчитайте людей,

Вы распустите по городу

Слух о болезни своей,

Выкрасьте голову, бороду,

Брови… Оденьтесь тепло!

Вы до Кронштадта на катере,

Вы на корабль… под крыло

К насей финансовой матери.

Денежки — добрый товар —

Вы поселяйтесь на жительство,

Где не достанет правительство,

И поживайте, как — царрь!

Прочь! гнушаюсь ваших уз!..

Проклинаю процветающий,

Все-берущий, все-хватающий,

Все-ворующй союз!..

Ушли, полны негодованья,

Жиды-банкиры…

Балет

Дианы грудь, ланиты Флоры

Прелестны, милые друзья,

Но, каюсь, ножка Терпсихоры

Прелестней чем-то для меня;

Она, пророчествуя взгляду

Неоцененную награду,

Влечет условною красой

Желаний своевольный рой…

Пушкин

Свирепеет мороз ненавистный.

Нет, на улице трудно дышать.

Муза! нынче спектакль бенефисный,

Нам в театре пора побывать.

Мы вошли среди криков и плеска.

Сядем здесь. Я боюсь первых мест,

Что за радость ослепнуть от блеска

Генеральских, сенаторских звезд.

Лучезарней румяного Феба

Эти звезды: заметно тотчас,

Что они не нахватаны с неба —

Звезды неба не ярки у нас.

Если б смелым, бестрепетным взглядом

Мы решились окинуть тот ряд,

Что зовут «бриллиантовым рядом»,

Может быть, изощренный наш взгляд

И открыл бы предмет для сатиры

(В самом солнце есть пятнышки). Но —

Немы струны карающей лиры,

Вихорь жизни порвал их давно!

Знайте, люди хорошего тона,

Что я сам обожаю балет.

«Пораженным стрелой Купидона»

Не насмешка — сердечный привет!

Понапрасну не бейте тревогу!

Не коснусь ни военных чинов,

Ни на службе крылатому богу

Севших на ноги статских тузов.

Накрахмаленный денди и щеголь

(То есть: купчик — кутила и мот)

И мышиный жеребчик (так Гоголь

Молодящихся старцев зовет),

Записной поставщик фельетонов,

Офицеры гвардейских полков

И безличная сволочь салонов —

Всех молчаньем прейти я готов!

До балета особенно страстны

Армянин, персиянин и грек,

Посмотрите, как лица их красны

(Не в балете ли весь человек?),

Но и их я оставлю в покое,

Никого не желая сердить.

Замышляю я нечто другое —

Я загадку хочу предложить.

В маскарадной и в оперной зале,

За игрой у зеленых столов,

В клубе, в думе, в манеже, на бале,

Словом: в обществе всяких родов,

В наслажденье, в труде и в покое,

В блудном сыне, в почтенном отце, —

Есть одно — угадайте, какое? —

Выраженье на русском лице?..

Впрочем, может быть, вам недосужно.

Муза! дай — если можешь — ответ!

Спору нет: мы различны наружно,

Тот чиновник, а этот корнет,

Тот помешан на тонком приличье,

Тот играет, тот любит поесть,

Но вглядись: при наружном различье

В нас единство глубокое есть:

Нас безденежье всех уравняло —

И великих, и малых людей —

И на каждом челе начертало

Надпись: «Где бы занять поскорей?»

Что, не так ли?.. История та же,

Та же дума на каждом лице,

Я на днях прочитал ее даже

На почтенном одном мертвеце.

Если старец игрив чрезвычайно,

Если юноша вешает нос —

Оба, верьте мне, думают тайно:

Где бы денег занять? вот вопрос!

Вот вопрос! Напряженно, тревожно

Каждый жаждет его разрешить,

Но занять, говорят, невозможно,

Невозможнее долг получить.

Говорят, никаких договоров

Должники исполнять не хотят;

Генерал-губернатор Суворов

Держит сторону их — говорят…

Осуждают юристы героя,

Но ты прав, охранитель покоя

И порядка столицы родной!

Может быть, в долговом отделенье

Насиделось бы всё населенье,

Если б был губернатор другой!

Разорило чиновников чванство,

Прожилась за границею знать,

Отчего оголело дворянство,

Неприятно и речь затевать!

На цветы, на подарки актрисам,

Правда, деньги еще достаем,

Но зато пред иным бенефисом

Рубль на рубль за неделю даем.

Как же быть? Не дешевая школа

Поощрение граций и муз…

Вянет юность обоего пола,

Терпит даже семейный союз:

Тщетно юноши рыщут по балам,

Тщетно барышни рядятся в пух —

Вовсе нет стариков с капиталом,

Вовсе нет с капиталом старух!

Сокрушаются Никольс и Плинке,

Без почину товар их лежит,

Сбыта нет самой модной новинке

(Догадайтесь — откройте кредит!),

Не развозят картонок нарядных

Изомбар, Андрие и Мошра,

А звонят у подъездов парадных

С неоплаченным счетом с утра.

Что модистки! злосчастные прачки

Ходят месяц за каждым рублем!

Опустели рысистые скачки,

Жизни нет за зеленым столом.

Кто, бывало, дурея с азарту,

Кряду игрывал по сту ночей,

Пообедав, поставит на карту

Злополучных пятнадцать рублей

И уходит походкой печальной

В думу, в земство и даже в семью

Отводить болтовней либеральной

Удрученную душу свою.

С богом, друг мой! В любом комитете

Побеседовать можешь теперь

О кредите, о звонкой монете,

Об «итогах» дворянских потерь,

И о «брате» в нагольном тулупе,

И о том, за какие грехи

Нас журналы ругают и в клубе

Не дают нам стерляжьей ухи!

Там докажут тебе очевидно,

Что карьера твоя решена!

Да! трудненько и даже обидно

Жить, — такие пришли времена!

Купишь что-нибудь — дерзкий приказчик

Ассигнацию щупать начнет

И потом, опустив ее в ящик,

Долгим взором тебя обведет, —

Так и треснул бы!.. Впрочем, довольно!

Продолжать бы, конечно, я мог,

Факты есть, но касаться их больно!

И притом сохрани меня бог,

Чтоб я стих мой подделкою серий

И кредитных бумаг замарал,—

«Будто нет благородней материй?» —

Мне отечески «некто» сказал.

С этим мненьем вполне я согласен,

Мир идей и сюжетов велик:

Например, как волшебно прекрасен

Бельэтаж — настоящий цветник!

Есть в России еще миллионы,

Стоит только на ложи взглянуть,

Где уселись банкирские жены, —

Сотня тысяч рублей, что ни грудь!

В жемчуге лебединые шеи,

Бриллиант по ореху в ушах!

В этих ложах — мужчины евреи,

Или греки, да немцы в крестах.

Нет купечества русского (стужа

Напугала их, что ли?) Одна

Откупщица, втянувшая мужа

В модный свет, в бельэтаже видна.

Весела ты, но в этом веселье

Можно тот же вопрос прочитать.

И на шее твоей ожерелье —

Погодила б ты им щеголять!

Пусть оно красоты идеальной,

Пусть ты в нем восхитительна, но

Не затих еще шепот скандальный,

Будто было в закладе оно:

Говорят, чтобы в нем показаться

На каком-то парадном балу, —

Перед гнусным менялой валяться

Ты решилась на грязном полу,

И когда возвращалась ты с бала,

Ростовщик тебя встретил — и снял

Эти перлы… Не так ли достала

Ты опять их?.. Кредит твой упал,

С горя запил супруг сокрушенный,

Бог бы с ним! Расставаться тошней

С этой чопорной жизнью салонной

И с разгулом интимных ночей;

С этим золотом, бархатом, шелком,

С этим счастьем послов принимать.

Ты готова бы с бешеным волком

Покумиться, — чтоб снова блистать,

Но свершились пути провиденья,

Всё погибло — и деньги, и честь!

Нисходи же ты в область забвенья

И супругу дай дух перевесть!

Слаще пить ему водку с дворецким,

«Не белы-то снега» распевать,

Чем возиться с посольством турецким

И в ответ ему глупо мычать.

Тешить жен — богачам не забота,

Им простительна всякая блажь.

Но прискорбно душе патриота,

Что чиновницы рвутся туда ж.

Марья Савишна! вы бы надели

Платье проще! — Ведь как ни рядись,

Не оденетесь лучше камелий

И богаче французских актрис!

Рассчитайтесь, сударыня, с прачкой

Да в хозяйство прикиньте хоть грош,

А то с дочерью, с мужем, с собачкой

За полтину обед не хорош!

Марья Савишна глаз не спускала

Между тем с старика со звездой.

Вообще в бельэтаже сияло

Много дам и девиц красотой.

Очи чудные так и сверкали,

Но кому же сверкали они?

Доблесть, молодость, сила — пленяли

Сердце женское в древние дни.

Наши девы практичней, умнее,

Идеал их — телец золотой,

Воплощенный в седом иудее,

Потрясающем грязной рукой

Груды золота… Время антракта

Наконец-то прошло как-нибудь.

(Мы зевали два первые акта,

Как бы в третьем совсем не заснуть.)

Все бинокли приходят в движенье —

Появляется кордебалет.

Здесь позволю себе отступленье:

Соответственной живости нет

В том размере, которым пишу я,

Чтобы прелесть балета воспеть.

Вот куплеты: попробуй, танцуя,

Театрал, их под музыку петь!

Я был престранных правил,

Поругивал балет.

Но раз бинокль подставил

Мне генерал-сосед.

Я взял его с поклоном

И с час не возвращал,

«Однако, вы — астроном —

Сказал мне генерал.

Признаться, я немножко

Смутился (о профан!) —

Нет… я… но эта ножка…

Но эти плечи… стан…—

Шептал я генералу,

А он, смеясь, в ответ:

«В стремленье к идеалу

Дурного, впрочем, нет.

Не всё ж читать вам Бокля!

Не стоит этот Бокль

Хорошего бинокля…

Купите-ка бинокль!..»

Купил! — и пред балетом

Я преклонился ниц.

Готов я быть поэтом

Прелестных танцовщиц!

Как не любить балета?

Здесь мирный гражданин

Позабывает лета,

Позабывает чин,

И только ловят взоры

В услужливый лорнет

Что «ножкой Терпсихоры»

Именовал поэт.

Не так следит астроном

За новою звездой,

Как мы… но для чего нам

Смеяться над собой?

В балете мы наивны,

Мы глупы в этот час:

Почти что конвульсивны

Движения у нас:

Вот выпорхнула дева,

Бинокли поднялись;

Взвилася ножка влево —

Мы влево подались;

Взвилася ножка вправо —

Мы вправо… «Берегись!

Не вывихни сустава,

Приятель!..» — Фора! bis!—

Bis!.. Но девы, подобные ветру,

Улетели гирляндой цветной!

(Возвращаемся к прежнему метру):

Пантомимною сценой большой

Утомились мы; вальс африканский

Тоже вышел топорен и вял,

Но явилась в рубахе крестьянской

Петипа — и театр застонал!

Вообще мы наклонны к искусству,

Мы его поощряем, но там,

Где есть пища народному чувству,

Торжество настоящее нам;

Неужели молчать славянину,

Неужели жалеть кулака,

Как Бернарди затянет «Лучину»,

Как пойдет Петипа трепака?..

Нет! где дело идет о народе,

Там я первый увлечься готов.

Жаль одно: в нашей скудной природе

На венки не хватает цветов!

Всё — до ластовиц белых в рубахе —

Было верно: на шляпе цветы,

Удаль русская в каждом размахе…

Не артистка — волшебница ты!

Ничего не видали вовеки

Мы сходней: настоящий мужик!

Даже немцы, евреи и греки,

Русофильствуя, подняли крик.

Всё слилось в оглушительном «браво»,

Дань народному чувству платя.

Только ты, моя Муза! лукаво

Улыбаешься… Полно, дитя!

Неуместна здесь строгая дума,

Неприлична гримаса твоя…

Но молчишь ты, скучна и угрюма…

Что ж ты думаешь, Муза моя?..

На конек ты попала обычный —

На уме у тебя мужики,

За которых на сцене столичная;

Петипа пожинает венки,

И ты думаешь: «Гурия рая!

Ты мила, ты воздушно легка,

Так танцуй же ты «Деву Дуная»,

Но в покое оставь мужика!

В мерзлых лапотках, в шубе нагольной,

Весь заиндевев, сам за себя

В эту пору он пляшет довольно,

Зиму дома сидеть не любя.

Подстрекаемый лютым морозом,

Совершая дневной переход,

Пляшет он за скрипучим обозом,

Пляшет он — даже песни поет!..

А то есть и такие обозы

(Вот бы Роллер нам их показал!) —

В январе, когда крепки морозы

И народ уже рекрутов сдал,

На Руси, на проселках пустынных

Много тянется поездов длинных…

Прямиком через реки, поля

Едут путники узкой тропою:

В белом саване смерти земля,

Небо хмурое, полное мглою.

От утра до вечерней поры

Всё одни пред глазами картины.

Видишь, как, обнажая бугры,

Ветер снегом заносит лощины;

Видишь, как эта снежная пыль,

Непрерывной волной набегая,

Под собой погребает ковыль,

Всегубящей зиме помогая;

Видишь, как под кустом иногда

Припорхнет эта малая пташка,

Что от нас не летит никуда —

Любит скудный наш север, бедняжка!

Или, щелкая, стая дроздов

Пролетит и посядет на ели;

Слышишь дикие стоны волков

И визгливое пенье метели…

Снежно — холодно — мгла и туман…

И по этой унылой равнине

Шаг за шагом идет караван

С седоками в промерзлой овчине.

Как немые, молчат мужики,

Даже песня никем не поется,

Бабы спрятали лица в платки,

Только вздох иногда пронесется

Или крик: «Ну! чего отстаешь? —

Седоком одним меньше везешь!..»

Но напрасно мужик огрызается.

Кляча еле идет — упирается;

Скрипом, визгом окрестность полна.

Словно до сердца поезд печальный

Через белый покров погребальный

Режет землю — и стонет она,

Стонет белое снежное море…

Тяжело ты — крестьянское горе!

Ой, ты кладь, незаметная кладь!

Где придется тебя выгружать?..

Как от выстрела дым расползается

На заре по росистым травам,

Это горе идет — подвигается

К тихим селам, к глухим деревням.

Вон — направо — избенки унылые,

Отделилась подвода одна,

Кто-то молвил: «Господь с вами, милые!»

И пропала в сугробах она…

Чу! клячонку хлестнул старичина…

Эх! чего ты торопишь ее!

Как-то ты, воротившись без сына,

Постучишься в окошко свое?..

В сердце самое русского края

Доставляется кладь роковая!

Где до солнца идет за порог

С топором на работу кручина,

Где на белую скатерть дорог

Поздним вечером светит лучина,

Там найдется кому эту кладь

По суровым сердцам разобрать,

Там она приютится, попрячется —

До другого набора проплачется!

Иван Тургенев. Жид

Рассказ

— РАССКАЖИТЕ-КА ВЫ НАМ ЧТО-НИБУДЬ, полковник, сказали мы, наконец, Николаю Ильичу.

Полковник улыбнулся, пропустил струю табачного дыма сквозь усы, провел рукой по седым волосам, посмотрел на нас и задумался.

— Ну, слушайте ж, — начал он. — Дело было в 13-м году, под Данцигом. Я служил тогда в Е-м кирасирском полку и, помнится, только что был произведен в корнеты. Мне всего тогда пошел девятнадцатый год, малый был я здоровый, кровь с молоком, думал потешиться и насчет того… ну, понимаете… а вышло-то вот что. От нечего делать пустился я играть. Как-то раз, после страшного проигрыша мне повезло, и к утру (мы играли ночью) я был в сильном выигрыше. Измученный, сонный вышел я на свежий воздух и присел на гласис, а потом и задремал. Осторожный кашель разбудил меня: я открыл глаза и увидел перед собою жида, лет сорока, в долгополом сером кафтане, башмаках и черной ермолке. Этот жид по прозвищу Гиршель то и дело таскался в наш лагерь, напрашивался в факторы, доставал нам вина, сьестных припасов и прочих безделок, росту был он небольшого, худенький, рябой, рыжий, беспрестанно моргал крошечными, тоже рыжими, глазками, нос имел кривой и длинный и все покашливал.

Он начал вертеться передо мной и униженно кланяться.

— Ну что тебе надобно? — спросил я его наконец.

— А так-с, пришел узнать-c, что не могу ли их благородию чем-нибудь-с…

— Не нужен ты мне, ступай.

— Извольте, извольте-с. А позвольте их благородие поздравить с выигрышем…

— А ты почему знаешь?

— Уж как мне не знать-c… Большой выигрыш… большой… У, какой большой…

Гиршель растопырил пальцы и покачал головой.

— Да что толку, — сказал я с досадой, — на какой дьявол здесь и деньги?

— О! Не говорите, ваше благородие, ай, ай, не говорите такое. Деньги хорошая вещь; всегда нужны, все можно за деньги достать, ваше благородие, все! Все! А я знаю, что господину офицеру угодно… знаю… уж я знаю!

Жид принял весьма плутовской вид…

— В самом деле?

Жид взглянул боязливо, потом нагнулся ко мне.

— Такая красавица, ваше благородие, такая!.. — Гиршель опять закрыл глаза и вытянул губы. — Ваше благородие, прикажите… увидите сами… что теперь я буду говорить, вы будете слушать… вы не будете верить… а лучше прикажите показать…

Я молчал и глядел на жида.

— А что ж, ваше благородие, задаточек?

— Да ты обманешь меня или покажешь мне какое-нибудь чучело?

— Ай, вай, что вы такое говорите? — проговорил жид с необыкновенным жаром и размахивая руками. — Как можно?

В это время один из моих товарищей приподнял край палатки и назвал меня по имени. Я поспешно встал и бросил жиду червонец.

— Вечером, вечером, — пробормотал он мне вслед. Признаюсь вам, господа, я дожидался вечера с некоторым нетерпением. Скоро весь лагерь утих. Звезды выступили. Настала ночь.

— Ваше благородие… — пролепетал над самым моим ухом трепетный голос.

Я оглянулся: Гиршель. Он был очень бледен, заикался и пришептывал.

— Пожалуйте-c в вашу палатку-с.

Я встал и пошел за ним. Жид весь съежился и осторожно выступал по короткой, сырой траве. Я заметил в стороне неподвижную, закутанную фигуру. Жид махнул ей рукой, она подошла к нему. Он с ней пошептался, обратился ко мне, несколько раз кивнул головой, и мы все трое вошли в палатку. Смешно сказать: я задыхался.

Закутанная фигура не шевелилась. Я сам был в страшном смущении, и не знал, что сказать. Гиршель тоже семенил на месте и как-то странно разводил руками.

— Однако, — сказал я ему, — выдь-ка ты вон…

Гиршель, как будто нехотя, повиновался.

— Как тебя зовут? — промолвил я наконец.

— Сара, — отвечала она, — и в одно мгновенье сверкнули во мраке белки ее больших и длинных глаз и маленькие, ровные, блестящие зубки.

Я схватил две кожаные подушки, бросил их на землю и попросил ее сесть. Она скинула свой плащ и села.

Я хотел было обнять ее, но она проворно отодвинулась…

— Нет, нет, пожалуйста, господин, пожалуйста…

— Ну, так посмотри на меня, но крайней мере.

Она остановила на мне свои черные, пронзительные глаза и тотчас же с улыбкой отвернулась и покраснела.

Я с жаром поцеловал ее руку. Она посмотрела на меня исподлобья и тихонько засмеялась. — Чему ты?

Она закрыла лицо рукавом и засмеялась пуще прежнего.

Гиршель появился у входа палатки и погрозил ей.

Она замолчала.

— Пошел вон! — прошептал я ему сквозь зубы. Ты мне надоел.

Гиршель не выходил.

Я достал из чемодана горсть червонцев, сунул их ему в руку и вытолкал его вон.

— Господин, дай и мне… — проговорила она.

Я ей кинул несколько червонцев на колени: она подхватила их проворно, как кошка.

Кровь меня душила. Я досадовал на себя и не знал, что делать. Однако, подумал я, наконец, что я за дурак!

Я нагнулся к ней. Сара положила руки ко мне на плечи, начала разглядывать мое лицо, хмурилась, улыбалась… Я не выдержал и проворно поцеловал ее в щеку. Она вскочила и в один прыжок очутилась у входа палатки.

Гиршель опять выставил свою курчавую головку, сказал ей два слова; она нагнулась и ускользнула, как змея.

На другое утро мы сидели в палатке нашего ротмистра; я играл, но без охоты. Вошел мой денщик.

— Спрашивают вас, ваше благородие.

— Кто меня спрашивает?

— Жид спрашивает.

«Неужели Гиршель?» — подумал я. Я дождался конца талии, встал и вышел. Действительно, я увидел Гиршеля.

— Аи, аи, господин офицер, какой же вы, — проговорил Гиршель с укоризной, но не переставая улыбаться. — Девица молодая, скромная… Вы ее испугали, право, испугали.

— Хороша скромность! А деньги-то она зачем взяла?

— А как же-с? Деньги дают-с, так как же не брать-с?

— Послушай, Гиршель, пусть она придет опять, я тебя не обижу…

У Гиршеля засверкали глазки.

— Красавица! Такой нет красавицы нигде. А денег мне теперь пожалуйте.

— Возьми, только слушай: уговор лучше денег. Приведи ее да убирайся к черту! Я ее сам провожу домой.

— Ну, так дайте же мне еще червончик…

Я бросил ему червонец; мы разошлись.

День минул, наконец. Настала ночь. Я долго сидел один и своей палатке. Вдруг вошла Сара, одна. Я вскочил, обнял ее. Она молчала, не шевелилась, и вдруг громко, судорожно зарыдала. Я напрасно старался успокоить, уговорить, ее… Сердце во мне перевернулось, я встал и вышел из палатки.

Гиршель точно из земли предо мною вынырнул.

— Гиршель, — сказал я ему, — вот тебе обещанные деньги. Уведи Сару.

Дней пять или шесть, господа, я все думал о моей жидовке. Гиршель не являлся, и никто не видал его в лагере. Послали меня со взводом на фуражировку в отдаленную деревеньку. Пока мои солдаты шарили по домам, я остался на улице и не слезал с коня. Вдруг кто-то схватил меня за ногу…

— Боже мой, Сара!

Она была бледна и взволнована.

— Господин офицер, господин… помогите, спасите, солдаты нас обижают… господин офицер…

Она узнала меня и вспыхнула.

— А разве ты здесь живешь?

— Здесь.

Я крикнул на своих и приказал им оставить жидов в покое, ничего не брать у них. Солдаты повиновались; вахмистр сел на свою гнедую кобылу Прозерпину, или, как он называл ее, «Прожерпылу», и выехал за мной на улицу.

— Ну что, — сказал я Саре, — довольна ты мною?

Она с улыбкой посмотрела на меня.

— Где ты пропадала все это время?

Она опустила глаза.

— Я к вам завтра приду.

— Вечером?

— Нет, господин, утром.

— Смотри же, не обмани меня.

— Нет, нет, не обману.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ я встал очень рано, оделся и вышел из палатки.

Подо мной толстая чугунная пушка выставила в поле свое черное жерло. Я рассеянно смотрел во все стороны… и вдруг увидал шагах в ста скорченную фигуру в сером кафтане. Я узнал Гиршеля. Он долго стоял неподвижно на одном месте, потом вдруг побежал немного в сторону, торопливо и боязливо оглянулся,… крикнул, присел, осторожно вытянул шею и опять начал оглядываться и прислушиваться. Я очень ясно видел все его движенья. Он запустил руку за пазуху, достал клочок бумажки, карандаш и начал писать или чертить что-то. Гиршель беспрестанно останавливался, вздрагивал, как заяц, внимателыно рассматривал окрестность, будто срисовывал наш лагерь. Он не раз прятал свою бумажку, щурил глаза, нюхал воздух и снова принимался за работу. Наконец, жид присел на траву, снял башмак, запихал туда бумажку, но успел он еще выпрямиться, как вдруг шагах в десяти от него из-за ската гласиса показалась усатая голова вахмистра Силявки, и понемногу поднялось от земли его длинное и неуклюжее тело. Жид стоял к нему спиной. Силявка проворно подошел к нему и положил ему на плечо свою тяжелую лапу. Гиршеля скорчило. Он затрясся, как лист, и испустил болезненный заячий крик. Силявка грозно заговорил с ним и схватил его за ворот. Гиршель рванулся и бросился в сторону, вахмистр пустился за ним в погоню… Жид бежал чрезвычайно проворно; его ноги, обутые в синие чулки, мелькали действительно весьма быстро, но Силявка после двух или трех «угонок» поймал присевшего жида, поднял и понес его на руках — прямо в лагерь. Я встал и пошел к нему навстречу.

— А! Ваше благородие! — закричал Силявка, — лазутчика несу вам, лазутчика! — Пот градом катился с дюжего малоросса. — Да перестань же вертеться, чертов жид! Да ну же… экой ты! не то придавлю, смотри!

Несчастный Гиршель слабо упирался локтями в грудь Силявки, слабо болтал ногами… Глаза его судорожно закатывались…

— Что такое? — спросил я Силявку.

— А вот что, ваше благородие: извольте-ка снять с его правой ноги башмак, мне неловко. — Он все еще держал жида на руках.

Я снял башмак достал тщательно сложенную бумажку, развернул ее и увидел подробный рисунок нашего лагеря. На полях стояло множество заметок, писанных мелким почерком на жидовском языке.

Между тем Силявка поставил Гиршеля на ноги.

Жид раскрыл глаза, увидел меня и бросился передо мной на колени.

Я показал ему бумажку.

— Это что?

— Это — так, господин офицер. Это я так. — Голос его прервался.

— Ты лазутчик?

Он не понимал меня, бормотал несвязные слова, трепетно прикасался моих колен…

— Ты шпион?

— Аи! — крикнул он слабо и потряс головой. Как можно? Я никогда, я совсем нет. Не можно; не есть возможно. Я готов. Я сейчас. Я дам денег… я заплачу, — прошептал он и закрыл глаза.

Солдаты нас обступили. Я сперва хотел было припугнуть порядком Гиршеля да приказать Силявке молчать, но теперь дело стало гласно и не могло миновать сведения начальства.

— Веди его к генералу, — сказал я вахмистру.

— Ваше благородие! — закричал мне жид вслед, — прикажите! Помилуйте!

Крик его терзал меня. Я удвоил шаги.

ГЕНЕРАЛ НАШ был человек немецкого происхождения, честный и добрый, но строгий исполнитель правил службы. Я вошел в небольшой, наскоро выстроенный его домик и в немногих словах объяснил ему причину моего посещения. Я знал всю строгость военных постановлений, и потому не произнес даже слова «лазутчик», а постарался представить все дело ничтожным и не стоящим внимания. Но, к несчастью Гиршеля, генерал исполнение долга ставил выше сострадания.

— Вы, молодой человек, — сказал он мне, — суть, неопытный. Вы в воинском деле еще неопытны сугь. Дело, о котором (генерал любил слово «который») вы мне рапортовали, есть важное, весьма важное… А где же этот человек, который взят был? Тот еврей? Где же тот?

Я вышел из палатки и приказал ввести жида.

Ввели жида. Несчастный едва стоял на ногах.

— Да, — промолвил генерал, обратясь ко мне, — а где же план, который найден на сем человеке?

Я вручил ему бумажку. Генерал развернул ее, отодвинулся назад, прищурил глаза, нахмурил брови.

— Это уд-див-вит-тельно… — проговорил он с расстановкой. — Кто его арестовал?

— Я, ваше превосходительство! — резко брякнул Силавка.

— А! хорошо! хорошо!.. Ну, любезный мой, что ты скажешь в свое оправдание?

— Ва… ва… ваше превосходительство, — пролепетал Гиршель, — я… помилуйте… ваше превосходительство… не виноват… спросите, ваше превосходительство, господина офицера… Я фактор, ваше превосходительство, честный фактор.

— Ты рисовал план? Ты есть, шпион неприятельский?

— Не я! — крикнул внезапно Гиршель, — не я, ваше превосходительство!

Генерал посмотрел на Силявку.

— Да врет же он, ваше превосходительство. Господин офицер сам из его башмака грамоту достал.

Генерал посмотрел на меня. Я принужден был кивнуть головой.

— Ты, любезный мой, есть неприятельский лазутчик, любезный мой.

— Не я… не я… — шептал растерявшийся жид.

— Ты уже доставлял подобные сведения и прежде неприятелю? Признавайся…

— Как можно!

— Ты, любезный мой, меня не будешь обманывать. Ты лазутчик?

Жид закрыл глаза, тряхнул головой и поднял полу своего кафтана.

— Повесить его, — проговорил выразительно генерал после некоторого молчания, — сообразно закону.

— Сжальтесь, ваше превосходительство, — сказал я генералу по-немецки, как умел, — отпустите его…

— Вы молодой человек, — отвечал он мне по-русски, — я вам сказал, неопытны, и посему прошу вас молчать и меня более не утруждать.

Гиршель с криком повалился в ноги генералу.

— Ваше превосходительство, помилуйте, не буду вперед, не буду, ваше превосходительство… жена у меня есть… дочь есть… помилуйте…

— Других бумаг не доставлял?

— В первый раз, ваше превосходительство… жена… дети… помилуйте…

— Но ты есть шпион.

— Жена… ваше превосходительство… дети…

Генерала покоробило, но делать было нечего.

В Гиршеле вдруг произошла страшная перемена. Вместо обыкновенного, жидовской натуре свойственного тревожного испуга, на лице его изобразилась страшная предсмертная тоска. Он заметался, как пойманный зверек, разинул рот, глухо захрипел, даже запрыгал на месте, судорожно размахивая локтями. Он был в одном башмаке, другой позабыли надеть ему на ногу… кафтан его распахнулся… ермолка свалилась…

Все мы вздрогнули, генерал замолчал.

— Ваше превосходительство, — начал я опять, — простите этого несчастного.

— Нельзя. Закон повелевает, — возразил генерал отрывисто и не без волнения, — другим в пример.

— Ради Бога…

— Г-н корнет, извольте отправиться на свой пост, — сказал генерал и повелительно указал мне рукою на дверь.

Я поклонился и вышел. Но так как у меня собственно поста не было нигде, то я и остановился в недалеком расстоянии от генеральского домика.

МИНУТЫ ЧЕРЕЗ ДВЕ появился Гиршель в сопровоздении Силявки и солдат. Бедный жид был в оцепенении и едва переступал ногами. Силявка прошел мимо меня в лагерь и скоро вернулся с веревкой в руках. На грубом, но не злом его лице изображалось странное ожесточенное сострадание. При виде веревки жид замахал руками, присел и зарыдал. Солдаты молча стояли около него и угрюмо смотрели в землю. Я приблизился к Гиршелю, заговорил с ним, он рыдал, как ребенок, и даже не посмотрел на меня. Я махнул рукой, ушел к себе, бросился на ковер и закрыл глаза.

Вдруг кто-то торопливо и шумно вбежал в мою палатку. Я поднял голову я увидел Сару — на ней лица не было. Она бросилась ко мне и схватила меня за руки.

— Пойдем, пойдем, пойдем, — твердила она задыхаюшимся голосом.

— Куда? зачем? Останемся здесь.

— К отцу, к отцу, скорее… спаси его… спаси!

— К какому отцу?..

— К моему отцу, его хотят вешать…

— Как? Разве Гиршель…

— Мой отец… Я тебе все растолкую потом, — прибавила она, отчаянно ломая руки. — Только пойдем… пойдем…

Мы выбежали вон из палатки. В поле, на дороге к одинокой березе, виднелась группа солдат… Сара молча указала на нее пальцем.

— Стой, — сказал я вдруг, — куда же мы бежим? Солдаты меня не послушаются.

Сара продолжала тащить меня за собой. Признаюсь, у меня голова закружилась.

— Да послушай, Сара, — сказал я ей. — Что толку туда бежать? Лучше я пойду опять к генералу. Пойдем вместе; авось, мы упросим его.

Сара вдруг остановилась и, как безумная, посмотрела на меня.

— Пойми меня, Сара, ради Бога. Я твоего отца помиловать не могу, а генерал может. Пойдем к нему.

— Да его пока повесят, — простонала она.

Я оглянулся. Писарь стоял невдалеке.

— Иванов, — крикнул я ему, — сбегай, пожалуйста, туда к ним, прикажи им подождать, скажи, что я пошел просить генерала.

— Слушаюсь-с…

Иванов побежал.

Нас к генералу не пустили. Напрасно я просил, убеждал, наконец, даже бранился… Напрасно бедная Сара рвала волосы и бросалась на часовых: нас не пустили.

Сара дико посмотрела кругом, схватила обеими руками себя за голову и побежала стремглав в поле, к отцу. Я за ней. На нас глядели с недоумением.

Жид увидел нас и кинулся на шею дочери. Сара судорожно схватилась за него.

Бедняк вообразил, что его простили. Он начал уже благодарить меня. Я отвернулся.

— Ваше благородие, — закричал он и стиснул руки. — Я не прощен?

Я молчал.

— Нет?

— Нет.

— Ваше благородие, — забормотал он, — посмотрите, ваше благородие, посмотрите… ведь вот она, эта девица — знаете — она дочь моя.

— Знаю, — отвечал я и опять отвернулся.

— Ваше благородие, — закричал он, — я не отходил от палатки! Я ни за что… — он остановился и закрыл на мгновение глаза. — Я хотел ваших денежек, ваше благородие, нужно сознаться, денежек… но я ни за что…

Я молчал. Гиршель был мне гадок, да и она его сообщница…

— Но теперь, если вы меня спасете, — проговорил жид шепотом. — Я прикажу… я… понимаете?.. Все… я уж на все пойду…

Он дрожал, как лист, и торопливо оглядывался. Сара молча и страстно обнимала его. К ним подошел адъютант.

— Г-н корнет, — сказал он мне, — его превосходительство приказали арестовать вас. А вы… — Он молча указал солдатам на жида, — сейчас его…

Силявка подошел к жиду.

— Федор Карлыч, — сказал я адъютанту (с ним пришло человек пять солдат), — прикажите, по крайней мере, увести эту бедную девушку.

— Разумеется. Согласен-с.

Несчастная едва дышала. Гиршель бормотал ей на ухо по-жидовски. Солдаты с трудом высвободили Сару из отцовских объятий и бережно отнесли ее шагов на двадцать. Но вдруг она вырвалась у них из рук и бросилась к Гиршелю.

Силявка остановил ее. Сара оттолкнула его, лицо ее покрылось легкой краской, глаза засверкали, она протянула руки.

— Так будьте же вы прокляты, — закричала она по-немецки, — трижды прокляты, вы и весь ненавистный род — проклятьем Даонна и Аворона, проклятьем бедности, бесплодия и насильственной, позорной смерти! Пускай же земля раскроется под вашими ногами, безбожники, безжалостные, кровожадные псы…

Голова ее закинулась назад… она упала на землю… Ее подняли и унесли.

Солдаты взяли Гиршеля под руки. Бедняк замирал от страха…

— Ой, ой, ой! — кричал он. — Я расскажу… много расскажу. Господин унтер-вахмистер, вы меня знаете. Я фактор, честный фактор. Не хватайте меня, постойте еще минутку, минуточку, маленькую минуточку постойте! Пустите меня: я бедный еврей. Сара… где Сара? О, я знаю! Она у квартир-поручика (Бог знает, почему он меня пожаловал в такой небывалый чин). Г-н квартир-поручик. Я не отхожу от палатки. (Солдаты взялись было за Гиршеля… он оглушительно взвизгнул и выскользнул у них из рук.) Ваше превосходительство!.. Помилуйте несчастного отца семейства. Я дам десять червонцев, пятнадцать дам. Ваше превосходительство!.. (Его потащили к березе)…

— Пощадите! Смилуйтесь! Господин квартир-поручик! Сиятельство ваше… господин оберт-генерал и главный шеф!

На жида надели петлю. Я закрыл глаза и бросился бежать.

Я просидел две недели под арестом. Мне говорили, что вдова несчастного Гиршеля приходила за платьем покойного. Генерал велел ей выдать сто рублей. Capy я более не видал. Я был ранен: меня отправили в госпиталь, и когда я выздоровел, Данциг уже сдался, — и я догнал свой полк на берегах Рейна.

1846 г.

Николай Лесков. Жидовская кувырколлегия

Глава первая

Дело было на святках после больших еврейских погромов. События эти служили повсеместно темою для живых и иногда очень странных разговоров на одну и ту же тему: как нам быть с евреями? Куда их выпроводить, или кому подарить, или самим их на свой лад переделать? Были охотники и дарить, и выпроваживать, но самые практические из собеседников встречали в обоих этих случаях неудобство и более склонялись к тому, что лучше евреев приспособить к своим домашним надобностям — по преимуществу изнурительным, которые вели бы род их на убыль.

— Но это вы, господа, задумываете что-то вроде «египетской работы», — молвил некто из собеседников… — Будет ли это современно?

— На современность нам смотреть нечего, — отвечал другой: — мы живем вне современности, но евреи прескверные строители, а наши инженеры и без того гадко строят. А вот война… военное дело тоже убыточно, и чем нам лить на полях битвы русскую кровь, гораздо бы лучше поливать землю кровью жидовскою.

С этим согласились многие, но только послышались возражения, что евреи ничего не стоят как воины, что они — трусы, и им совсем чужды отвага и храбрость.

А тут сидел один из заслуженных военных, который заметил, что и храбрость, и отвагу в сердца жидов можно влить.

Все засмеялись, и кто-то заметил, что это до сих пор еще никому не удавалось. Военный возразил:

— Напротив, удавалось, и притом с самым блестящим результатом.

— Когда же это и где?

— А это целая история, о которой я слышал от очень верного человека.

Мы попросили рассказать, и тот начал.

— В Киеве, в сороковых годах, жил некто полковник Стадников. Его многие знали в местном высшем круге, образовавшемся из чиновного населения, и в среде настоящего киевского аристократизма, каковым следует, без сомнения, признавать «киевских старожилых мещан». Эти отпили тогда еще воспоминания о своих магдебургских правах и своих предках, выезжавших, в силу тех прав, на днепровскую Иордань верхом на конях и с рушницами, которые они, по команде, то вскидывали на плечо, то опускали «човстым кинцем до чобота!» Захудалые потомки этой настоящей киевской знати именовали Стадникова «Штаников»; так, вероятно, на их вкус выходило больше «по-московски» или просто так было легче для их мягкого и нежного произношения.

Стадников пользовался в городе хорошею репутациею и добрым расположением; он был отличный стрелок и, как настоящий охотник, сам не ел дичи, а всегда ее раздаривал. Поэтому известная доля общества была даже заинтересована в его охотничьих успехах. Кроме того, полковник был, что называется, «приятный собеседник». Он уже довольно прожил на своем веку; честно служил и храбро сражался; много видел умного и глупого и при случае умел рассказать занимательную историйку.

В рассказах Стадников всегда держался короткого, так сказать, лапидарного стиля, в котором прославился король баварский, но наивысшего совершенства, по моему мнению, достиг Степан Александрович Хрулев.

Стадников, впрочем, и с вида был похож на Хрулева, да имел и некоторые другие, сходные с ним черты. Так, он, например, подобно Хрулеву, мог играть в карты без отдыха по целой неделе. Соперников по этой выносливости у него во всем Киеве не было ни одного, но было только два, достойные его сил, партнера. Один из них был просто иерей, а другой — протоиерей. Первого из них звали Евфимием, а другого — Василием. Оба они были люди предобрые и пользовались в городе большою известностью, а притом обладали как замечательными силами физическими, так и дарами духовными. Но при всем том полковник далеко превосходил их в выносливости и однажды до того их спутал, что отец протоиерей, перейдя от карточного стола к совершению утреннего служения, не вовремя позабылся и вместо положенного возгласа: «яко твое царство» — возгласил причетнику: «пасс!»

Впрочем, в доброй компании, которая состояла из этих трех милых людей, не только делали, что играли: случалось, что они иногда отрывались от карт для других занятий, например, закусывали и кое о чем говорили. Рассказывал, впрочем, по преимуществу, более один Стадников и, как некоторые примечали, он, будто бы, как рассказчик не очень строго держался сухой правды, а немного «расцвечал» свои повествования или, как по-охотницки говорится, немножко привирал, но ведь без этого и невозможно. Довольно того, что полковник делал это так складно и ладно, что вводную неправду у него было очень трудно отличать от действительной основы. Притом же Стадников был неуступчив и переспорить его было невозможно. Рассказывали, будто полковник победоносно выходил из всевозможных в этом роде затруднений до того, что его никто никогда не останавливал и ему не возражали; да это и было бесполезно. Один раз полковник ошибкой или по увлечению сказал, будто он имел где-то в степях ордынских овец, у которых было по пуду в курдюке, а некто случившийся здесь перехватил еще более, что у его овец по пуду слишком… Полковник только посмотрел на смельчака и спросил с состраданием:

— Да, но что же такое было в хвостах у ваших овец?

— Разумеется, сало, — отвечал собеседник.

— Ага, то-то и есть! А у моих был воск!

Тем и покончил. Разумеется, с таким человеком спорить было невозможно, но слушать его приятно.

Говорить здесь любили о материях важных, и один раз тут при мне шла замечательная речь о министрах и царедворцах, причем все тогдашние вельможи были подвергаемы очень строгой критике; но вдруг усилием одного из иереев был выдвинут и высоко превознесен Николай Семенович Мордвинов, который «один из всех» не взял денег с жидов и настоял на призыве евреев к военной службе наравне со всеми прочими податными людьми в русском государстве.

История эта, сколько помню, излагалась тогда таким образом.

Когда государь Николай Павлович обратил внимание на то, что жиды не несут рекрутской повинности, и захотел обсудить это с своими советниками, то жиды подкупили, будто, всех важных вельмож и согласились советовать государю, что евреев нельзя брать в рекруты на том основании, что «они всю армию перепортят». Но не могли жиды задарить только одного графа Мордвинова, который, был хоть и не богат, да честен и держался насчет жидов таких мыслей, что если они живут на русской земле, то должны одинаково с русскими нести все тягости и служить в военной службе. А что насчет порчи армии, то он этому не верил. Однако евреи все-таки от своего не отказывались и не теряли надежды сделаться как-нибудь с Мордвиновым: подкупить его или погубить клеветою. Нашли они какого-то одного близкого графу бедного родственника и склонили его за немалый дар, чтобы он упросил Мордвинова принять их и выслушать всего только «два слова»; а своего слова он им мог ни одного не сказать. Иначе, дали намек, что они все равно, если не так, то иначе графа остепенят.

Бедный родственник соблазнился, принял жидовские дары и говорит графу Мордвинову:

— Так и так, вы меня при моей бедности можете осчастливить.

Граф спрашивает:

— Что же для этого надо сделать, какую неправду? А бедный родственник отвечает:

— Никакой неправды не надо, а надо только, чтобы вы для меня два жидовские слова выслушали и ни одного своего не сказали. Через это, — говорит, — и вам собственный покой и интерес будет.

Граф подумал, улыбнулся и, как имел сердце очень доброе, то отвечал:

— Хорошо, так и быть, я для тебя это сделаю: два жидовские слова выслушаю и ни одного своего не скажу.

Родственник побежал к жидам, чтобы их обрадовать, а они ему сейчас же обещанный дар выдали настоящими золотыми лобанчиками, по два рубля семи гривен за штуку, только не прямо из рук в руки кучкой дали, а каждый лобанчик по столу, покрытому сукном, перешмыгнули, отчего с каждого золотого на четвертак золотой пыли соскочило и в их пользу осталось. Бедный же родственник ничего этого не понял сейчас побежал себе домик купить, чтобы ему было где жить с родственниками. А жиды на другое же утро к графу и принесли с собою три сельдяных бочонка.

Камердинер графский удивился, с какой это стати графу селедки принесли, но делать было нечего, допустил положить те бочонки в зале и пошел доложить графу. А жиды меж тем, пока граф к ним вышел, эти свои сельдяные бочонки раскрыли, и в них срезь с краями полно золота. Все монетки новенькие, как жар, горят и биты одним калибром: по пяти рублей пятнадцати копеек за штуку.

Мордвинов вошел и стал молча, а жиды показали руками на золото и проговорили только два слова: «Возьмите — молчите», а сами с этим повернулись и, не ожидая никакого ответа, вышли.

Мордвинов велел золото убрать, а сам поехал в государственный совет и, как пришел, то точно воды в рот набрал, — ничего не говорит… Так он молчал во все время, пока другие говорили и доказывали государю всеми доказательствами, что евреям нельзя служить в военной службе. Государь заметил, что Мордвинов молчит, и спрашивает его:

— Что вы, граф Николай Семенович, молчите? Для какой причины? Я ваше мнение знать очень желаю. А Мордвинов будто отвечал:

— Простите, ваше величество, я не могу ничего говорить, потому что я жидам продался.

Государь большие глаза сделал и говорит:

— Этого быть не может.

— Нет, точно так, — отвечает Мордвинов: — я три сельдяные бочонка с золотом взял, чтобы ни одного слова правды не сказывать.

Государь улыбнулся и сказал:

— Если вам три бочонка золота дали за то, чтобы вы только молчали, сколько же надо было дать тем, которые взялись говорить?.. Но мы это теперь без дальних слов покончим.

И с этим взял со стола проект, где было написано, чтобы евреев брать в рекруты наравне с прочими, и написал: «Быть по сему». Да в прибавку повелел еще за тех, кои, если уклоняться вздумают, то брать за них трех, вместо одного, штрафу.

Кажется, это построено слишком по австрийскому анекдоту, известному под заглавием: «одно слово министру…». Из этого давно сделана пьеска, которая тоже давно уже разыгрывается на театрах и близко знакома русским по превосходному исполнению Самойловым трудной мимической роли жида; но в то время, к которому относится мой рассказ, этот слух ходил повсеместно, и все ему вполне верили, и русские восхваляли честность Мордвинова, а евреи жестоко его проклинали.

Анекдот этот был целиком вспомянут в той задушевной беседе полковника Стадннкова с иереями Василием и Евфимием, с которой начинается наш рассказ, и отсюда речь повели далее.

Не любивший делать в чем бы то ни было уступки, полковник не выдержал и сказал:

— Да, эта песня всем знакома, и давно вы ее все дудите, а того никто не знает, что все бы это ни к чему еще не повело, если бы в это дело не вмешался еще один человек. — И неуступчивый полковник сейчас же пояснил, что Мордвинов настроил это дело только в теории, а на самом исполнении оно еще могло погибнуть. И в этой своей, гораздо более важной, части оно спасено другим лицом, с которым Мордвинов, по справедливости, должен бы поделиться честью. Но как справедливости нет на земле, то этот достойный человек не только ничем не награжден, но даже остается в полнейшей неизвестности.

— А кто же это такой? — вопросили оба иерея.

— Это один простодушный кромчанин незнатного происхождения по имени Симеон Машкин или Мамашкин, — судя по фамилии, должно быть, сын пылкой, но незаконной любви, которому я дал за всю его патриотическую услугу три гривенника, да и те ему впрок не пошли.

Отцы иереи вспомнили, как полковник спорил про бараньи курдюки, и сказали:

— Ну, это вы, вероятно, опять что-нибудь такое, из чего воск выйдет.

Но полковник отвечал, что это не воск, а история, и притом самая настоящая, самая правдивая история, которой ни за что бы не должно забыть неблагодарное потомство, ибо она свидетельствует о ясном уме и глубокой сообразительности человека из народа.

— Ну, так подавайте вашу историю и, если она интересна, мы ее охотно послушаем.

— Да, она очень интересна, — сказал Стадников и, перестав тасовать карты, начал следующее повествование.

Глава вторая

Весть, что еврейская просьба об освобождении их от рекрутства не выиграла, стрелою пролетела по пантофлевой почте во все места их оседлости. Тут сразу же и по городам, и по местечкам поднялся ужасный гвалт и вой. Жиды кричали громко, а жидовки еще громче. Все всполошились и заметались как угорелые. Совсем потеряли головы и не знали, что делать. Даже не знали, какому богу молиться, которому жаловаться. До того дошло, что к покойному императору Александру Павловичу руки вверх все поднимали и вопили на небо:

— Ай, Александер, Александер, посмотри, що з нами твий Миколайчик робит!

Думали, верно, что Александр Павлович, по огромной своей деликатности, оттуда для них назад в Ильиной колеснице спустится и братнино слово «быть по сему» вычеркнет.

Долго они с этим, как угорелые, по школам и базарам бегали, но никого с неба не выкликали. Тогда все вдруг это бросили и начали, куда кто мог, детей прятать. Отлично, шельмы, прятали, так что никто не мог разыскать. А которым не удалось спрятать, те их калечили, — плакали, а калечили, чтобы сделать негодными.

В несколько дней все молодое жидовство, как талый снег, в землю сошло или поверглось в отвратительные лихие болести. Этакой гадости, какую они над собой производили, кажется, никогда и не видала наша сарматская сторона. Одни сплошь до шеи покрывались самыми злокачественными золотушными паршами, каких ни на одной русской собаке до тех пор было не видано; другие сделали себе падучую болезнь; третьи охромели, окривели и осухоручели. Бретонские компрачикосы, надо полагать, даже не знали того, что тут умели делать. В Бердичеве были слухи, будто бы объявился такой доктор, который брал сто рублей за «прецепт», от которого «кишки наружу выходили, а душа в теле сидела». Во многих польских аптеках продавалось какое-то жестокое снадобье под невинным и притом исковерканным названием: «капель с датского корабля». От этих капель человек надолго, чуть ли не на целые полгода, терял владение всеми членами и выдерживал самое тщательное испытание в госпиталях. Все это покупали и употребляли, предпочитая, кажется, самые ужасные увечья служебной неволе. Только умирать не хотели, чтобы не сокращать чрез то род израилев.

Набор, назначенный вскоре же после решения вопроса, с самого начала пошел ужасно туго, и вскоре же понадобились самые крутые меры побуждения, чтобы закон, с грехом пополам, был исполнен. Приказано было за каждого недоимочного рекрута брать трех штрафных. Тут уже стало не до шуток. Сдатчики набирали кое-каких, преимущественно, разумеется, бедняков, за которых стоять было некому. Между этими попадались и здоровенькие, так как у них, видно, не хватало средств, чтобы купить спасительных капель «с датского корабля». Иной, бывало, свеклой ноженьки вымажет или ободранный козий хвостик себе приткнет, будто кишки из него валятся, но сейчас у него это вытащат и браво — лоб забреют, и служи богу и государю верой и правдой.

Со всеми возмутительными мерами побуждения кое-какие полукалеки, наконец, были забриты и началась новая мука с их устройством к делу. Вдруг сюрпризом начало обнаруживаться, что евреи воевать не могут. Здесь уже ваш Николай Семенович Мордвинов никакой помощи нам оказать не мог, а военные люди струсили, как бы «не пошел портеж в армии». Жидки же этого, разумеется, весьма хотели и пробовали привесть в действо хитрость несказанную.

Глава третья

Набрано было евреев в войска и взрослых, и малолеток, которым минуло будто уже двенадцать лет. Взрослых было немного сравнительно с малолетками, зато с ними возни было во сто раз более, чем с малолетками. Маленьких помещали в батальоны военных кантонистов, где наши отцы духовные, по распоряжению отцов-командиров, в одно мановение ока приводили этих ребятишек к познанию истин православной христианской веры и крестили их во славу имени господа Иисуса, а со взрослыми это было гораздо труднее, и потому их оставляли при всем их ветхозаветном заблуждении и размещали в небольшом количестве в команды.

Все это была, как я вам сказал, самая препоганая калечь, способная наводить одно уныние на фронт. И жалостно, и смешно было на них смотреть, и поневоле думалось:

«Из-за чего и спор был? Стоило ли брать в службу таких козерогов, чтобы ими только фронт поганить?»

Само дело показывало, что надо их убирать куда-нибудь с глаз подальше. В большинстве случаев они и сами этого желали и сразу же, обняв умом свое новое положение, старались попадать в музыкантские школы или в швальни, где нет дела с ружьем. А от ружья пятились хуже, чем черт от поповского кропила, и вдруг обнаружили твердое намерение от настоящего военного ремесла совсем отбиться.

В этом роде и началась у нас могущественная игра природы, которой вряд ли быть бы выигранною, если бы на помощь государству не пришел острый гений Семена Ма-машкина. Задумано это было очень серьезно и, по несчастию, начало практиковаться как раз в той маленькой отдельной части, которою я тогда командовал, имея в своем ведении трех жидовинов.

Глава четвертая

Я тогда был в небольшом чине и стоял с ротою в Белой Церкви. (Свой чин полковника Стадников почитал уже большим. Тогда на чины было поскупее нынешнего.) Белая Церковь, как вам известно, это жидовское царство: все местечко сплошь жидовское. Они тут имеют свою вторую столицу. Первая у них — Бердичев, а вторая, более старая и более загаженная, — Белая Церковь. У них это соответствует своего рода Петербургу и Москве. Так это и в жидовских прибаутках сказывается.

Жизнь в Белой Церкви, можно сказать, была и хорошая, и прескверная. Виден палац Браницких и их роскошный парк — Александрия. Река тоже прекрасная и чистая, Рось, которая свежит одним своим приятным названием, не говоря уже об ее прозрачных водах. Воды эти текут среди таких берегов, которыми вволю налюбоваться нельзя, а в местечке такая жидовская нечисть, что жить невозможно. Всякий день, бывало, дегтярным мылом с ног до головы моешься, чтобы не покрыться паршами или коростой. Это — одна противность квартирования в жидовских местечках; а другая заключается в том, что как ни вертись, а без жидов тут совсем пропасть бы пришлось, потому что жид сапоги шьет, жид кастрюли лудит, жид булки печет — все жид, а без него ни «пру», ни «ну». Противное положение!

Офицеров со мною было три человека, да все, как говорят, с бычками. Один из них, всех постарше, был русский, по фамилии Рослов, из солдат, все богу молился и каждое первое число у себя водосвятие правил. Жидов он за людей не считал. Другой был немец, по фамилии Фингершпилер, очень большой чистюля: снаружи все чистился, а изнутри, по собственному его выражению, «сохранял себя в спирту», т. е. был всегда пьян. В редкие минуты просветления, когда Фингершпилер случался без спиртного сохранения, он был очень скор на руку, но, впрочем, службист. Третий же, в чине прапорщика, только что был произведен из фендриков, в которые его сдали тетки, недовольные какими-то его семейными качествами. И он, и его тетки были русские, но за какое-то наказание или, может быть, для важности — судьба дала им иностранные фамилии и притом пресмешные. Из его собственной фамилии солдаты сделали «Полу-ферт», а тетки его назывались, кажется: одна — мадам Сижу, а другая — мадам Лежу. Ни в одном из этих господ я не имел настоящего помощника на предстоящий мне трудный подвиг, но прапорщик был мне всех вреднее. Полуферт имел отвратительные свойства. Это был аристократически глупый хлыщ и нестерпимый резонер, а в то же время любил деньги и не страдал разборчивостью в средствах для их приобретения. Он даже занимал деньги у фельдфебеля и не отдавал их ему в срок, но любил делать дамам презенты и сопровождал их стихами своего сочинения. Но что было для меня всего непереноснее в этом человеке — это его ужасная привычка говорить по-французски, тогда как он, несмотря на свою полуфранцузскую фамилию, не знал ни одного слова на этом языке. На день, на два — это смешно, но в долготе дней, на летнем постое, такая штука нервного человека в гроб уложить может. Службою Полуферт занимался мало, а больше всего рисовал родословное дерево с длинными хворостинами, на которых он рассаживал в кружках каких-то перепелок с коронами на макушках. Это все были его предки, через которых он имел твердое намерение доказать свое прямое родство с какою-то княжескою линиею от Бурбон-ских блюдолизов. Тут же были и m-me Сижу и m-me Лежу.

Полуферту очень хотелось быть князем, и то с корыстною целью, чтобы жениться в Москве на какой-нибудь богатой купчихе. Пока он искал тридцати тысяч взаймы, чтобы дать кому-то в герольдии за утверждение его в княжестве; но только у нас-то ни у кого таких денег не было, и он твердил себе на ветер:

— Муа же сюи юн пренс!

Это «пренс» было для него самое главное в жизни, а между тем, при ханжестве одного офицера и пьянстве другого, этот Полуферт был моим самым надежным помощником в то роковое время, когда мне в роту были присланы три новобранца-жидовина, из которых от каждого можно было прийти в самое безнадежное отчаяние. Попробую их вам представить.

Глава пятая

Один из трех первозванных жидов, мною полученных, был рыжий, другой — черный или вороной, а третий — пестрый или пегий. По последнему прошла какая-то прелюбопытная игра причудливой природы: у него на голове были три цвета волос и располагались они, не переходя из тона в тон с какою-нибудь постепенностью, а прямо располагались пестрыми клочками друг возле друга. Вся его башка была, как будто холодильный пузырь из шотландской клеенки, — вся пестрая. Особенно чуден был хохол — весь седой, отчего этот жидовин имел некоторым образом вид черта, каких пишут наши благочестивые изографы на древних иконах.

Словом, из всех трех, что ни портрет — то рожа, но каждый антик в своем роде; так, например, у рыжего физия была прехитрая и презлая, и, к тому же, он заикался. Черный смотрел дураком и на самом деле был не умен или, по крайней мере, все мы так думали до известного случая, когда мудрец Мамашкин и в нем ум отыскал. У этого брюнета были престрашной толщины губы и такой жирный язык, что он во рту не вмещался и все наружу лез. Одно то, чтобы выучить этого франта язык за губы убирать, невесть каких трудов стоило, а к обучению его говорить по-русски мы даже и приступать не смели, потому что этому вся его природа противилась, и он, при самых усиленных стараниях что-нибудь выговорить, мог только плеваться. Но третий, пегий, или пестрый, имел безобразие, которое меня даже к нему как-то располагало. Это был человек удивительно плоскорожий, с впалыми глазами и одним только жидовским носом навыкате; но выражение лица имел страдальческое и притом он лучше всех своих товарищей умел говорить по-русски.

Летами этот пегий был старше товарищей: тем двум было этак лет по двадцати, а пегому, хотя значилось двадцать четыре года, но он уверял, будто ему уже есть лет за тридцать. В эти годы жидов уже нельзя было сдавать в рекруты, но он, вероятно, был сдан на основании присяжного удостоверения двенадцати добросовестных евреев, поклявшихся всемогущим Еговою, что пегому только двадцать четыре года.

Клятвопреступничество тогда было в большом ходу и даже являлось необходимостью, так как жиды или совсем не вели метрических книг, либо предусмотрительно пожгли их, как только заслышали, «що з ними Миколайчик зробыт». Без книг лета их стали определять по так называемому присяжному разысканию. Соберут, бывало, двенадцать прохвостов, приведут их к присяге с незаметным нарушением форм и обрядов, — и те врут, что им закажут. Кому надо назначить сколько лет, столько они и покажут, а власти обязаны были им верить… Смех и грех!

Так, бывало, и расхаживают такие шайки присяжных разбойников, всегда числом по двенадцати, сколько закон требует для несомненной верности, и при них всегда, как при артели, свой рядчик, который их водит по должностным лицам и осведомляется:

— Чи нема чого присягать?

Отвратительнейшее растление, до какого едва ли кто иной доходил, и все это, повторяю, будучи прикрыто именем всемогущего Еговы, принималось русскими властями за доказательство и даже протежировалось…

Так был сдан и мой пегий воин, которого имя было Лейзер, или по-нашему, Лазарь.

И имя это чрезвычайно ему шло, потому что он весь, как я вам говорю, был прежалкий и внушал к себе большое сострадание.

Всегда этот Лазарь был смирен и безответен; всегда смотрел прямо в глаза, точно сейчас высеченный пудель, который старается прочитать в вашем взгляде: кончена ли произведенная над ним экзекуция, или только рука у вас устала, и по малом ее отдыхе начнется новое продолжение.

Глава шестая

Пегий был дамский портной и, следуя влечению природы, принес с собою из мира в команду свою портновскую иглу с вощеной ниткой и ножницы и немедленно же открыл мастерскую и пошел всей этой инструментиной действовать.

Более он производил какие-то «фантазии» — из старого делал новое, потому что тогда в провинции в моду вошли какие-то этакие особенные мантилии, которые назывались «палантины». Забавная была штука: фасон — совершенно как будто мужские панталоны, — так это и носили: назади за спиною у дамы, словно огузье, треплется, а наперед, через плечи, две штанины спущены. Пресмешно, точно солдат, который штаны вымыл и домой их несет, чтобы на ветерке сохли. И сходство это солдатами было замечено и вело к некоторым неприятностям, которым я должен был положить конец весьма энергическою мерою.

Вымоет, бывало, солдат на реке свои белые штаны, накинет их на плечи палантином и идет. А один до того разрезвился, что, встретясь с становихой, присел ей по-дамски и сказал:

— Кланяйтесь бабушке и поцелуйте ручку.

Становой на это пожаловался, и я солдатика велел высечь.

Лазарь отлично строил эти палантины из старых платьев и нарядил в них всех белоцерковских пань и панянок. Но, впрочем, говорили, что он тоже и новые платья будто хорошо шил. Я в этом, разумеется, не знаток, но меня удивляло его досужество — как он добывал для себя работу и где находил место ее производить? Тоже удивительна мне была и цена, какую он брал за свое артистическое искусство: за целое платье он брал от четырех до пяти злотых, т. е. шестьдесят или семьдесят пять копеек. А палантины прямо ставил по два злота за штуку и притом половину из этого еще отдавал фельдфебелю или, по-ихнему, «подфебелю», чтобы от него помехи в работе не было, а другую половину посылал куда-то в Нежин или в Каменец семейству «на воспитание ребенков и прочего семейства».

«Ребенков» у него было, по его словам, что-то очень много, едва ли не «семь штуков», которые «все себе имеют желудки, которые кушать просят».

Как не почтить человека с такими семейными добродетелями, и мне этого Лазаря, повторяю вам, было очень жалко, тем больше, что, обиженный от своего собственного рода, он ни на какую помощь своих жидов не надеялся и даже выражал к ним горькое презрение, а это, конечно, не проходит даром, особенно в роде жидовском.

Я его раз спросил:

— Как ты это, Лазарь, своего рода не любишь?

А он отвечал, что добра от них никакого не видел.

— И в самом деле, — говорю я, — как они не пожалели, что у тебя семь «ребенков», и в рекруты тебя отдали? Это бессовестно.

— Какая же, — отвечает он, — у наших жидов совесть?

— Я, мол, думал, что, по крайности, хоть против своих они чего-нибудь посовестятся, ведь вы все одной веры.

Но Лазарь только рукой махнул.

— Неужели, — спрашиваю, — они уж и бога не боятся?

— Они, — говорит, — его в школе запирают.

— Какие хитрые!

— Да, хитрее их, — отвечает, — на свете нет.

Таким образом, если замечаете, мы с этим пегим рекрутом из жидов, даже как будто единомыслили и пришли в душевное согласие, и я его очень полюбил и стал лелеять тайное намерение как-нибудь облегчить его, чтобы он мог больше зарабатывать для своих «ребенков».

Даже в пример его своим ставил как трезвого и трудолюбивого человека, который не только сам постоянно работает, но и обоих своих товарищей к делу приспособил: рыжий у него что-то подшивал, а черный губан утюги грел да носил.

В строю они учились хорошо; фигуры, разумеется, имели неважные, но выучились стоять прямо и носки на маршировке вытягивать, как следует, по чину Мельхиседекову. Вскоре и ружьем стали артикул выкидывать — словом все, как подобало; но вдруг, когда я к ним совсем расположился и даже сделался их первым защитником, они выкинули такую каверзу, что чуть с ума меня не свели. Измыслили они такую штуку, что ею всю мудрую стойкость Мордвинова чуть под плотину не выбросили, если бы не спас дела Мамашкин.

Вдруг все мои три жида начали «падать»!

Все исполняют как надо: и маршировку, и ружейные приемы, а как им скомандуют: «пали!» — они выпалят и повалятся, ружья бросят, а сами ногами дрыгают…

И заметьте, что ведь это не один который-нибудь, а все трое: и вороной, и рыжий, и пегий… А тут точно назло как раз в это время, получается известие, что генерал Рот, который жил в своей деревне под Звенигородкою, собирается объехать все части войск в местах их расположения и будет смотреть, как обучены новые рекруты.

Глава седьмая

Рот — это теперь для всех один звук, а на нас тогда это имя страх и трепет наводило. Рот был начальник самый бедовый, каких не дай господи встречать: человек сухой, формалист, желчный и злой, притом такая страшная придира, что угодить ему не было никакой возможности. Он всех из терпения выводил, и в подведомых ему частях тогда того только и ждали, что его кто-нибудь прикончит по образу графа Каменского или Аракчеевской Настьки. Был, например, такой случай, что один ремонтер, человек очень богатый, подержал пари, что он избежит от Рота всяких придирок, и в этом своем усердии ремонтер затратил на покупку лошадей много своих собственных денег и зато привел таких превосходных коней, что на любой императору сесть не стыдно. Особенно между ними одна всех восхищала, потому что во всех статьях была совершенство. Но Рот, как стал смотреть, так у всех нашел недостатки и всех перебраковал. А как дошло дело до этой самой лучшей тут и вышла история.

Вывели эту лошадушку, а она такая веселая, точно барышня, которая сама себя показать хочет: хвост и гриву разметала и заржала.

Рот к этому и придрался:

— Лошадь, — говорит, — хороша, а голос у нее скверный.

Тут ремонтер уже не выдержал.

— Это, — говорит, — ваше высокопревосходительство, оттого, что «рот» скверен.

Анекдот этот тогда разошелся по всей армии.

Генерал понял, рассердился, а ремонтера в отставку выгнал.

С этаким-то, прости господи, чертом мне надо было видеться и представлять ему падучих жидов. А они, заметьте, успели уже произвести такой скандал, что солдаты их зачислили особою командою и прозвали «Жидовская кувырколлегия».

Можете себе представить, каково было мое положение! Но теперь извольте же прослушать, как я из него выпутался.

Глава восьмая

Разумеется, мы всячески бились отучить наших жидков от «падежа», и труды эти составляют весьма характерную историю.

Самый первый одобрительный прием в строю тогдашнего времени был хороший материальный окрик и два-три легких угощения шатоскуловоротом. Это подносилось не в счет абонемента, а потом следовало поднятие казенных хвостиков у мундира за фронтом и, наконец, настоящие розги в обширной пропорции. Все это и было испробовано как следует, но не помогло: опять чуть скомандуют «пали» — все три жидовина с ног валятся.

Велел я их очень сильно взбрызнуть, и так сильно сбрызнули, что они перестали шить сидя, а начали шить, лежа на животах, но все-таки при каждом выстреле падают.

Думаю: давай я их попробую какими-нибудь трогательными резонами обрезонить.

Призвал всех троих и обращаю к ним свое командирское слово:

— Что это, — говорю, — вы такое выдумали — падать?

— Сохрани бог, ваше благородие, — отвечает пегий, — мы ничего не выдумываем, а это наша природа, которая нам не позволяет палить из ружья, которое само стреляет.

— Это еще что за вздор!

— Точно так, — отвечает, — потому Бог создал жида не к тому, чтобы палить из ружья, ежели которое стреляет, а мы должны торговать и всякие мастерства делать. Мы ружьем, которое стреляет, все махать можем, а стрелять, если которое стреляет, — мы этого не можем.

— Как так «которое стреляет»? Ружье всякое стреляет, оно для того и сделано.

— Точно так, — отвечает он, — ружье, которое стреляет, оно для того и сделано.

— Ну, так и стреляйте.

Послал стрелять, а они опять попадали.

Глава девятая

Черт знает, что такое! Хоть рапорт по начальству подавай, что жиды по своей природе не могут служить в военной службе.

Вот тебе и Мордвинов и вся его победа над супостатом!

Срам и досада! И стало мне казаться, что надо мною даже свои люди издеваются и подают мне насмешливые советы.

Так, например, поручик Рослов все советовал «перепороть их хорошенько».

— Пороны уже, — говорю, — они достаточно.

— Выпороть, — говорит, — еще их «набело» и окрестить. Тогда они иной дух примут.

Но отец-батюшка, который там был, сомневался и говорил, что крещение, пожалуй, не поможет, а он иное советовал.

— Надо бы, — говорит, — выписать из Петербурга протоиерейского сына, который из духовного звания в техноложцы вышел.

— Что же, — говорю, — тут техноложец может сделать?

— А он, — говорит, — когда в прошлом году к отцу в гости приезжал, то для маленькой племянницы, которая ходить не умела, такие ходульные креслица сделал, что она не падала.

— Так это вы хотите, чтобы и солдаты в ходульных креслицах ходили?

И только ради сана его не обругал материально, а послал его ко всем чертям мысленно.

А тут Полуферт приходит и говорит, что будто точно такая же кувырколлегия началась и в других частях, которые стояли в Василькове, в Сквире и в Тараще.

— Я, даже, — говорит, — «пар сет оказиен» и стихи написал: вот «экутэ», пожалуйста.

И начинает мне читать какую-то свою рифмованную окрошку из слов жидовских, польских и русских.

Целым этим стихотворением, которое я немного помню, убедительно доказывалось, что евреям не следует и невозможно служить в военной службе, потому что, как у моего поэта было написано:

Жид, который привык торговать

Люкем и гужалькем,

Ляпсардак класть на спину

И подпирацься с палькем;

Жид, ктурый, як се уродзил,

Нигде по воде без мосту не ходзил.

И так далее, все «который» да «ктурый», и в результате то, что жиду никак нельзя служить в военной службе.

— Так что же, по-вашему, с ними делать?

— Перепасе люи дан отр режиман.

— Ага? «перепасе…» А вы, говорю, напрасно им заказываете палантины для ваших «танте» шить. Полуферт сконфузился и забожился.

— Нон, дьо ман гард, — говорит, — я это просто так, а ву ком вуле ву, и же ву зангаже в цукерьню — выпьемте по рюмочке высочайше утвержденного.

Я, разумеется, не пошел.

Досада только, что черт знает, какие у меня помощники, даже не с кем посоветоваться: один глуп, другой пьян без просыпа, а третий только поэзию разводит, да что-то каверзит.

Но у меня был денщик-хохол из породы этаких Шельменок; он видит мое затруднение и говорит:

— Ваше благородие, осмеливаюсь я вашему благородию доложить, что как ваше благородие с жидами ничего не зробите, почему що як ваше благородие из Россыи, которые русские люди к жидам непривычные.

— А ты, привычный, что ты мне посоветуешь?

— А я, — отвечает, — тое вам присоветую, що тут треба поляка приставить; есть у нас капральный из поляков, отдайте их тому поляку, — поляк до жида майстровитее.

Я подумал:

— А и справды попробовать?

Поляки их круто донимали.

Поляк этот был парень ловкий и даже очень образованный; он был из шляхты, не доказавшей дворянства, но обладал сведениями по истории и однажды пояснял мне, что есть правление, которое называется республика, и есть другое — республиканция. Республика — это выходило то, где «есть король и публика, а республиканция, где нет королю ваканции».

Велел я позвать к себе этого образованного шляхтича и говорю ему:

— Ведь ты, братец, поляк?

— Действительно так, — отвечает, — римско-католического исповедания, верноподданный его императорского величества.

— Ты, говорят, отлично знаешь евреев?

— Еще как маленький был, то их тогда горохом да клюквой стрелял для испугания.

— Знаешь ты, какую у нас жиды досаду делают, — падают. Не можешь ли ты их отучить?

— Со всем моим удовольствием.

— Ну, так я отдаю их на твою ответственность. Делай с ними что знаешь, только помни, что они уже до сих пор и начерно и набело выпороны, так что даже сидеть не могут, а лежа на брюхе работают.

— Это, — отвечает, — ничего, не суть важно: жид поляка не обманет.

— Ну, иди и делай.

— Счастливо оставаться, — говорит, — и завтра же узнаете, что господь бог и поляка недаром создал.

— Хорошо, — говорю, — доказывай.

На другой день иду посмотреть, как мои жидки обретаются, и вижу, что все они уже не сидят и не лежат на брюхе, а стоя шьют.

— Отчего, — спрашиваю, — вы стоя шьете? Разве вам так ловко?

— Никак нет, — совсем даже неловко, — отвечают.

— Так отчего же вы не садитесь?

— Невозможно, — отвечают, — потому с этой стороны пострадали.

— Ну, так, по крайней мере, хоть лежа на брюхе шейте.

— Теперь и так, — говорят, — невозможно, потому что мы и с этой стороны тоже пострадали.

Поляк их, извольте видеть, по другой стороне отстрочил. В этом и было все его тонкое доказательство, зачем бог поляка создал; а жидовское падение все-таки и после этого продолжалось.

Узнал я, что мой Шельменко нарочно поляка подвел, и посадил их обоих на хлеб на воду, а сам послал за поручиком Фингершпилером и очень удивился, когда тот ко мне почти в ту же минуту явился и совсем в трезвом виде.

«Вот, думаю, немец их достигнет».

Глава десятая

— Очень рад, — говорю, — что могу вас видеть и совсем свежего.

— Как же, капитан, — отвечает, — я уже очень давно, даже еще со вчерашнего дня, совсем ничего не пью.

— Ну, вот видите ли, — говорю, — это мне очень большая радость, потому что я терплю смешную, но неодолимую досаду: вы знаете, у нас во фронте три жида, очень смирные люди, но должно быть отбиться от службы хотят — все падают. Вы — немец, человек твердой воли, возьмитесь вы за них и одолейте эту проклятую их привычку.

— Хорошо, — говорит, — я их отучу.

Учил он их целый день, а на следующее утро опять та же история: выстрелили и попадали.

Повел их немец доучивать, а вечером я спрашиваю вестового:

— Как наши жиды?

— Живы, — говорит, — ваше благородие, а только ни на что не похожи.

— Что это значит?

— Не могу знать для чего, ваше благородие, а ничего распознать нельзя.

Обеспокоился я, не случилось ли чего чересчур глупого, потому что, с одной стороны, они всякого из терпения могли вывести, а с другой — уже они меня в какую-то меланхолию вогнали, и мне так и стало чудиться — не нажить бы с ними беды.

Оделся я и иду в их закуту; но, еще не доходя, встречаю солдата, который от них идет, и спрашиваю:

— Живы жиды?

— Как есть живы, ваше благородие.

— Работают?

— Никак нет, ваше благородие.

— Что же они делают?

— Морды вверх держат.

— Что ты врешь? Зачем морды вверх держат?

— Очень морды у них, ваше благородие, поопухли, как будто пчелы изъели, и глаз не видать; работать никак невозможно, только пить просят.

— Господи! — воскликнул я в душе своей, — да что же за мука такая мне ниспослана с этими тремя жидовинами; не берет их ни таска, ни ласка, а между тем того и гляди, что переломить их не переломишь, а либо тот, либо другой изувечит их.

И уже сам я в эти минуты был против Мордвинова.

— Гораздо лучше, — думаю, — если бы их в рекруты не брали.

Вхожу в таком волнении где были жиды, и вижу — действительно, все они трое сидят на коленях, а руками в землю опираются и лица кверху задрали.

Но, боже мой, что это были за лица! Ни глаз, ни рта — ничего не рассмотришь, даже носы жидовские и те обесформились, а все вместе скипелось и слилось в одну какую-то безобразную, сине-багровую нашлепку. Я просто ужаснулся и, ничего не спрашивая, пошел домой, понуря голову.

Но тут-то, в момент величайшего моего сознания своей немощи, и пришла ко мне помощь нежданная и необыкновенно могущественная.

Глава одиннадцатая

Вхожу я в свою квартиру, которая была заперта, после посаждения под арест Шельменки, и вижу — на полу лежит довольно поганенький конвертик и подписан он моему благородию с обозначением слова «секрет».

Все надписание сделано неумелым почерком, вроде того, каким у нас на Руси пишут лавочные мальчишки. Способ доставки мне тоже понравился — подметный, т. е. самый великорусский.

Письмо, очевидно, было брошено мне в окно тем обычным путем, которым в старину подбрасывались изветы о «слове и деле», а поныне возвещается о красном петухе и его детях.

Ломаю конверт и достаю грязноватый листок, на котором начинается сначала долгое титулование моего благородия, потом извинения о беспокойстве и просьбы о прощении, а затем такое изложение: «осмеливаюсь я вам доложить, что как после телесного меня наказания за дамскую никсу (т. е. книксен), лежал я все время в обложной болезни с нутренностями в киевском гошпитале, и там дают нашему брату только одну булычку и несчастной суп, то очень желамши черного христианского хлеба, задолжал я фершалу три гривенника и оставил там ему в заклад сапоги, которые получил с богомольцами из своей стороны, из Кром, заместо родительского благословения. А потому прибегаю к вашему благородию как к командеру за помощью: нет ли в царстве вашего благородия столько милосердных денежек на выкуп моего благословения для обуви ног, за что вашему благородию все воздаст бог в день страшного своего пришествия, а я в ожидании всей вашей ко мне благоволении, остаюсь по гроб жизни вашей роты рядовой солдат Семеон Мамашкин».

Тем и кончилась страница «секрета», но я был так благоразумен, что, несмотря на подпись, заключающую письмо, перевернул листок и на следующих его страницах нашел настоящий «секрет». Пишет мне далее господин Мамашкин нижеследующее:

«А что у нас от жидов по службе через их падение начался обегдот, и вашему благородию есть опасение, что через то может последовать портеж по всей армии, то я могу все эти кляверзы уничтожить».

Прочел я еще это письмо и, сам не знаю почему, оно мне показалось серьезным.

Только немало меня удивило, что я всех своих солдат отлично знаю и в лицо, и по имени, а этого Семеона Мамашкина будто не слыхивал и про какую он дамскую никсу писал, тоже не помню. Но как раз в это время заходит ко мне Полуферт и напоминает мне, что это тот самый солдатик, который, выполоскав на реке свои белые штаны, надел их на плечи и, встретясь с становихою, сделал ей реверанс и сказал: «Кланяйтесь бабушке и поцелуйте ручку». За это мы его в успокоение штатских властей посекли, а потом он от какого-то другого случая был болен и лежал в лазарете.

Впрочем, Полуферт рекомендовал мне этого Мамашкина как человека крайне легкомысленного.

— Муа же ле коню бьен, — говорил Полуферт; — сет бет Мамашкин: он у меня в взводе и, — ву саве, — иль мель боку, и все просит себе «хлеба насупротив человеческого положения».

— Пришлите его, пожалуйста, ко мне; я хочу его видеть.

— Не советую, — говорит Полуферт.

— А почему?

— Пар се ке же ву ди — иль мель боку.

— Ну, «мель» не «мель», а я его хочу выслушать.

И с этим кликнул вестового и говорю:

— Слетай на одной ноге, братец, в роту, позови ко мне из второго взвода рядового Мамашкина.

А вестовой отвечает:

— Он здесь, ваше благородие.

— Где здесь?

— В сенях, при кухне, дожидается.

— Кто же его звал?

— Не могу знать, ваше благородие, сам пришел, — говорит, будто известился в том, что скоро требовать будут.

— Ишь, — говорю, — какой торопливый, времени даром не тратит.

— Точно так, — говорит, — он уже щенка вашего благородия чистым дегтем вымазал и с золой отмыл.

— Отлично, — думаю, — я все забывал приказать этого щенка отмыть, а мосье Мамашкин сам догадался, значит — практик, а не то что «иль мель боку», и я приказал Мамашкина сейчас же ввести.

Глава двенадцатая

Входит этакий солдатик чистенький, лет двадцати трех-четырех, с маленькими усиками, бледноват немножко, как бывает после долгой болезни, но карие маленькие глазки смотрят бойко и сметливо, а в манере не только нет никакой робости, а, напротив, даже некоторая простодушная развязность.

— Ты, — говорю, — Мамашкин, есть очень сильно желаешь?

— Точно так, — отвечает, — очень сильно желаю.

— А все-таки нехорошо, что ты родительское благословение проел.

— Виноват, ваше благородие, удержаться не мог, потому дают, ваше благородие, все одну булочку да несносный суп.

— А все же, — говорю, — отец тебя не похвалит.

Но он меня успокоил, что у него нет ни отца, ни матери.

— Тятеньки, — говорит, — у меня совсем и в заводе не было, а маменька померла, а сапоги прислал целовальник из орловского кабака, возле которого Мамашкин до своего рекрутства калачи продавал. Но сапоги были важнейшие: на двойных передах и с поднарядом.

— А какой, — говорю, — ты мне хотел секрет сказать об обегдоте?

— Точно так, — отвечает, а сам на Полуферта смотрит. Я понял, что, по его мнению, тут «лишние бревна есть», и без церемонии послал Полуферта исполнять какое-то порученьишко, а солдата спрашиваю:

— Теперь можешь объяснить?

— Теперь могу-с, — отвечает: — евреи в действительности не по природе падают, а делают один обегдот, чтобы службы обежать.

— Ну, это я и без тебя знаю, а ты какое средство против их обегдота придумал?

— Всю их хитрость, ваше благородие, в два мига разрушу.

— Небось, как-нибудь еще на иной манер их бить выдумал?

— Боже сохрани, ваше благородие, решительно без всякого бойла; даже без самой пустой подщечины.

— То-то и есть, а то они уже и без тебя и в хвост, и в голову избиты… Это противно.

— Точно так, ваше благородие, человечество надо помнить: я, рассмотрев их, видел, что весь спинной календарь до того расписан, что открышку поднять невозможно. Я оттого и хочу их сразу от всего страданья избавить.

— Ну, если ты такой добрый и надеешься их без битья исправить, так говори, в чем твой секрет?

— В рассуждении здравого рассудка.

— Может быть, голодом их морить хочешь?

Опять отрицается.

— Боже, — говорит, — сохрани! Пускай себе что хотят едят: хоть свой рыбный суп, хоть даже говяжий мыштекс, — что им угодно.

— Так мне, — говорю, — любопытно: чем же ты их хочешь донять?

Просит этого не понуждать его открывать, потому что так уже он поладил сделать все дело в секрете. И клянется, и божится, что никакого обмана нет, и ошибки быть не может, что средство его верное и безопасное. А чтобы я не беспокоился, то он кладет такой зарок, что, если он нашу жидовскую кувырколлегию уничтожит, то ему за это ничего, окромя трех гривенников на выкуп благословенных сапогов не нужно, «а если повторится опять тот самый многократ, что они упадут», то тогда ему, господину Мамашкину, занести в спинной календарь двести палок.

Пари, как видите, для меня было совсем беспроигрышное, а он кое-чем рисковал.

Я задумался и как русский человек заподозрил, что землячок какою ни на есть хитростью хочет с меня что-то содрать.

Глава тринадцатая

Посмотрел я на Мамашкина в упор и спрашиваю:

— Что же тебе, может быть, расход какой-нибудь нужен?

— Точно так — говорит, — расход надо беспременно.

— И большой?

— Очень, ваше благородие, значительный. Ну, лукавь, думаю, лукавь, — откройся скорее, — на сколько ты замахнулся отца-командира объегорить.

— Хорошо, — говорю, — я тебе дам сколько надо, — и для вящего ему соблазна руку к кошельку протягиваю, но он заметил мое движение и перебивает:

— Не извольте, ваше благородие, беспокоиться, на такую неткаль не надо ничего из казны брать, — мы сею статьею так раздобудемся. Мне позвольте только двух товарищей — Петрова да Иванова с собой взять.

— Воровства делать не будете?

— Боже сохрани! Займем что надо, и как все справим, так в исправности назад отдадим.

Убеждаюсь, что человек этот не стремится с меня сорвать, а хочет произвести свой полезный для меня и евреев опыт собственными средствами, и снова чувствую к нему доверие и, разрешив ему взять Петрова и Иванова, отпускаю с обещанием, если опыт удастся, выкупить его благословенные сапоги.

А как все это было вечеру, то сам я, мало годя, лег спать и заснул скоро и прекрепко.

Да, — позабыл вам сказать, что весьма важно для дела: Мамашкин, после того, как я его отпустил, пожелав мне «счастливо оставаться», выговорил, чтобы обработанные Фингершпилером евреи были выпущены из-под запора на «вольность вольдуха», дабы у них морды поотпухли. Я на это соблаговолил и даже еще посмеялся: — откуда он берет такое красноречие, как «вольность вольдуха», а он мне объяснил, что все такие хорошие слова он усвоил, продавая проезжим господам калачи.

— Ты, брат, способный человек, — похвалил я его и лег спать, по правде сказать, ничего от него не ожидая.

Глава четырнадцатая

Во сне мне снился Полуферт, который все выпытывал, что говорил мне Мамашкин, и уверял, что «иль мель боку», а потом звал меня «жуе о карт императорского воспитательного дома», а я его прогонял. В этом прошла у меня украинская ночь; и чуть над Белой Церковью начала алеть слабая предрассветная заря, я проснулся от тихого зова, который несся ко мне в открытое окно спальни.

Это будил меня Мамашкин.

Слышу, что в окно точно любовный шепот веет:

— Вставайте, ваше благородие, — все готово.

— Что же надо сделать?

— Пожалуйте на ученье, где всегда собираемся.

А собирались мы на реке Роси, за местечком, в превосходном расположении. Тут и лесок, и река, и просторный выгон.

Было это немножко рано, но я встал и пошел посмотреть, что мой Мамашкин там устроил.

Прихожу и вижу, что через всю реку протянута веревка, а на ней держатся две лодки, а на лодках положена кладка в одну доску. А третья лодка впереди в лозе спрятана.

— Что же это за флотилия? — спрашиваю.

— А это, — говорит, — ваше благородие, «снасть». Как ваше благородие скомандуете ружья зарядить на берегу, так сейчас добавьте им команду: «налево кругом», и чтобы фаршированным маршем на кладку, а мне впереди; а как жиды за мною взойдут, так — «оборот лицом к реке», а сами сядьте в лодку, посередь реки к нам визавидом станьте и дайте команду: «пли». Они выстрелят и ни за что не упадут.

Посмотрел я на него и говорю:

— Да ты, пожалуй, три гривенника стоишь. И как люди пришли на ученье, — я все так и сделал, как говорил Мамашкин, и… представьте себе — жид ведь в самом деле ни один не упал! Выстрелили и стоят на досточке, как журавлики.

Я говорю: «Что же вы не падаете?» А они отвечают: «Мозе, ту глибоко».

Глава пятнадцатая

Мы не вытерпели и спросили полковника:

— Неужто тем и кончилось?

— Никогда больше не падали, — отвечал Стадников: — И все как рукой сняло. Сейчас же, по всем трактам к Василькову, Сквире и Звенигородке, все, во едином образе, видели, как проезжал верхом какой-то «жид каштановатый, конь сивый, бородатый», — и кувырколлегия повсеместно сразу кончилась. Да и нельзя иначе: ведь евреи же люди очень умные: как они увидели, что ни шибком да рывком, а настоящим умом за них взялись, — они и полно баловаться. Даже благодарили, что, говорят, «теперь наши видят, что нам нельзя было не служить». Ведь они больше своих боятся. А вскоре и «Рвот» приехал, и орал, орал:

«Заппаррю… закккаттаю!» — а уж к чему это относилось, того, чай, он и сам не знал, а за жидов мы от него даже получили отеческое «благгодарррю!», которое и старались употребить на улучшение солдатского приварка, — только не очень наварно выходило.

— Ну, а что же за все это было Мамашкину?

— Я ему выдал три гривенника на благословенные сапоги и четвертый гривенник прибавил за сбор этой снасти его собственными средствами. Он ведь все это у жидов же и позаимствовал: и лодки, и доски, и веревки — надо было потом все это честно возвратить собственникам, чтобы никто не обижался. Но этот гривенник все и испортил: не умели дурачки разделить десять на три без остатка и все у жида в шинке пропили.

— А благословенные сапоги?

— Вероятно, так и пропали. Ну, да ведь когда дело государственных вопросов касается, тогда частные интересы не важны.

Антон Чехов. Степь

В вечерних сумерках показался большой одноэтажный дом с ржавой железной крышей и с темными окнами. Этот дом назывался постоялым двором, хотя возле него никакого двора не было, и стоял он посреди степи ничем не огороженный. Несколько в стороне от него темнел жалкий вишневый садик с плетнем, да под окнами, склонив свои тяжелые головы, стояли спавшие подсолнечники. В садике трещала маленькая мельничка, поставленная для того, чтобы пугать стуком зайцев. Больше же около дома не было видно и слышно ничего, кроме степи.

Едва бричка остановилась около крылечка с навесом, как в доме послышались радостные голоса — один мужской, другой женский — завизжала дверь на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая руками и фалдами. Это был хозяин постоялого двора Моисей Моисеич, немолодой человек с очень бледным лицом и с черной, как тушь, красивой бородой. Одет он был в поношенный черный сюртук, который болтался на его узких плечах, как на вешалке, и взмахивал фалдами, точно крыльями всякий раз, как Моисей Моисеич от радости или в ужасе всплескивал руками. Кроме сюртука, на хозяине были еще широкие белые панталоны навыпуск и бархатная жилетка с рыжими цветами, похожими на гигантских клопов.

Моисей Моисеич, узнав приехавших, сначала замер от наплыва чувств, потом всплеснул руками и простонал. Сюртук его взмахнул фалдами, спина согнулась в дугу, и бледное лицо покривилось такой улыбкой, как будто видеть бричку для него было не только приятно, по и мучительно сладко.

— Ax, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким, певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я тапе-ричка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, покорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!

Моисей Моисеич, шаря в бричке и помогая приезжим вылезать, вдруг обернулся назад и закричал таким диким, придушенным голосом, как будто тонул и звал на помощь:

— Соломон! Соломон!

— Соломон, Соломон! — повторил в доме женский голос.

Дверь на блоке завизжала, и на пороге показался невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плешью среди жестких кудрявых волос; одет он был в короткий, очень поношенный пиджак, с закругленными фалдами и с короткими рукавами и в короткие триковые брючки, отчего сам казался коротким и кургузым, как ощипанная птица. Это был Соломон, брат Моисея Моисеича. О молча, не здороваясь, а только как-то странно улыбаясь, подошел к бричке.

— Иван Иваныч и отец Христофор приехали! — сказал ему Моисей Моисеич таким тоном, как будто боялся, что тот ему не поверит. — Ай, вай, удивительное дело, такие хорошие люди взяли да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!

Немного погодя Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сидели уже в большой, мрачной и пустой комнате за старым дубовым столом. Этот стол был почти одинок, так как в большой комнате, кроме него, широкого дивана с дырявой клеенкой да трех стульев, не было никакой другой мебели. Да и стулья не всякий решился бы назвать стульями. Это было какое-то жалкое подобие мебели с отжившей свой век клеенкой и с неестественно сильно загнутыми назад спинками, придававшими стульям большое сходство с детскими санями. Трудно было понять, какое удобство имел в виду неведомый столяр, загибая так немилосердно спинки, и хотелось думать, что тут виноват не столяр, а какой-нибудь проезжий силач, который, желая похвастать своей силой, согнул стульям спины, потом взялся поправлять и еще больше согнул. Комната казалась мрачной. Стены были серы, потолок и карнизы закопчены, на полу тянулись щели и зияли дыры непонятного происхождения (думалось, что их пробил каблуком все тот же силач), и, казалось, если бы в комнате повесили десяток ламп, то она не перестала бы быть темной. Ни на стенах, ни на окнах не было ничего похожего на украшения. Впрочем, на одной стене в серой деревянной раме висели какие-то правила с двуглавым орлом, а на другой, в такой же раме, какая-то гравюра с надписью: «Равнодушие человеков». К чему человеки были равнодушны, — понять было невозможно, так как гравюра сильно потускнела от времени и была щедро засижена мухами. Пахло в комнате чем-то затхлым и кислым.

Введя гостей в комнату, Моисей Моисеич продолжал изгибаться, всплескивать руками, пожиматься и радостно восклицать — все это считал он нужным проделывать для того, чтобы казаться необыкновенно вежливым и любезным.

— Когда проехали тут наши подводы? — спросил его Кузьмичов.

— Одна партия проехала нынче утречком, а другая, Иван Иваныч, отдыхала тут в обед и перед вечером уехала.

— А… Проезжал тут Варламов или нет?

— Нет, Иван Иваныч. Вчера утречком проезжал его приказчик Григорий Егорыч и говорил, что он, надо быть, таперичка на хуторе у молокана.

— Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану.

— Да бог с вами, Иван Иваныч! — ужаснулся Моисей Моисеич, всплескивая руками. — Куда вы на ночь поедете? Вы поужинайте а здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком поедете и догоните кого надо!

— Некогда, некогда… Извините, Моисей Моисеич, в другой раз как-нибудь, а теперь не время. Посидим четверть часика и поедем, а переночевать и у молокана можно.

— Четверть часика! — взвизгнул Моисей Моисеич. — Да побойтесь вы бога, Иван Иваныч! Вы меня заставите, чтоб я ваши шапки спрятал и запер на замок дверь! Вы хоть закусите и чаю покушайте!

— Некогда нам с чаями да с сахарами, — сказал Кузьмичов.

Моисей Моисеич склонил голову набок, согнул колени и выставил вперед ладони, точно обороняясь от ударов, и с мучительно-сладкой улыбкой стал умолять:

— Иван Иваныч! Отец Христофор! Будьте же такие добрые, покушайте у меня чайку! Неужели я уж такой нехороший человек, что у меня нельзя даже чай пить? Иван Иваныч!

— Что ж, чайку можно попить, — сочувственно вздохнул о. Христофор. — Это не задержит.

— Ну, ладно! — согласился Кузьмичов.

Моисей Моисеич встрепенулся, радостно ахнул и, пожимаясь так, как будто он только что выскочил из холодной воды в тепло, побежал к двери и закричал диким придушенным голосом, каким раньше звал Соломона:

— Роза! Роза! Давай самовар!

Через минуту отворилась дверь, и в комнату с большим подносом в руках вошел Соломон. Ставя на стол поднос, он насмешливо глядел куда-то в сторону и по-прежнему странно улыбался. Теперь при свете лампочки можно было разглядеть его улыбку; она была очень сложной и выражала много чувств, но преобладающим в ней было одно — явное презрение. Он как будто думал о чем-то смешном и глупом, кого-то терпеть не мог и презирал, чему-то радовался и ждал подходящей минуты, чтобы уязвить насмешкой и покатиться со смеху. Его длинный нос, жирные губы и хитрые, выпученные глаза, казалось, были напряжены от желания расхохотаться. Взглянув на его лицо, Кузьмичов насмешливо улыбнулся и спросил:

— Соломон, отчего же ты этим летом не приезжал к нам в N. на ярмарку жидов представлять?

Года два назад, что отлично помнил и Егорушка, Соломон в N. на ярмарке, в одном из балаганов, рассказывал сцены из еврейского быта и пользовался большим успехом. Напоминание об этом не произвело на Соломона никакого впечатления. Ничего не ответив, он вышел и немного погодя вернулся с самоваром.

Сделав около стола свое дело, он пошел в сторону и, скрестив на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами на о. Христофора. В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, ощипанная фигурка.

Моисей Моисеич принес из другой комнаты табурет и сел на некотором расстоянии от стола.

— Приятного аппетиту! Чай да сахар! — начал он занимать гостей. — Кушайте на здоровьечко. Такие редкие гости, такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов не видал. И никто не хочет мне сказать, чей это такой па-ничок хороший? — спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.

— Это сынок сестры Ольги Ивановны, — ответил Кузьмичов.

— А куда же он едет?

— Учиться. В гимназию его везем. Моисей Моисеич из вежливости изобразил на лице своем удивление и значительно покрутил головой.

— О, это хорошо! — сказал он, грозя самовару пальцем. — Это хорошо! Из гимназии выйдешь такой господин, что все мы будем шапки снимать. Ты будешь умный, богатый, с амбицией, а маменька будет радоваться. О, это хорошо!

Он помолчал немного, погладил себе колени и заговорил в почтительпо-шутливом тоне:

— Уж вы меня извините, отец Христофор, а я собираюсь написать бумагу архиерею, что вы у купцов хлеб отбиваете. Возьму гербовую бумагу и напишу, что у отца Христофора, значит, своих грошей мало, что он занялся коммерцией и стал шерсть продавать.

— Да, вздумал вот на старости лет… — сказал о. Христофор и засмеялся. — Записался, брат, из попов в купцы. Теперь бы дома сидеть да богу молиться, а я скачу, аки фараон на колеснице… Суета!

— Зато грошей будет много!

— Ну да! Дулю мне под нос, а не гроши. Товар-то ведь не мой, а зятя Михайлы!

— Отчего же он сам не поехал?

— А оттого… Матернее молоко на губах еще не обсохло. Купить-то купил шерсть, а чтоб продать — ума нет, молод еще. Все деньги свои потратил, хотел нажиться и пыль пустить, а сунулся туда-сюда, ему и своей цены никто но дает. Этак помыкался парень с год, потом приходит ко мне и — «Папаша, продайте шерсть, сделайте милость! Ничего я в этих делах не понимаю!» То-то вот и есть. Как что, так сейчас и папаша, а прежде и без папаши можно было. Когда покупал, не спрашивался, а теперь, как приспичило, так и папаша. А что папаша? Коли б не Иван Иваныч, так и папаша ничего б не сделал. Хлопоты с ними!

— Да, хлопотно с детьми, я вам скажу! — вздохнул Моисей Моисеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!

— М-да… — согласился о. Христофор, задумчиво глядя на стакан. — Мне-то, собственно, нечего бога гневить, я достиг предела своей жизни, как дай бог всякому… Дочек за хороших людей определил, сынов в люди вывел и теперь свободен, свое дело сделал, хоть на все четыре стороны иди. Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да сплю, а внучат радуюсь да богу молюсь, а больше мне ничего и не надо. Как сыр в масле катаюсь и знать никого не хочу. Отродясь у меня никакого горя не было и теперь ежели б, скажем, царь спросил: «Что тебе надобно? Чего хочешь?» Да ничего мне не надобно! Все у меня есть и все слава богу. Счастливей меня во всем городе человека нет. Только вот грехов много, да ведь и то сказать, один бог без греха. Ведь верно?

— Стало быть, верно.

— Ну, конечно, зубов нет, спину от старости ломит, то да се… одышка и всякое там… Болею, плоть немощна, ну, да ведь, сам посуди, пожил! Восьмой десяток! Не век же вековать, надо и честь знать.

Отец Христофор вдруг что-то вспомнил, прыснул в стакан и закашлялся от смеха. Моисей Моисеич из приличия тоже засмеялся и закашлялся.

— Потеха! — сказал о. Христофор и махнул рукой. — Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с… Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се… Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».

Отец Христофор захохотал судорожно, до слез и поднялся.

— А я ему и говорю: «Бог с ним, с этим сжатым воздухом!» — выговорил он сквозь смех и махнул обеими руками. — Бог с ним, с этим сжатым воздухом!

Моисей Моисеич тоже поднялся и, взявшись за живот, залился тонким смехом, похожим на лай болонки.

— Бог с ним, с этим сжатым воздухом! — повторил о. Христофор хохоча.

Моисей Моисеич взял двумя нотами выше и закатился таким судорожным смехом, что едва устоял на ногах.

— О боже мой… — стонал он среди смеха. — Дайте вздохнуть… Так насмешили, что… ох!.. — смерть моя.

Он смеялся и говорил, а сам между тем пугливо и подозрительно посматривал на Соломона. Тот стоял в прежней позе и улыбался. Судя по его глазам и улыбке, он презирал и ненавидел серьезно, но это так не шло к его ощипанной фигурке, что, казалось Егорушке, вызывающую позу и едкое, презрительное выражение придал он себе нарочно, чтобы разыграть шута и насмешить дорогих гостей.

Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок, тот самый, который, когда он спал под бричкой, лежал у него под головой, развязал на нем веревочку и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек.

— Пока время есть, давайте, отец Христофор, посчитаем, — сказал Кузьмичов.

Увидев деньги, Моисей Моисеич сконфузился встал и, как деликатный человек, не желающий знать чужих секретов, на цыпочках и балансируя руками, вышел из комнаты. Соломон остался на своем месте.

— В рублевых пачках по скольку? — начал о. Христофор.

— По пятьдесят… В трехрублевых по девяносто… Четвертные и сторублевые по тысячам сложены. Вы отсчитайте семь тысяч восемьсот для Варламова, а я буду считать для Гусевича. Да глядите, не просчитайте…

Егорушка отродясь не видал такой кучи денег, какая лежала теперь на столе. Денег, вероятно, было очень много, так как пачка в семь тысяч восемьсот, которую о. Христофор отложил для Варламова, в сравнении со всей кучей казалась очень маленькой. В другое время такая масса денег, быть может, поразила бы Егорушку и вызвала его на размышления о том, сколько на эту кучу можно купить бубликов, бабок, маковников; теперь же он глядел на нее безучастно и чувствовал только противный запах гнилых яблок и керосина, шедший от кучи. Он был измучен тряской ездой на бричке, утомился и хотел спать. Его голову тянуло вниз, глаза слипались и мысли путались, как нитки. Если б можно было, он с наслаждением склонил бы голову на стол, закрыл бы глаза, чтоб не видеть лампы и пальцев, двигавшихся над кучей, и позволил бы своим вялым, сонным мыслям еще больше запутаться. Когда он силился не дремать, ламповый огонь, чашки и пальцы двоились, самовар качался, а запах гнилых яблок казался еще острее и противнее.

— Ах, деньги, деньги! — вздыхал о. Христофор улыбаясь. — Горе с вами! Теперь мой Михаиле небось спит и видит, что я ему такую кучу привезу.

— Ваш Михаиле Тимофеич человек непонимающий, — говорил вполголоса Кузьмичов, — не за свое дело берется, а вы понимаете и можете рассудить. Отдали бы вы мне, как я говорил, вашу шерсть и ехали бы себе назад, а я б вам, так и быть уж, дал бы по полтиннику поверх своей цепы, да и то только из уважения…

— Нет, Иван Иваныч, — вздыхал о. Христофор. — Благодарим вас за внимание… Конечно, ежели б моя воля, я б и разговаривать не стал, а то ведь, сами знаете, товар не мой…

Вошел на цыпочках Моисей Моисеич. Стараясь из де-ликатпости не глядеть на кучу денег, он подкрался к Егорушке и дернул его сзади за рубаху.

— А пойдем-ка, паничок, — сказал он вполголоса, — какого я тебе медведика покажу! Такой страшный, сердитый! У-у!

Сонный Егорушка встал и лениво поплелся за Моисеем Моисеичем смотреть медведя. Он вошел и небольшую комнатку, где, прежде чем он увидел что-нибудь, у него захватило дыхание от запаха чего-то кислого и затхлого, который здесь был гораздо гуще, чем в большой комнате, и, вероятно, отсюда распространялся по всему дому. Одна половина комнатки была занята большою постелью, покрытой сальным стеганым одеялом, а другая комодом и горами всевозможного тряпья, начиная с жестко накрахмаленных юбок и кончая детскими штанишками и помочами. На комоде горела сальная свечка.

Вместо обещанного медведя Егорушка увидел большую, очень толстую еврейку с распущенными волосами и в красном фланелевом платье с черными крапинками; она тяжело поворачивалась в узком проходе между постелью и комодом и издавала протяжные, стонущие вздохи, точно у нее болели зубы. Увидев Егорушку, она сделала плачущее лицо, протяжно вздохнула и, прежде чем он успел оглядеться, поднесла к его рту ломоть хлеба, вымазанный медом.

— Кушай, детка, кушай! — сказала она. — Ты здесь без маменьке, и тебя некому покормить. Кушай.

Егорушка стал есть, хотя после леденцов и маковников, которые он каждый день ел у себя дома, не находил ничего хорошего в меду, наполовину смешанном с воском и с пчелиными крыльями. Он ел, а Моисей Моисеич и еврейка глядели и вздыхали.

— Ты куда едешь, детка? — спросила еврейка.

— Учиться, — ответил Егорушка.

— А сколько вас у маменьке?

— Я один. Больше нету никого.

— А-ох! — вздохнула еврейка и подняла вверх глаза. — Бедная маменьке, бедная маменьке! Как же она будет скучать и плакать! Через год мы тоже повезем в ученье своего Наума! Ох!

— Ах, Наум, Наум! — вздохнул Моисей Моисеич, и на его бледном лице нервно задрожала кожа. — А он такой больной.

Сальное одеяло зашевелилось, и из-под него показалась кудрявая детская голова на очень тонкой шее; два черных глаза блеснули и с любопытством уставились на Егорушку. Моисей Моисеич и еврейка, не переставая вздыхать, подошли к комоду и стали говорить о чем-то по-еврейски. Моисей Моисеич говорил вполголоса, низким баском, и в общем, его еврейская речь походила на непрерывное «гал-гал-гал-гал…», а жена отвечала ему тонким индюшечьим голоском, и у нее выходило что-то вроде «ту-ту-ту-ту…» Пока они совещались, из-под сального одеяла выглянула другая кудрявая головка на тонкой шее, за ней третья, потом четвертая… Если бы Егорушка обладал богатой фантазией, то мог бы подумать, что под одеялом лежала стоглавая гидра.

— Гал-гал-гал-гал… — говорил Моисей Моисеич.

— Ту-ту-ту-ту… — отвечала ему еврейка. Совещание кончилось тем, что еврейка с глубоким вздохом полезла в комод, развернула там какую-то зеленую тряпку и достала большой ржаной пряник в виде сердца.

— Возьми, детка, — сказала она, подавая Егорушке пряник. — У тебя теперь нету маменьке, некому тебе гостинца дать.

Егорушка сунул в карман пряник и попятился к двери, так как был уже не в силах дышать затхлым и кислым воздухом, в котором жили хозяева. Вернувшись в большую комнату, он поудобней примостился на диване и уж не мешал себе думать.

Кузьмичов только что кончил считать деньги и клал их обратно в мешок. Обращался он с ними не особенно почтительно и валил их в грязный мешок без всякой церемонии с таким равнодушием, как будто это были не деньги, а бумажный хлам.

Отец Христофор беседовал с Соломоном.

— Ну что, Соломон премудрый? — спрашивал он, зевая и крестя рот. — Как дела?

— Это вы про какие дела говорите? — спросил Соломон и поглядел так ехидно, как будто ему намекали на какое-нибудь преступление.

— Вообще… Что поделываешь?

— Что я поделываю? — переспросил Соломон и пожал плечами. — То же, что и все… Вы видите: я лакей. Я лакей у брата, брат лакей у проезжающих, проезжающие лакеи у Варламова, а если бы я имел десять миллионов, то Варламов был бы у меня лакеем.

— То есть почему же это он был бы у тебя лакеем?

— Почему! А потому, что нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый и нищий, все на меня смотрят, как на собаку, а если б у меня были деньги, то Варламов передо мной ломал бы такого дурака, как Моисей перед вами.

— Отец Христофор и Кузьмичов переглянулись. Ни тот, ни другой не поняли Соломона. Кузьмичов строго и сухо поглядел на него и спросил:

— Как же ты, дурак, равняешь себя с Варламовым?

— Я еще не настолько дурак, чтобы равнять себя с Варламовым, — ответил Соломон, насмешливо оглядывая своих собеседников. — Варламов хоть и русский, но в душе он жид пархатый; вся жизнь у него в деньгах и в наживе, а я свои деньги спалил в печке. Мне не нужны ни деньги, ни земля, ни овцы, и не нужно, чтоб меня боялись и снимали шапки, когда я еду. Значит, я умней вашего Варламова и больше похож на человека!

Немного погодя Егорушка сквозь полусон слышал, как Соломон голосом глухим и сиплым от душившей его ненависти, картавя и спеша, заговорил об евреях; сначала говорил он правильно, по-русски, потом же впал в тон рассказчиков из еврейского быта и стал говорить, как когда-то в балагане, с утрированным еврейским акцентом.

— Постой — перебил его о. Христофор. — Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится.

— Вы ничего не понимаете! — грубо оборвал его Соломон. — Я вам говорю одно, а вы другое…

— Вот и видно сейчас, что ты глупый человек, — вздохнул о. Христофор. — Я тебя наставляю, как умею, а ты сердишься. Я тебе по-стариковски, потихоньку, а ты, как индюк: бла-бла-бла! Чудак, право…

Вошел Моисей Моисеич. Он встревоженно поглядел на Соломона и на своих гостей, и опять на его лице нервно задрожала кожа. Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти, и когда тень от его длинного носа пересекла всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этой тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, вероятно на нечистого луха.

— Какой-то он у вас бесноватый, Моисей Моисеич, бог с ним! — сказал с улыбкой о. Христофор. — Вы бы его пристроили куда-нибудь или женили, что ли… На человека не похож…

Кузьмичов сердито нахмурился. Моисей Моисеич опять встревоженно и пытливо поглядел на брата и на гостей.

— Соломон, выйди отсюда! — строго сказал он. — Выйди!

И он прибавил еще что-то по-еврейски. Соломон отрывисто засмеялся и вышел.

— А что такое? — испуганно спросил Моисей Моисеич о. Христофора.

— Забывается, — ответил Кузьмичов. — Грубитель и много о себе понимает.

— Так и знал! — ужаснулся Моисей Моисеич, всплескивая руками. — Ах, боже мой! Боже мой! — забормотал он вполголоса. — Уж вы будьте добрые, извините и не серчайте. Это такой человек, такой человек! Ах, боже мой! Боже мой! Он мне родной брат, но, кроме горя, я от него ничего не видел. Ведь он, знаете…

Моисей Моисеич покрутил пальцем около лба и продолжал:

— Но в своем уме… пропащий человек. И что мне с ним делать, не знаю! Никого он не любит, никого не почитает, никого не боится… Знаете, над всеми смеется, говорит глупости, всякому в глаза тычет. Вы не можете поверить, раз приехал сюда Варламов, а Соломон такое ему сказал, что тот ударил кнутом и его, и мене… А мене за что? Разве я виноват? Бог отнял у него ум, значит, это божья воля, а я разве виноват?

Прошло минут десять, а Моисей Моисеич все еще бормотал вполголоса и вздыхал:

— Ночью он не спит и все думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же палить?

Вдруг завизжала дверь на блоке, и задрожал пол от чьих-то шагов. На Егорушку пахнуло легким ветерком, и показалось ему, что какая-то большая черная птица пронеслась мимо и у самого лица его взмахнула крыльями. Он открыл глаза… Дядя с мешком в руках, готовый в путь стоял возле дивана. О. Христофор, держа широкополый цилиндр, кому-то кланялся и улыбался не мягко и не умиленно, как всегда, а почтительно и натянуто, что очень не шло к его лицу. А Моисей Моисеич, точно его тело разломалось на три части, балансировал и всячески старался не рассыпаться. Один только Соломон как ни в чем не бывало стоял в углу, скрестив руки, и попрежнему презрительно улыбался.

— Ваше сиятельство, извините, у нас не чисто! — стонал Моисей Моисеич с мучительно-сладкой улыбкой, уже не замечая ни Кузьмичова, ни о. Христофора, а только балансируя всем телом, чтобы не рассыпаться. — Мы люди простые, ваше сиятельство!

Егорушка протер глаза. Посреди комнаты стояло действительно сиятельство в образе молодой, очень красивой и полной женщины в черном платье и в соломенной шляпе. Прежде чем Егорушка успел разглядеть ее черты, ему почему-то пришел на память тот одинокий, стройный тополь, который он видел днем на холме.

— Проезжал здесь сегодня Варламов? — спросил женский голос.

— Нет, ваше сиятельство! — ответил Моисей Моисеич.

— Если завтра увидите его, то попросите, чтобы он ко мне заехал на минутку.

Вдруг, совсем неожиданно, на полвершка от своих глаз Егорушка увидел черные бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные женские щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка. Чем-то великолепно запахло.

— Какой хорошенький мальчик! — сказала дама. — Чей это? Казимир Михайлович, посмотрите, какая прелесть! Боже мой, он спит! Бутуз ты мой милый…

И дама крепко поцеловала Егорушку в обе щеки, и он улыбнулся и, думая, что спит, закрыл глаза. Дверной блок завизжал, и послышались торопливые шаги: кто-то входил и выходил.

— Егорушка! Егорушка! — раздался густой шепот двух голосов. — Вставай, ехать!

Кто-то, кажется, Дениска, поставил Егорушку на ноги и повел его за руку; на пути он открыл наполовину глаза и еще раз увидел красивую женщину в черном платье, которая целовала его. Она стояла посреди комнаты и, глядя, как он уходил, улыбалась и дружелюбно кивала ему головой. Подходя к двери, он увидел какого-то красивого и плотного брюнета в шляпе котелком и в крагах. Должно быть, это был провожатый дамы.

— Тпрр! — донеслось со двора.

У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее и с длинным хлыстом в руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.

— Графиня Драницкая, — прошептал о. Христофор, по-лезая в бричку.

— Да, графиня Драницкая, — повторил Кузьмичов тоже шепотом.

Впечатление, произведенное приездом графини, было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шепотом и только тогда решился стегнуть по гнедым и крикнуть, когда бричка проехала с четверть версты, и когда далеко назади вместо постоялого двора виден уж был один только тусклый огонек.

Кто же, наконец, этот неуловимый, таинственный Варламов, о котором так много говорят, которого презирает Соломон, и который нужен даже красивой графине? Севши на передок рядом с Дениской, полусонный Егорушка думал именно об этом человеке. Он никогда не видел его, но очень часто слышал о нем и нередко рисовал его в своем воображении. Ему известно было, что Варламов имеет несколько десятков тысяч десятин земли, около сотни тысяч овец и очень много денег; об его образе жизни и занятиях Егорушке было известно только то, что он всегда «кружился в этих местах», и что его всегда ищут.

Много слышал у себя дома Егорушка и о графине Дранцкой. Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с брильянтовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево. Рассказывали также, что раза два в год графиня давала бал, на который приглашались дворяне и чиновники со всей губернии и приезжал даже Варламов; все гости пили чай из серебряных самоваров, ели все необыкновенное (например, зимою, на рождество, подавались малина и клубника) и плясали под музыку, которая играла день и ночь…

«А какая она красивая!» — думал Егорушка, вспоминая ее лицо и улыбку.

Кузьмичов, вероятно, тоже думал о графине, потому что, когда бричка проохала версты две, он сказал:

— Да и здорово же обирает ее этот Казимир Михайлыч! В третьем годе, когда я у нее, помните, шерсть покупал, он на одной моей покупке тысячи тр нажил.

— От ляха иного и ждать нельзя, — сказал о. Христофор.

— А ей и горюшка мало. Сказано, молодая да глупая. В голове ветер так и ходит!

Егорушке почему-то хотелось думать только о Варламове и графине, в особенности о последней. Его сонный мозг совсем отказался от обыкновенных мыслей, туманился и удерживал одни только сказочные, фантастические образы, которые имеют то удобство, что как-то сами собой, без всяких хлопот со стороны думающего, зарождаются в мозгу и сами — стоит только хорошенько встряхнуть головой — исчезают бесследно; да и все, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой что-то неведомое и страшное, налево все небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле, как дети Моисея Моисеича под одеялом.

В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь все еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце, и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, все прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты — все мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного «а-а!», и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «сплю! сплю! сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова. Для кого они кричат, и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы… Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен.

Сквозь мглу видно все, по трудно разобрать цвет и, очертания предметов. Все представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в руках… Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поровнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

А когда восходит луна, ночь становится бледной и темной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное «а-а!» и слышится крик неуснувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы… Немножко жутко. А взглянешь на бледнозеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море, да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

Едешь час-другой… Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и все то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в голубом небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые ни никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!

— Тпрр! Здорово, Пантелей! Все благополучно?

— Слава богу, Иван Иваныч!

— Не видали, ребята, Варламова?

— Нет, не видали.

Егорушка проснулся и открыл глаза. Бричка стояла. Направо по дороге далеко вперед тянулся обоз, около которого сновали какие-то люди. Все возы, потому что на них лежали большие тюки с шерстью, казались очень высокими и пухлыми, а лошади — маленькими и коротконогими.

— Так мы, значит, теперь к молокану поедем! — громко говорил Кузьмичов. — Жид сказывал, что Варламов у молокана ночует. В таком случае прощайте, братцы! С богом!

— Прощайте, Иван Иваныч! — ответило несколько голосов.

— Вот что, ребята, — живо сказал Кузьмичов, — вы бы взяли с собой моего парнишку! Что ему с нами, зря болтаться? Посади его, Пантелей, к себе на тюк и пусть себе едет помаленьку, а мы догоним. Ступай, Егор! Иди, ничего!..

Егорушка слез с передка. Несколько рук подхватило его, подняло высоко вверх, и он очутился на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что небо было близко к нему, а земля далеко.

— Эй, возьми свою пальтишку! — крикнул где-то далеко внизу Дениска.

Пальто и узелок, подброшенные снизу, упали возле Егорушки. Он быстро, не желая ни о чем думать, положил под голову узелок, укрылся пальто и, протягивая ноги во всю длину, пожимаясь от росы, засмеялся от удовольствия.

«Спать, спать, спать…» — думал он.

— Вы же, черти, его не заби-жайте! — послышался снизу голос Дениски.

— Прощайте, братцы! С богом! — крикнул Кузьмичов. — Я на вас надеюсь!

— Будьте покойны, Иван Иваныч!

Дениска ахнул на лошадей, бричка взвизгнула и покатила, но уж не по дороге, а куда-то в сторону. Минуты две было тихо, точно обоз уснул, и только слышалось, как вдали мало-помалу замирало лязганье ведра, привязанного к задку брички. Но вот впереди обоза кто-то крикнул:

— Кирюха тро-о-гай!

Заскрипел самый передний воз, за ним другой, третий… Егорушка почувствовал, как воз, на котором он лежал, покачнулся и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник и стал засыпать так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели…

Когда он проснулся, уже восходило солнце; курган заслонял его собою, а оно, стараясь брызнуть светом на мир, напряженно пялило свои лучи во все стороны и заливало горизонт золотом. Егорушке показалось, что оно было не на своем месте, так как вчера оно восходило сзади за его спиной, а сегодня много левее… Да и вся местность не походила на вчерашнюю. Холмов уже не было, а всюду, куда ни взглянешь, тянулась без конца бурая, невеселая равнина; кое-где на ней высились небольшие курганы и летали вчерашние грачи. Далеко впереди белели колокольни и избы какой-то деревни; по случаю воскресного дня хохлы сидели дома, пекли и варили — это видно было по дыму, который шел изо всех труб и сизой, прозрачной пеленой висел над деревней. В промежутках между изб и за церковью синела река, а за нею туманилась даль. Но ничто не походило так мало на вчерашнее, как дорога. Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в несколько десятков сажен. Своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно в самом деле подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника, и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взглянув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках в священной истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных лошадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать в сказочных мыслях. И как бы эти фигуры были к лицу степи и дороге, если бы они существовали!

По правой стороне дороги на всем ее протяжении стояли телеграфные столбы с двумя проволоками. Становясь все меньше и меньше, они около деревни исчезали за избами и зеленью, а потом опять показывались в лиловой дали в виде очень маленьких, тоненьких палочек, похожих на карандаши, воткнутые в землю. На проволоках сидели ястребы, кобчики и вороны и равнодушно глядели на двигавшийся обоз.

Егорушка летал на самом заднем возу и мог поэтому видеть весь обоз. Всех подвод в обозе было около двадцати, и на каждые три подводы приходилось по одному возчику. Около заднего воза, где был Егорушка, шел старик с седой бородой, такой же тощий и малорослый, как о. Христофор, но с лицом бурым от загара, строгим и задумчивым. Очень может быть, что этот старик не был ни строг, ни задумчив, но его красные веки и длинный острый нос придавали его лицу строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и в одиночку. Как и на о. Христофоре, на нем был широкополый цилиндр, но, не барский, а войлочный и бурый, похожий скорее на усеченный конус, чем на цилиндр. Ноги его были босы. Вероятно, по привычке, приобретенной в холодные зимы, когда не раз небось приходилось ему мерзнуть около обоза, он на ходу похлопывал себя по бедрам и притопывал ногами. Заметив, что Егорушка проснулся, он поглядел на него и сказал, пожимаясь, как от мороза:

— А, проснулся, молодчик! Сынком Ивану Ивановичу-то доводишься?

— Нет, племянник…

— Ивану Иванычу-то? А я вот сапожки снял и босиком прыгаю. Ножки у меня больные, стуженые, а без сапогов оно выходит слободнее… Слободнее, молодчик… То есть без сапогов-то… Значит, племянник? А он хороший человек, ничего… Дай бог здоровья… Ничего… Я про Ивана Иваныча-то… К молокану поехал… О господи, помилуй!

Старик и говорил так, как будто было очень холодно, с расстановками и не раскрывая как следует рта; и губные согласные выговаривал он плохо, заикаясь на них, точно у него замерзли губы. Обращаясь к Егорушке, он ни разу не улыбнулся и казался строгим.

Дальше через две подводы шел с кнутом в руке человек в длинном рыжем пальто, в картузе и сапогах с опустившимися голенищами. Этот был не стар, лет сорока. Когда он оглянулся, Егорушка увидел длинное, красное лицо с жидкой козлиной бородкой и с губчатой шишкой под правым глазом. Кроме этой очень некрасивой шишки, у него была еще одна особая примета, резко бросавшаяся в глаза: в левой руке держал он кнут, а правою помахивал таким образом, как будто дирижировал невидимым хором; изредка он брал кнут подмышку и тогда уж дирижировал обеими руками и что-то гудел себе под нос.

Следующий за ним подводчик представлял из себя длинную, прямолинейную фигуру с сильно покатыми плечами и с плоской, как доска, спиной. Он держался прямо, как будто маршировал или проглотил аршин, руки у него не болтались, а отвисали, как прямые палки, и шагал он как-то деревянно, на манер игрушечных солдатиков, почти не сгибая колен и стараясь сделать шаг возможно пошире; когда старик или обладатель губчатой шишки делали по два шага, он успевал делать только один, и потому казалось, что он идет медленнее всех и отстает. Лицо у него было подвязано тряпкой и на голове торчало что-то вроде монашеской скуфейки; одет он был в короткую хохлацкую чумарку, всю усыпанную латками, и в синие шаровары навыпуск, а обут в лапти.

Тех, кто был дальше, Егорушка уже не разглядывал. Он лег животом вниз, расковырял в тюке дырочку и от нечего делать стал вить из шерсти ниточки. Старик, шагавший внизу, оказался не таким строгим и серьезным, как можно было судить по его лицу. Раз начавши разговор, он уж не прекращал его.

— Ты куда же едешь? — спросил он, притопывая ногами.

— Учиться, — ответил Егорушка.

— Учиться? Ага… Ну, помогай царица небесная. Так. Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку бог один ум дает, а другому два ума, а иному и три… Иному три, это верно… Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то… А помрем все как есть.

Старик почесал себе лоб, взглянул красными глазами вверх на Егорушку и продолжал:

— Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение. Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету… Нету, это верно. Тебя как звать?

— Егорушка.

— Стало быть, Егорий… Святого великомученика Егор-гия Победоносца числа двадцать третьего апреля. А мое святое имя Пантелей… Пантелей Захаров Холодов… Мы Холодовы будем… Сам я уроженный, может, слыхал, из Тима, Курской губернии. Браты мои в мещане отписались и в городе мастерством занимаются, а я мужик… Мужиком остался. Годов семь назад ездил я туда… домой то есть. И в деревне был, и в городе… В Тиме, говорю, был. Тогда, благодарить бога, все живы и здоровы были, а теперь не знаю… Может, кто и помер… А помирать уж время, потому все старые, есть которые постаршее меня. Смерть ничего, оно хорошо, да только бы, конечно, без покаяния не помереть. Нет пуще лиха, как наглая смерть. Наглая-то смерть бесу радость. А коли хочешь с покаянием помереть, чтобы, стало быть, в чертоги божии запрету тебе не было, Варваре великомученице молись. Она ходатайница. Она, это верно… Потому ей бог в небесех такое положение определил, чтоб, значит, каждый имел полную праву ее насчет покаяния молить.

Пантелей бормотал и, по-видимому, не заботился о том, слышит его Егорушка или нет. Говорил он вяло, себе под нос, не повышая и не понижая голоса, но в короткое время успел рассказать о многом. Все рассказанное им состояло из обрывков, имевших очень мало связи между собой и совсем не интересных для Егорушки. Быть может, он говорил только для того, чтобы теперь утром после ночи, проведенной в молчании, произвести вслух проверку своим мыслям: все ли они дома? Кончив о покаянии, он опять заговорил о каком-то Максиме Николаевиче из-под Славяносербска:

— Да, повез парнишку… Повез, это верно… Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым, кашляющим смехом и закричал:

— Братцы, Дымов змея убил! Ей-богу!

Есть люди, об уме которых можно верно судить по их голосу и смеху. Чернобородый принадлежал именно к таким счастливцам: в его голосе и смехе чувствовалась непроходимая глупость. Кончив хлестать, русый Дымов поднял кнутом с земли и со смехом швырнул к подводам что-то похожее на веревку.

— Это не змея, а уж, — крикнул кто-то.

Деревянно шагавший человек с подвязанным лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул на нее и всплеснул своими палкообразными руками.

— Каторжный! — закричал он глухим, плачущим голосом. — За что ты ужика убил? Что он тебе сделал, проклятый ты? Ишь ужика убил! А ежели бы тебя так?

— Ужа нельзя убивать, это верно… — покойно забормотал Пантелей. — Нельзя… Это не гадюка. Он хоть по виду змея, а тварь тихая, безвинная… Человека любит… Уж-то…

Дымову и чернобородому, вероятно, стало совестно, потому что они громко засмеялись и, не отвечая на ропот, лениво поплелись к своим возам. Когда задняя подвода поровнялась с тем местом, где лежал убитый уж, человек с подвязанным лицом, стоящий над ужом, обернулся к Пантелею и спросил плачущим голосом:

— Дед, ну за что он убил ужика? Глаза у него, как теперь разглядел Егорушка, были маленькие, тусклые, лицо серое, больное и тоже как будто тусклое, а подбородок был красен и представлялся сильно опухшим.

— Дед, ну за что убил? — повторил он, шагая рядом с Пантелеем.

— Глупый человек, руки чешутся, оттого и убил, — ответил старик. — А ужа бить нельзя… Это верно… Дымов, известно, озорник, все убьет, что под руку попадется, а Кирюха не вступился. Вступиться бы надо, а он — ха-ха-ха да хо-хо-хо… А ты, Вася, не серчай… Зачем серчать? Убили, ну и бог с ними… Дымов озорник, а Кирюха от глупого ума… Ничего… Люди глупые, непонимающие, ну и бог с ними. Вот Емельян никогда не тронет, что не надо. Никогда, это верно… Потому человек образованный, а они глупые… Емельян-то… Он не тронет.

Подводчик в рыжем пальто и с губчатой шишкой, дирижировавший невидимым хором, услышав свое имя, остановился и, выждав, когда Пантелей и Вася поровнялись с ним, пошел рядом.

— О чем разговор? — спросил он сиплым, придушенным голосом.

— Да вот Вася серчает, — сказал Пантелей. — Я ему разные слова, чтобы он не серчал, значит… Эх, ножки мои больные, стуженые! Э-эх! Раззуделись ради воскресенья, праздничка господня!

— Это от ходьбы, — заметил Вася.

— Не, паря, не… Не от ходьбы. Когда хожу, словно легче, когда ложусь да согреюсь — смерть моя. Ходить мне вольготней.

Емельян в рыжем пальто стал между Пантелеем и Васей и замахал рукой, как будто те собирались петь. Помахав немножко, он опустил руку и безнадежно крякнул.

— Нету у меня голосу! — сказал он. — Чистая напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное «Господи, помилуй», что мы на венчании у Мариновского пели; сидит оно в голове и в глотке… так бы, кажется, и спел, а не могу! Нету голосу!

Он помолчал минуту, о чем-то думая, и продолжал:

— Пятнадцать лет был в певчих, во всем Луганском заводе, может, ни у кого такого голоса не было, а как, чтоб его шут, выкупался в третьем году в Донце, так с той поры ни одной ноты не могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу все равно, что работнику без руки. — Это верно, — согласился Пантелей.

— Об себе я так понимаю, что я пропащий человек и больше ничего.

В это время Вася нечаянно увидел Егорушку. Глаза его замаслились и стали еще меньше.

— И паничек с нами едет! — сказал он и прикрыл нос рукавом, точно застыдившись. — Какой извозчик важный! Оставайся с нами, будешь с обозом ездить, шерсть возить.

Мысль о совместимости в одном теле паничка с извозчиком показалась ему, вероятно, очень курьезной и остроумной, потому что он громко захихикал и продолжал развивать эту мысль. Емельян тоже взглянул вверх на его ручку, но мельком и холодно. Он был занят своими мыслями и, если бы не Вася, то не заметил бы присутствия Егорушки. Не прошло и пяти минут, как он опять замахал рукой, потом, расписывая своим спутникам красоты венчального «Господи, помилуй», которое ночью пришло ему на память, взял кнут подмышку и замахал обеими руками.

За версту от деревни обоз остановился около колодца с журавлем. Опуская в колодец свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач. Первый подбежал пить Дымов. Он пил со смехом, часто отрываясь от ведра и рассказывая Кирюхе о чем-то смешном, потом повернулся и громко, на всю степь, произнес штук пять нехороших слов. Егорушка не понимал значения подобных слов, но что они были дурные, ему было хорошо известно. Он знал об отвращении, которое молчаливо питали к ним его родные и знакомые, сам, не зная почему, разделял это чувство и привык думать, что одни только пьяные да буйные пользуются привилегией произносить громко эти слова. Он вспомнил убийство ужа, прислушалея к смеху Дымова и почувствовал к этому человеку что-то вроде ненависти. И, как нарочно, Дымов в это время увидел Егорушку, который слез с воза и шел к колодцу; он громко засмеялся и крикнул:

— Братцы, старик ночью мальчишку родил!

Кирюха закашлялся от басового смеха. Засмеялся и еще кто-то, а Егорушка покраснел и окончательно решил, что Дымов очень злой человек.

Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену. Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и удивить этим весь мир. Его шальной насмешливый взгляд скользил по дороге, по обозу, и небу, ни на чем не останавливался и, казалось, искал, кого бы убить от нечего делать и над чем бы посмеяться. По-видимому, он никого не боялся, ничем не стеснял себя и, вероятно, совсем не интересовался мнением Егорушки… А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку.

Пантелей тоже подошел к ведру. Он вынул из кармана зеленый лампадный стаканчик, вытер его тряпочкой, зачерпнул им из ведра и выпил, потом еще раз зачерпнул, завернул стаканчик в тряпочку и положил его обратно в карман.

— Дед, зачем ты пьешь из лампадки? — удивился Егорушка.

— Кто пьет из ведра, а кто из лампадки, — ответил уклончиво старик. — Каждый по-своему… Ты из ведра пьешь, ну и пей на здоровье…

— Голубушка моя, матушка-красавица, — заговорил вдруг Вася ласковым, плачущим голосом. — Голубушка моя!

Глаза его были устремлены вдаль, они замаслились, улыбались, и лицо приняло такое же выражение, какое у него было ранее, когда он глядел на Егорушку.

— Кому это ты? — спросил Кирюха.

— Лисичка-матушка… легла на спину и играет, словнособачка…

Все стали смотреть вдаль и искать глазами лисицу, но ничего не нашли. Один только Вася видел что-то своими мутными серыми глазками и восхищался. Зрение у него, как потом убедился Егорушка, было поразительно острое. Он видел так хорошо, что бурая пустынная степь была для него всегда полна жизни и содержания. Стоило ему только вглядеться вдаль, чтобы увидеть лисицу, зайца, дрохву или другое какое-нибудь животное, держащее себя подальше от людей. Немудрено увидеть убегающего зайца или летящую дрохву — это видел всякий, проезжавший степью, — но не всякому доступно видеть диких животных в их домашней жизни, когда они не бегут, не прячутся и не глядят встревоженно по сторонам. А Вася видел играющих лисиц, зайцев, умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои «точки». Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему.

Когда обоз тронулся дальше, в церкви зазвонили к обедне.

Федор Достоевский. Дневник писателя

Март, 1877 г.

I. «ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС»

О, не думайте, что я действительно затеваю поднять «еврейский вопрос»! Я написал это заглавие в шутку. Поднять такой величины вопрос, как положение еврея в России и о положении России, имеющей в числе сынов своих три миллиона евреев, — я не в силах. Вопрос этот не в моих размерах. Но некоторое суждение мое я всё же могу иметь, и вот выходит, что суждением моим некоторые из евреев стали вдруг интересоваться. С некоторого времени я стал получать от них письма, и они серьезно и с горечью упрекают меня за то, что я на них «нападаю», что я «ненавижу жида», ненавижу не за пороки его, «не как эксплуататора», а именно как племя, то есть вроде того, что: «Иуда, дескать, Христа продал». Пишут это «образованные» евреи, то есть из таких, которые (я заметил это, но отнюдь не обобщаю мою заметку, оговариваюсь заранее) — которые всегда как бы постараются дать вам знать, что они, при своем образовании, давно уже не разделяют «предрассудков» своей нации, своих религиозных обрядов не исполняют, как прочие мелкие евреи, считают это ниже своего просвещения, да и в бога, дескать, не веруем. Замечу в скобках и кстати, что всем этим господам из «высших евреев», которые так стоят за свою нацию, слишком даже грешно забывать своего сорокавекового Иегову и отступаться от него. И это далеко не из одного только чувства национальности грешно, а и из других, весьма высокого размера причин. Да и странное дело: еврей без бога как-то немыслим; еврея без бога и представить нельзя. Но тема эта из обширных, мы ее пока оставим. Всего удивительнее мне то: как это и откуда я попал в ненавистники еврея как народа, как нации? Как эксплуататора и за некоторые пороки мне осуждать еврея отчасти дозволяется самими же этими господами, но — но лишь на словах: на деле трудно найти что-нибудь раздражительнее и щепетильнее образованного еврея и обидчивее его, как еврея. Но опять-таки: когда и чем заявил я ненависть к еврею как к народу? Так как в сердце моем этой ненависти не было никогда, и те из евреев, которые знакомы со мной и были в сношениях со мной, это знают, то я, с самого начала и прежде всякого слова, с себя это обвинение снимаю, раз навсегда, с тем, чтоб уж потом об этом и не упоминать особенно. Уж не потому ли обвиняют меня в «ненависти», что я называю иногда еврея «жидом?» Но, во-первых, я не думал, чтоб это было так обидно, а во-вторых, слово «жид», сколько помню, я упоминал всегда для обозначения известной идеи: «жид, жидовщина, жидовское царство» и проч. Тут обозначалось известное понятие, направление, характеристика века. Можно спорить об этой идее, не соглашаться с нею, но не обижаться словом. Выпишу одно место из письма одного весьма образованного еврея, написавшего мне длинное и прекрасное во многих отношениях письмо, весьма меня заинтересовавшее. Это одно из самых характерных обвинений меня в ненависти к еврею как к народу. Само собою разумеется, что имя г-на NN, мне писавшего это письмо, останется под самым строгим анонимом.

«… Но я намерен затронуть один предмет, который я решительно не могу себе объяснить. Это ваша ненависть к «жиду», которая проявляется почти в каждом выпуске вашего «Дневника».

Я бы хотел знать, почему вы восстаете против жида, а не против эксплуататора вообще, я не меньше вашего терпеть не могу предрассудков моей нации, — я немало от них страдал, — но никогда не соглашусь, что в крови этой нации живет бессовестная эксплуатация.

Неужели вы не можете подняться до основного закона всякой социальной жизни, что все без исключения граждане одного государства, если они только несут на себе все повинности, необходимые для существования государства, должны пользоваться всеми правами и выгодами его существования, и что для отступников от закона, для вредных членов общества должна существовать одна и та же мера взыскания, общая для всех?.. Почему же все евреи должны быть ограничены в правах, и почему для них должны существовать специальные карательные законы? Чем эксплуатация чужестранцев (евреи ведь все-таки русские подданные): немцев, англичан, греков, которых в России такая пропасть, лучше жидовской эксплуатации? Чем русский православный кулак, мироед, целовальник, кровопийца, которых так много расплодилось во всей России, лучше таковых из жидов, которые все-таки действуют в ограниченном кругу? Чем такой-то лучше такого-то…

(Здесь почтенный корреспондент сопоставляет несколько известных русских кулаков с еврейскими в том смысле, что русские не уступят. Но что же это доказывает? Ведь мы нашими кулаками не хвалимся, не выставляем их как примеры подражания и, напротив, в высшей степени соглашаемся, что и те, и другие нехороши.)

Таких вопросов я бы мог вам задавать тысячами.

Между тем вы, говоря о «жиде», включаете в это понятие всю страшно нищую массу трехмиллионного еврейского населения в России, из которых два миллиона 900000, по крайней мере, ведет отчаянную борьбу за жалкое существование, нравственно чище не только других народностей, но и обоготворяемого вами русского народа. В это название вы включаете и ту почтенную цифру евреев, получивших высшее образование, отличающихся на всех поприщах государственной жизни, берите хоть…

(Тут опять несколько имен, которых я, кроме Гольдштейнова, считаю не вправе напечатать, потому что некоторым из них, может быть, неприятно будет прочесть, что они происходят из евреев.)

…Гольдштейна (геройски умершего в Сербии за славянскую идею) и работающих на пользу общества и человечества? Ваша ненависть к «жиду» простирается даже на Дизраэли… который, вероятно, сам не знает, что его предки были когда-то испанскими евреями, и который, уж конечно, не руководит английской консервативной политикой с точки зрения «жида»…

Нет, к сожалению, вы не знаете ни еврейского народа, ни его жизни, ни его духа, ни его сорокавековой истории, наконец. К сожалению, потому, что вы, во всяком случае, человек искренний, абсолютно честный, а наносите бессознательно вред громадной массе нищенствующего народа, — сильные же «жиды», принимая сильных мира сего в своих салонах, конечно, не боятся ни печати, ни даже бессильного гнева эксплуатируемых. Но довольно об этом предмете! Вряд ли я вас убежду в моем взгляде, но мне крайне желательно было бы, чтобы вы убедили меня.»

Вот этот отрывок. Прежде, чем отвечу что-нибудь (ибо не хочу нести на себе такое тяжелое обвинение), — обращу внимание на ярость нападения и на степень обидчивости. Положительно, у меня во весь год издания «Дневника» не было таких размеров статьи против «жида», которая бы могла вызвать такой силы нападение. Во-вторых, нельзя не заметить, что почтенный корреспондент, коснувшись в этих немногих строках своих и до русского народа, не утерпел и не выдержал и отнесся к бедному русскому народу несколько слишком уж свысока. Правда, в России и от русских-то не осталось ни одного непроплеванного места (словечко Щедрина), а еврею тем «простительнее». Но во всяком случае ожесточение это свидетельствует ярко о том, как сами евреи смотрят на русских. Писал это действительно человек образованный и талантливый (не думаю только, чтоб без предрассудков); чего же ждать после того от необразованного еврея, которых так много, каких чувств к русскому? Я не в обвинение это говорю: всё это естественно; я только хочу указать, что в мотивах нашего разъединения с евреем виновен, может быть, и не один русский народ, и что скопились эти мотивы, конечно, с обеих сторон, и еще неизвестно, на какой стороне в большей степени. Отметив это, выскажу несколько слов в мое оправдание и, вообще, как я смотрю на это дело. И хоть вопрос этот, повторяю, мне и не по силам, но что же нибудь ведь и я могу выразить.

II. РRO И CONRA 1

Положим, очень трудно узнать сорокавековую историю такого народа, как евреи; но на первый случай я уже то одно знаю, что наверно нет в целом мире другого народа, который бы столько жаловался на судьбу свою, поминутно, за каждым шагом и словом своим, на свое принижение, на свое страдание, на свое мученичество. Подумаешь, не они царят в Европе, не они управляют там биржами хотя бы только, а стало быть, политикой, внутренними делами, нравственностью государств. Пусть благородный Гольдштейн умирает за славянскую идею. Но все-таки, не будь так сильна еврейская идея в мире, и, может быть, тот же самый «славянский» (прошлогодний) вопрос давно бы уже решен был в пользу славян, а не турок. Я готов поверить, что лорд Биконсфильд сам, может быть, забыл о своем происхождении, когда-то, от испанских жидов (наверно, однако, не забыл); но что он «руководил английской консервативной политикой» за последний год отчасти, с точки зрения жида, в этом, по-моему, нельзя сомневаться. «Отчасти-то» уж нельзя не допустить.

Но пусть всё это, с моей стороны, голословие, легкий тон и легкие слова. Уступаю. Но все-таки не могу вполне поверить крикам евреев, что уж так они забиты, замучены и принижены. На мой взгляд, русский мужик, да и вообще русский простолюдин, несет тягостей чуть ли не больше еврея. Мой корреспондент пишет мне в другом уже письме:

«Прежде всего необходимо предоставить им (евреям) все гражданские права (подумайте, что они лишены до сих пор самого коренного права: свободного выбора местожительства, из чего вытекает множество страшных стеснений для всей еврейской массы), как и всем другим чужим народностям в России, а потом уже требовать от них исполнения своих обязанностей к государству и к коренному населению».

Но подумайте и вы, г-н корреспондент, который сами пишете мне, в том же письме, на другой странице, что вы «не в пример больше любите и жалеете трудящуюся массу русского народа, чем еврейскую» (что уже слишком для еврея сильно сказано), — подумайте только о том, что когда еврей «терпел в свободном выборе местожительства», тогда двадцать три миллиона «русской трудящейся массы» терпели от крепостного состояния, что, уж конечно, было потяжелее «выбора местожительства». И что же, пожалели их тогда евреи? Не думаю; в западной окраине России и на юге вам на это ответят обстоятельно. Нет, они и тогда точно так же кричали о правах, которых не имел сам русский народ, кричали и жалобились, что они забиты и мученики, и что когда им дадут больше прав, «тогда и спрашивайте с нас исполнения обязанностей к государству и коренному населению». Но вот пришел освободитель и освободил коренной народ, и что же, кто первый бросился на него как на жертву, кто воспользовался его пороками преимущественно, кто оплел его вековечным золотым своим промыслом, кто тотчас же заместил, где только мог и поспел, упраздненных помещиков, с тою разницею, что помещики хоть и сильно эксплуатировали людей, но всё же старались не разорять своих крестьян, пожалуй, для себя же, чтоб не истощить рабочей силы, а еврею до истощения русской силы дела нет, взял свое и ушел. Я знаю, что евреи, прочтя это, тотчас же закричат, что это неправда, что это клевета, что я лгу, что я потому верю всем этим глупостям, что «не знаю сорокавековой истории» этих чистых ангелов, которые несравненно «нравственно чище не только других народностей, но обоготворяемого мною русского народа» (по словам корреспондента, см. выше). Но пусть, пусть они нравственно чище всех народов в мире, а русского уж, разумеется, а между тем, я только что прочел в мартовской книжке «Вестника Европы» известие о том, что евреи в Америке, Южных Штатах, уже набросились всей массой на многомиллионную массу освобожденных негров и уже прибрали ее к рукам по-своему, известным и вековечным своим «золотым промыслом» и, пользуясь неопытностью и пороками эксплуатируемого племени. Представьте же себе, когда я прочел это, мне тотчас же вспомнилось, что мне еще пять лет тому приходило это самое на ум, именно то, что вот ведь негры от рабовладельцев теперь освобождены, а ведь им не уцелеть, потому что на эту свежую жертвочку как раз набросятся евреи, которых столь много на свете. Подумал я это, и, уверяю вас, несколько раз потом в этот срок мне вспадало на мысль: «Да что же там ничего об евреях не слышно, что в газетах не пишут, ведь эти негры евреям клад, неужели пропустят?» И вот дождался, написали в газетах, прочел. А дней десять тому назад прочел в «Новом времени» (№ 371) корреспонденцию из Ковно, прехарактернейшую: «Дескать, до того набросились там евреи на местное литовское население, что чуть не сгубили всех водкой, и только ксендзы спасли бедных опившихся, угрожая им муками ада и устраивая между ними общества трезвости». Просвещенный корреспондент правда, сильно краснеет за свое население, до сих пор верующее в ксендзов и в муки ада, но он сообщает при этом, что поднялись вслед за ксендзами и просвещенные местные экономисты, начали устраивать сельские банки, именно чтобы спасти народ от процентщика-еврея, и сельские рынки, чтобы можно было «бедной трудящейся массе» получать предметы первой потребности по настоящей цене, а не по той, которую назначает еврей. Ну, вот я это всё прочел и знаю, что мне в один миг закричат, что всё это ничего не доказывает, что это от того, что евреи сами угнетены, сами бедны, и что всё это лишь «борьба за существование», что только глупец разобрать этого не может, и не будь евреи так сами бедны, а, напротив, разбогатей они, то мигом показали бы себя с самой гуманной стороны, так что мир бы весь удивили. Но ведь, конечно, все эти негры и литовцы еще беднее евреев, выжимающих из них соки, а ведь те (прочтите-ка корреспонденцию) гнушаются такой торговлей, на которую так падок еврей; во-вторых, не трудно быть гуманным и нравственным, когда самому жирно и весело, а чуть «борьба за существование», так и не подходи ко мне близко. Не совсем уж это, по-моему, такая ангельская черта, а в-третьих, ведь и я, конечно, не выставляю эти два известия из «Вестника Европы» и «Нового времени» за такие уж капитальные и всерешающие факты. Если начать писать историю этого всемирного племени, то можно тотчас же найти сто тысяч таких же и еще крупнейших фактов, так что один или два факта лишних ничего особенного не прибавят, но ведь что при этом любопытно: любопытно то, что чуть лишь вам — в споре ли или просто в минуту собственного раздумья — чуть лишь вам понадобится справка о еврее и делах его, — то не ходите в библиотеки для чтения, не ройтесь в старых книгах или в собственных старых отметках, не трудитесь, не ищите, не напрягайтесь, а не сходя с места, не подымаясь даже со стула, протяните лишь руку к какой хотите первой лежащей подле вас газете и поищите на второй или на третьей странице: непременно найдете что-нибудь о евреях, и непременно то, что вас интересует, непременно самое характернейшее и непременно одно и то же — то есть, всё одни и те же подвиги! Так ведь это, согласитесь сами, что-нибудь да значит, что-нибудь да указует, что-нибудь открывает же вам, хотя бы вы были круглый невежда в сорокавековой истории этого племени. Разумеется, мне ответят, что все обуреваемы ненавистью, а потому все лгут. Конечно, очень может случиться, что все до единого лгут, но в таком случае рождается тотчас другой вопрос: если все до единого лгут и обуреваемы такою ненавистью, то с чего-нибудь да взялась же эта ненависть, ведь что-нибудь значит же эта всеобщая ненависть, «ведь что-нибудь значит же слово «все!», как восклицал некогда Белинский.

«Свободный выбор местожительства!» Но разве русский «коренной» человек уж так совершенно свободен в выборе местожительства? Разве не продолжаются и до сих пор еще прежние, еще от крепостных времен оставшиеся и нежелаемые стеснения в полной свободе выбора местожительства и для русского простолюдина, на которые давно обращает внимание правительство? А что до евреев, то всем видно, что права их в выборе местожительства весьма и весьма расширились в последние двадцать лет. По крайней мере, они явились по России в таких местах, где прежде их не видывали. Но евреи всё жалуются на ненависть и стеснения. Пусть я не тверд в познании еврейского быта, но одно-то я уже знаю наверно и буду спорить со всеми, именно: что нет в нашем простонародье предвзятой, априорной, тупой, религиозной какой-нибудь ненависти к еврею, вроде: «Иуда, дескать, Христа продал». Если и услышишь это от ребятишек или от пьяных, то весь народ наш смотрит на еврея, повторяю это, без всякой предвзятой ненависти. Я пятьдесят лет видел это. Мне даже случалось жить с народом, в массе народа, в одних казармах, спать на одних нарах. Там было несколько евреев — и никто не презирал их, никто не исключал их, не гнал их. Когда они молились (а евреи молятся с криком, надевая особое платье), то никто не находил этого странным, не мешал им и не смеялся над ними, чего, впрочем, именно надо бы было ждать от такого грубого, по вашим понятиям, народа, как русские; напротив, смотря на них, говорили: «Это у них такая вера, это они так молятся», — и проходили мимо с спокойствием и почти с одобрением. И что же, вот эти-то евреи чуждались во многом русских, не хотели есть с ними, смотрели чуть не свысока (и это где же? В остроге!) и вообще, выражали гадливость и брезгливость, к русскому, к «коренному» народу. То же самое и в солдатских казармах, и везде по всей России: наведайтесь, спросите, обижают ли в казармах еврея как еврея, как жида, за веру, за обычай? Нигде не обижают, и так во всем народе. Напротив, уверяю вас, что и в казармах, и везде русский простолюдин слишком видит и понимает (да и не скрывают того сами евреи), что еврей с ним есть не захочет, брезгает им, сторонится и ограждается от него сколько может, и что же, — вместо того, чтоб обижаться на это, русский простолюдин спокойно и ясно говорит: «Это у него вера такая, это он по вере своей не ест и сторонится» (то есть, не потому, что зол), и, сознав эту высшую причину, от всей души извиняет еврея. А между тем мне иногда входила в голову фантазия: ну что, если б это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов — ну, во что обратились бы у них русские, и как бы они их третировали? Дали бы они им сравняться с собою в правах? Дали бы им молиться среди них свободно? Не обратили ли бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали ли бы кожу совсем? Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делывали они с чужими народностями в старину, в древнюю свою историю? Нет-с, уверяю вас, что в русском народе нет предвзятой ненависти к еврею, а есть, может быть, несимпатия к нему, особенно по местам и даже, может быть, очень сильная. О, без этого нельзя, это есть, но происходит это вовсе не от того, что он еврей, не из племенной, не из религиозной какой-нибудь ненависти, а происходит это от иных причин, в которых виноват уже не коренной народ, а сам еврей.

III. STATUS IN STATU. [2] СОРОК ВЕКОВ БЫТИЯ

Ненависть, да еще от предрассудков — вот в чем обвиняют евреи коренное население. Но если уж зашла речь о предрассудках, то как вы думаете: еврей менее питает предрассудков к русскому, чем русский к еврею? Не побольше ли? Вот я вам представлял примеры того, как относится русское простолюдье к еврею; а у меня перед глазами письма евреев, да не из простолюдья, а образованных евреев, и — сколько ненависти в этих письмах к «коренному населению»! А главное, — пишут, да и не примечают этого сами.

Видите ли, чтоб существовать сорок веков на земле, то есть, во весь почти исторический период человечества, да еще в таком плотном и нерушимом единении; чтобы терять столько раз свою территорию, свою политическую независимость, законы, почти даже веру, — терять и всякий раз опять соединяться, опять возрождаться в прежней идее, хоть и в другом виде, опять создавать себе и законы и почти веру — нет, такой живучий народ, такой необыкновенно сильный и энергический народ, такой беспримерный в мире народ не мог существовать без status in statu, который он сохранял всегда и везде, во время самых страшных, тысячелетних рассеяний и гонений своих. Говоря про status in statu, я вовсе не обвинение какое-нибудь хочу возвести. Но в чем, однако, заключается этот status in statu, в чем вековечно-неизменная идея его, и в чем суть этой идеи?

Излагать это было бы долго, да и невозможно в коротенькой статье, да и невозможно еще и по той даже причине, что не настали еще все времена и сроки, несмотря на протекшие сорок веков, и окончательное слово человечества об этом великом племени еще впереди. Но не вникая в суть и в глубину предмета, можно изобразить хотя бы некоторые признаки этого status in statu, по крайней мере, хоть наружно. Признаки эти: отчужденность и отчудимость на степени религиозного догмата, неслиянность, вера в то, что существует в мире лишь одна народная личность — еврей, а другие хоть есть, но все равно надо считать, что как бы их и не существовало. «Выйди из народов и составь свою особь и знай, что с сих пор ты един у бога, остальных истреби или в рабов обрати, или эксплуатируй. Верь в победу над всем миром, верь, что всё покорится тебе. Строго всем гнушайся и ни с кем в быту своем не сообщайся. И даже когда лишишься земли своей, политической личности своей, даже когда рассеян будешь по лицу всей земли, между всеми народами, всё равно верь всему тому, что тебе обещано, раз навсегда верь тому, что всё сбудется, а пока живи, гнушайся, единись и эксплуатируй и — ожидай, ожидай…» Вот суть идеи этого status in statu, а затем, конечно, есть внутренние, а может быть, и таинственные законы, ограждающие эту идею.

Вы говорите, господа образованные евреи и оппоненты, что уже это-то всё вздор, и что «если и есть status in statu (то есть, был, а теперь-де остались самые слабые следы), то единственно лишь гонения привели к нему, гонения породили его, религиозные, с средних веков и раньше, и явился этот status in statu единственно лишь из чувства самосохранения. Если же и продолжается, особенно в России, то потому, что еврей еще не сравнен в правах с коренным населением». Но вот что мне кажется: если б он был и сравнен в правах, то ни за что не отказался бы от своего status in statu. Мало того: приписывать status in statu одним лишь гонениям и чувству самосохранения — недостаточно. Да и не хватило бы упорства в самосохранении на сорок веков, надоело бы и сохранять себя такой срок. И сильнейшие цивилизации в мире не достигали и до половины сорока веков и теряли политическую силу и племенной облик. Тут не одно самосохранение стоит главной причиной, а некая идея, движущая и влекущая, нечто такое, мировое и глубокое, о чем, может быть, человечество еще не в силах произнесть своего последнего слова, как сказал я выше. Что религиозный-то характер тут есть по преимуществу — это-то уже несомненно. Что свой промыслитель, под именем прежнего первоначального Иеговы, с своим идеалом и с своим обетом продолжает вести свой народ к цели твердой — это-то уже ясно. Да и нельзя, повторю я, даже и представить себе еврея без бога, мало того, не верю я даже и в образованных евреев безбожников: все они одной сути, и еще бог знает чего ждет мир от евреев образованных! Еще в детстве моем я читал и слыхал про евреев легенду о том, что они-де и теперь неуклонно ждут мессию, все, как самый низший жид, так и самый высший и ученый из них, философ и кабалист-раввин, что они верят все, что мессия соберет их опять и Иерусалиме и низложит все народы мечом своим к их подножию; что потому-то-де евреи, по крайней мере в огромном большинстве своем, предпочитают лишь одну профессию — торг золотом и много что обработку его, и это всё будто бы для того, что когда явится мессия, то чтоб не иметь нового отечества, не быть прикрепленным к земле иноземцев, обладая ею, а иметь всё с собою лишь в золоте и драгоценностях, чтоб удобнее их унести, когда

Загорит, заблестит луч денницы:

И кимвал, и тимпан, и цевницы,

И сребро, и добро, и святыню

Понесем в старый дом, в Палестину.

Всё это, повторяю, слышал я как легенду, но я верю, что суть дела существует непременно, особенно в целой массе евреев, в виде инстинктивно-неудержимого влечения. Но чтоб сохранялась такая суть дела, уж конечно, необходимо, чтоб сохранялся самый строгий status in statu. Он и сохраняется. Стало быть, не одно лишь гонение было и есть ему причиною, а другая идея…

Если же существует вправду такой особый, внутренний, строгий строй у евреев, связующий их в нечто цельное и особное, то ведь почти еще можно задуматься над вопросом о совершенном сравнении во всем их прав с правами коренного населения. Само собою, всё что требует гуманность и справедливость, всё что требует человечность и христианский закон — всё это должно быть сделано для евреев. Но если они, во всеоружии своего строя и своей особности, своего племенного и религиозного отъединения, во всеоружии своих правил и принципов, совершенно противоположных той идее, следуя которой, доселе, по крайней мере, развивался весь европейский мир, потребуют совершенного уравнения всевозможных прав с коренным населением, то — не получат ли они уже тогда нечто большее, нечто лишнее, нечто верховное против самого коренного даже населения? Тут, конечно, укажут на других инородцев: «Что вот, дескать, сравнены или почти сравнены в правах, а евреи имеют прав меньше всех инородцев, и это-де потому, что боятся нас, евреев, что мы-де будто бы вреднее всех инородцев. А между тем, чем вреден еврей? Если и есть дурные качества в еврейском народе, то единственно потому, что сам русский народ таковым способствует, по русскому собственному невежеству своему, по необразованности своей, по неспособности своей к самостоятельности, по малому экономическому развитию своему. Русский-де народ сам требует посредника, руководителя, экономического опекуна в делах, кредитора, сам зовет его, сам отдается ему. Посмотрите, напротив, в Европе: там народы сильные и самостоятельные духом, с сильным национальным развитием, с привычкой давнишней к труду и с умением труда, и вот там не боятся дать все права еврею! Слышно ли что-нибудь во Франции о вреде от status in statu тамошних евреев?»

Рассуждение, по-видимому, сильное, но, однако же, прежде всего тут мерещится одна заметка в скобках, а именно: «Стало быть, еврейству там и хорошо, где народ еще невежествен, или несвободен, или мало развит экономически, — тут-то, стало быть, ему и лафа!» И вместо того, чтоб, напротив, влиянием своим поднять этот уровень образования, усилить знание, породить экономическую способность в коренном населении, вместо того еврей, где ни поселялся, там еще пуще унижал и развращал народ, там еще больше приникало человечество, еще больше падал уровень образования, еще отвратительнее распространялась безвыходная, бесчеловечная бедность, а с нею и отчаяние. В окраинах наших спросите коренное население: что двигает евреем и что двигало им столько веков? Получите единогласный ответ: безжалостность; «двигали им столько веков одна лишь к нам безжалостность и одна только жажда напиться нашим потом и кровью». И действительно, вся деятельность евреев в этих наших окраинах заключалась лишь в постановке коренного населения сколь возможно в безвыходную от себя зависимость, пользуясь местными законами. О, тут они всегда находили возможность пользоваться правами и законами. Они всегда умели водить дружбу с теми, от которых зависел народ, и уж не им бы роптать хоть тут-то на малые свои права сравнительно с коренным населением. Довольно они их получали у нас, этих прав, над коренным населением. Что становилось, в десятилетия и столетия, с русским народом там, где поселялись евреи, — о том свидетельствует история наших русских окраин. И что же? Укажите на какое-нибудь другое племя из русских инородцев, которое бы, по ужасному влиянию своему, могло бы равняться в этом смысле с евреем? Не найдете такого; в этом смысле еврей сохраняет всю свою оригинальность перед другими русскими инородцами, а причина тому, конечно, этот status in statu его, дух которого дышит именно этой безжалостностью ко всему, что не есть еврей, к этому неуважению ко всякому народу и племени и ко всякому человеческому существу, кто не есть еврей. И что в том за оправдание, что вот на западе Европы не дали одолеть себя народы и что, стало быть, русский народ сам виноват? Потому что русский народ в окраинах России оказался слабее европейских народов (и единственно вследствие жестоких вековых политических своих обстоятельств), потому только и задавить его окончательно эксплуатацией, а не помочь ему?

Если же и указывают на Европу, на Францию, например, то вряд ли и там безвреден был status in statu. Конечно, христианство и идея его там пали и падают не по вине еврея, а по своей вине, тем не менее, нельзя не указать и в Европе на сильное торжество еврейства, заменившего многие прежние идеи своими. О, конечно, человек всегда и во все времена боготворил матерьялизм и наклонен был видеть и понимать свободу лишь в обеспечении себя накопленными изо всех сил и запасенными всеми средствами деньгами. Но никогда эти стремления не возводились так откровенно и так поучительно в высший принцип, как в нашем девятнадцатом веке. «Всяк за себя и только за себя и всякое общение между людьми единственно для себя» — вот нравственный принцип большинства теперешних людей, (основная идея буржуазии, заместившей собою в конце прошлого столетия прежний мировой строй и ставшая главной идеей всего нынешнего столетия во всем европейском мире.) и даже не дурных людей, а, напротив, трудящихся, не убивающих, не ворующих. А безжалостность к низшим массам, а падение братства, а эксплуатация богатого бедным — о, конечно, все это было и прежде и всегда, но — но не возводилось же на степень высшей правды и науки, но осуждалось же христианством, а теперь, напротив, возводится в добродетель. Стало быть, недаром же все-таки царят там повсеместно евреи на биржах, недаром они движут капиталами, недаром же они властители кредита и недаром, повторю это, они же властители и всей международной политики, и что будет дальше — конечно, известно и самим евреям: близится их царство, полное их царство! Наступает вполне торжество идей, перед которыми никнут чувства человеколюбия, жажда правды, чувства христианские, национальные и даже народной гордости европейских народов. Наступает, напротив, матерьялизм, слепая, плотоядная жажда личного матерьяльного обеспечения, жажда личного накопления денег всеми средствами — вот всё, что признано за высшую цель, за разумное, за свободу, вместо христианской идеи спасения лишь посредством теснейшего нравственного и братского единения людей. Засмеются и скажут, что это там вовсе не от евреев. Конечно, не от одних евреев, но если евреи окончательно восторжествовали и процвели в Европе именно тогда, когда там восторжествовали эти новые начала даже до степени возведения их в нравственный принцип, то нельзя не заключить, что и евреи приложили тут своего влияния. Наши оппоненты указывают, что евреи, напротив, бедны, повсеместно даже бедны, а в России особенно, что только самая верхушка евреев богата, банкиры и цари бирж, а из остальных евреев чуть ли не девять десятых их — буквально нищие, мечутся из-за куска хлеба, предлагают куртаж, ищут, где бы урвать копейку на хлеб. Да, это, кажется, правда, но что же это обозначает? Не значит ли это именно, что в самом труде евреев (то есть, огромного большинства их, по крайней мере), в самой эксплуатации их заключается нечто неправильное, ненормальное, нечто неестественное, несущее само в себе свою кару. Еврей предлагает посредничество, торгует чужим трудом. Капитал есть накопленный труд; еврей любит торговать чужим трудом! Но всё же это пока ничего не изменяет; зато верхушка евреев воцаряется над человечеством всё сильнее и тверже и стремится дать миру свой облик и свою суть. Евреи все кричат, что есть же и между ними хорошие люди. О боже! Да разве в этом дело? Да и вовсе мы не о хороших или дурных людях теперь говорим. И разве между теми нет тоже хороших людей? Разве покойный парижский Джеме Ротшильд был дурной человек? Мы говорим о целом и об идее его, мы говорим о ясидовстве и об идее жидовской, охватывающей весь мир, вместо «неудавшегося» христианства…

IV. НО ДА ЗДРАВСТВУЕТ БРАТСТВО!

Но что же я говорю и зачем? Или и я враг евреев? Неужели правда, как пишет мне одна, безо всякого для меня сомнения (что уже видно по письму ее и по искренним, горячим чувствам письма этого), благороднейшая и образованная еврейская девушка, — неужели и я, по словам ее, враг этого «несчастного» племени, на которое я «при всяком удобном случае будто бы так жестоко нападаю». «Ваше презрение к жидовскому племени, которое «ни о чем, кроме себя, не думает» и т. д. и т. д., очевидно». — Нет, против этой очевидности я восстану, да и самый факт оспариваю. Напротив, я именно говорю и пишу, что «всё, что требует гуманность и справедливость, всё, что требует человечность и христианский закон, — всё это должно быть сделано для евреев». Я написал эти слова выше, но теперь я еще прибавлю к ним, что, несмотря на все соображения, уже мною выставленные, я окончательно стою, однако же, за совершенное расширение прав евреев в формальном законодательстве и, если возможно только, и за полнейшее равенство прав с коренным населением (NB, хотя, может быть, в иных случаях, они имеют уже и теперь больше прав или, лучше сказать, возможности ими пользоваться, чем само коренное население). Конечно, мне приходит тут же на ум, например, такая фантазия: ну что если пошатнется каким-нибудь образом и от чего-нибудь наша сельская община, ограждающая нашего бедного коренника-мужика от стольких зол, — ну что если тут же к этому освобожденному мужику, столь неопытному, столь не умеющему сдержать себя от соблазна, и которого именно опекала доселе община, — нахлынет всем кагалом еврей — да что тут: тут мигом конец его: всё имущество его, вся сила его перейдет назавтра же во власть еврея, и наступит такая пора, с которой не только не могла бы сравняться пора крепостничества, но даже татарщина.

Но несмотря на все «фантазии» и на всё, что я написал выше, я все-таки стою за полное и окончательное уравнение прав — потому что это Христов закон, потому что это христианский принцип. Но если так, то для чего же я исписал столько страниц, и что хотел выразить, если так противуречу себе? А вот именно то, что я не противуречу себе и что с русской, с коренной стороны, нет и не вижу препятствий в расширении еврейских прав, но утверждаю зато, что препятствия эти лежат со стороны евреев несравненно больше, чем со стороны русских, и что если до сих пор не созидается того, чего желалось бы всем сердцем, то русский человек в этом виновен несравненно менее, чем сам еврей. Подобно тому, как я выставлял еврея-простолюдина, который не хотел сообщаться и есть с русскими, а те не только не сердились и не мстили ему за это, а, напротив, разом осмыслили и извинили его, говоря: «Это он потому, что у него вера такая» — подобно тому, то есть, этому еврею-простолюдину, мы и в интеллигентном еврее видим весьма часто такое же безмерное и высокомерное предубеждение против русского. О, они кричат, что они любят русский народ; один так даже писал мне, что он именно скорбит о том, что русский народ не имеет религии и ничего не понимает в своем христианстве. Это уже слишком сильно сказано для еврея, и рождается лишь вопрос: понимает ли что в христианстве сам-то этот высокообразованный еврей? Но самомнение и высокомерие есть одно из очень тяжелых для нас, русских, свойств еврейского характера. Кто из нас, русский или еврей, более неспособен понимать друг друга? Клянусь, я оправдаю скорее русского: у русского, по крайней мере, нет (положительно, нет!) религиозной ненависти к еврею. А остальных предубеждений где, у кого больше? Вон евреи кричат, что они были столько веков угнетены и гонимы, угнетены и гонимы и теперь, и что это, по крайней мере, надобно взять в расчет русскому при суждении о еврейском характере. Хорошо, мы и берем в расчет и доказать это можем: в интеллигентном слое русского народа не раз уже раздавались голоса за евреев. Ну, а евреи: брали ли и берут ли они в расчет, жалуясь и обвиняя русских, столько веков угнетений и гонений, которые перенес сам русский народ? Неужто можно утверждать, что русский народ вытерпел меньше бед и зол «в свою историю», чем евреи где бы то ни было? И неужто можно утверждать, что не еврей, весьма часто, соединялся с его гонителями, брал у них на откуп русский народ и сам обращался в его гонителя? Ведь это всё было же, существовало, ведь это история, исторический факт, но мы нигде не слыхали, чтоб еврейский народ в этом раскаивался, а русский народ он все-таки обвиняет за то, что тот мало любит его.

Но «буди! буди!» Да будет полное и духовное единение племен и никакой разницы прав! А для этого я, прежде всего, умоляю моих оппонентов и корреспондентов-евреев быть, напротив, к нам, русским, снисходительнее и справедливее. Если высокомерие их, если всегдашняя «скорбная брезгливость» евреев к русскому племени есть только предубеждение, «исторический нарост», а не кроется в каких-нибудь гораздо более глубоких тайнах его закона и строя, — то да рассеется всё это скорее и да сойдемся мы единым духом, в полном братстве, на взаимную помощь и на великое дело служения земле нашей, государству и отечеству нашему! Да смягчатся взаимные обвинения, да исчезнет всегдашняя экзальтация этих обвинений, мешающая ясному пониманию вещей. А за русский народ поручиться можно: о, он примет еврея в самое полное братство с собою, несмотря на различие в вере, и с совершенным уважением к историческому факту этого различия, но все-таки для братства, для полного братства нужно братство с обеих сторон. Пусть еврей покажет ему и сам хоть сколько-нибудь братского чувства, чтоб ободрить его. Я знаю, что в еврейском народе и теперь можно отделить довольно лиц, ищущих и жаждущих устранения недоумении, людей притом человеколюбивых, и не я буду молчать об этом, скрывая истину. Вот для того-то, чтоб эти полезные и человеколюбивые люди не унывали и не падали духом, и чтоб сколько-нибудь ослабить предубеждения их и тем облегчить им начало дела, я и желал бы полного расширения прав еврейского племени, по крайней мере, по возможности, именно насколько сам еврейский народ докажет способность свою принять и воспользоваться правами этими без ущерба коренному населению. Даже бы можно было уступить вперед, сделать с русской стороны еще больше шагов вперед… Вопрос только в том: много ли удастся сделать этим новым, хорошим людям из евреев, и насколько сами они способны к новому и прекрасному делу настоящего братского единения с чуждыми им по вере и по крови людьми?

Василий Розанов. Европа и евреи

Слава Богу, Россия теперь — не рабыня, лежащая безмолвно и бесправно у подножия все забравшего себе чиновника, — притом, довольно безыдейного и с притупленными желаниями, с отяжелевшей волей. Россия теперь «сама», и эта «сама Россия» справится с евреем и с еврейством, которые слишком торопливо решили, что если они накинули петлю на шею ее газет и журналов, то задушили и всячески голос России, страдание России, боль России, унижение России.

…что уже никто и не услышит этого голоса, ее жалобы, ее страдания, ее боли, ее унижения. Но русский парод имеет ум помимо газет и журналов. Он сумеет осмотреться в окружающей его действительности без печатной указки. Сумеет оценить «печатную демократию», распластанно лежащую перед «гонимыми банкирами», «утесненными держателями ссудных лавок», «обездоленных» скупщиков русского добра и заправил русского труда. Минский, стихотворец и адвокат, говорил мне в 1905 году, в пору октябрьской забастовки:

«Конечно, евреи способнее русских и желают сидеть в передних рядах кресел» (он представлял жизнь как бы театром, с актерами и зрителями, и соответственно этому выразил свою мысль). В двух учебных (частных) заведениях Петербурга, где учеников и учениц половина на половину евреев и русских, — евреи уже делали попытку бить русских товарищей, но (по крайней мере, в одном заведении) получили хорошую «сдачу». Раздраженно один малыш воскликнул моему 14-летнему сыну:

— Все равно, евреи богаче русских! — и одолеют! В другой раз:

— За евреев заступится Австрия, Россия будет разбита, и тогда мы получим все, что нужно.

Эти выкрики 14-летних еврейских мальчиков выдают тайну семей еврейских, гостиных еврейских, кабинетов еврейских. Они показывают, как «нас там любят»… Уже мечтают, сколько они возьмут за шкуру убитого медведя на международном рынке мехов…

Но, господа! — медведь-то еще не застрелен, а гуляет в лесу. Он долго дремал в берлоге, сосал лапу. Но ваше злодеяние над кротким, тихим, никого не обидевшим мальчиком Андрюшкой Ющинским разбудило его…

В. Р.

Р. S. В сентябре 1899 года, сейчас по окончании дела Дрейфуса, мне пришлось сказать несколько слов в статье «Европа и евреи», предостережительных в нашу сторону, в сторону христиан и европейцев. Уже тогда я предлагал «перестроиться», дабы не понести около евреев судьбы «персов перед македонянами» Эту статью, всякое слово которой можно повторить и сейчас, поставив лишь вместо «Франция» имя «Россия», я перепечатываю здесь

Спб 27 января 1914 г.

Процесс Дрейфуса окончился. Но хорошо ли Европа разобрала вкус этого горького, терпкого, вонючего плода, который три года жевала и едва имела силы с ним справиться? «Еще две таких победы, — сказал Пирр-победитель о римлянах, — и я погиб». Так много он потерял в битве. Так много потеряла Франция, да и такою роковою угрозою для целой Европы стоит странное дело о капитане-изменнике. О «капитане» и об «изменнике» как будто мало тех и других на свете, и дела их ведает суд, и они падают в Лету, не возбуждая ничьего внимания и ничьего любопытства Но на этот раз, во всяком случае, человек не безупречной репутации и отталкивающей карьеры был еврей. И вот Лета не смогла поглотить его — рамки суда раздвинулись, стены «Palais de Justice» пали, «дело» выросло в вопрос почти о судьбе Франции, и последняя, вздрогнув, имеет причины подумать. «Еще две-три таких победы — и я погибла». «Кто был бесчестен, один Дрейфус или вся Франция?» — чудовищный вопрос, какого, казалось, никогда не ставилось между человеком — повторяем, по крайней мере, сомнительной репутации — и между первоклассною страною с тысячелетнею историею — «Был ли и особенно есть ли в настоящее время Дрейфус-изменник Франции?» — вот о чем нужно спросить, потому что было «дело Дрейфуса». И если бы там, в разных «dossier», в «bordereau», было все чисто, то неужели Дрейфус и евреи будут еще расписываться в «любви к Франции» как к «своему отечеству», когда они сделали нечеловеческие усилия не к тому, чтобы передать там Германии какие-то «мобилизационные планы», а чтобы «сорвать самую Францию», как игрок срывает банк. Не удалось, оборвалось. Но усилие было так гигантно, что Франция затрещала по швам Они, ces juifs, «любят Францию» Берегись, Франция, — да берегись и Европа. Это «первое предостережение»

«Измена», — все говорят «об измене», все препираются о ней «Ее не было», она «не доказана», «нет улик». Да какой вам улики надобно, кроме этой же «affaire», и что такое измена, как не «злоумышление против отечества», «желание предать его», «желание погубить его». Ну, «не было измены Дрейфуса», есть «измена еврейства», и не было «шпионской проделки», так было и есть, остается в сложнейшем и обобщеннейшем смысле, в смысле самом грандиозном, — «государственное преступление», не только доказанное и всеми видимое, но и совершенно признаваемое самими евреями, так нежно любившими свое отечество три года. Да и до чего опасная измена, на какой мучительной подкладке. Так или иначе совершилось темное дело, но, ни от кого не скрывая и при полном свете дня, Франция как страна, как организация, как управление — шельмовалась без пощады. Вот уж истинные «бичи Иеровоама», просвистевшие над спиной прекраснейшей и благороднейшей из европейских стран. Не знаем, виновен ли Дрейфус, но видим Францию уличенную, опозоренную каким-то лакейским способом наказания. Так бьют Расплюевых, так били Францию — светоч, долгое время светоч нашей цивилизации. Вы помните мучительнейшую минуту, в финале комедии, где жених и герои уличается в мошенничестве эта минута растянута была на три года (ведь это пытка), и под пятою мошеннического заподозривания билось целое правительство. Дело так и кануло в Лету темным, светло же, как день, одно — что Франция была три года в положении желающего вывернуться и не могущего вывернуться из беды Кречинского. Никогда так человека не мучил, не пытал человек. Они, евреи «сыны Франции»!

Сыны, так любящие «свое отечество», «свою Францию». И ее буковые леса, ее Рону, ее литературу от Абеляра до А. Мюссе, ее науку от бенедиктинцев до Пастера. Ведь эта все — одна Франция господа, одна б месте с теперешним правительством, пусть и плоховатым, о чем француз заплачет а не посмеется.

Посмеяться может только чужеродец который, заушая «правительство», думает, что он нисколько не бьет Францию.

* * *

Тут вопрос не о том, кто светел, а о том, кто силен Конечно, Франция светлее еврейства Ведь «дело Дрейфуса» было попыткою сорвать «нравственный банк» Франции отсюда вся его вязкость, упорство, и отсюда же всемирное к нему внимание. Очень интересен «сам» Дрейфус или «генерал Буадефр». Царями столько не занимаются, и смерти императрицы австрийской, тоже невинно погибшей, не было дано и сотой доли внимания, какое дано было «невинно заподозренному Дрейфусу» Европа следила кто у кого сорвет банк, и притом такого странного характера, что там заложена была самая душа и жизнь игроков прекраснейшей страны, древнейшего и очень странного народа. И игра была удивительно выбрана в момент ну, проиграй еврей — и ничего не теряет еврейство, «да, мы ошиблись, один из нас — мошенник и изменник, но у Франции остается 100 000 честных израильтян, совершенно искренно любящих свое отечество» Это в случае проигрыша, а в случае выигрыша. А в случае выигрыша «срывался моральный банк» вовсе не Гонза, Буадефра и проч, и проч, а именно Франции в самом ее сердце, в самом ее центре. А оттуда бежит кровь по всем членам, и ядовитый укол в «штаб» парализовал бы, конечно, самое тело страны и «любимого отечества». Оставим вопрос о «светлом духе» еврейства и обратимся к их силе.

Сила эта — в цепкости и солидарности. Нам передавали в эту зиму, что когда одна из одесских газет пробовала временно стать «против Дрейфуса», то поутру множество евреев выбежали из дому на улицу и, манифестируя свое негодование, рвали в клочки только что полученные номера этой газеты. Париж — Одесса, это не рукой подать. Затем «дело Дрейфуса» несколько раз глохло. Да и что за «дело», решительно — грязное дело, грязна его тема, и далеко не херувим человек. Вспомним у нас Новикова и Радищева: такие ли люди? — и тоже «сидели» без «вины». Так мы говорим, что «дело Дрейфуса» глохло. Но в то время, когда столько невинных глухо погибло, и вся история Тауэра и Бастилии есть история глухой погибели человека, «свои» не дали погибнуть ангелоподобному капитану. Мы исследуем силу еврейства и указываем на его цепкость. Евреев немного — 7 млн. человек. Персов было гораздо больше, чем македонян: но македоняне шли «фалангой», т. е. «свиньей» (форма военного построения), и, разрезая кучи, тьмы тем персов, — их побеждали. Секрет еврейства состоит в том, что они по связности подобны конденсатору, заряженному электричеством. Троньте тонкою иглою его — и вся сила, и все количество электричества, собранное в хранителе-конденсаторе, разряжается под точкою булавочного укола. В Париже 3 млн. французов, но ведь евреев там сколько на земном шаре — 1 млн.; в Вильне русских около 40 тысяч человек, а евреев в Вильне те же семь миллионов. И, конечно, евреи побеждают в Париже столь же легко, как и в Вильне.

«Первое предостережение», полученное в деле Дрейфуса Европою, показывает, что если Европа не перестроится в своих рядах, если она будет идти так же вразброд, — «по-персидски», «тьмы тьмами», — то она, несомненно, будет разрознена иудейскою «свиньею» и потеряет все, как персы перед македонянами. Дело — в социальном построении; у нас «каждый за себя», «Бог за всех»; у евреев «все за каждого», — и потому-то, может быть, у них «Бог» в точности «за всех». Мы — разобщены; они не только соединены, но слиты. У нас соединение — фразерство; у них — факт. Скажите, пожалуйста: поддерживала генеральный французский штаб французская печать так же, как одесситы-евреи Дрейфуса, т. е. так же априорно, столь же «в темную», до «окончательного выяснения»? Именно вот готовности «заранее», «a priori» отстоять «своего», — этой прекрасной «стенки» национального сознания — и не было во Франции, да и нет этой «стенки» нигде в Европе. — «Говорят, в штабе мошенники»… «Как интересно»… Жажда сплетни, жажда злобы, эти чувства «дамы просто прекрасной» и «дамы прекрасной во всех отношениях», — которые съедали друг друга и съедали всех своих знакомых из-за каких-то ситцев, тряпок, — эти воистину презренные чувства, конечно, взломались как вешний лед перед юдаической «свиньею», которая от Вильны до Парижа поперла в одну точку.

Поперла и… почти сломила. Берегись, Европа, твой лед хрупок, укрепи лед!

Сентябрь 1899 г.

Александр Куприн. «Не трогайте нашего языка…»

(Из письма Батюшкову 18 марта 1909 г.)

Чириков — (хотя у меня вышел не то Водовозов, не то Измайлов) — прекрасный писатель, славный товарищ, хороший семьянин, но в столкновении с Шолом Ашем он был совсем неправ. Потому, что нет ничего хуже полумер. Собрался кусать — кусай! А он не укусил, а только послюнил.

Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской повышенной чувствительности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но во сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуйте-ка еврея!? Ого-го! Какой вопль и визг поднимется среди этих фармацевтов, адвокатов, докторов, и, особенно громко, среди русских писателей, ибо, очень недурной беллетрист, Куприн; каждый еврей родится на предначертанной миссией быть русским писателем.

Я помню, что ты в Даниловском возмущался, когда я, дразнясь, звал евреев жидами. Я знаю также, что ты — самый корректный, нежный, правдивый и щедрый человек во всем мире — ты всегда далек от мотивов боязни, или рекламы, или сделки. Ты защищал их интересы и негодовал совершенно искренне. И уж если ты рассердился на эту банду литературной сволочи — стало быть, охамели от наглости.

И так же, как ты и я, думают, но не смеют об этом сказать, сотни людей. Я говорил интимно с очень многими из тех, кто распинается за еврейские интересы, ставя их куда выше народных, мужичьих. И они говорили мне, пугливо озираясь по сторонам, шепотом:

«Ей-Богу, надоело возиться с их болячками!»

Вот три честнейших человека: Короленко, Водовозов, Иорданский. Скажи им о том, что я сейчас пишу, скажи даже в самой смягченной форме. Конечно, они не согласятся и обо мне уронят несколько презрительных слов, как о бывшем офицере, о человеке без широкого образования, о пьянице, ну, — в лучшем случае как об enfant terrible. Но в душе им еврей более чужд, чем японец, чем негр, чем говорящая, сознательная, прогрессивная, партийная (представь себе такую) собака.

Целое племя из 10 тыс. человек каких-то айнов, или гиляков, или ороченов где-то на Крайнем севере перерезали себе глотки, потому что у них пали олени. Стоит ли о таком пустяке думать, когда у Хайки Мильман в Луцке выпустили пух из перины? (А ведь чего-нибудь да стоит та последовательность, с которой их били и бьют во все времена, начиная от времени египетских фараонов!) Где-нибудь в плодородной Самарской губернии жрут глину и лебеду — и ведь из года в год! Но мы, русские писатели, т. е. ты, я, Пошехонов, Водовозов, Гальперин, Шполянский, Городецкий, Шайкевич и Кулаков испускаем вопли о том, что ограничен прием учеников зубоврачебных школ. У башкир украли миллион десятин земли, прелестный Крым обратился в один сплошной лупанарий, разорили хищнически древнюю земельную культуру Кавказа и Туркестана, обуздывают по-хамски европейскую Финляндию, сожрали Польшу как государство, устроили бойню на Дальнем Востоке — и вот, ей-Богу, по поводу всего этого океана зла, несправедливости, насилия и скорби было выпущено гораздо меньше воплей, чем при «инциденте Чириков — Шолом Аш», выражаясь тем же жидовским газетным языком. Отчего? Оттого, что и слону, и клопу одинаково больна боль, но раздавленный клоп громче воняет.

Мы, русские, так уж созданы нашим русским Богом, что умеем болеть чужой болью, как своей. Сострадаем Польше и отдаем за нее свою жизнь, распинаемся за еврейское равноправие, плачем о бурах, волнуемся за Болгарию или идем волонтерами к Гаррибальди и пойдем, если будет случай, к восставшим ботокудам. И никто не способен так великодушно, так скромно, так бескорыстно и так искренне бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы. И не от того ли нашей русской революции так боится свободная, конституционная Европа с Жоресом и Бебелем, с немецкими и французскими буржуа во главе.

И пусть это будет так. Тверже, чем в мой завтрашний день, верю в великое мировое загадочное предначертание моей страны и в числе ее милых, глупых, грубых, святых и цельных черт — горячо люблю ее безграничную христианскую душу. Но я хочу, чтобы евреи были изъяты из ее материнских забот. И чтобы доказать тебе, что мой взгляд правилен, я тебе приведу тридцать девять пунктов.

Один парикмахер стриг господина и вдруг, обкорнав ему полголовы, сказал «извините», побежал в угол мастерской и стал ссать на обои, и, когда его клиент окоченел от изумления, фигаро спокойно объяснил: «Ничего-с. Все равно завтра переезжаем-с». Таким цирюльником во всех веках и во всех народах был жид с его грядущим Сионом, за которым он всегда бежал, бежит и будет бежать, как голодная кляча за клочком сена, повешенным впереди ее оглобель. Пусть свободомыслящие Юшкевич, Шолом Аш, Свирский и даже Васька Раппопорт не говорят мне с кривой усмешкой об этом стихийном стремлении как о детском бреде. Этот бред им, рожденным от еврейки, еврея, — присущ так же, как Завирайке охотничье чутье и звероловная страсть. Этот бред сказывается в их скорбных глазах, в их неискоренимом рыдающем акценте, в плачущих завываниях на конце фраз, в тысячах внешних мелочей, но главное — в их поразительной верности религии, а отсюда, стало быть, по свойствам этой религии — и в гордой отчужденности от всех других народов.

Корневые волокна дерева вовсе не похожи на его цветы, а цветы на плоды, но все они — одно и то же, и, если внимательно пожевать корешок и заболонь, и цветок, и плод, и косточку, то найдешь в них общий вкус. И если мы примем мишуреса из Проскурова, балагуду из Шклова, сводника из Одессы, фактора из Меджибожи, цадека из Крыжополя, ходеса из Фастова, баколяра, шмуклера, контрабандиста и т. д. — за корни, а Волынского с Дымовым и с Ашкенази за цветы, а Юшкевича с Дымовым за плоды, а их творения за семена — то во всем этом растении мы найдем один вкус — еврейскую душу и один сок — еврейскую кровь.

А кровь — это нечто совсем особенное, как сказал Гете. У всех народов мира кровь смешанная и отливает пестротой. У одних евреев кровь чистая, голубая, 5000 лет храненная в беспримерной герметической закупорке. Но зато ведь в течение этих 5000 лет каждый шаг каждого еврея был направлен, сдержан, благословлен и одухотворен — одной религией! — от рождения до смерти, в еде, питье, спанье, любви, ненависти, горе и веселье. Пример единственный и, может быть, самый величественный во всей мировой истории. Но именно поэтому-то душа Шолома Аша и Волынского и душа Гайсинского меламеда мне более чужда, чем душа башкира, финна или даже японца.

Религия же еврея — и в молитвах, и в песнях, и в сладком шепоте матери над колыбелью, и в приветствиях, и в обрядах говорит об одном и том же каждому еврею: и бедному еврейскому извозчику, и саронскому цветку еврейского гения — Волынскому. Пусть в Волынском и в балагуде ее слова отражаются несколько по-разному.

Балагуда: еврейский народ — «избранный» божий народ и ни с кем не должен смешиваться;

Волынский и Аш: еврейский народ — самый талантливый, с самой аристократической кровью;

Балагуда: но бог разгневался на него за его грехи и послал ему испытания в среде иноплеменных;

Волынский и Аш: исторические условия лишили его государственности и почвы и подвергли гонениям;

Балагуда: но он же пошлет Мессию и сделает евреев властителями мира.

Волынский и Аш: никакие гонения не сокрушили еврейства, и все лучшее сделано и будет сделано евреями.

Но, в сущности, это один и тот же язык. И что бы ни надевал на себя еврей: ермолку, пейсы и лапсердак или цилиндр и смокинг, крайний ненавистнический фанатизм, или атеизм и ницшеанство, беспросветную, оскорбленную брезгливость к гою (свинья, собака, гой, верблюд, осел, менструирующая женщина — вот «нечистое» нисходящими степенями по Талмуду), или ловкую теорию о «всечеловеке», «всебоге» и «вседуше» — это все от ума и внешности, а не от сердца и души.

И потому каждый еврей ничем не связан со мною: ни землей, которую я люблю, ни языком, ни природой, ни историей, ни потом, ни кровью, ни любовью, ни ненавистью. Потому что в еврейской крови зажигается ненависть только против врагов Израиля.

Если мы все — люди — хозяева земли, то еврей — всегдашний гость. Он даже, нет, не гость, а король-авимелех, попавший чудом в грязный и черный участок при полиции. Что ему за дело до того, что рядом кричат и корчатся пьяные избиваемые рабы? Что ему за дело до того, что на окнах кутузки нет цветов, и что люди, ее наполняющие, глупы, грязны и злы? И если придут другие, чуждые ему люди, хлопотать за него, извиняться перед ним, жалеть о нем и освобождать его — то разве король отнесется к ним с благодарностью? Королю лишь возвращают то, что принадлежит ему по священному, божественному праву. Со временем, снова заняв и укрепив свой 5000-летний трон, он швырнет своим бывшим заступникам кошелек, наполненный золотом, но в свою столовую их не посадит. Оттого-то и смешно, что мы так искренне толкуем о еврейском равноправии, и не только толкуем, но часто отдаем и жизнь за него! Ни умиления, ни признательности ждать нам нечего от еврея. Так, Николай I, думая навеки осчастливить Пушкина, произвел его в камер-юнкеры.

Идет, идет еврей в Сион, вечно идет. Конотопский цуриц идет верой, молитвой, ритуалом, страданием. Волынский — неизбежно душою, бундом (сионизмом). И всегда ему кажется близким Сион, вот сейчас, за углом, в ста шагах. Пусть ум Волынского даже и не верит в сионизм, но каждая клеточка его тела стремится в Сион. К чему же еврею по дороге в чужой стране строить дом, учащать чужую землю цветами, единиться в радостном общении с чужими людьми, уважать чужой хлеб, воду, одежду, обычаи, язык? Все во сто крат будет лучше, светлее, прекраснее там, в Сионе.

И оттого-то вечный странник еврей таким глубоким, но почти бессознательным, инстинктивным, привитым 5000-летней наследственностью, стихийным кровным презрением презирает все наше, земное. Оттого-то он так грязен физически, оттого во всем творческом у него работа второго сорта, оттого он опустошает так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому языку. Оттого-то хороший еврей прекрасен, но только по-еврейски, а плохой отвратителен, но по-всечеловечески.

Оттого-то, в своем странническом равнодушии к судьбам чужих народов еврей так часто бывает сводником, торговцем живым товаром, вором, обманщиком, провокатором, шпионом, оставаясь честным и чистым евреем.

Вот мы и добрались до языка, а стало быть, сейчас будет и очередь Чирикова и его Правоты.

Нельзя винить еврея за его презрительную, надменную господскую обособленность и за чуждый нам вкус и запах его души. Это не он — не Волынский, не Юшкевич, не Малкин, и не цадик, а его 5000 лет истории, у которой вообще даже ошибки логичны. И если еврей хочет полных гражданских прав, хочет свободы жительства, учения, профессий и исповедания веры, хочет неприкосновенности дома и личности, то не давать ему их — величайшая подлость. И всякое насилие над евреем — насилие надо мной, потому, что всем сердцем я велю, чтобы этого насилия не было, велю во имя любви ко всему живущему, к дереву, собаке, воде, земле, человеку, небу. Ибо моя пантеистическая любовь древнее на сотни тысяч лет и мудрее и истиннее еврейской исключительной любви к еврейскому народу.

Итак, дайте им, ради Бога, все, что они просят, и на что они имеют священное право человека. Если им нужна будет помощь — поможем им. Не будем обижаться их королевским презрением и неблагодарностью — наша мудрость древнее и неуязвимее. Великий, но бездомный народ или рассеется и удобрит мировую кровь своей терпкой, пахучей кровью, или будет естественно (но не насильственно!) умерщвлен.

Но есть одна — только одна область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы. А именно к ней еврей — вообще, легко ко всему приспосабливающийся — относится с величайшей небрежностью.

Кто станет спорить об этом?

Ведь никто, как они, внесли и вносят в прелестный русский язык сотни немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращенных, нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелегальную литературу и социал-демократическую брошюрятину. Они внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику и рецензию. Они же, начиная от «свистуна» (словечко Л. Толстого) М. Нордау, и кончая засранным Оскаром Норвежским, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную к писателям.

Мало ли чего они еще не наделали с русским словом. И наделали, и делают не со зла, не нарочно, а из-за тех же естественных глубоких свойств своей племенной души — презрения, небрежности, торопливости.

Ради Бога, избранный народ! Идите в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты — куда хотите! Но не трогайте нашего языка, который вам чужд, и который даже от нас, вскормленных им, требует теперь самого нежного, самого бережного и любовного отношения. А вы впопыхах его нам вывихнули и даже сами этого не заметили, стремясь в свой Сион. Вы его обоссали, потому что вечно переезжаете на другую квартиру, и у вас нет ни времени, ни охоты, ни уважения для того, чтобы поправить свою ошибку.

И так, именно так, думаем в душе все мы — не истинно, а — просто русские люди. Но никто не решился и не решится сказать громко об этом. И это будет продолжаться до тех пор, пока евреи не получат самых широких льгот. Не одна трусость перед жидовским галдением и перед жидовским мщением (сейчас же попадешь в провокаторы!) останавливает нас, но также боязнь сыграть в руку правительству. О, оно делает громадную ошибку против своих же интересов, гоня и притесняя евреев, ту же самую ошибку, которую оно делает, когда запрещает посредственный роман — и тем создает ему шум, а автору — лавры гения и мученика.

Мысль Чирикова ясна и верна, но как неглубока и несмела! Оттого она и попала в лужу мелких, личных счетов вместо того, чтобы зажечься большим и страстным огнем. И проницательные жиды мгновенно поняли это и заключили Чирикова в банку авторской зависти, и Чирикову оттуда не выбраться.

Они сделали врага смешным. А произошло это именно оттого, что Чириков не укусил, а послюнил. И мне очень жаль, что так неудачно и жалко вышло. Сам Чириков талантливее всех их евреев вместе: Аша, Волынского, Дымова, А. Федорова, Ашкенази и Шолом Алейхема, — потому что иногда от него пахнет и землей, и травой, а от них всего лишь жидом. А он и себя посадил, и дал случай жидам лишний раз заявить, что каждый из них не только знаток русской литературы и русской критики, но и русский писатель, но что нам об их литературе нельзя и судить.

Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу. А то они привязались к русской литературе, как иногда к широкому, умному, щедрому, нежному душой, но чересчур мягкосердечному человеку привяжется старая, истеричная, припадочная блядь, найденная на улице, но по привычке ставшая давней любовницей.

И держится она около него воплями, угрозами скандала, угрозой отравиться, клеветой, шантажом, анонимными письмами, а главное — жалким зрелищем своей болезни, старости и изношенности.

И самое верное средство — это дать ей однажды ногой по заднице и выбросить за дверь в горизонтальном положении,

Целую.

P.S. Сие письмо, конечно, не для печати, ни для кого, кроме Тебя.

P.P.S. Меня просит (Рославлев) подписаться под каким-то протестом ради Чирикова. Я отказался. Спасибо за ружье.

Андрей Белый. Штемпелеванная культура

Гений — фокус, собирающий лучи жизни народной; вся культура любого народа основана на творческих личностях, претворивших землю народа в культуру. Вот почему нет гениев там, где самобытность народа иссякла; и нет культуры, где нет гениев. В гениях обнажена и освящена душа народа; земля народа — источник рождения гениев.

Гении наши (Лермонтов, Пушкин, Тютчев, Фет, Вл. Соловьев, Чайковский, Толстой, Достоевский, Тургенев и др.), будучи колоссальной силой, не образуют дружной семьи (нет у всех у них общего отпечатка); все это указывает на молодость русской культуры, как новорожденную, ее надо беречь.

Но мы ее не бережем.

Слишком боимся мы дурного привкуса, который случайно соединяется у нас со словом «самобытность». Полемика нам испортила слово: и из боязни перед испорченным словом, от самобытности мы открещиваемся космополитством. Мы все думаем, что, став на точку зрения самобытности, нам придется, пожалуй, освятить и самобытность закапывателя живых, сектанта Ковалева. Ударяясь в космополитизм, мы подкапываемся под самое содержание души народной, т. е. под собственную культуру, и заменяем культуру условиями ее возможности, т. е. «прогрессом».

Мы требуем тогда, чтобы продукты культуры носили штемпель «прогресса», забывая, что сфера «прогресса» и сфера продуктов прогресса не совпадают друг с другом.

Нам грозит опасность «штемпелеванной» культуры, т. е. интернациональной фабрики по поставке гениев, нам грозит фабричное производство мыслей.

И культуры запада уже отравлены фабрикацией одной, всеобщей культуры; появился новый тип культур-трегера.

Разве вы не замечаете ужасающего роста интернациональной прорессивно-коммерческой культуры во всех областях искусства, где проявляется гений (т. е. квинтэссенция народного духа). Рост книгоиздательств, единственная цель которых — нажива, централизация книжного и музыкалального дела в одних руках, так что некоторые литературные и музыкальные предприятия становятся чуть ли не интернациональными, вместе с тем страшное падение литературных нравов, продажность прессы, понижение уровня критики и все большая ее гегемония в вопросах творчества, выступление на арену творчества сомнительных господ, наконец, фабричное производство идей и фальсифицированные гениальности — все это заставляеть нас, наконец, сказать решительно:

«Довольно!»

Правда, произведения национального гения всех стран вы найдете вследствие этого во всяком книжном магазине, правда, рост переводной литературы велик, обилие всевозможных концертных, эстрадных и лекционных (да!) предприятий увеличивается; бесконечная фаланга критиков ежедневно, ежемесячно показывает вам жизнь искусства всего мира, но…

Вырастает ужасная цензура в недрах этих предприятий: переводится, рекламируется и распространяется только то, что угодно королям литературной биржи; выпускается на эстраду только то, что угодно королям биржи музыкальной, а их идеал — интернациональное искусство, одинаково доступное и понятное интеллигентному плебисциту всего мира, равно оторванному и от здоровой земли народной, и от верхов умственной аристократии…

«Проштемпелеванный» (т. е. прошедший сквозь цензуру «биржевиков») интернационализм с пафосом провозглашается последним словом искусства морально шаткой и оторванной от почвы критикой. А духовно отравляемые интеллигентные массы всего мира наивно продолжают верить, что в этой бирже в и этом хаосе понятий совершается таинство служения культуре.

Кто же эти посредники между народом и его культурой в мире гениев? Кто стремится интернациональной культурой и модерн-искусством отделить плоть нации от ее духа так, чтоби плоть народного духа стала бездушна, и дух народный стал бесплоден? Кто, кто эти оскопители?

Странно и страшно сказать, но приходится.

Это — пришлые люди; обыкновенно оторванные от той нации, в недрах которой они живут; количество их увеличивается, а влияние критики и культурных начинаний увеличивается в обществе; главарями национальной культуры оказываются чуждые этой культуре люди; не понимают они глубин народного духа, в звуковом, красочном и словесном выражении. И чистые струи родного языка засоряются всякого рода безличным эсперанто из международных словечек, и далее: всему оригинальному, идущему вне русла эсперанто, бессознательно (а иногда и сознательно) объявляется бойкот. Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш, провозглашается смерть быту, учреждается международный жаргон, точно так же, как наряду с Бетховеном фигурирует Мейербер, наряду с Врубелем — Матис.

Сила интернационализма в том, что: 1) во всех странах Европы идет последовательное завоевание всех тех областей, где найболее мощно выражается индивидуальность культур, т. е. завоевание областей искусства, 2) рать критиков и предпринимателей в значительной степени пополняется одиородным элементом, вернее, одной нацией, в устах интернационалистов все чаще слышится привкус замаскированной проповеди самого узкого и арийству чуждого национализма: юдаизма.

Бесспорно, что упорство воли и страстность, свойственная семитской расе проявляется у евреев в форсированном интересе одновременно к искусству всех культур… Но, но и но…

Интерес «ко всему культурному» порождает эклектизм; вместо глубокого проникновения в одну нацию (нация эта не родная) рождается поверхностный ннтерес ко всем нациям; так возникает международный базар искусства (нечто среднее из искусств всех наций), а отсюда, само собою, привносятся уже совершенно коммерческие соображения: устанавливается международная связь равно далеких от народа, но равно (ниционально) близких друг другу нздательств и фирм: вносится капитал, организуются журналы, газеты, и — пошла писать «штемпелеванная культура»!

Бесспорна отзывчивость евреев к вопросам искусства; но равно безпочвенные во всех областях национального искусства (русского, французского, немецкого) евреи не могут быть тесно прикреплены к одной области; естественно, что они равно интересуются всем, но ннтерес этот не может быть интересом подлинного понимания задач данной национальной культуры, а есть показатель инстинктивного стремления к переработке, к национализации (юдаизации) этих культур (а, следовательно, к духовному порабощению арийцев); и вот, процесс этого инстинктивного поглощения евреями чуждых культур (приложением своего штемпеля) преподносится нам как некоторое стремление к интернациональному искусству: вы посмотрите списки сотрудников газет и журналов России; кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы увидите почти сплошь имена евреев; среди критнков этих есть талантливые и чуткие люди, есть немногие среди них, которые понимают задачи националь-ной культуры, быть можетъ и глубже русских; но то — исключения. Общая масса еврейских критиков совершенно чужда русскому искусству, пишет на жаргоне «эсперанто» и терроризирует всякую попытку углубить и обогатить русский язык.

Если принять, что это все «законодатели вкусов» в разных слоях общества, то становится страшно за судьбы родного искусства.

То же и с издательствами: все крупные литературно-коммерческие предприятия России (хорошо поставленные и снабжаемые каталогом) или принадлежат евреям, или ими дирижируются: вырастает экономическая зависимость писателя от издателя и вот — морально покупается за писателем писатель, за критиком критик.

Власть «штемпеля» нависает над творчеством, национальное творчество трусливо прячется по углам: фальсификация шествует победоносно.

И эта зависимость писателя от еврейской или юдаизированной критики строго замалчивается: еврей-издатель, с одной стороны, грозит голодом писателю, с другой стороны, еврейский критик грозит опозорить того, кто поднимет голос в защиту права русской литературы быть русской и только русской.

Вы думаете, что только в русской литературе имеет место грустный факт торжества еврейского городового? В том-то и дело, что нет.

Наши слова внушены замечательной статьей г. Вольфинга «Эстрада», напечатанной в трех номерах «Золотого Руна». То, что все знают (но молчат) относительно печального положения русской литературы, имеет место и относительно музыкального центра Германии, (а может быть, и всего мира) — Берлина.

С поразительной яркостью наш лучший теоретик музыки отмечает падение музыкального дела в Германии и рост чудовищной фабрики «вундеркиндов» (родина которых всегда почти граница России и Германии); «все музыкальное дело, к сожалению, и композиторство, — пишет он, — превратилось в коммерцию и притом далеко не высшей пробы». Г. Вольфинг отмечает стремление влияющих центров превратить музыкальное предприятие в выставку разнообразных продуктов культур, где Мейербер и «Вундеркинд» стояли бы рядом с Бетховеном и Вагнером — рядом, т. е. в пику. «Жутко становится от этого безразлично-усердного отношения к любому сочетанию звуков и звучностей» (Вольфинг). «Такое явление указывает либо на варварство, на недавнее восприятие плодов чужой культуры, либо на разложение (Вольфинг). Чужой: — г. Вольфинг красноречиво доказывает, что все музыкальное дело Германии попало в руки евреев, что даже юдаизирован сам музыкальный цех; «международный музыкальный цех является, в сущности, очень национальным, так как он состоит, главным образом, из евреев», этот цех проповедует интернациональную музыку, что г. Вольфинг считает вопиющей несправедливостью. Интернациональная музыка порождает поверхностный дилетантизм, смещающий задачи музыкального развития от Бетховена в сторону «вундеркинда». «Вундеркиндами» заполнена Германия; далее: г. Вольфинг указывает на то, что переполнение евреями музыкальных школ порождает исполнителей вместо творцов; исполнители-евреи, по г. Вольфингу, стараются, аффектированно вибрируя звук, внести элемент слащаво-приторной южной страстности, крайне не художественный и варварски нарушающий благородный европейский стиль.

… Все относимое к музыке г. Вольфингом, относимо и к литературе русской.

«Штемпелеванная культура» совершает свое завоевание.

Русское общество должно, наконец, понять, что навязываемая ему «штемпелеванная культура» — не культура вовсе.

Иван Лукаш. Убийца Столыпина

Сын миллионера — Сноб-анархист — Революционное тщеславие и месть за еврейские погромы — Неразоблаченные тайны охранного отделения

Крупные губы, полуоткрытый большой рот, безвольно-вдавленный подбородок и маленькие глаза, упорно глядящие сквозь стекла пенсне без ободков, — невыразительное и незначительное лицо молодого человека с впалой грудью, который мог бы быть и страховым агентом, и маленьким чиновником…

Это и есть портрет убийцы Столыпина, Дмитрия Богрова, приложенный к только что вышедшей в Берлине, по новой орфографии, в издательстве «Стрела» книжке его брата В. Богрова «Дмитрий Богров и убийство Столыпина, разоблачение «действительных и мнимых тайн».

Ничего демонического, ничего зловещего в лице убийцы нет, и весь тот налет таинственности, который остался в памяти о Дмитрий Богрове, захваченном в театре с дымящимся револьвером в руке, — совершенно выветривается при взгляде на его портрет.

В. Богров обещает в книжке разоблачение тех «действительных и мнимых тайн», о которых убийца Столыпина писал из крепости в предсмертном письме родителям 10 сентября 1911 года, накануне казни:

«Я знаю, что вас глубоко поразила неожиданность всего происшедшего, знаю, что вы должны были растеряться под внезапностью обнаружения действительных и мнимых тайн. Последняя моя мечта была бы, чтобы у вас, милые, осталось обо мне мнение, как о человеке, может быть, и несчастном, но честном».

Брат убийцы и занят только тем, чтобы доказать, что Дмитрий Богров был «честным», то есть, если он и был агентом охранки, то «по идейным соображениям», а на самом деле «его образ жизни» был «отличным от образа жизни рядового человека», причем он как анархист-коммунист, якобы «разлагающим образом действовал на существующее».

Такой цитатой из анархического манифеста Рамуса В. Богров прикрывает Дмитрия Богрова, изображая его неким «анархистом-разлагателем», как будто такое обозначение более привлекательно, чем простое определение Дмитрия Богрова убийцей.

«Отряд жандармов ворвался в ночь после покушения на Столыпина в дом отца, — рассказывает В. Богров. — На заявление родственницы Дмитрия Богрова, что родители его, находившиеся тогда за границей, будут страшно потрясены известием о случившемся, начальник отряда заявил следующее:

«Дмитрий Богров потряс всю Россию, а вы говорите о потрясении его родителей».

Эти умные и простые слова полицейского офицера вспоминаются не раз, когда читаешь книжку В. Богрова — книжку потрясенного родственника, который во что бы то ни стало и, не считаясь ни с кем и ни с чем, занят только подбором доказательств, что его брат, хотя и был агентом охранки, но был «честным революционером», действовавшим по малопочтенному, впрочем, принципу, как указывает сам В. Богров, — «цель» оправдывает средства».

Впрочем, от таких доказательств ни убийство, ии убийца не становятся привлекательнее.

В. Богров не подметил в своем брате той самой главной его черты, на которую указывает один из сотоварищей Дмитрия Богрова, анархист П. Лятковский:

«Дмитрий Богров не хотел быть мелкой сошкой, чернорабочим от революции, а стремился лишь к совершению чего-либо грандиозного, из чувства тщеславия».

Сын киевского миллионера-домовладельца, баловень богатой еврейской семьи, «молодой помощник присяжного поверенного», Дмитрий Богров, по замечанию В. Богрова, «пользовался в родительском доме преимуществами человека, которому открыты все пути и возможности, не знающего отказа ни в одном сколько-нибудь разумном желании».

«Во время своих частых поездок за границу и в Россию, равно как и во время пребывания дома, Дмитрий Богров получал от отца определенное месячное пособие, которое составляло от 100 до 150 рублей в месяц, а после окончания университета в Петербурге — 75 рублей в месяц, тогда как Дмитрий Богров имел еще и жалованье по службе секретаря в комитете по фальсификации пищевых продуктов при министерстве торговли и промышленности — 50 рублей в месяц, а также зарабатывал кое-что и по судебным делам».

Прибавим к этому, что еще 100–150 рублей в месяц Дмитрий Богров получал с 1907 года как агент охранного отделения. К тому же отец платил ему также за управление домом в Киеве, на Бибиковском бульваре (фотография этого мещански-аляповатого дома зачем-то приведена в книжке этих «семейных воспоминаний»).

Как видно, Дмитрий Богров ни в чем и ни от кого не получал отказа. Его возят по заграницам, в декабре 1910 года он «отдыхает на Ривьере», в августе 1911 года, за несколько дней до убийства, он снова «отдыхает» на даче родителей «Потоки», под Кременчугом.

Он, несомненно, был избалованным средой и жизнью человеком, для которого «разлагающий анархизм» был, по-видимому, только снобизмом, баловством духа. Это был, по-видимому, тщеславный честолюбец, не желавший ни в чем быть «мелкой сошкой», а думавший о себе как о сверхчеловеке, которому все дозволено.

Психологически этот тип ближе всего к тем двум американским «сверхчеловекам», тоже сыновьям миллиардеров и тоже полагавшим, что они «сверхчеловеки», которых судили недавно за ужасное и мучительное убийство ребенка…

Но Богров, следуя «моде» своего времени, с гимназической скамьи «ушел в революцию», и потому-то суждено ему было стать не обычным убийцей или преступником по «сверхчеловечности», а убийцей государственного человека России.

Никак не анархизм, а одно убийство Столыпина — выбор его как жертвы — вот, что было навязчивой идеей Дмитрия Богрова, и книжка В. Богрова, не замечая того, дает все данные к такому заключению:

— Я еврей, — сказал Дмитрий Богров во время свидания с социалистом-революционером Лазаревым и 1910 году в Петербурге. — И позвольте вам напомнить, что мы и до сих пор живем под господством черносотенных вождей. Евреи никогда не забудут Крушсванова, Дубровиных, Пурншкевичей и тому подобных злодеев. Л. Герценштейн? А где Иоллос? Где сотни, тысячи растерзанных евреев — мужчин, женщин и детей с распоротыми животами, с отрезанными носами и ушами… Вы знаете, что властным руководителем идущей теперь дикой реакции является Столыпин. Я прихожу к вам и говорю, что я решил устранить его…

В феврале 1911 года вышел из киевской Лукьяновской тюрьмы анархист П. Лятковский. Дмитрий Богров вызвал его к себе и «сам первый заговорил о том, что товарищи обвиняют его в целом ряде предательств:

— Только убив Николая, я буду считать, что реабилитировал себя, — сказал Богров.

— Да кто же из революционеров не мечтает убить Николая! — перебил его Лятковский.

— Нет, — продолжал Богров, — Николай — ерунда. Николай — игрушка в руках Столыпина. Ведь я — еврей — убийством Николая вызову небывалый еврейский погром. Лучше убить Столыпина…

В семье Богрова, несмотря на то, что его отец был даже «членом киевского дворянского клуба», господствовала, по-видимому, «левизна» убеждений. Отец Богрова «примыкал к левым кадетам», а старший двоюродный брат Богрова, Сергей, был социал-демократом. Этот Сергей всегда влиял на Дмитрия, и еще в 1909 году «они вели разговоры на тему о том, кто самый опасный и вредный человек в России, устранение которого было бы наиболее целесообразным. И в этих разговорах они неизменно возвращались к имени Столыпина…»

Пошлая оценка Столыпина как виновника еврейских погромов, эта пошлая ненависть к Столыпину и были многолетней навязчивой мыслью Дмитрия Богрова.

27 августа 1911 года Дмитрий Богров приходит домой обедать в необычайно радостном и оживленном настроении (но свидетельству тетки его, М. Богровой). На вопрос тетки, что его привело в такое хорошее настроение, он отвечает, что имел совершенно неожиданный успех: у него, мол, наклевывается такое дело, которым он осчастливит мир.

Наклюнувшееся дело, которым «сверхчеловек» с Бибиковского бульвара решил осчастливить весь мир, — было убийство Столыпина.

Убийца, много лет обдумывавший свою «месть за еврейские погромы», олицетворявший виновника их в Столыпине и ради этой «мести» идущий на все, — вот в лучшем случае образ Дмитрия Богрова, рисуемый книжкой его брата. Многое в ней, впрочем, только опошляет этот незаурядный облик убийцы, как «опошляют его и стихи Дмитрия Богрова к какой-то знакомой, зачем-то тоже приведенные в книжке:

Твой ласкающий,

Нежно-чарующий взгляд,

Твои дорогие черты,

Воскресили давно позабытые сны,

Развернули широкие крылья мечты…

По-видимому, Дмитрий Богров был не больше, чем мелким бесом от революции, которому только несчастная судьба России помогла убить ее большого государственного человека.

Известно, что убийца, хотя и был анархистом, но одновременно и агентом охранного отделения с 1907 года. В 1918 году в Москве В. Богров получил разрешение на обозрение дела Дмитрия Богрова, переданного, оказывается, после революции в Московский исторический музей.

Дело это занимает особый большой шкап и заключает в себе 30 объемистых томов. В. Богрову удалось только «перелистать» дело, а вот большевистский исследователь Струмилло дело Богрова, надо думать, «изучил», и в «Красной летописи» приходит к выводам, что «Богров — провокатор, после разоблачения вместо самоубийства кончивший убийством Столыпина».

Брат убийцы, тем не менее, пытается доказывать в книжке, что Дмитрий Богров был «провокатором без провокации», что с 1907 по 1911 год охранное отделение выплачивало деньги, так сказать, зря и что если кого-нибудь и выдавал Дмитрий Богров, то все предательства были вроде выдачи им Мержеевской, обвиненной в 1910 году в покушении на жизнь государя.

Мержеевская, как рассказывает В. Богров, была умственно ненормальной, невменяемой, и в выдаче этой больной «общей знакомой» брат Дмитрия Богрова, как это ни странно, не видит ничего подлого и ничего некрасивого, убеждая нас, что Дмитрии Богров был уверен, что Мержеевской как невменяемой «никакого наказания не могло угрожать».

Между тем, Мержеевская была посажена в тюрьму и отправлена в Якутскую область.

Не более доказательны и другие попытки В. Богрова свести на нет агентурную работу Дмитрия Богрова. Все же охранное отделение ему за что-нибудь да платило, и хотя ему и удалось «использование охранного отделения для совершения террористического акта», но В. Богрову и в голову не приходит, что само охранное отделение могло также «использовать» убийцу для своих целей.

В парижской газете «Будущее» 31 декабря 1911 года, как рассказывает В Богров, появилось такое сообщение:

«Д. Богров побежал не сразу после выстрела, а как бы дожидался чего-то и побежал лишь после некоторой паузы, которая и сгубила его. Теперь непонятная пауза объяснилась. Оказывается, что ему было обещано, что в момент выстрела электричество в театре внезапно и нечаянно погаснет, чтобы он мог, пользуясь темнотою, броситься незаметно в известный, оставленный без охраны проход, в конце которого были припасены для него военная фуражка и шинель, а снаружи дожидался автомобиль с разведенными парами.

Но стоявший у «ключа» механик-рабочий не допустил к нему охранника, несмотря на предъявленный ему «билет», электричество не погасло, и Богров, потратив драгоценные секунды на ожидание темноты, бросился бежать, когда публика уже оправилась от первого потрясения, вследствие чего и не мог спастись.

Для В. Богрова «все это, конечно, сказки». Но А. Ф. Гире, бывший киевским губериатором в дни убийства Столыпина, на собрании памяти П. Л. Столыпина 28 октября прошлого года в Париже подтвердил публично эту же версию о подготовке такого бегства Дмитрия Богрова.

Спасение убийцы подготовлялось, быть может, самим охранным отделением.

В Париже и теперь здравствуют некоторые члены Государственной думы, в воспоминаниях которых содержится немало точных указаний на желание темных сил расправиться со Столыпиным именно в 1911 году, после его реформ западного земства.

Не эти ли темные силы и направили руку «разлагателя-анархиста» и агента охранки Дмитрия Богрова на последнего сильного государственного человека России?

Сергей Есенин

Страна негодяев

Часть первая

На карауле

Снежная чаща. Железнодорожная будка Уральской линии. Чекистов, охраняющий линию, ходит с одного конца в другой.

Чекистов

Ну и ночь! Что за ночь

Черт бы взял эту ночь

С… адским холодом,

И такой темнотой,

С тем, что нужно без устали

Бельма перить.

Стой!

Кто идет?

Отвечай!..

А не то

Мой наган размозжит твой череп!

Стой, холера тебе в живот.

Тише… тише…

Замарашкин

Легче бранись, Чекистов!

От ругательств твоих

Даже у будки краснеют стены.

И с чего это, брат мой,

Ты так неистов?

Это ж… я… Замарашкин…

Иду на смену…

Чекистов

Черт с тобой, что ты Замарашкин!

Я ведь не собака,

Чтоб слышать носом.

Замарашкин

Ох, и зол же ты, брат мой!..

Аж до печенок страшно…

Я уверен, что ты страдаешь кровавым поносом…

Чекистов

Ну, конечно, страдаю!

От этой проклятой селедки

Может вконец развалиться брюхо.

Если б теперь… рюмку водки…

Я бы даже не выпил…

А так… Понюхал…

Знаешь? Когда эту селедку берешь за хвост,

То думаешь,

Что вся она набита рисом…

Разломаешь,

Глядь:

Черви… Черви… Жирные белые черви…

Дьявол нас, знать, занес

К этой грязной мордве

И вонючим черемисам!

Замарашкин

Что ж делать,

Когда выпал такой нам год?

Скверный год! Отвратительный год!

Это еще ничего…

Там… За Самарой… Я слышал…

Люди едят друг друга…

Такой выпал нам год!

Скверный год!

Отвратительный год!

И к тому же еще чертова вьюга.

Чекистов

Мать твою в эт-твою

Ветер, как сумасшедший мельник,

Крутит жерновами облаков

День и ночь…

День и ночь…

А народ ваш сидит, бездельник,

И не хочет себе ж помочь.

Нет бездарней и лицемерней,

Чем ваш русский равнинный мужик!

Коль живет он в Рязанской губернии,

Так о Тульской не хочет тужить.

То ли дело Европа?

Там тебе не вот эти хаты,

Которым, как глупым курам,

Головы нужно давно под топор…

Замарашкин

Слушай, Чекистов!.. С каких это пор

Ты стал иностранец?

Я знаю, что ты еврей,

Фамилия твоя Лейбман,

И черт с тобой, что ты жил

За границей…

Все равно в Могилеве твой дом.

Чекистов

Ха-ха!

Нет, Замарашкин!

Я гражданин из Веймара

И приехал сюда не как еврей,

А как обладающий даром

Укрощать дураков и зверей.

Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысячи лет,

Потому что…

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы божии,

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие. Ха-ха!

Что скажешь, Замарашкин? Ну?

Или тебе обидно,

Что ругают твою страну?

Бедный! Бедный Замарашкин…

Замарашкин

Черт-те что ты городишь, Чекистов!

Чекистов

Мне нравится околесина.

Видишь ли… я в жизни

Был бедней церковного мыша

И глодал вместо хлеба камни.

Но у меня была душа,

Которая хотела быть Гамлетом.

Глупая душа, Замарашкин!

Ха-ха!

А когда я немного подрос,

Я увидел…

Слышатся чьи-то шаги.

Тише… Помолчи, голубчик…

Кажется… кто-то… кажется…

Черт бы взял этого мерзавца Номаха

И всю эту банду повстанцев!

Я уверен, что нынче ночью

Ты заснешь, как плаха,

А он опять остановит поезд

И разграбит станцию.

Замарашкин

Я думаю, этой ночью он не придет.

Нынче от холода в воздухе

Дохли птицы.

Для конницы нынче

Дорога скользка, как лед,

А с пехотой прийти

Он и сам побоится.

Нет! этой ночью он не придет!

Будь спокоен, Чекистов!

Это просто с мороза проскрипело дерево.

Чекистов

Хорошо! Я спокоен. Сейчас уйду.

Продрог до костей от волчьей стужи.

А в казарме сегодня,

Как на беду,

Из прогнившей картошки

Холодный ужин.

Эх ты, Гамлет, Гамлет!

Ха-ха, Замарашкин!..

Прощай!

Карауль в оба!..

Замарашкин

Хорошего аппетита! Спокойной ночи!

Чекистов

Мать твою в эт-твою! (Уходит.)

Ссора из-за фонаря

Некоторое время Замарашкин расхаживает около будки один. Потом неожиданно подносит руку к губам и издает в два пальца осторожный свист. Из чащи, одетый в русский полушубок и в шапку-ушанку, выскакивает Номах.

Номах

Что говорил тебе этот коммунист?

Замарашкин

Слушай, Номах! Оставь это дело.

Они за тебя по-настоящему взялись.

Как бы не на столбе Очутилось твое тело.

Номах

Ну так что ж! Для ворон будет пища.

Замарашкин

Но ты должен щадить других.

Номах

Что другие?

Свора голодных нищих.

Им все равно…

В этом мире немытом

Душу человеческую

Ухорашивают рублем,

И если преступно здесь быть бандитом,

То не более преступно,

Чем быть королем…

Я слышал, как этот прохвост

Говорил тебе о Гамлете.

Что он в нем смыслит?

Гамлет восстал против лжи,

В которой варился королевский двор.

Но если б теперь он жил,

То был бы бандит и вор.

Потому что человеческая жизнь

Это тоже двор,

Если не королевский, то скотный.

Замарашкин

Помнишь, мы зубрили в школе

«Слова, слова, слова…»?

Впрочем, я вас обоих

Слушаю неохотно.

У меня есть своя голова.

Я только всему свидетель,

В тебе ж люблю старого друга.

В час несчастья с тобой на свете

Моя помощь к твоим услугам.

Номах

Со мною несчастье всегда.

Мне нравятся жулики и воры.

Мне нравятся груди,

От гнева спертые.

Люди устраивают договоры,

А я посылаю их к черту.

Кто смеет мне быть правителем?

Пусть те, кому дорог хлев,

Называются гражданами и жителями

И жиреют в паршивом тепле.

Это все твари тленные!

Предмет для навозных куч!

А я — гражданин вселенной,

Я живу, как я сам хочу!

Замарашкин

Слушай, Номах… Я знаю,

Быть может, ты дьявольски прав,

Но все ж… Я тебе желаю

Хоть немного смирить свой нрав.

Подумай… Не завтра, так после…

Не после… Так после опять…

Слова ведь мои не кости,

Их можно легко прожевать.

Ты понимаешь, Номах?

Номах

Ты думаешь, меня это страшит?

Я знаю мою игру.

Мне здесь на все наплевать.

Я теперь вконец отказался от многого,

И в особенности от государства,

Как от мысли праздной,

Оттого что постиг я,

Что все это договор,

Договор зверей окраски разной.

Люди обычаи чтут как науку,

Да только какой же в том смысл и прок,

Если многие громко сморкаются в руку,

А другие обязательно в носовой платок.

Мне до дьявола противны

И те и эти.

Я потерял равновесие…

И знаю сам —

Конечно, меня подвесят

Когда-нибудь к небесам.

Ну так что ж! Это еще лучше!

Там можно прикуривать о звезды…

Но…

Главное не в этом.

Сегодня проходит экспресс,

В 2 ночи — 46 мест.

Красноармейцы и рабочие.

Золото в слитках.

Замарашкин

Ради бога, меня не впутывай!

Номах

Ты дашь фонарь.

Замарашкин

Какой фонарь?

Номах

Красный.

Замарашкин

Этого не будет!

Номах

Будет хуже.

Замарашкин

Чем хуже?

Номах

Я разберу рельсы.

Замарашкин

Номах!

Ты подлец!

Ты хочешь меня под расстрел…

Ты хочешь, чтоб трибунал…

Номах

Не беспокойся!

Ты будешь цел.

Я 200 повстанцев сюда пригнал.

Коль боишься расстрела,

Бежим со мной.

Замарашкин

Я? С тобой?

Да ты спятил с ума!

Номах

В голове твоей бродит

Непроглядная тьма.

Я думал — ты смел,

Я думал — ты горд,

А ты только лишь лакей

Узаконенных держиморд.

Ну так что ж!

У меня есть выход другой,

Он не хуже…

Замарашкин

Я не был никогда слугой.

Служит тот, кто трус.

Я не пленник в моей стране,

Ты меня не заманишь к себе.

Уходи! Уходи!

Уходи, ради дружбы.

Номах

Ты, как сука, скулишь при луне.

Замарашкин

Уходи! Не заставь скорбеть…

Мы ведь товарищи старые…

Уходи, говорю тебе…

(Трясет винтовкой.)

А не то вот на этой гитаре

Я сыграю тебе разлуку.

Номах(смеясь)

Слушай, защитник коммуны,

Ты, пожалуй, этой гитарой

Оторвешь себе руку.

Спрячь-ка ее, бесструнную,

Чтоб не охрипла на холоде.

Я и сам ведь сонату лунную

Умею играть на кольте.

Замарашкин

Ну и играй, пожалуйста.

Только не здесь!

Нам такие музыканты не нужны.

Номах

Все вы носите овечьи шкуры,

И мясник пасет для вас ножи.

Все вы стадо!

Стадо! Стадо!

Неужели ты не видишь? Не поймешь,

Что такого равенства не надо?

Ваше равенство — обман и ложь.

Старая гнусавая шарманка

Этот мир идейных дел и слов.

Для глупцов — хорошая приманка,

Подлецам — порядочный улов.

Дай фонарь!

Замарашкин

Иди ты к черту!

Номах

Тогда не гневайся,

Пускай тебя не обижает

Другой мой план.

Замарашкин

Ни один план твой не пройдет.

Номах

Ну, это мы еще увидим…

Послушай, я тебе скажу:

Коль я хочу,

Так, значит, надо.

Ведь я башкой моей не дорожу

И за грабеж не требую награды.

Все, что возьму,

Я все отдам другим.

Мне нравится игра,

Ни слава и ни злато.

Приятно мне под небом голубым

Утешить бедного и вшивого собрата.

Дай фонарь!

Замарашкин

Отступись, Номах!

Номах

Я хочу сделать для бедных праздник.

Замарашкин

Они сделают его сами.

Номах

Они сделают его через 1000 лет.

Замарашкин

И то хорошо.

Номах

А я сделаю его сегодня.

Бросается на Замарашкина и давит его за горло. Замарашкин падает. Номах завязывает ему рот платком и скручивает веревками руки и ноги. Некоторое время он смотрит на лежащего, потом идет в будку и выходит оттуда с зажженным красным фонарем.

Часть вторая

Экспресс № 5

Салон-вагон. В вагоне страшно накурено. Едут комиссары и рабочие. Ведут спор.

Рассветов

Чем больше гляжу я на снежную ширь,

Тем думаю все упорнее.

Черт возьми!

Да ведь наша Сибирь

Богаче, чем желтая Калифорния.

С этими запасами руды

Нам не страшна никакая

Мировая блокада.

Только работай! Только трудись!

И в республике будет,

Что кому надо. Можно ль представить,

Что в месяц один

Открыли пять золотоносных жил.

В Америке это было бы сенсацией,

На бирже стоял бы рев.

Маклера бы скупали акции,

Выдавая 1 пуд за 6 пудов.

Я работал в клондайкских приисках,

Где один нью-йоркский туз

За 3 миллиона без всякого риска

12 1/2 положил в картуз.

А дело все было под шепот,

Просто биржевой трюк,

Но многие, денежки вхлопав,

Остались почти без брюк.

О! Эти американцы…

Они — неуничтожимая моль.

Сегодня он в оборванцах,

А завтра золотой король.

Так было и здесь…

Самый простой прощелыга

Из индианских мест,

Жил, по-козлиному прыгал

И вдруг в богачи пролез.

Я помню все штуки эти.

Мы жили в ночлежках с ним.

Он звал меня мистер Развети,

А я его — мистер Джим.

«Послушай, — сказал он, — please,

Ведь это не написано в брамах,

Чтобы без wisky и miss

Мы валялись с тобою в ямах.

У меня в животе лягушки

Завелись от голодных дум.

Я хочу хорошо кушать

И носить хороший костюм.

Есть одна у меня затея,

И если ты не болван,

То без всяких словес, не потея,

Согласишься на этот план.

Нам нечего очень стараться,

Чтоб расходовать жизненный сок.

Я знаю двух-трех мерзавцев,

У которых золотой песок.

Они нам отыщут банкира (т. е. мерзавцы эти),

И мы будем королями мира…

Ты понял, мистер Развети?»

«Открой мне секрет, Джим!» —

Сказал я ему в ответ.

А он мне сквозь трубочный дым

Пробулькал:

«Секретов нет!

Мы просто возьмем два ружья,

Зарядим золотым песком

И будем туда стрелять,

Куда нам укажет Том».

(А Том этот был рудокоп —

Мошенник, каких поискать.)

И вот мы однажды тайком

В Клондайке. Нас целая рать…

И по приказу, даденному

Под браунинги в висок,

Мы в четыре горы громадины

Золотой стреляли песок,

Как будто в слонов лежащих,

Чтоб достать дорогую кость.

И громом гремела в чащах

Ружей одичалая злость.

Наш предводитель живо

Шлет телеграмму потом:

«Открыли золотую жилу…

Приезжайте немедленно.

Том». А дело было под шепот,

Просто биржевой трюк…

Но многие, денежки вхлопав,

Остались почти без брюк.

Чарин

Послушай, Рассветов! И что же,

Тебя не смутил обман?

Рассветов

Не все ли равно,

К какой роже

Капиталы текут в карман.

Мне противны и те и эти.

Все они —

Класс грабительских банд.

Но должен же, друг мой, на свете

Жить Рассветов Никандр.

Голос из группы

Правильно!

Другой голос

Конечно, правильно!

Третий голос

С паршивой овцы хоть шерсти

Человеку рабочему клок.

Чарин

Значит, по этой версии

Подлость подчас не порок?

Первый голос

Ну конечно, в собачьем стане,

С философией жадных собак,

Защищать лишь себя не станет

Тот, кто навек дурак.

Рассветов

Дело, друзья, не в этом.

Мой рассказ вскрывает секрет.

Можно сказать перед всем светом,

Что в Америке золота нет.

Там есть соль,

Там есть нефть и уголь,

И железной много руды.

Кладоискателей вьюга

Замела золотые следы.

Калифорния — это мечта

Всех пропойц и неумных бродяг.

Тот, кто глуп, или мыслить устал,

Прозябает в ее краях.

Эти люди — гнилая рыба.

Вся Америка — жадная пасть,

Но Россия… вот это глыба…

Лишь бы только Советская власть!..

Мы, конечно, во многом отстали.

Материк наш:

Лес, степь да вода.

Из железобетона и стали

Там настроены города.

Вместо наших глухих раздолий

Там, на каждой почти полосе,

Перерезано рельсами поле

С цепью каменных рек — шоссе.

И по каменным рекам без пыли,

И по рельсам без стона шпал

И экспрессы, и автомобили

От разбега в бензинном мыле

Мчат, секундой считая доллар,

Места нет здесь мечтам и химерам,

Отшумела тех лет пора.

Все курьеры, курьеры, курьеры,

Маклера, маклера, маклера.

От еврея и до китайца

Проходимец и джентельмен,

Все в единой графе считаются

Одинаково — business men,

На цилиндры, шапо и кепи

Дождик акций свистит и льет.

Вот где вам мировые цепи,

Вот где вам мировое жулье.

Если хочешь здесь душу выржать,

То сочтут: или глуп, или пьян.

Вот она — мировая биржа!

Вот они — подлецы всех стран.

Чарин

Да, Рассветов! Но все же, однако,

Ведь и золота мы хотим.

И у нас биржевая клоака

Расстилает свой едкий дым.

Никому ведь не станет в новинки,

Что в кремлевские буфера

Уцепились когтями с Ильинки

Маклера, маклера, маклера…

И в ответ партийной команде,

За налоги на крестьянский труд,

По стране свищет банда на банде,

Волю власти считая за кнут.

И кого упрекнуть нам можно?

Кто сумеет закрыть окно,

Чтоб не видеть, как свора острожная

И крестьянство так любят Махно?

Потому что мы очень строги,

А на строгость ту зол народ,

У нас портят железные дороги,

Гибнут озими, падает скот.

Люди с голоду бросились в бегство,

Кто в Сибирь, а кто в Туркестан,

И оскалилось людоедство

На сплошной недород у крестьян.

Их озлобили наши поборы,

И, считая весь мир за бедлам,

Они думают, что мы воры

Иль поблажку даем ворам.

Потому им и любы бандиты,

Что всосали в себя их гнев.

Нужно прямо сказать, открыто,

Что республика наша — bluff,

Мы не лучшее, друг мой, дерьмо.

Рассветов

Нет, дорогой мой!

Я вижу, у вас

Нет понимания масс.

Ну кому же из нас не известно

То, что ясно как день для всех.

Вся Россия — пустое место.

Вся Россия — лишь ветер да снег.

Этот отзыв ни резкий, ни черствый.

Знают все, что до наших лбов

Мужики караулили версты

Вместо пегих дорожных столбов.

Здесь все дохли в холере и оспе.

Не страна, а сплошной бивуак.

Для одних — золотые россыпи,

Для других — непроглядный мрак.

И кому же из нас незнакомо,

Как на теле паршивый прыщ,

Тысчи лет из бревна да соломы

Строят здания наших жилищ.

10 тысяч в длину государство,

В ширину около верст тысяч 3-х.

Здесь одно лишь нужно лекарство —

Сеть шоссе и железных дорог.

Вместо дерева нужен камень,

Черепица, бетон и жесть.

Города создаются руками,

Как поступками — слава и честь.

Подождите!

Лишь только клизму

Мы поставим стальную стране,

Вот тогда и конец бандитизму,

Вот тогда и конец резне.

Слышатся тревожные свистки паровоза.

Поезд замедляет ход. Все вскакивают.

Рассветов

Что такое?

Лобок

Тревога!

Первый голос

Тревога!

Рассветов

Позовите коменданта!

Комендант(вбегая)

Я здесь.

Рассветов

Что случилось?

Комендант

Красный фонарь…

Рассветов(смотрит в окно)

Гм… да… я вижу…

Лобок

Дьявольская метель…

Вероятно, занос.

Комендант

Сейчас узнаем…

Поезд останавливается. Комендант выбегает.

Рассветов

Это не станция и не разъезд,

Просто маленькая железнодорожная будка.

Лобок

Мне говорили, что часто здесь

Поезда прозябают по целым суткам.

Ну, а еще я слышал…

Чарин

Что слышал?

Лобок

Что здесь немного шалят.

Рассветов

Глупости… Для кого как.

Входит комендант.

Рассветов

Ну?

Комендант

Здесь стрелочник и часовой

Говорят, что отсюда за 1/2 версты

Сбита рельса.

Рассветов

Надо поправить.

Комендант

Часовой говорит, что до станции

По другой ветке верст 8.

Можно съездить туда

И захватить мастеров.

Рассветов

Отцепляйте паровоз и поезжайте.

Комендант

Это дело 30-ти минут.

Уходит. Рассветов и другие остаются, погруженные в молчание.

После 30 минут

Красноармеец(вбегая в салон-вагон)

Несчастие! Несчастие!

Все(вперебой)

Что такое?.. Что случилось?..

Что такое?..

Красноармеец

Комендант убит.

Вагон взорван.

Золото ограблено.

Я ранен.

Несчастие! Несчастие!

Вбегает рабочий.

Рабочий

Товарищи! Мы обмануты!

Стрелочник и часовой

Лежат здесь, в будке.

Они связаны.

Это провокация бандитов.

Рассветов

За каким вы дьяволом

Увезли с собой вагон?

Красноармеец

Комендант послушался стрелочника…

Рассветов

Мертвый болван!

Красноармеец

Лишь только мы завернули

На этот… другой путь,

Часовой сразу 2 пули

Всадил коменданту в грудь.

Потом выстрелил в меня.

Я упал…

Потом он громко свистнул,

И вдруг, как из-под земли,

Сугробы взрывая,

Нас окружили в приступ

Около двухсот негодяев.

Машинисту связали руки,

В рот запихали платок

Потом я услышал стуки

И взрыв, где лежал песок.

Метель завывала чертом.

В плече моем ныть и течь.

Я притворился мертвым

И понял, что надо бечь.

Лобок

Я знаю этого парня,

Что орудует в этих краях.

Он, кажется, родом с Украины

И кличку носит Номах.

Рассветов

Номах?

Лобок

Да. Номах.

Вбегает второй красноармеец.

2-й красноармеец

Рельсы в полном порядке!

Так что, выходит, обман…

Рассветов(хватаясь за голову)

И у него не хватило догадки!..

Мертвый болван!

Мертвый болван!

Часть третья

О чем говорили на вокзале и в следующий день

Замарашкин(один около стола с телефоном)

Если б я не был обижен,

Я, может быть, и не сказал,

Но теперь я отчетливо вижу,

Что он плюнул мне прямо в глаза.

Входят Рассветов, Лобок и Чекистов.

Лобок

Я же говорил, что это место

Считалось опасным всегда.

Уже с прошлого года

Стало известно,

Что он со всей бандой перебрался сюда.

Рассветов

Что мне из того, что ты знал?

Узнай, где теперь он.

Чекистов

Ты, Замарашкин, идиот!

Я будто предчувствовал.

Рассветов

Бросьте вы к черту ругаться,

Это теперь не помога.

Нам нужно одно:

Дознаться,

По каким они скрылись дорогам.

Чекистов

Метель замела все следы.

Замарашкин

Пустяки, мы следы отыщем.

Не будем ставить громоздко

Вопрос, где лежат пути.

Я знаю из нашего розыска

Ищейку, каких не найти.

Это шанхайский китаец.

Он коммунист и притом,

Под видом бродяги слоняясь,

Знает здесь каждый притон.

Рассветов

Это, пожалуй, дело.

Лобок

Как зовут китайца?

Уж не Литза ли Хун?

Замарашкин

Он самый!

Лобок

О, про него много говорят теперь,

Тогда Номах в наших лапах.

Рассветов

Но, я думаю, Номах

Тоже не из тетерь…

Замарашкин

Он чует самый тонкий запах.

Рассветов

Потом ведь нам очень важно

Поймать его не пустым…

Нам нужно вернуть покражу…

Но золото, может, не с ним…

Замарашкин

Золото, конечно, не при нем.

Но при слежке вернем и пропажу.

Нужно всех их забрать живьем…

Под кнутом они сами расскажут.

Рассветов

Что же, звоните в розыск.

Замарашкин(подходит к телефону)

43-78… Алло… 43–78?

Приволжский городок

Тайный притон с паролем «Авдотья, подними подол». 2 тайных посетителя. Кабатчица, судомойка и подавщица.

Кабатчица

Спирт самый чистый, самый настоящий!

Сама бы пила, да деньги надо.

Милости просим.

Заглядывайте почаще.

Хоть утром, хоть в полночь —

Я всегда вам рада.

Входят Номах, Барсук и еще 2 повстанца, Номах в пальто и шляпе.

Барсук

Привет тетке Дуне!

Кабатчица

Мое вам почтение, молодые люди.

1-й повстанец

Дай-ка и нам по баночке клюнуть.

С перезябу-то легче, пожалуй, будет.

Садятся за стол около горящей печки.

Кабатчица

Сейчас, мои дорогие!

Сейчас, мои хорошие!

Номах

Холод зверский. Но… все-таки

Я люблю наши русские вьюги.

Барсук

Мне все равно. Что вьюга, что дождь…

У этой тетки

Спирт такой,

Что лучше во всей округе не найдешь.

1-й повстанец

Я не люблю вьюг,

Зато с удовольствием выпью.

Когда крутит снег,

Мне кажется,

На птичьем дворе гусей щиплют.

Вкус у меня раздражительный,

Аппетит, можно сказать, неприличный,

А потому я хотел бы положительно

Говядины или птичины.

Кабатчица

Сейчас, мои желанные…

Сейчас, сейчас…

(Ставит спирт и закуску.)

Номах(тихо к кабатчице)

Что за люди… сидят здесь… около?.

Кабатчица

Свои, голубчик,

Свои, мой сокол.

люди не простого рода,

Знатные-с, сударь,

Я знаю их 2 года.

Посетители — первый класс,

Каких нынче мало.

У меня уж набит глаз

В оценке материала.

Люди ловкой игры.

Оба — спецы по винам.

Торгуют из-под полы

И спиртом, и кокаином.

Не беспокойтесь!

У них язык на полке.

Их ищут самих

Красные волки.

Это дворяне,

Щербатов и Платов.

Посетители начинают разговаривать.

Щербатов

Авдотья Петровна!

Вы бы нам на гитаре

Вальс «Невозвратное время».

Платов

Или эту… ту, что вчера…

(напевает)

«Все, что было,

Все, что мило,

Все давным-давно

Уплы-ло…»

Эх, Авдотья Петровна!

Авдотья Петровна!

Кабы нам назад лет 8,

Старую Русь,

Старую жизнь,

Старые зимы,

Старую осень.

Барсук

Ишь чего хочет, сволочь!

1-й повстанец

М-да-с…

Щербатов

Невозвратное время!

Невозвратное время!

Пью за Русь!

Пью за прекрасную

Прошедшую Русь.

Разве нынче народ пошел?

Разве племя?

Подлец на подлеце

И на трусе трус.

Отцвело навсегда

То, что было в стране благородно.

Золотые года!

Ах, Авдотья Петровна!

Сыграйте, Авдотья Петровна,

Вальс,

Сыграйте нам вальс

«Невозвратное время».

Кабатчица

Да, родимые, да, сердешные!

Это не жизнь, а сплошное безобразие.

Я ведь тоже была

Дворянка здешняя

И училась в первой

Городской гимназии.

Платов

Спойте! Спойте,

Авдотья Петровна!

Спойте: «Все, что было».

Кабатчица

Обождите, голубчики,

Дайте с посудой справиться.

Щербатов

Пожалуйста.

Пожалуйста!

Платов

Пожалуйста, Авдотья Петровна!

Через кухонные двери появляется китаец.

Китаец

Ниет Амиэрика,

Ниет Евыропе.

Опий, опий,

Сыамый лыучий опий.

Шанго курил,

Диеньги дыавал,

Сыам лиубил,

Есыли б не сытрадал.

Куришь, колица виюца,

А хыто пыривык,

Зыабыл ливарюца,

Зыабьш большевик.

Ниет Амиэрика,

Ниет Евыропе.

Опий, опий,

Сыамый лыучий опий.

Щербатов

Эй, ходя! Давай 2 трубки.

Китаец

Диеньги пирет.

Хыодя очень бедыный.

Тывой шибко живет,

Мой очень быледный.

Подавщица

Курить на кухню.

Щербатов

На кухню так на кухню.

(Покачиваясь, идет с Платовым на кухню. Китаец за ними.)

Номах

Ну и народец здесь.

О всех веревка плачет.

Барсук

М-да-с…

1-й повстанец

Если так говорить,

То, значит,

В том числе и о нас.

Барсук

Разве ты себя считаешь негодяем?

1-й повстанец

Я не считаю,

Но нас считают.

2-й повстанец

Считала лисица

Ворон на дереве.

К столику подходит подавщица.

Подавщица

Сегодня в газете…

Номах

Что в газете?

Подавщица(тихо)

Пишут, что вы разгромили поезд,

Убили коменданта и красноармейца.

За вами отправились в поиски.

Говорят, что поймать надеются.

Обещано 1000 червонцев.

С описанием ваших примет:

Блондин.

Среднего роста.

28-ми лет.

(Отходит.)

Номах

Ха-ха! Замарашкин не выдержал.

Барсук

Я говорил, что его нужно было

Прикончить, и дело с концом.

Тогда б ни одно рыло

Не знало,

Кто справился с мертвецом.

Номах

Ты слишком кровожаден.

Если б я видел,

То и этих двоих

Не позволил убить…

Зачем?

Ведь так просто

Связать руки

И в рот платок.

Барсук

Нет! Это не так уж просто.

В живом остается протест.

Молчат только те — на погостах,

На ком крепкий камень и крест.

Мертвый не укусит носа,

А живой…

Номах

Кончим об этом.

1-й повстанец

Два вопроса…

Номах

Каких?

1-й повстанец

Куда деть слитки

И куда нам?

Номах

Я сегодня в 12 в Киев.

Паспорт у меня есть.

Вас не знают, кто вы такие,

Потому оставайтесь здесь…

Телеграммой я дам вам знать,

Где я буду…

В какие минуты…

Обязательно тыщ 25

На песок закупить валюты.

Пусть они поумерят прыть —

Мы мозгами немного побольше…

Барсук

Остальное зарыть?

Номах

Часть возьму я с собой,

Остальное пока зарыть…

После можно отправить в Польшу.

У меня созревает мысль

О российском перевороте,

Лишь бы только мы крепко сошлись,

Как до этого, в нашей работе.

Я не целюсь играть короля

И в правители тоже не лезу,

Но мне хочется погулять

И под порохом, и под железом.

Мне хочется вызвать тех,

Что на Марксе жиреют, как янки.

Мы посмотрим их храбрость и смех,

Когда двинутся наши танки.

Барсук

Замечательный план!

1-й повстанец

Мы всегда готовы.

2-й повстанец

Я как-то отвык без войны.

Барсук

Мы все по ней скучаем.

Стало тошно до чертиков

Под юбкой сидеть у жены

И живот напузыривать чаем.

Денег нет, чтоб пойти в кабак,

Сердце ж спиртику часто хочет.

Я от скуки стал нюхать табак —

Хоть немного в носу щекочет.

Номах

Ну, а теперь пора.

До 12 четверть часа.

(Бросает на стол два золотых.)

Барсук

Может быть, проводить?

Номах

Ни в коем случае.

Я выйду один.

(Быстро прощается и уходит.)

Из кухни появляется китаец и неторопливо выходит вслед за ним. Опьяневшие посетители садятся на свои места. Барсук берет шапку, кивает товарищам на китайца и выходит тоже.

Щербатов

Слушай, Платов!

Я совсем ничего не чувствую.

Платов

Это виноват кокаин.

Щербатов

Нет, это не кокаин.

Я, брат, не пьян.

Я всего лишь одну понюшку.

По-моему, этот китаец

Жулик и шарлатан!

Ну и народ пошел!

Ну и племя!

Ах, Авдотья Петровна!

Сыграйте нам, Авдотья Петровна, вальс…

Сыграйте нам вальс «Невозвратное время».

(Тычется носом в стол. Платов тоже.)

Повстанцы молча продолжают пить. Кабатчица входит с гитарой. Садится у стойки и начинает настраивать.

Часть четвертая

На вокзале N

Рассветов и Замарашкин. Вбегает Чекистов.

Чекистов

Есть! Есть! Есть!

Замарашкин, ты не брехун!

Вот телеграмма:

«Я Киев.

Золото здесь.

Нужен ли арест.

Литза-Хун».

(Передает телеграмму Рассветову.)

Рассветов

Все это очень хорошо,

Но что нужно ему ответить?

Чекистов

Как что?

Конечно, взять на цугундер!

Рассветов

В этом мало радости —

Уничтожить одного,

Когда на свободе

Будет 200 других.

Чекистов

Других мы поймаем потом.

С другими успеем после…

Они ходят

Из притона в притон,

Пьют спирт и играют в кости.

Мы возьмем их в любом кабаке.

В них одних, без Номаха,

Толку мало.

А пока

Нужно крепко держать в руке

Ту добычу,

Которая попала.

Рассветов

Теперь он от нас не уйдет,

Особенно при сотне нянек.

Чекистов

Что ему няньки?

Он их сцапает в рот,

Как самый приятный

И легкий пряник.

Рассветов

Когда будут следы к другим,

Мы возьмем его в 2 секунды.

Я не знаю, с чего вы

Вдолбили себе в мозги —

На цугундер да на цугундер.

Нам совсем не опасен

Один индивид,

И скажу вам, коллега, вкратце,

Что всегда лучше

Отыскивать нить

К общему центру организации.

Нужно мыслить без страха.

Послушайте, мой дорогой:

Мы уберем Номаха,

Но завтра у них будет другой.

Дело совсем не в Номахе,

А в тех, что попали за борт.

Нашей веревки и плахи

Ни один не боится черт.

Страна негодует на нас.

В стране еще дикие нравы.

Здесь каждый Аким и Панас

Бредит имперской славой.

Еще не изжит вопрос,

Кто ляжет в борьбе из нас.

Честолюбивый росс

Отчизны своей не продаст.

Интернациональный дух

Прет на его рожон.

Мужик, если гневен не вслух,

То завтра придет с ножом.

Повстанчество есть сигнал.

Поэтому сказ мой весь:

Тот, кто крыло поймал,

Должен всю птицу съесть.

Чекистов

Клянусь всеми чертями,

Что эта птица

Даст вам крылом по морде

И улетит из-под носа.

Рассветов

Это не так просто.

Замарашкин

Для него будет,

Пожалуй, очень просто.

Рассветов

Мы усилим надзор

И возьмем его,

Как мышь в мышеловку.

Но только тогда этот вор

Получит свою веревку,

Когда хоть бандитов сто

Будет качаться с ним рядом,

Чтоб чище синел простор

Коммунистическим взглядом.

Чекистов

Слушайте, товарищ!

Это превышение власти —

Этот округ вверен мне.

Мне нужно поймать преступника,

А вы разводите теорию.

Рассветов

Как хотите, так и называйте.

Но,

Чтоб больше наш спор

Не шел о том,

Мы сегодня ж дадим ответ:

«Литза-Хун!

Наблюдайте за золотом.

Больше приказов нет».

Чекистов быстро поворачивается, хлопает дверью и выходит в коридор.

В коридоре

Чекистов

Тогда я поеду сам.

КИЕВ

Хорошо обставленная квартира. На стене большой, во весь рост, портрет Петра Великого. Номах сидит на крыле кресла, задумавшись. Он, по-видимому, только что вернулся. Сидит в шляпе. В дверь кто-то барабанит пальцами. Номах, как бы пробуждаясь от дремоты, идет осторожно к двери, прислушивается и смотрит в замочную скважину.

Номах

Кто стучит?

Голос

Отворите… Это я…

Номах

Кто вы?

Голос

Это я… Барсук…

Номах(отворяя дверь)

Что это значит?

Барсук(входит и закрывает дверь)

Это значит — тревога.

Номах

Кто-нибудь арестован?

Барсук

Нет.

Номах

В чем же дело?

Барсук

Нужно быть наготове,

Немедленно нужно в побег.

За вами следят.

Вас ловят.

И не вас одного, а всех.

Номах

Откуда ты узнал это?

Барсук

Конечно, не высосал из пальцев.

Вы помните тот притон?

Номах

Помню.

Барсук

А помните одного китайца?

Номах

Да… Но неужели…

Барсук

Это он.

Лишь только тогда вы скрылись,

Он последовал за вами.

Через несколько минут

Вышел и я.

Я видел, как вы сели в вагон,

Как он сел в соседний.

Потом осторожно, за золотой

Кондуктору,

Сел я сам.

Я здесь, как и вы,

Дней 10.

Номах

Посмотрим, кто кого перехитрит?

Барсук

Но это еще не все.

Я следил за ним, как лиса.

И вчера, когда вы выходили

Из дому,

Он был более полчаса

И рылся в вашей квартире.

Потом он, свистя под нос,

Пошел на вокзал…

Я тоже.

Предо мной стоял вопрос

Узнать:

Что хочет он, черт желтокожий…

И вот… на вокзале…

Из-за спины

На синем телеграфном бланке

Я прочел,

Еле сдерживаясь от мести,

Я прочел —

Отчего у меня чуть не скочили штаны —

Он писал, что вы здесь,

И спрашивал об аресте.

Номах

Да… Это немного пахнет…

Барсук

По-моему, не немного, а очень много.

Нужно скорей в побег.

Всем нам одна дорога —

Поле, леса и снег,

Пока доберемся к границе,

А там нас лови!

Грози!

Номах

Я не привык торопиться,

Когда вижу опасность вблизи.

Барсук

Но это…

Номах

Безумно?

Пусть будет так.

Видишь ли.

Барсук

Чудак.

Я люблю опасный момент,

Как поэт — часы вдохновенья,

Тогда бродит в моем уме

Изобретательность

До остервененья.

Я ведь не такой,

Каким представляют меня кухарки.

Я весь — кровь,

Мозг и гнев весь я.

Мой бандитизм особой марки.

Он осознание, а не профессия.

Слушай! Я тоже когда-то верил

В чувства:

В любовь, геройство и радость,

Но теперь я постиг, по крайней мере,

Я понял, что все это

Сплошная гадость.

Долго валялся я в горячке адской,

Насмешкой судьбы до печенок израненный.

Но… Знаешь ли…

Мудростью своей кабацкой

Все выжигает спирт с бараниной…

Теперь, когда судорога

Душу скрючила,

И лицо, как потухающий фонарь в тумане,

Я не строю себе никакого чучела.

Мне только осталось —

Озорничать и хулиганить…

Всем, кто мозгами бедней и меньше,

Кто под ветром судьбы не был нищ и наг,

Оставляю прославлять города и женщин,

А сам буду славить

Преступников и бродяг.

Банды! Банды!

По всей стране,

Куда ни вглядись, куда ни пойди ты —

Видишь, как в пространстве,

На конях

И без коней,

Скачут и идут закостенелые бандиты.

Это все такие же

Разуверившиеся, как я…

А когда-то, когда-то…

Веселым парнем,

До костей весь пропахший

Степной травой,

Я пришел в этот город с пустыми руками,

Но зато с полным сердцем

И не пустой головой.

Я верил… я горел…

Я шел с революцией,

Я думал, что братство не мечта и не сон,

Что все во единое море сольются,

Все сонмы народов,

И рас, и племен.

Но к черту все это!

Я далек от жалоб.

Коль началось —

Так пускай начинается.

Лишь одного я теперь желаю,

Как бы покрепче…

Как бы покрепче

Одурачить китайца!..

Признаться, меня все это,

Кроме побега,

Плохо устраивает.

(Подходит к окну.)

Я хотел бы… О!

Что это? Боже мой!

Номах!

Мы окружены!

На улице милиция.

Номах(подбегая к окну.)

Как? Уже? О!

Их всего четверо…

Барсук

Мы пропали.

Номах

Скорей выходи из квартиры.

Барсук

А ты?

Номах

Не разговаривай!..

У меня есть ящик стекольщика

И фартук…

Живей обрядись

И спускайся вниз…

Будто вставлял здесь стекла…

Я положу в ящик золото…

Жди меня в кабаке «Луна».

(Бежит в другую комнату, тащит ящик и фартук.)

Барсук быстро подвязывает фартук. Кладет ящик на плечо и выходит.

Номах(прислушиваясь у двери)

Кажется, остановили…

Нет… прошел… Ага…

Идут сюда…

(Отскакивает от двери. В дверь стучат. Как бы раздумывая, немного медлит. Потом неслышными шагами идет в другую комнату.)

Сцена за дверью

Чекистов, Литза-Хун и 2 милиционера.

Чекистов(смотря в скважину)

Что за черт!

Огонь горит,

Но в квартире

Как будто ни души.

Литза-Хун(с хорошим акцентом)

Это его прием…

Всегда… Когда он уходит.

Я был здесь, когда его не было,

И также горел огонь.

1-й милиционер

У меня есть отмычка.

Литза-Хун

Давайте мне…

Я вскрою…

Чекистов

Если его нет,

То надо устроить засаду.

Литза-Хун(вскрывая дверь)

Сейчас узнаем…

(Вынимает браунинг и заглядывает в квартиру.)

Те… Я сперва один.

Спрячьтесь на лестнице.

Здесь ходят

Другие квартиранты.

Чекистов

Лучше вдвоем.

Литза-Хун

У меня бесшумные туфли…

Когда понадобится,

Я дам свисток или выстрел.

(Входит в квартиру и закрывает дверь.)

Глаза Петра Великого

Осторожными шагами Литза-Хун идет к той комнате, в которой скрылся Номах. На портрете глаза Петра Великого начинают моргать и двигаться. Литза-Хун входит в комнату. Портрет неожиданно раскрывается, как дверь, оттуда выскакивает Номах. Он рысьими шагами подходит к двери, запирает на цепь и снова исчезает в портрет-дверь. Через некоторое время слышится беззвучная короткая возня, и с браунингом в руке из комнаты выходит китаец. Он делает световой полумрак. Открывает дверь и тихо дает свисток. Вбегают милиционеры и Чекистов.

Чекистов

Он здесь?

Китаец(прижимая в знак молчания палец к губам)

Те… он спит…

Стойте здесь…

Нужен один милиционер,

К черному выходу.

(Берет одного милиционера и, крадучись, проходит через комнату к черному выходу.)

Через минуту слышится выстрел, и испуганный милиционер бежит обратно к двери.

Милиционер

Измена!

Китаец ударил мне в щеку

И удрал черным ходом.

Я выстрелил…

Но… дал промах…

Чекистов

Это он!

О! проклятье!

Это он!

Он опять нас провел.

Вбегают в комнату и выкатывают оттуда в кресле связанного по рукам и ногам. Рот его стянут платком. Он в нижнем белье. На лицо его глубоко надвинута шляпа. Чекистов сбрасывает шляпу, и милиционеры в ужасе отскакивают.

Милиционеры

Провокация!..

Это Литза-Хун…

Чекистов

Развяжите его…

Милиционеры бросаются развязывать.

Литза-Хун(выпихивая освобожденньми руками платок изо рта)

Черт возьми!

У меня болит живот от злобы.

Но клянусь вам…

Клянусь вам именем китайца,

Если б он не накинул на меня мешок,

Если б он не выбил мой браунинг,

То бы…

Я сумел с ним справиться…

Чекистов

А я… Если б был мандарин,

То повесил бы тебя, Литза-Хун,

За такое место…

Которое вслух не называется.

1922–1923

Владимир Даль. Записки о ритуальных убийствах

У всех народов, где только проживают евреи, существует с незапамятных времен поверье или предание, что жиды умерщвляют мученически христианских младенцев, нуждаясь для каких-то таинственных обрядов в невинной христианской крови. Только в новейшее время чувства человечества до того стали возмущаться против подобного обвинения, что в Евpoпе начали решительно отвергать его как бессмысленную сказку и клевету. Обвинение, конечно, ужасное, но между тем не беспримерного в летописях изуверства; не только индийские идолопоклонники подвергают сами себя и других ужасным мучениям, и не только между ними есть секты, постоянно занимающиеся убийством для спасения души, но и в Европе, между христианами, возникала секта ассасинов, воздвигались в течение двух или трех веков инквизиционные костры, и в самой России появились самосожигатели, тюкальщики и сократильщики: первые сожигались сами, целыми деревнями; вторые убивали друг друга, — те и другие для спасения души.

Не один только глас народа обвиняет евреев в таком ужасном деле; они многократно обвинялись в том перед судом. Большей частью собственного их признания не было, несмотря ни на какие улики, но были и такие примеры, где жиды были изобличены и сами сознались. Один подобный случай был бы, по-видимому, достаточен для того, чтобы признать действительное существование такого злодейского изуверства, но заступники евреев говорят: признание было вынуждено пыткой и потому ничего не доказывает. Допустив, однако же, и это оправдание, и все то, что когда-либо было говорено и писано по сему поводу в пользу жидов, все еще останется одно обстоятельство, на которое никогда не было обращено надлежащего внимания, и которое не только остается не разъясненным, но даже почти получает качество и степень полной улики; а именно: не подлежит хоть какому сомненью, что от времени до времени находимы были трупы без вести пропавших младенцев, и в таком искаженном виде и с такими признаками наружных насилий, кои вполне согласуются с образом мученической смерти и того рода убийства, в коем обвиняются евреи; во-вторых, происшествия эти были исключительно в таких только местах, где живут евреи; спрашивается зачем, какому же обстоятельству приписать возобновляющиеся по временам случаи мученической смерти младенца, рассудительно и осторожно замученного до смерти, если обвинение несправедливо? Какую можно придумать причину или повод для такого злодейского истязания ребенка, если это не изуверство? Наружные признаки трупа показывали каждый раз положительно, что смерть никак не могла быть случайная, а умышленная, и притом обдуманная и продолжительная: все тело истыкано или исколото, иногда клочки кожи вырезаны, язык и детородныя части отрезаны, или сделано, у мальчиков, еврейское обрезание; иногда некоторые члены обрезаны, или ладони проколоты насквозь; нередко знаки и синяки от тугих перевязок, наложенных и опять снятых, вся кожа в ссадинах, будто обожжена иди сильно стерта и, наконец, труп даже обмыт, на нем нет крови, равно как и на белье и на платье, которое было снято на время убийства и после опять надето. Чем ребенок или родители его могут подать повод к такому злодейству? Без цели это не могло быть сделано нигде и никогда, а тем менее повториться в разных местах почти одинаково. Простой убийца во всяком случае удовольствовался бы одним убийством, и какая-то таинственная, важная в глазах преступников цель не может быть здесь дотригнута.

Слабое, неудовлетворительное розыскивание следователей, разные ухищрения и уловки жидов, наглое и упорное запирательство их, нередко подкуп, уверенность большей части образованнейших людей, что обвинение это есть гнусная клевета и, наконец, человеколюбие уголовных законов наших не только спасали евреев доселе каждый раз от заслуженной казни, но они, происками своими и клятвенными уверениями в невинности и в совершенной несправедливости возводимой на них клеветы, всегда почти успевали обвинять уличителей своих, кои были наказываемы за них, и успели исходатайствовать в 1817 году высочайшее повеление (от 28-го февраля, объявленное 6 марта), коим запрещено было даже подозревать жидов в подобном преступлении, а мнение, будто жиды нуждаются в крови христианской, названо предрассудком. Между тем, рассмотрение некоторых мест тайного учения талмудистов обнаруживает сбыточность сего изуверства, а беспристрастный взгляд на самое делопроизводство, бывшее в подобных случаях, убеждает несомненно в истине действительности их.

Хотя евреи, с давних времен уже, Талмуд свой ставят несравненно выше Ветхого Завета, не менее того они умели исказить самым нелепым образом смысл одного стиха Св. Писания и основать на нем чудовищный обряд, о коем здесь говорится. Пророк Валаам, призванный для проклятия еврейского народа, отказывается от этого и воздает ему, напротив, вдохновенную похвалу, употребляя несколько иносказаний. Он говорит, между прочим: «Се люди яко левичища восстанут и яко лев вознесется (Иаков); не уснет, дондеже кровь посеченных испиет (Книга Чисел, глава 23)» Вот, как говорят, источник бесчеловеческого обряда. Толковники приняли это иносказание в прямом смысле и объясняют, что кровью врага, — a христианина евреи считают первым врагом своим, — должно насыщаться.

Талмуд, составленный из разных преданий и дополненный в первые века христианства, дышит такою злобою против всех иноверцев, и в особенности против христиан, что нет злодейства, которого бы он относительно их не допускал. Написанный едва объяснимой смесью еврейского, халдейского, сирийского, партского, греческого, латинского и других языков, вавилонский Талмуд, оконченный в V столетии, состоит из 36 томов в листе и содержит неимоверно бессмыслснное, безобразное и безнравственное сплетение сумасбродных исчадий фанатизма. Посему язык Талмуда нельзя назвать собственно еврейским; это особый талмудический язык, самый трудный из всех живых и мертвых языков, не исключая даже китайского. Талмуд не только написан мистически, таинственно и неудобопонятно для непосвященных, он даже и вообще по сию пору остался недоступным для нас, потому что не переведен, кроме некоторых отрывков, ни на один язык. Но этого мало: в печатных Талмудах на еврейском языке часты пропуски, означенные иногда пробелами, скобками или словом: ведаль, т. е. догадывайся, доискивайся смысла. Венецианское издание Талмуда 1520 года, как говорят, полно и содержит много, хотя и темных, но явно к сему предмету относящихся мест; впоследствии евреи остерегались и пополнили пропуски записками или словесным изучением. В еврейской книге Сейдер-Годайдойс объяснены и причины этих пропусков: там сказано, что частый переход евреев к христианству, в течение первых веков его, заставил раввинов принять и включить в Талмуд особенно строгие и жестокие меры против назарян; постановления эти обратили, однако, на себя в IX веке внимание правительств, последовало гонение евреев почти во всей Европе, почему места эти и были часто исключены из Талмуда, а частично отнесены не к христианам (гой), а к идолопоклонникам (акум), хотя евреи в этом отношении не делают никакого различия и подразумевают и тут, и там, даже преимущественно, христиан. Во времена папы Григория действительно гонения на евреев сделались общими почти во всей Европе, и поводом к этому были неистовства и злодейства их против христиан, хотя наш человеколюбивый век и приписывает гонения сии большею частью одному только изуверству и нетерпимости католицизма. Раввины принуждены были защищать гласно раскрытые тайны и, несмотря на огромные суммы, употребленные ими для подкупов, они принуждены были исключить из книг своих все, что относилось ко вреду и поруганию христиан. Полные Талмуды, без пробелов, искали убежища в польских владениях, где жиды вообще жили свободнее и надзор властьми был слабее. Сюда же скрылись и более изуверные, упорные жиды, и в сих краях гнездятся они еще поныне, тогда как просвещение и надзор значительно изменили прочих европейских жидов и смягчили их нравы. Независимо от этого, есть множество толковых книг раввинских, как говорят, до 50 т., содержимых в большой тайне, и существуют между раввинами особые, так называемые каббалистические науки, служащие для объяснения, по произволу, темных мест Талмуда. Вот почему Талмуд недоступен даже ученым-филологам нашим, коих свидетельства о том, что есть и чего нет в нем, вовсе не надежны. Есть, наконец, у евреев и словесные предания и учения, сохраняемые в тайне, но обнаруживаемые изредка обратившимися евреями. К числу сих последних принадлежит, например, быший раввин, монах Неофит, написавший в 1803 г. на молдаванском языке книгу «Опровержение еврейской веры»; жиды, как говорят, склонили господаря Молдавии, за большие деньги, уничтожить книгу эту; несмотря на то, однако же, перевод ее на новогреческом языке появился в Яссах в печати в 1818 году. Тут говорится, между прочим, «о крови, похищаемой жидами от христиан, и о употреблении ее; описав все подробности этого чудовищного обряда, монах Неофит заключает так: «Когда я достиг тринадцатилетнего возраста (совершеннолетие у жидов) будь, даже братьям моим, обнаружу эту тайну; если же у меня будут со временем дети, то я мог открыть то, что узнал, только одному из них, самому надежному, умному и более твердому в вере своей. Я был и теперь нахожусь в великой опасности за открытие сей тайны; но, познав истинную веру и обратившись к Спасителю моему, на Него полагаю мою надежду». Неофит объясняет следующее;

«Об этом обряде писано в книгах не ясно, а только загадочно; тайна известна не всем, а только раввинам, хакамам и фарисеям, кои называются у них хасидами. Сии изуверы еврейские полагают, во-первых, что, убивая христианина, делают угодное Богу; во-вторых, они употребляют кровь для чар, по суеверным обрядам. Для сего, в день свадьбы, раввин подает новобрачным печеное яйцо, посыпанное вместо соли золою из куска полотна, обмоченного в крови христианского мученика». Обстоятельство это чрезвычайно замечательно, потому что в следственных делах, по подозрению евреев в убийстве, обнаруживалось именно, что они мочили холст в крови и делили его между собою на лоскуты. «Молодые едят яйцо, — продолжает Неофит; — а раввин читает молитву, в которой желает им обманывать христиан и питаться трудами их. Евреи, изуверы, употребляют также кровь убитого христианина при обрезании, пуская в чашу с вином каплю крови от обрезанного ребенка и другую каплю от христианского младенца». И это сведение не менее замечательно, потому что повторяется в разных других показаниях, как изложено ниже, а равно обнаруживается и по случаю уголовных по сему предмету дел так, по Велижскому делу солдатка Максимова показала, что кровь нужна была евреям, по их словам, для еврейки-роженицы; подобное показание сделала и Фекла Селезнева, по другому, Минскому делу, в 1833 г.

Неофит говорит еще, что евреи, когда едят на Пасху опресноки свои, изрыгая все возможные хулы на христиан, пекут один опреснок особо, посыпая его золою с христианской кровью; собственно этот опреснок называется ефикоимон. И это обстоятельство подтверждается следствиями по подобным делам, а также по помянутому Велижскому делу; там христианки, работницы жидов, показали, каждая порознь, что сами месили тесто на мацу (опресноки), положив туда немного из добытой евреями крови. Всякому, кто жил между евреями, известно, что они действительно пекут один какой-то особый, священный для них опреснок не только отдельно от прочих и в другое время, ночью, накануне своей Пасхи, но что при изготовлении этого таинственного опреснока все дети, бабы и домочадцы высылаются из комнаты, и дверь запирается. В этот-то опреснок евреи секты хасидов кладут, если могут достать, христианскую кровь. Замечание некоторых заступников за евреев, что если бы это и было справедливо, то жидам не нужно бы посягать на убийство, а можно бы всегда достать крови от любой цирульни, вовсе неосновательно; таинство сего исступленного обряда требует именно мученической христианской крови от невинного младенца, а не крови от больного, коему сделано в цирульне кровопускание. Даже и в тех случаях, где жиды действительно довольствовались добытием крови, не убивая человека, кровопускание все-таки всегда сопровождалось насилием, как это усматривается ниже из бывших случаев: отрезание крестьянину кончика языка на Волыни в 1833 году и насильственного кровопускания девочке в Луцке в 1843 году.

Неофит говорит далее, что евреи мажутся также христианскою кровью, дабы исцелиться от разных недугов; что при похоронах таких изуверных евреев употребляется также белок яичный с христианскою кровью; что в праздник Пурим в феврале, на память Мордохея и Эсфири, фанатические евреи убивают христианина, вместо Амана, пекут треугольные медовые пряники с частицею крови его и рассылают повсюду. В то же время, говорит Неофит, евреи крадут, если можно, христианских детей, держат их взаперти до Пасхи и тогда совершают над ними свое ужасное убийство, мучат их, как Христос был мучим, и предпочитают для этого детей, вероятно, потому, что их легче можно добыть и что с ними легче и безопаснее управиться, а равно и ради их непорочности. Неофит эаключает вышеприведенным признанием о сообщении ему отцом его тайны этой, о заклятиях и угрозах отца не обнаруживать ее никогда; «но, — говорит он: — признав Господа нашего Иисуса Христа отцом моим, а церковь святой матерью, объявляю теперь всю истину».

По показанию других обратившихся, евреи употребляют три средства для облегчения родов женщины: муж становится у дверей и читает 54-ю главу пророка Исаии; потом приносит пять книг Моисеевых из синагоги; и, наконец, дают роженице высушенную кровь. Многие уверяют, что это есть кровь от христианского младенца, что подтверждается ниже приведенными выписками из еврейских книг, где именно говорится, что кровь человеческую для пользы нашей (от недугов) употреблять в пищу дозволяется, а равно и уголовным делом в Минской губернии 1833 года, где, как упомянуто выше, Фекла Селезнева показала, что еврей Сабуня просил ее достать крови, хоть несколько капель, из мизинца дочки для роженицы-еврейки.

Вот еще изуверная причина употребления евреями христианской крови: Спаситель сказал ученикам своим: «Се есть тело Мое и кровь Моя», на чем и основано у нас причащение св. тайнами, как телом и кровью Христа. В поругание этому святому действию жиды фанатической секты хасидов мешают кровь христианскую, мученически добытую, в свои опресноки и говорят: так будем же есть тело и кровь их, как повелел пророк Валаам. Много писателей двух прошедших столетий писало об этом предмете и положительно обличали евреев в мученическом убиении христианских младенцев и употреблении крови их. Из этих сочинений выбрана большая часть нижепомещенных случаев и примеров, за исключением взятых из подлинных делопроизводств в России и Польше.

Итак, более тридцати писателей говорили об этом предмете в различные времена: они свидетельствуются множеством примеров, бывших в разное время и в разных государствах, разбирают тайное учение евреев, смысл и значение этого бесчеловечного обряда и доказывают действительное его существование. Бренц, например, будучи сам обращенным из евреев, говорит весьма положительно, что зверский обряд этот существует, хотя и содержится в большой тайне, даже между жидами.

В изданной Пикульским в 1760 году в Лемберге книге о жидах (Zlosc Zydowska) говорится: в 15 день месяца Шайвата старшина рассчитывает, сколько собрано синогогой денег на христианскую кровь, за которую все евреи, с тринадцатилетнего возраста, вносят плату; потом нанимаются особые евреи, чтобы поймать при случае ребенка, которого держат в погребе, кормят сорок дней хорошо и предают мученической смерти. В то же время они стараются достать частицу Св. Тайн (Hostye Konsecrowana) для поругания над ними по особому обряду. Все это подтверждается до некоторой степени Велижским и другими уголовными производствами; в первом видно из перехваченной переписки задержанных жидов, что они напоминают каким-то выборным о их обязанности стараться и ходатайствовать по сему делу; и тут же видно, что евреи подкупили, между прочим, женщину, чтобы она украла для них из церкви антиминс и, не проглотив Св. Тайн, во время приобщения, выплюнула их в платок и принесла им, что и было ею исполнено. Подобные же случаи встречаются неоднократно у византийских историков, и то же подтверждает бывший в начале прошлого века в Бресте раввин Серафинович, крестившийся и описавший впоследствии злодеяния жидов. Он говорит, между прочим, что сам покупал у святотатных христиан для помянутого поругания Святыя Тайны.

Пикульский утверждает далее, что тайная еврейская книга Зевхелев объясняет варварский обряд убийства младенцев таким образом: чрез несколько десятилетий после распятия Спасителя жиды увидели с ужасом, что вера Христова начала сильно распространяться; они обратились к старейшему талмудисту, иерусалимскому раввину Раваше, который нашел средство против угрожающей им опасности в еврейской книге Рамбам, где сказано: «Всякая зловредная вещь не иначе может быть уничтожена, как чрез сочувственное приложение другой вещи того же рода». В доказательство сего книга Рамбам рассказывает, что после убийства пророка Захария в храме кровь кипела на этом месте и ничем не могла быть стерта. Князь Набузардан, увидев это, спросил о причине такого явления и, получив в ответ, что это кровь закланных животных, приказал сделать при себе опыт, будет ли кровь животных кипеть таким образом. Удостоверившись в обмане, он пыткой вынудил сознание первосвященников о убиении Захария и, желая отмстить евреям за смерть пророка и успокоить кровь его, приказал зарезать на том же месте множество еврейских младенцев, для утоления кипящей крови, и, действительно, достиг этим средством цели своей. Из этого Раваше заключил, что не иначе можно погасить пламя упорной вражды и мести христиан, как собственною их кровью, тайным жертвоприношением невиннных младенцев.

Серафинович рассказывает весь порядок этого гнусного бесчеловечного обряда, не только как свидетель, но как действовавшее лицо; он говорит именно: «Одного ребенка я велел привязать ко кресту, и он долго жил; другого велел пригвоздить, и он вскоре умер». Он также говорит, что младенца катают предварительно в бочке, — обстоятельство, подтверждавшееся во всех почти уголовных делах сего рода, что для заклания младенца держится особый нож с золотою рукоятью и серебряный сосуд, а в деле о Велижском происшествии говорится о ноже в серебряной оправе, который даже был отыскан, хотя назначение его и не было положительно открыто; Серафинович уверждает, что в еврейской книге Гулен говорится об этой бочке; что раввин приговаривает при этом действии: «Проливаем кровь сего незаконнорожденного, как мы уже пролили кровь Бога их, также незаконнорожденного». В полных экземплярах книги Талмуда Сенхедрине, по уверению Серафиновича, в главе 7-й сказано: «Дети христиан суть незаконнорожденныя, a писание повелевает мучить и убивать незаконнорожденных». Талмуд мертвых христиан называет падалью, дохлыми и впоследствие того не велит их хоронить; Пикульский говорит именно, что замученного ребенка не закрывают, a выбрасывают куда-нибудь или кидают в воду: между тем почти все подобныя злодейства действительно обнаруживались оттого только, что искаженное тело младенца было случайно находимо в поле, в лесу или всплывшим на воде; и если бы евреи не были обязаны поверьем своим выбрасывать просто искаженный труп мученика, то было бы трудно понять, для чего они не стараются зарыть его и скрыть таким образом, чтобы оно по крайней мере не бросалось в глаза первому прохожему.

Пикульский объясняет далее, для чего жидам нужна кровь христианского младенца: в известный день изуверы обмазывают ею двери какого-либо христианина; новобрачным дают яйцо с этою кровью; при похоронах мажут глаза покойника яичным белком с кровью; в мацу или опресноки кладут несколько этой крови и сохраняют часть опресноков в синагоге до добытия свежей крови, размачивая их в воде и употребляя вместо крови, когда не удастся достать младенца. Благословляя еврея на счастливую торговлю и обманы, раввин также дает ему яйцо с этою кровью. В праздник Пурим (Амана) евреи пересылают друг другу гостинцы, также с кровью. Еще, говорит Пикульский, употребляют кровь эту на разные чары, о чем будто бы намекается в книге Талмуда Хохмесь Пыстерь, хотя и не говорится ясно. Все это довольно согласно с помещенным выше показанием Неофита и со многими уголовными делами.

Далее, говорит Пикульский, в книге Сенхедрин, гл. 6 п. 7, сказано: «Если дитя твое расположено к христианам, то убей его; убить христианина есть богоугодное дело. Если жид убьет жида, то да накажется смертию; а если убьет христианина, то не подлежит наказанию. Если христианин принесет Богу в жертву дитя свое, имеет большую заслугу». Последнее евреи толкуют так: тут написано христианин, чтобы скрыть настоящий смысл, но это значит, что евреи должны приносить в жертву детей христианских. Но главное толкование этого гнусного обряда, говорит Пикульский, состоит в том, что, убивая детей христианских, евреи, как полагают, убивают в них Христа, и что ожесточение евреев противу христиан может насытиться только христианскою кровью.

Пикульский говорит далее, что евреи в случае неудачи стараются купить младенца-невольника в Царе-граде; что отроку должно быть не более тринадцати лет, и что евреи берут для сего вообще одних мальчиков, потому что Иисус Христос был мужчина. Помещенные ниже примеры доказывают, что еврейские изуверы иногда также убивают девочек, и даже взрослых мужчин и женщин. Для некоторых чар, говорит Пикульский, евреи употребляют и выпущенную из руки христианина кровь, что действительно подтверждается бывшим в 1843 г. в Луцке случаем, о коем будет говорится ниже, где евреи сделали христианской девке насильственное из руки кровопускание.

На прении, которое держали в 1759 году во Львове талмудисты с противниками своими, евреями, не признающими Талмуда, также были рассуждения о том, что кто верит в Талмуд, тот верит и в употребление крови христианской; слова: Яин-удым красное вино и Яин-Эдым — христианское вино пишутся по-еврейски одними буквами, и вся разница заключается в знаках, заменяющих гласные буквы; посему и утверждают, что тут подразумевается не вино, а христианская кровь.

В книге Басни Талмудовы, напечатанной сперва на польском языке в Кракове, а потом, в 1794 году, на русском в Почаевском монастыре, также утверждается, что в месяце песен (апреле) жиды распинают и мучат христианского младенца, если могут достать его, и что об этом говорится в книгах Талмуда Зихфелеф, Хохмесь и Наискобес, хотя смысл скрыт и темен. Сочинитель говорит, что евреям нужна кровь этого младенца: 1) для чарования противу христиан; 2) для свадебного обряда; 3) для обряда при похоронах; 4) для опресноков или мацы; 5) для счастливых оборотов по торговле; 6) для праздника Амана, где раввины кровь сию кладут в брашна и рассылают в виде гостинца. Эйзенменгер также говорит, что жиды, по уверению многих писателей, употребляют кровь замученных ими младенцев в виде колдовства для удержания кровотечения при обрезании; для возбуждений половых, для женских болезней и, наконец, вообще для жертвенного примирения с Богом.

Выше объяснено было, почему Талмуд все еще составляет недоступную для нас тайну, объяснено, что все нынешние экземпляры его неполны, и смысл опасных мест затемнен с намерением чрезвычайно хитро и загадочно, так например, что иногда, по известному одним только посвященным в таинства сии каббалистическому правилу, должно читать не те слова, кои написаны, хотя в них и есть смысл, а переставить буквы, и тогда выйдет совсем иное; в других же местах вставлены слова, коих каждая буква означает целое слово, и, следовательно, мнимое слово содержит в себе целое изречение. Несмотря на это, однако же, Талмуд все еще так богат бессмысленным и противным человечеству изуверством, что, конечно, нет злодейства, на которое он бы не разрешал жида противу христианина. Какую бы ни заставить еврея произнести клятву, относящуюся до христианина, она во всяком случае будет ничтожна и никогда ни одного талмудиста не свяжет. Все, что говорится в Ветхом Завете о людях, о чсловеке и человечестве, евреи относят собственно и исключительно к себе только, потому что они одни люди, а прочие народы, на основании Гемары, скоты или животные. Приведем, для примера, несколько выписок из Талмуда, сделанных крещеным евреем Поздерским по поводу Велижского дела.

«Вы, евреи, люди, а не прочие народы света» (Талмуд, кн. Бове-мецие, разд. 9). Посему Талмуд разрешает всякую обиду, насилие и воровство еврея у иноверца: «От ближняго не отымай ничего, как гласит заповедь; но ближний твой еврей, а не прочие народы света». (Талмуд, кн. Сенхедрин, разд. 7, лист 59). Таким образом, Талмуд толкует Ветхий Завет от точки до точки и всюду делает это различие, называя человеком и ближним еврея, израильтянина, но отнюдь не иноверца.

«Благословляй покойника, если встретишь гроб еврея, и проклинай умерших другого народа и говори: обесчещена мать ваша, краснеть родившая вас, и проч.(Талмуд, кн. Брохес, разд. 9, лист 58).

«Если кто скажет, что Бог принял на себя плоть человеческую, то он лжец (эпикойрес) и достоин смерти; посему на такого человека еврею дозволяется свидетельствовать ложно». (Талмуд, кн. Сенхедрин).

«Иноверец, убивший иноверца, равно и еврей, убивший еврея, — наказываются смертию; но еврей, убивший иноверца, не подлежит наказанию. (Кн. Сенхедрин», разд. 7, лист 59).

«Если иноверец читает Талмуд, то он достоин смерти, потому что в Ветхом Завете сказано: «Моисей дал нам в достояние закон; т. е. дал нам, но не прочим народам». (Тамже).

Остается опровергнуть еще одно доказательство, приводимое в пользу евреев, т. е., что закон Моисеев запрещает им, как известно, употребление в пищу крови. На это отвечаем: во-первых, по учению Талмуда и раввинов, военная служба и болезни освобождают от закона вообще и от запрещения на известную пищу; во-вторых, Талмуд же именно разрешает, в известных случаях, употреблять в смеси с яствами кровь рыбью ичеловечью (Талмуд, кн. lopeдео. разд. 66, лист 53), и говорит по сему поводу так: «кровь скотская, звериная и птичья запрещается; рыбья кровь не запрещена, если только по положителеным признакам, например, по чешуе, можно узнать, что она действительно рыбья».

Человеческая кровь запрещена также по виду своему, потому что не можст быть отличена от скотской; посему кровь человеческая, оставшаяся от зубов на корке хлеба, должна быть отскребена; но случившуюся во рту кровь проглотить можно. Вообще же, рыбья и человеческая кровь, как по закону не запрещенная, во всякой смеси с яствами разрешается. В книге Сулхан Орух, стр. 42 ст. 67, это сказано также ясно: «кровь скота и зверя употреблять в снедь нелезя, а кровь человеческую, для пользы нашей, можно». Евреи уверяют, что это относится до болезней, где кровь употреблялась в древности, как лекарство; но в толковании на приведенное место говорится именно: «Христиане давно уже предостережены, но нам нельзя обойтись без крови, для того, о чем пишет книга Тойсвюс». Далее, стр. 119, ст. 193: не дружись с христианином там, где тебе надобно… для того, чтобы не узнали о пролитии крови. И вот образчик пропуска в Талмуд, конечно, более чем только подозрительного.

Есть также и словесные показания крещенных евреев о их таинстве крови. Так, например, унтер-офицер Савицкий, крещенный еврей, показал, по случаю бывшего в Гродненской губернии в 1816 году происшествия, что евреи действительно употребляют кровь христианскую и для этого истязают младенцев. По словам его, обряд этот исполняется в половине апреля, к празднику Пейсах, т. е. к Пасхе; в память заклания агнца притолока обрызгивается кровью младенца, или к ней прикасаются ниткой, намоченной в этой крови. Все это вполне согласно с помещенными выше сведениями и показаниями, a равно и с обстоятельствами бывших случаев. Савицкий далее показал: младенцев берут преимущественно, потому что с ними легче справиться и легче их достать; каждому еврею, успевшему в этом, дается отпущение грехов; на истязание младенца, пропятие его и проч. есть подробные правила, и все это должно быть исполнено в синагоге; но когда настоит опасность, что дело могло бы чрез это огласиться, то дозволяется убить христианина, где и как можно, не соблюдая никаких особых обрядов; посему и бочка, в которой велено катать жертву, для привлечения подкожной крови, в новейшее время отменена — и именно сделал это бывший в Вилени раввин Илия, хасид. Савицкий просил только оградить его от весьма опасного преследования евреев и в таком случае брался обнаружить все; но предложение его не было принято. Он показал, между прочим, что жиды читают во время истязания младенца следующую молитву, из книги Мангогима: «Радуйтесь и веселитесь, да извлечется кровь сия в память вечную, не яко отрока сего, но яко падшего Кудра (Спасителя)». Потом из книги Сейдер, молитва Олейна: «Христиане поклоняются кумирам, камню или дереву, изображая на оных Христа, но не получают от Него никакой помощи. Да исчезнет имя Его и да погибнут верующие в Него, яко трава изсыхающая и яко воск тающий». Помянутый хисид написал об этом весьма редкую и содержимую в большой тайне книгу под назвашем Цивуй.

Лейб-гвардии Финляндского полка рядовой Федоров, крещенный еврей, по поводу разбирательства по Велижскому делу показал в 1830 г., что по общеизвестному и втайне сохраняемому между евреями учению, им действительно нужна кровь христанская к празднику Пейсах (пасхе) в опресноки; что отец его, Федорова, ему об этом сказывал, что он сам, как уверен, употреблял опресноки с этою кровью. Федоров изобличен был в некоторых ложных показаниях, когда вздумал выслужиться и объяснить подробности Велижского дела, известного ему только поверхностно; это, однако же, не доказывает еще, что общее показание его было также неосновательно, особенно если оно согласно со всеми прочими сведениями о сем предмете.

Крещенный еврей Грудинский по поводу того же дела показал то же. Многое из показаний его оказались ложными; не менее того он, однако же, с большою подробностью и соглясно с прочими сведениями описал порядок и цель этого фанатического обряда. Он утверждал, что есть содержимая в большой тайне книга Рамбам (Гандома церихен дмей Акум сельмицвес), в которой обряд описан во всей подробности; что сам он видел и читал эту книгу, и что на том экземпляре нарисованы были в виде арматуры или виньетки, все снаряды, необходимые для свершения сего бесчеловечного обряда; что для этого содержатся при синагоге железная корона, два железных копьеца, нож для обрезания, полукруглое долото для желобковатой раны в боку младенца; бочка, в которой катают его для привлечения подкожной крови, и описывает со всею мелочною точностью вид и особенное устройство этой бочки, как может ее описать только человек, тщательно рассматривавший предмет. Он же говорит о том, что варварский обряд этот несколько изменяется, когда истязают, по недостатку мальчика, девочку; и это также согласно с показаниями солдатки Терентьевой по Велижскому делу. Грудинский говорит, между прочим, что девочек должно катать в другой бочке, чем мальчиков, что бочка эта иначе устроена; а Терентьева, быв сама соучастницей нескольких подобных злодейств, показывает именно, что девочку замучили жиды таким же образом, обрезав ей предварительно ногти и сосочки на груди, тогда как над мальчиком совершили еврейское обрезание, но что девочку катали в другой, иначе устроенной бочке. Грудинский присовокупил еще одно, по-видимому, незначительное, но в сущности чрезвычайно важное обстоятельство; а именно, что в воспоминании предательства Иудою Искариотским Спасителя младенец должен быть куплен у какого-либо христианина за 30 сребренников; но в случае нужды дозволяется самим евреям похищать детей и за то передать христианам под каким-либо предлогом, хотя в разное время и в разные руки, 30 монет.

Показание это важно потому, что почти во всех подобных делах, где совращённые христиане сознавались впоследствии сами, что доставили жидам ребенка за деньги, говорится именно о тридцати монетах. Так, по Минскому делу 1833 года, Фекла Селезнева показала, что еврей Орко Сабуня обещал ей 30 целковых за христианского ребенка; Пикульский (ZIosc Zydowska, 1760, Лембер.) говорит, что евреи вносят за кровь эту и на приобретение младенцев каждый по два золотых или 30 копеек серебром; Серафинович, о коем говорено выше, сам сознается, что платил по 30 червонцев и проч.

Грудинский и другие обьясняют неистовый обряд этот таким образом: Спаситель наш, по мнению жидов, был не сын Божий, а человек и творил чудеса чернокнижием. Этим средством он и обратил израильтян, назвав их беснующимися, в стадо свиней, утопив их в озере; затем христиане едят свиней, хотя и знают, что это кровь обращенных израильтян; а жиды, коим Бог повелел распять и истязать Христа, повторяют это теперь над последователями Его, утоляя месть свою кровью их и предавая младенцев их закланию, вместо агнца пасхального.

Одна из самых замечательных книг об этом предмете есть, без сомнения, сочинение аббата Киарини, напечатанная в Париже в 1830 году и посвященная Государю Императору. Киарини с примерным беспристрастием разбирает основное учение евреев, доказывает, что все правила Талмуда содержат учение разрушительное, не признающее ни общество, кроме еврейского, ни даже самого человечества или человека, кроме собственно еврейского и еврея. Киарини разоблачает всю лжемудрость, злобное изуверство и нетерпимость содержимых в тайне учений; он написал книгу свою с высокою и блогородною целью; исследовать во всей подробности настоящий быт и отношения евреев и указать на средства, каким образом вывести несчастный народ этот из гибельного его положения. Посему Киарини не обнаруживает ни малейшей ненависти к жидам, а, ограничиваясь одними учеными разысканиями, смотрит на народ этот с христианским смирением. Не менее того однако же, коснувшись предмета записки сей; он говорит:

«Кровавый, суеверный обряд, который, вероятно, находит последователей только в небольшом числе изуверов низшего сословия евреев, состоит в том, чтобы завлекать разными средствами христианских детей и приносить их на жертву во время израильского праздника Пасхи. Может, быть, этим возобновляется память богоубийства, совершенного прародителями их, или кровь младенцев употребляется для изуверных целей, а, вероятно, и то и другое вместе. Раймонд Мартин утверждает, что обычай этот основывается на изречении Талмуда; но я нахожу, в приводимых им словах, одно только разрешение скрытно убивать христиан, разрешение, которое изуверный народ, конечно, мог объяснить по-своему. Мы видим также, в слове скрытно оговорку или оправдание, если злодеяние это не будет исполнено; мы видим также, что Талмуд в ясных словах повелевает жидам стараться сокрушать, огорчать чем-нибудь христиан перед торжественными их праздниками, чтобы отвлечь их, христиан, от исполнения обрядов церкви и не дать им спокойным духом наслаждаться священным для них торжеством. Такое учение, конечно, может быть истолковано жидами по произволу». Это место Талмуда, как замечает Киарини, искажено с намерением в новейших изданиях, чтобы не подать христианам подозрения. Затем он, продолжает: «оспаривать, что жиды во многих европейских землях, в исступлении своем, совершали этот бесчеловечный обряд (убиение христианских младенцев), значило бы вычеркнуть из страниц летописей несколько десятков событий или случаев, во всей подробности описанных; это значило бы разрушить и уничтожить несколько памятников, сохраняемых некоторыми городами, вместе с преданием об этом ужасном преступлении; это значило бы, наконец, признать, без всякого к тому основания, лжесвидетелями людей, которые еще живы и видели своими глазами, если не само исполнение злодеяния, то по крайней мере несомненные к тому попытки. В течение настоящого года (1827) жиды в Варшаве, для шутки, как они говорят, поймали христианского ребенка и заперли в сундуке), где он был отыскан. Но если рассудить, что это сделалось, как обыкновенно, день или два перед Пасхой, и что жиды при этом окружили и обеспечили себя всеми предосторожностями, по учению талмудистов, то будет слишком трудно прикрыть такое действие личиною вовсе неуместной шутки».

В министерстве внутренних дел есть при делах доставленная одним известным крещенным евреем выписка из еврейской книги Эц-Хаим (древо жизни), писанной в XVII веке раввином Хаимом Вытал, который жил в Полыне. Переводчик при сем случай объявил письменно, что обычай истязать христианских детей, по уверенности его, действительно у евреев существует. Выписка эта или перевод в самой вещи служит полным доказательством оспариваемого вопроса; если уже раввин решился написать подобную вещь, не обинуясь, в изданной им книге, то нельзя сомневаться, чтобы не нашлись изуверы, которые бы в ослеплении своем не были готовы посягнуть на такое бесчеловечное злодейство.

Вот перевод этой выписки:

«Всякое животное сохраняет посредством жизни известную частицу святости Всевышнего».

«Человек, кто бы ни был, сохраняет этой святости при жизни более, нежели животное».

«Когда заколешь животное, тогда отходит от него тень жизни вместе с известною частицею святости и обращается в пользу того, кто в снеде сие животное употребляет; но пока тень жизни от животного еще не совсем отошла, то сохраняющаяся в нем известная частица святости запрещает нам употреблять его в пищу. Так сказано в св. писании и о человеке, кн. Числ, гл. 14, ст. 9: «Они нам в снеде, отошла от них тень их».

«Сие показывает нам намеками, что так как в них нет уже более той частицы святости, то они, как заколотые животные или хлеб, и снеде нам предоставлены; посему и сказано кн. Числ, гл. 23, ст. 23: — Сие люди (народ израильский) не уснетъ, дондеже снестъ ловъ и кровь поистеченных испить; и сие намекает на людей, не сохраняющих в себе святости свыше.

«Из всего оного мы заключаем, что убиением и питием крови гоя (неверного) умножается святость Израиля или евреев».

Вот что написано в книге Эц-Хаим; а после такого разительного и неоспоримого доказательства в существовании между евреями такого исступленного обряда можно только утверждать, что евреи большей частью не следуют сим наставлениям, но отрицать само существование их невозможно.

Таким образом, мы видим, что все писатели и крещенные евреи, утверждающие существование этого обряда, согласно говорят о цели, значении и порядке исполнения его; а если еще откроется ниже, что во всех случаях, где злодеяние обнаружилось, и пытка или очевидные улики и совесть вынудили сознание, сие последнее также вполне согласуется с помянутыми писателями и со всеобщим народным преданием, — то, кажется, дело можно будет считать решенным. Что значит в сравнении с сими доказательствами и с неоспоримыми событиями риторические возгласы филантропов и космополитов или свидетельства нескольких образованных и честных евреев, вовсе не посвященных в сии таинства, или же удостоверение ученых, что это было бы противно коренным законам Моисея? В этом духе было опровержение или отречение, сделанное гласно английскими евреями в парламенте; в этом же духе торжественная клятва нескольких крещенных германских евреев и, наконец, тем же оружием некоторые писатели жарко защищали жидов, как, например, ученый Гитциг с товарищами в новейшем юридическом сочинениии своем: «Der neu Pilavab. Все это может сбить с пути того только, кто не знаком коротко ни с изуверством закоснелых жидов, ни с событиями и судебным по ним производством; но все это не может сделать черное белым, а былое небывалым.

Переходя затем к исчислению бывших случаев злодейского изуверства евреев и к разбирательству важнейших из них, или, по крайней мере, ближайших к нам и посему более достоворных, взятых из подлинных делопризводств и из разных книг, писанных об этом предмете, должно наперед всего упомянуть, что уже в первые века христианства евреи носили по улицам изображение Амана на кресте в поругание христианам и неоднократно убивали по злобе, где могли, христиан (Церк. Ист. Шрекка, т. VII), и что в законах польских и литовских 1529 года мы находим особый на подобный случай закон: «При обвинении жида в убийстве христианского младенца должно представить трех свидетелей из христиан; и кто не докажет обвинений, тот сам подлежит казни». (Чацкий, О литовск. и польск. законах, т. 1, о привилегиях жидов). Затем.

1) При кесаре Константине жиды были изгнаны из некоторых провинций за то, что распяли хритианского ребенка на кресте в Страстную пятницу.

2) В уложении императора Феодосия запрещается евреям праздновать воспоминания свои поруганием над подобием креста, которое ими торжественно сжигалось; Феодосий же запретил строить синагоги в уединенных местах в предупреждение разных, неоднократно случавшихся неистовств; но евреи, несмотря на это, распинали тайно христианских младенцев, и несколько человек их было за это казнено, что случилось в 419 году, в Сирии, между Антиохиею и Халкидоном, в Инместар (Eisenmenger, T. II. р. 220).

3) В царствование Фоки жиды были изгнаны из Антиохии за то, что умертвили, по изуверству, поносною смертью епископа Анастасия и убили многих христиан.

4) В 1067 году в Праге (в Богемии) шесть евреев зашиты в мешки и утоплены в реке за то, что выпустили из трехлетнего младенца кровь и переслали ее другим евреям, в Тревизу (Мосцкий, гл. 25).

5) В Киевских пещерах почивают доныне мощи преподобного Евстратия, коего память празднуется 28-го марта. В Патерик находится житие его и говорится, что святой угодник был киевлянин, взят в плен половцами, при нашествии хана Боняка 1096 г., продан в Корсунь жиду, который подверг его разным мукам и, наконец, к празднику Пасхи своей распял его на кресте, а потом бросил в море. Тут нашли тело его русские христиане и привезли и Керчь (печ. Пат. л. 169).

6) Между Кобленцем и Бингеном, на Рейне, есть доныне часовня с мощами ребенка, замученного в XI веке жидами; местные католики почитают его святым.

7) В 1172 году, в Блуа, по Франции, евреи распяли ребенка, положили труп в мешок и бросили в реку Луару (Centur. Magdeb. XII, Cap. XIV).

8) То же случилось там в 1177 году, в самый день Пасхи, и несколько евреев сожжены за это на костре. (Там же и Шлешек, гл. 9).

9) В 1179 году в Германии казнены были евреи за распятие ими на кресте ребенка (Дубравиус, кн. 18).

10) В 1146 году в Норвиче (т. Ангии) евреи были казнены за распятие младенца Вильгельма в Страстную пятницу. Случай этот описан со всей подробностью (там же; Винценций, кн.27).

11) В Бра (во Франции) жиды подкупом получили позволение казнить христианина под предлогом, что он разбойник и убийца; они надели на него железную корону, избили его розгами и распяли. (Там же).

12) Писатели прежних времен, Гегин и Наудер, свидетельствуют в общих словах, что парижские жиды в XII веке похищали к Пасхе младенцев и предавали их в подвалах мученической смерти.

13) В Глостере в царствование Генриха II жиды распяли христианского младенца во время Пасхи. (Там же, гл. XI, XIV).

14) В 1179 году в Праге (в Богемии) казнено много евреев за измученного и распятого ими ребенка. (Гагель, лист 304).

15) Близ Орлеана (во Франции) в 1175 г., сожжено несколько раввинов за умерщвление ребенка, брошенного ими после в воду. В 1180 г. жиды были изгнаны за подобные злодейства из Франции. (Тверь, кн. 4).

16) Около того же времени то же случилось в Аугсбурге (в Германии), за что все евреи были оттуда высланы.

17) В 1183 году жиды, судившиеся за подобное злодеяние, совершенное в Великий пяток, сознались в нем, а равно и о том, что обязаны делать это по своей вере. (Винценциус, кн. 29, гл. 25).

18) В 1288 году в Вехарац (в Германии) евреи замучили ребенка и положили под гнет, чтобы выжить из него кровь. (Шлешек, гл. 9).

19) В 1228 году евреи в Аугсбурге распяли ребенка. (Там же).

20) В 1234 году в Норвиче евреи похитили ребенка, держали его втайне несколько месяцев, до Пасхи, но не успели совершить злодейства своего; ребенок отыскан, а они казнены.

21) В 1250 году в Аррагонии жиды распяли во время Пасхи своей семилетнего ребенка. (Eisenm. Т. II. р. 220).

22) В 1255 году в Линкольне (в Англии) евреи похитили восьмилетнего отрока, секли его бичами, увенчали терновым винцом и распяли на кресте. Мать нашла труп в колодце; евреи изобличены и сознались; один нз них на месте растерзан лошадьми, а девяносто отведены в Лондон и казнены там.

23) В 1257 году в Лондоне жиды принесли в жертву на праздник Пасхи христианского младенца (Eisenm. Т. П. р. 220).

24) В деревне Торхан (в Германии) в 1261 году евреи выпустили из семилетней девочки кровь изо всех жил, а труп бросили в реку, где он был найден рыбаками. Евреи были изобличены, и часть колесована, часть повышена. (Шлешек, гл. 9).

25) В 1282 году женщина продала жидам украденного ею ребенка, а они замучили его, исколов по всему телу. Когда та же женщина хотела передать им еще другое дитя, то была поймана, созналась во всем под пыткой, указав место, где первый ребенок был брошен: он найден исколотым по всему телу; по этому поводу было в Мюнхене восстание, в коем убито много жидов. (Eisenm. Т. II, р. 220).

26) В 1287 году в Берне (в Швейцарии) несколько евреев колесованы за умерщвление младенца, а остальные высланы. (Книга уголовного производства над евреями).

27) К 1295 году евреи вторично высланы были из всей Франции за подобные преступления.

28) В Вейсензе, в Турингии, в 1303 году несколько евреев сожжено за умерщвление дворянского ребенка, найденного в воде (Eisenm. Т. II, р. 221).

29) В 1305 году в Праге жиды умертвили на Пасху христианского ребенка. (Там же).

30) В Губерлине (в Германии) в 1331 году жиды распяли на кресте ребенка, за что заперты были все в один жидовский дом и сожжены. (Шлешек, гл. 9).

31) В Мюнхене в 1345 году женщина продала ребенка Генриха евреям, которые и нанесли ему до 60 ран и распяли его на кресте. (Eisenm. Т. II, р. 22и).

32) В 1400 году в Турингии евреи купили у католика ребенка и замучили его. Маркграфы Фридрих и Вильгельм повелели за это колесовать и четвертовать католика и евреев. (Маемос, гл. 33).

33) В 1401 году в Швабии народ восстал по поводу умерщвления жидами двух христианских детей, купленных у какой-то женщины, — запер всех жидов вместе с нею в синагогу и сжег их там живых. (Маемос, л. 33).

34) В 1407 году в Кракове, при короле Ягелле, народ возмутился по случаю умерщеления евреями ребенка, убил много жидов, опустошил и выжег дома их и выгнал всех из города. (Длугош, кн. X; Гембицкий, гл. 7).

35) В 1420 году в Венеции казнено несколько евреев за убиенного в Великую пятницу младенца. (Кн. уголов. произвол, над евреями за убийство христиан).

36) В 1420 году, в Вене, при Фридрихе, сожжено 300 евреев за умерщвление ими трех детей. (Маемос).

37) В 1454 году в Вене казнено несколько евреев за то, что убили ребенка, вынули сердце, сожгли его в порошок и пили его в вине. Случай этот тем замечателен, что наши раскольники делали то же, но пили порошек не сами, а опаивали им других для привлечения посредством чар сих к своему братству.

38) В 1456 году в Анконе крещенный раввин Эмануил объявил, что бывший там лекарь из евреев отрезал голову служившему у него мальчику христианину и собрал тщательно кровь.

39) Он же показал о другом подобном случае, где евреи распяли мальчика, кололи его и собирали кровь в сосуды.

40) В 1486 году в Регенсбурге найдено в одном жидовском погребе шесть трупов христинских младенцев; при исследовании открыт тут же камень, обмазанный глиной под которым найдены на камне следы крови, потому что дети на нем были убиты. (Eisenm. Т. II, р. 222).

41) В 1475 году в Tриенте, в Тироле,

42) В 1486 году во Вратиславле (Братиславле),

43) В 1494 году в Бранденбурге — казнены и часть сожжены были жиды за убиение христианских младенцев.

Происшествие в Триенте описано во всей подробности. Трехлетний ребенок Симеон убит был в четверток на Страстной неделе, и жители поклонялись ему как мученику. Жид Товий принес его в школу; тут зажали ему рот, держали за руки и за ноги, вырезали кусочек из правой щеки, кололи большими иглами по всему телу и, собрав кровь его, тотчас же положили в опресноки. Жиды ругались над ребенком, называя его Иисусом Христом, и бросили труп в воду. Родители нашли труп и донесли об этом властям. (Иоанну Салисскому и гражданину Бриксену), кои вынудили из евреев пыткою сознание во всех подробностях этого злодейства. На могилу младенца ходили на поклонение, и мученик вскоре приобрел имя праведника. Впоследствии папа Сикст IV воспротивился этому и запретил даже преследование триентских жидов, потому, вероятно, что жиды успели склонить в пользу свою приближенных к папе людей. Происшествие это изображено было во Франкфурте на картине, которая существовала еще в 1700 году, с подробной надписью, как рассказывает очевидец Эйзенменгер.

44) В 1492 году жиды, по подобным обвинениям, изгнаны были из Испании.

45) В 1502 году в Праге еврей сожжен на костре за убиение младенца и испущение из него крови. (Гагель, л. 122).

46) В 1509 году в Боссингене (в Венгрии) жиды замучили ребенка, украденного ими у одного колесника, и, исколов его по всему телу, вылустили кровь, а труп кинули за город. Виновные сознались под пыткой и казнены. (Eisenm.Т. II, р. 222).

47) В 1510 году жиды изгнаны были из Англии по такому же обвинению.

48) Около того же времени в Данциге еврей украл сына одного мещанина.

49) В Глозаве, при короле Августе, шестилетний мальчик Донемат и семилетняя девочка Доротта замучены евреями.

50) В Раве два еврея украли ребенка у сапожника и лишили его жизни, за что были казнены.

51) В 1540 году и княжестве Нейбурге жиды зверским образом замучили христианского младенца, который жил еще трое суток. Дело обнаружилось тем, что еврейский мальчик, играя с другими на улице, сказал: «Три дня выл этот щенок и насилу издох». Это слышали посторонние люди, а потому, когда обезображенный труп был найден в лесу пастушьей собакой, и народ сбежался, то уже знали, за кого взяться. Кровь этого мученика найдена была, между прочим, в другом городе, в Позингене. (Eisenm. T, II, p. 223).

52 и 53) В 1566 году в Нарве и в Бельске жиды подозревались в том же преступлении, успели исходатайствовать особое по сему повеление полесского короля Сигизмунда, коим опровергается подозрение это как нелепое, и король предоставляет впредь подобные случаи своему собственному суду.

54) В 1569 году в Ленчицах (в Польше), в Воловском монастыре, жиды замучили двоих младенцев.

55) В 1570 году жиды изгнаны из маркграфства Бранденбургского за то, что ругались над Св. Тайнами.

56) В 1571 году жиды в Германии содрали кожу с одного христианина по имени Брагадин и мученически его умертвили. (Eisenm. Т. II, р. 219).

57) В 1574 году в Литве, в местечке Поиге, жиды замучили одного младенца;

58) В 1589 году в Вильне, на предместье — пятерых);

59) В 1589 году в Тарнове, в Глобицах, — одного, за что виновные казнены были смертью.

60, 61 и 62) В 1590 году в Олыновской Воле (в Польше), под Шидловцем, в Курозвакахе и Петеркове жиды замучили троих детей.

63) В 1593 году там же одна женщина продала евреям троих украденных ею детей.

64) В Красноставцах замучен таким образом студент или ученик школы.

65) В 1597 году в Шидловце жиды окропили школу кровью замученного ими ребенка, что и записано в судебных книгах. Это согласно с обрядом еврейским помазывать двери в домах своих кровью пасхального агнца, а равно и с вышепомещенными показаниями о семи предметах унтер-офицера из евреев Савицкого и свидетельством Пикулеского, что евреи помазывают этою кровью двери в доме христианина. Так же точно они не только едят сами опресноки с кровью и сладкие пирожки, изготовляемые к празднику Пурим, но охотно угощают ими и христиан.

66, 67 и 68) В 1598 году в Люблине, в Коле и Кутне (в Польше) замучены жидами три младенца, о чем существует печатное делопроизводство; в особенности замечателен декрет люблинского трибунала. Младенец Алберт найден в лесу при деревне Возники исколотый, изрезанный. Евреи были изобличены, но упорно отпирались; под пыткою все пять человек, допрошенные порознь, показали одно и то же, сознавшись во всем, и повторили гласно показания свои в суде и в присутствии нарочно призванных для сего евреев. Это также было в Пасху. Жид Яхим показал, что не участвовал в убийстве, а видел случайно кровь младенца в горшке и даже отведал ее, обмакнув палец, полагая, что это мед. Марко, богатый арендатор, у которого жил Яхим и жена Марка, не велели ему никому сказывать о том, что видел, но не открыли ему тайны, для чего нужна эта кровь; Яхим, однако же, слышал давно от других жидов, что им кровь точно нужна.

Аарон сознался, что он вместе с Исааком украли младенца, когда возили солод, и передали Зельману, который зарезал его, собрал кровь и нанял работницу Настасью, чтобы вынести труп в лес. Аарон впоследствии несколько раз повторил свое показание, не отрекаясь более от слов своих, но не каялся, а показывал закоснелое изуверство, даже когда узнал о смертном приговоре.

Исаак также сознался, показал все мелочные обстоятельства, согласно с Аароном, и дополнил отвратительной, подробной картиной об истязании и смерти мученика. По словам его, кровь была роздана и употреблена в опресноки.

Мошко из Медзержица показал совершенно то же и объяснил причину, для чего жиды замученных младенцев не хоронят, сказал, что это противно вере их; его надо выкинуть, а не зарывать. Правило это вполние согласуется с тем, что сказано было об этом предмете выше, о показаниях крещенного раввина Серафиновича.

Работница Настасья, христианка, созналась во всем без пытки; она присовокупила, что еврейка, хозяйка ее, сказала ей, вынося вместе с нею труп, что если бы предать его земле, то все бы евреи погибли. Виновные были казнены.

69) В 1601 году в Чаграхе (в Польше) евреи умертвили девочку.

70) В 1606 году в Дюблине — мальчика.

71) В 1607 году в Зволыне (в Польше) — мальчика, которого нашли в воде обезображенным, с отрезанными членами.

72) В 1610 году в Сташеве (в Польше) еврей Шмуль украл младенца, продал его в Шидловец, где жиды схвачены в то самое время, когда истязали жертву свою. Евреи четвертованы, а тело младенца положено в каплице с надписью: Filius Johannis Koval et Susannae Nierychotovskiae, civium Slaszowiensium, cujus vox sanguinis vindectum clamat ut Judei nominis Christiani hostes pellantur Stasovie; — то есть: сын Ивана Кокали II Сузанны Перихотовской, граждан Сташевских, коего глас кровавой мести взывает об изгнании из Сташева евреев, врагов христианского имени.

73) В 1616 году, апреля 24, в Вильне жид Бродавка умертвил младенца Яна, сына крестьянина помещнка Олесницкого.

74) В 1617 году в Селецах, под Луковым, замученный евреями младенец отыскан и положен в коллегиат, в Люблине.

75) В 1626 году в Сохачеве несколько христианских детей были украдены и убиты жидами.

76) В 1628 году в Сендомире жиды замучили двоих детей аптекаря.

77) В 1636 году последовал декрет люблинского трибунала по подобному делу: жиды пригласили под каким-то предлогом кармелитского лаика (послушника) и, кинувшись на него внезапно, выпустили из него много крови и, угрожая смертно, обязали страшною клятвою не обнаруживать происшедшего. Но вследствие этого насилия послушник отчаянно занемог, сознался во всем настоятелю, а сам вскоре скончался, приняв, однако же, присягу в справедливости его показания. На этом основании евреи были казнены.

78) В Калишской губернии, в городе Ленчицах, в постеле бернардинов находится новый труп замученного евреями младенца. Потомки виновных долгое время обязаны были носить по городу ежегодно в день преступления картину, изображавшую участвовавших в этом жидов, кои были казнены. Впоследствии обычай этот вывелся, а на евреев наложена была вместо того в пользу монастыря денежная пеня.

79) В 1639 году ребенок замучен жидами в Комошицах.

80) В 1639 году в Ленчицах случилось подобное происшествие, коего подлинные акты недавно еще были сохранены, и из них сделана выписка: крестьянин Мендык был обольщен жидами и продал ребенка крестьянина Михалковича раввину Мейсру. Собравшись ночью, жиды замучили ребенка точно таким образом, как бывало во всех подобных случаях: они искололи его по всему телу и выпустили из него кровь, а труп возвратили тому же крестьянину Мендыку. Укор совести заставил и этого человека донести на себя и на жидов; причем он показал, что прежде того продал им еще двух ребят. Мендык подтвердил то же под присягой и на двукратной пытке огнем, равно на лобном месте, перед казнью. Таким образом, Мендыка за сознание четвертовали; а жиды, которые упорно ни в чем не сознались, были высшим судом оправданы. Это был один из первых и самых замечательных уроков христианам не сознаваться и не уличать жидов в таком ужасном злодействе.

81) В 1618 году в Иванишках жиды замучили и искололи ребенка, а раны залили воском.

82) В 1650 году, марта 21-го, в Кадене колесован один жид за то, что умертвил ребенка, сделав ему восемь ран и обрезав пальцы на руках. (Eisenm. Т. II, р. 223).

В 1649 году жиды истязали и умертвили младенцев:

83) В Хвостове;

84) В Киях, неподалеку Пинчова;

85) В Негословицах, под Вацановым;

86) В Сецимине;

87) В Опатове, и виновные казнены.

88) В 1655 году случилось то же в Брежнице, под Сендомиром, где обвинен арендатор Цико,

89) в Острове, под Люблиным,

90) в Праще.

91) В 1660 году в Тунгухе (Tunguch, в Германии) жиды на Пасху зарезали христиансного ребенка, за что были сожжены до 45 человек. (Eisenm. Т. II, р. 223).

92) В 1669 году около Меца (во Франции) жид Леви украл ребенка, который найден был мертвым в лесу; виновный был сожжен. Подробности этого дела описаны в книжечке: Abrege du proces fait aux Iuifs de Mets, 1670.

93) В 1665 году, 12-го мая, евреи в Вене мученически умертвили женщину, которую нашли изрезанной на части в озере. Так как подобные злодейства повторялись и впоследствии, то жиды и были изгнаны императором в 1701 году из Вены. (Eisemn. T. II, р. 220).

В 1689 году были подобные происшествия, и виновные наказаны:

94) в Жулкове;

95) В Лемберге (Львове);

96) В Цеханове;

97) В Дрогобецке. Судьи, собравшиеся в сем последнем месте по этому делу, все были отравлены.

98) В Минской губернии, у Слуцка, в Святотроицком монастыре почиют мощи младенца Гавриила, замученного в 1690 году жидами. В надписи рассказаны все подробности этого происшествия. Злодейство совершено в Белостоке, труп найден в густом хлебе, с обычными в сих случаях знаками. Собаки отрыли лаем своим тело младенца, признанного впоследствии местным угодником. В честь ему сложены молебны, песни, известные под названием тропаря и кондака. Еврей, арендатор Шутка был главный убийца. О судебном производстве по сему делу памятников не осталось по бывшим пожарам.

99) В 1694 году умерщвлен ребенок жидами во Владимире на Волыни.

100) То же случилось в 1697 году в Новом Месте, под Равою.

101) В Вильне несколько жидов за мученическое убийство младенцев было казнено.

В 1698 году:

102) В воеводстве Брестском, в Заблудове;

103) В Кодне, под Замостьем;

104) В Сендомире;

105) В Рожанах.

106) В Слониме евреи замучили семерых детей, а в Бродах отравили епископа Цешейку.

107) В Цеханове и в Белой, в 1699 году, жиды были казнены на площади перед синагогою за то, что, опоив молодого человека, христианина, выпустили из него кровь и уморили.

108, 109 и 110) В 1705 году в Гродне, в Цеймейлеве и Ржешове жиды замучили к Пасхе трех христианских детей.

111) В 1750 году жиды по такому же происшествию изгнаны были нз Каменца-Подольского.

112) В 1753 году в Житомире был случай, разысканный во всей подробности и доказанный следствием и судом; само решение по сему делу отыскано было в архиве в 1831 году.

В Страстную пятницу 20-го апреля 1753 г. в деревне Маркова Воленица жиды поймали вечером трехлетнего младенца Стефана Студзитского, унесли его в корчму, поили медом и кормили хлебом, размоченным в водке, отчего ребенок заснул и лежал спокойно за печкой. В ночь на Светлое Воскресенье жиды собрались в корчме завязали ребенку глаза, зажали рот клещами, и, держа над лоханью, кололи со всех сторон острыми гвоздями, качая и приподнимая, для лучшего истечения крови. Когда страдалец испустил дух, то труп его был отнесен в лесок, где он и найден на другой же день. По очевидным уликам, еврейки Брейна и Фружа без пытки сознались в этом убийстве, а мужья их были ими уличены и также без пытки сознались. Затем прочие были преданы пытке и, повинившись, сделали столь подробное описание этого злодейского преступления, что уже, конечно, не могло оставаться никакого более сомнения. Евреи были казнены жестокой смертью в Житомире: раввину Полоцкому и пяти другим жидам сожжены под виселицею руки, обмотанные смолистой пенькой, вырезано по три ремня из спины, а потом они четвертованы, головы посажены на кол, а тела повешены; пятеро других просто четвертованы, головы посажены на кол и тела повешены, один, принявший св. крещение, обезглавлен. В то время была написана картина, изображающая труп младенца Студзитского в том самом виде, как он был найден, исколотый по всему телу. Подлинная картина, вероятно, цела еще доныне; она хранилась у архиепископа львовского.

113 и 114) В 1799 году, как видно из дел департамента иностранных исповеданий, было два подобных случая: 1) — около Режицы найден и лесу мертвый человек с необыкновенными знаками-ранами на теле: на кисти правой руки просечена, как бы долотом, рана; другая повыше левого локтя; третья, подобная, под левой икрой и четвертая на спине. Раны явным образом были нанесены умышленно и в несколько приемов; человек этот ночевал в корчме у жида, работник которого вывез его в этом положении в лес. Но следствие ничего не открыло, потому что все взятые под стражу евреи бежали и не были отысканы. 2) В том же году перед еврейской Пасхой в Сепнинском уезде, близ жидовской корчмы найден труп женщины, исколотый в лицо, на руках и ногах и по всему телу; но на платье не оказалось никакого следа крови, из чего и видно, что она была раздета, исколота, лишена жизни, а потом обмыта и одета. По следствию ничего не открыто.

115) В 1805 году производилось дело в Велижском поветовом суде о найденом в реке Двине теле двенадцатилетнего мальчика Трофима Никитина; мальчик был зарезан и по всему телу исколот, в чем обвинялись три жида, и в том числе Хаим Черный, попавшийся вторично по такому же делу в 1823 году. По недостатку улик дело предано воле Божьей; но впоследствии открылись важные упущения делопроизводителей, за что на земский и поветвый суды наложена была пеня, но дело не переследовано.

116) В 1811 году перед Пасхой, в Витебской губернии в деревне помещицы Томашевской пропал у крестьянина из колыбели ребенок, и хотя многие обстоятельства наводили подозрение на жидов, но следствием ничего не открыто.

117) В 1816 году в Гродне на Пасху найдена мертвою крестьянская девочка Адамовичева, у нее одна рука вырезана была из локтевого сустава, а тело исколото во многих местах. В этом злодействе подозревались евреи, и первое исследование усилило подозрение; но евреи прислали депутатов в C-Петербург, жалуясь на такое оскорбительное для них подозрение и приписывая его, очень хитро, ненависти поляков за приверженность жидов к правительству. Вследствие чего и состоялось Высочайшее повеление от 28-го февраля (объявлено 6-го марта) 1817 года, «чтобы евреи не были обвиняемы в умерщвлении христианских детей по одному предрассудку, будто они имеют нужду в христианской крови, а что если бы где случилось смертоубийство, и подозрение падало на евреев, без предубеждения, однако же, что они сделали сие для получения христианской крови, то было бы производимо следствие на законном основании и проч.» На сем основании гродненскому губернскому начальству сделано было Высочайшее замечание, и дело прекращено. Но, по настоянию губернского прокурора, который нашел неправильности и неполноту о первоначальном следствии, оно было возобновлено через 10 лет: государственный совет, приняв в рассуждение десятилетнюю давность и Высочайшее повеление 1817 года, коим подобные подозрения на евреев запрещено принимать, — положил: предать дело это забвению. Крещенный еврей Савицкий явился при сем случае, вызвавшись изобличить жидов, если только его обеспечат от угрожающей ему в сем случае опасности; но государственный совет признал, что «такого рода исследования возбранены помянутым Высочайшим повелением».

118) В 1821 году на берегу реки Двины найдено тело Христины Слеповронской, и в убийстве ее подозревались жиды, хотя и ничего не открыто.

119) В 1821 году около Пасхи, в Могилевской губернии Чаусовского уезда в селе Голенях найдено мертвое тело мальчика Лазарева, о коем по наружным признакам судили, что он должен быть умерщвлен изуверными евреями. Губернатор начал строгое следствие, но жиды, прислав опять депутатов в С-Петербург с письмом уездного стряпчего, изобличающим его в намерении к злоупотреблениям, жаловались на такое оскорбительное для них подозрение, противное Высочайшему повелению 1817 года. Дело было прекращено, а губернскому правлению сделано замечание на то, что оно поступило вопреки помянутого Высочайшего повеления, приняв подобное подозрение на евреев. В 1823 году пастор Эртель обнародовал подобный случай, бывший в Баварии. Это едва ли не последний пример в Западной Европе. С тех пор такие происшествия оглашались только в Польше, в наших западных губерниях и на Востоке, в Турции, Сирии и проч. (Was glauben die Juden? vom Pfarrer Oertel, Bamberg, 1823).

121) В 1823 году случилось подобное происшествие в Велиже Витебской губернии, одно из самых замечательных дел по огромности производства, запутанности, большому числу прикосновенных, по обнаруженным при сем случае другим подобным злодеяниям, по продолжительности, и, наконец, и потому, что восходило на окончательное решение до государственного совета. О сем деле есть столь точные и полные сведения, что оно заслужнвает особенного внимания, почему и будет об нем ниже говориться подробнее.

По поводу разбирательства Велижского дела открыто было еще несколько подобных злодейств, но по всем сим делам, решенным за один раз, улики и доказательства признаны недостаточными… Сюда принадлежало:

122) убийство в Велиже двух мальчиков крестьянских в 1817 году. Первое показание об этом сделали: работница Терентьева которая сама привела за деньги мальчиков в дом еврея Цетлина. Работницы Максимова и Ковалева, участвовавшие тоже в этом деле, сознались и подтвердили во всем показание первой; а Ковалева, будучи крепостной богатых евреев Берлиных, которые купили целое имение на имя уездного казначея Сушки, до того испугалась своего признания, что, проплакав целую ночь и утверждая, что она теперь пропала, удавилась. Мальчикам, по показанию этих женщин, жиды остригли ногти, потом сделали обрезание, катали их в бочке, перевязали ремнем ноги под коленями, кололи по всему телу, собирая вытекающую кровь, а мертвых бросили с пристани в реку Двину. Показания этих трех женщин, несмотря на запутанность их, носят на себе в отвратительных подробностях своих отпечаток неотвергаемой истины. Так, например, Ковалева, в слезах и в страхе рассказывала, где и по какому случаю она видела в особом ларце у Цетлиной сухие кровяные лепешки из крови этих мальчиков, и часть крови, собранной в серебряный стакан, присовокупляя, что кровь уже испортилась и пахла мертвечиной.

123) Она же, Ковалева, объявила при этом случае, что, по всей вероятности, те же самые жиды сгубили родного ее брата Якова, но что она не смела об этом говорить. По справке оказалось, что малолетний Яков в 1818 году умер, будто бы от нанесенной самим себе по неосторожности раны; дело это за давностью оставлено было без внимания.

124) По тому же делу обнаружилось, что те же велижские евреи в 1817 году истязали и умертвили шляхтянку Дворжицкую, взрослую женщину, коей остатки найдены были в лесу на следующий год. И в этом злодействе участвовали те же две развратные русские бабы и открыли все мелочные подробности его. Дворжицкую напоили пьяною, катали в бочке, били по щекам, ругались над нею, положили на два стула, кололи в разных местах и собирали кровь в подставленную посуду; мертвую же обмыли, положили в пошевни и вывезли за город, в лес. Из этого происшествия, между прочим, видно, что жиды, посягающие на подобное дело, не ограничиваются убийством одних только младенцев или мужчин, но готовы воспользоваться всяким удобным случаем, дабы убить христианина и взять кровь его для суеверных обрядов. Впрочем, Терентьева именно показала, что не знает, куда жиды употребили кровь Дворжицкой, но заметила, что они, рассматривая кровь эту, находили ее черною и были ею недовольны.

125) По тому же делу обнаружилось такое же убийство жидами двух девочек, нищих, в 1819 году в Семичевской корчме около Велижа. И здесь возмутительные подробности, во всем согласные с обстоятельствами и с другими сведениями о подобных делах, не оставляют никакого сомнения в истине происшествия. Многие жиды, оговоренные по сему делу, изобличены были в совершенно ложных показаниях и дерзкой лжи; так, между прочим, они уверяли, что вовсе не знали и никогда не видали Терентьевой, тогда как доказано было, что они знали ее очень коротко и уже много лет, потому что она служила работницей у жидов в том же месте.

126) По тому же делу обнаружилось убийство в Брусовановской корчме еще четырех детей. Это случилось также перед Пасхой, в 1821 или 1822 году, в голодное время, когда дети ходили по миру, и жиды, зазвав их в корчму, заперли порознь, а после поодиночке же умертвили в присутствии множества других жидов обыкновенным мученическим образом. Соучастницы жидов Максимова и Терентьева назвали поименно большую часть виноватых, описав во всей подробности, как преступление было совершено, кто где стоял, что говорил и делал. Один жид доведен был уликами до того, что, мешаясь и теряясь, зарыдав, сказал в присутствии комиссии: «Если кто из семьи моей признается, или кто другой скажет все это, — тогда и я признаюсь». Другие жиды или упорно молчали, или выходили из себя и кричали и угрожали свидетелям.

Ко всему этому присоединилось еще особое дело о поругании евреями Св. Тайн, полученных подкупом, и антиминса, украденного нарочно для сего из церкви.

Розыскание показало справедливость этого доноса, раскрыв все подробности его; не менее того жиды не сочли за нужное сознаться и действительно отделались голословным упорным запирательством. Жиды при допросах в присутствии выходили из себя, кричали и бранились до того, что их выводили вон, и комиссия не могла продолжать допросов. Об этом деле, впрочем, упоминается здесь только по связи его с предыдущими.

127) В 1827 году, около Пасхи, Виленской губернии в Тельшевском уезде, деревни помещика Дамми, пропал без вести семилетний ребенок Пиотрович. Пастух Жуковский объявил, что видел сам, как жиды поймали ребенка в поле и увезли; труп найден впоследствии искаженный точно таким образом, как во всех подобных случаях; жиды путались при допросах, делали ложные показания, снова их отменяли и, наконец, изобличены в злодеянии этом столько, сколько можно уличить людей, не имеющих в оправдание свое ничего, кроме голословного запирательства. Несмотря на то, что в этом случае был даже один посторонний свидетель, помянутый пастух, жиды были оставлены только в подозрении. И это, конечно, уже доказывает, что все улики, кроме сознания, были налицо, ибо во всех других современных нам случаях, помещенных выше и ниже, евреи всегда были оправдываемы. К этому должно еще присовокупить, что два жида, кои начали было признаваться, найдены мертвыми: один убитым, под мостом другой отравленным. Здесь будет кстати упомянуть, что по случаю подобного производства, которое теперь не могло быть отыскано, признавшийся в преступлении еврей был найден повешенным в школе жидовской, при замкнутых дверях; несмотря на это, показания жидов, что он сам удавился, было принято.

128) В 1827 году ребенок пропал в Варшаве за два дня до Пасхи; очевидно, подозрение пало на жидов, следы были открыты, и ребенок, вопреки уверений и отрицательства хозяина дома жида, отыскан у него в сундуке. Несмотря на многие обстоятельства, обличавшие вопиющим образом виновных в том, что они намерены были принести ребенка обычным образом на жертву своему исступленному фанатизму, жиды отделались уверением, что они сделали это для шутки. (Киарини, гл. II).

129) В книге Путешествие по Турции англичанина Вальша, 1828 года, говорится следующее;

«Константинопольские христиане утверждают, что жиды, похищая детей, приносят их в жертву Пасхе, вместо пасхального агнца. Я был свидетелем большого волнения между жителями. У греческого купца пропал ребенок, и думали, что он украден и продан в рабство. Но вскоре тело его нашли в Босфоре; руки и ноги были у него связаны, а особенные раны и знаки на теле показывали, что он был умерщвлен необыкновенным образом, с каким-то особым необъяснимым намерением. Гласные обвинения пали на жидов, потому что это случилось около Пасхи; но ничего не было открыто».

130) В 1833 году в Минской губернии Борисовского уезда живший в деревне Плитчанах еврей Орко заманил к себе ушедшую от помещика крестьянку Феклу Селезневу и бывшую с нею девочку 12 лет Ефросинью и, по показанию первой, уговорил ее, обещав за это 30 целковых, согласиться на убийство последней для того, чтобы добыть из нее кровь. Труп был найден, а на нем, кроме признаков удушения, рана на виске, откуда, но показанно Феклы, Орко выпустил кровь в бутылку. Он говорил ей, что кровь эта необходима ему для какой-то беременной родственницы, при родах коей нужна христианская кровь для помазания глаз ребенка.

Уговаривая Феклу, Орко сказал: «Хоть бы от мизинца достать крови, очень нужно, и без этого никак нельзя обойтись». В доме жида и частью даже на жене и дочери его найдено снятое с убитой платье; Фекла после запирательства и противоречия рассказала все подробности этого убийства, и каким образом Орко нацедил кровь в бутылочку. Впоследствии жиды были уличены в подкупе подсудимой Феклы, чтобы она приняла все одна на себя, а жидов не выдавала. Орко уговаривал также мать убитой, чтобы она не искала дочери своей, которая живет на хорошем месте; он же силою и дракою не допускал к обыску сарая, где, по указанию Феклы, найден был труп. Жена и дочь Орки и сам он путались беспрестанно в ложных показаниях. Вследствие всего этого Орко был обвинен в убийстве; но, на основании высочайшого повеления 1817 года, коим запрещено подозрение в употреблении евреями христианской крови, вопрос этот устранен.

131) Волынской губернии в Заславском уезде случилось в 1833 году следующее:

Крестьянин графа Грохольского Прокоп Казан явился 20-го марта в экономическое правление и объявил знаками, что на пути в деревню Волконцы напали на него три жида и отрезали ему язык. Когда рана поджила, то он рассказал, следующее: «Я был настигнут евреями, когда перешел лес, на перекрестке между деревнями Городищем и Серединцами. Поровнявшись со мною, сначала подошел ко мне один жид и, разговаривая, шел рядом; потом присоединился к нам другой, а, наконец, и третий. Ничего не подозревая, я беспечно отвечал на вопросы их, как вдруг один, отстав немного, схватил меня сзади и повалил; другие бросились и начали давить мне грудь и душить за горло, так сильно, что я пришел в беспамятство и, вероятно, высунул язык. Пришел от боли в чувство, я увидел себя поставленным на колени с наклоненною головой; один еврей поддерживал мою голову, а другой подставлял под рот чашку, в которую кровь сильно лилась. В таком положении, беспрестанно подталкивая меня в бока и затылок, вероятно, для усиления кровотечения, держали они меня до тех пор, пока чашка не наполнилась кровью больше, чем до половины. Тогда, взяв миску с кровью и отняв у меня 12 рублей серебром, найденные мною на ярмарке, сели они в свою бричку и уехали. Это случилось около полудня. От истечения крови я опять обмер, а когда пришел в себя, то солнце было уже низко. Евреи уехали в бричке, запряженной тремя гнедыми и одной белой лошадьми».

Заславский городничий собрал немедленно всех тамошних евреев-фурманов, поставил их в два ряда и, призвал Казана, приказал ему узнавать между ними преступников. Казан три раза прошел по рядам и, не могши еще говорить, показал знаками, что здесь их нет.

Проверив наличных евреев по списку, городничий нашел, что в числе их недостает трех, именно: Ицка Малаха, Шая Шопника и Шлема Калия. Их призвали, поставили в ряды и снова позвали отпущенного уже Казана. Едва он подошел, как тотчас же указал на Ицку Малаха, стараясь всячески дать знать, что это тот самый, который отрезал ему язык; в Шопнике узнал он того, который его держал; в Калии нашел сходство с третьим участником преступления, не утверждая, однако же, положительно, что это он, Казан твердо стоял в своем показании, даже после духовного увещания.

Евреи запирались. Малах уверял, что он уже десять дней, как не выезжал из города Шопник — что он ездил и воротился именно 20-го числа, но с евреем Резником, и на одной лошади; Калий, — что также был в это время в городе. Каждый представил свидетелей. Показание Калия, по-видимому, подтвердилось; слова Шонника отчасти также, но с некоторым разноречием относительно времени; из свидетелей же, представленных Малахом, двое евреев, и в том числе хозяин его Гирштель, вовсе от свидетельства отказались; а подтвердили показание его только один еврей, одна еврейка, дворник и отец его, рядовой инвалидной команды, человек, наказанный за дурное поведение шпиц-рутеном и переведенный в инвалиды и, сверх того, находившийся караульным при Малахе. Между тем были расспрашиваемы жители селений, соседних с местом, где случилось происшествие. Из них многие показали, что видели в этот день трех евреев, но куда они ехали, не заметили, равно не помнят ни места, ни числа их лошадей; третьи показали, что действителыю проезжали евреи на подобных лошадях, но не заметили, сколько человек, и куда поехали; один объявил, что он видел именно трех евреев проезжавших через село Городище на трех гнедых и одной белой лошади; а заславский полицейский чиновник положительно удостоверял, что только еврей Малах выезжал из города на трех гнедых и одной белой лошадях, и что в это время ни брички, ни лошадей таких ни у кого другого из заславских евреев не было. Он не мог только сказать положительно, ездил ли Малах куда-нибудь в самый день происшествия.

Врачебная управа, свидетельствовавшая Казана, нашла, что язык отрезан действительно острым орудием, но чтобы это сделано было насильственно, управа признала невозможным; во-первых, по невозможности трем человекам совершить подобное насилие, а во-вторых, потому, что у Казана ни на теле, ни на платье, кроме нижнего, о которое, по словам его, он вытерся, придя в чувство, крови нигде не оказалось, чего при насилии избежать было бы невозможно.

Новоградволынский магистр решил: евреев оставить в сильном подозрении.

Уголовная палата постановила: оставить их свободными.

Губернатор дал мнение, что он считает еврея Малаха уличенным и полагает сослать его в Сибирь; Шопника оставить в подозрении и перевести на жительство в другой город; Калия подвергнуть полицейскому надзору на месте жительства.

Правительствующий сенат, основываясь: 1) на заключении врачебной управы; 2) на доказательствах евреев о бытности их во время происшествия безвыездно в городе, кроме Шопника, доказавшего, что он ездил с Резником; 3) на общем одобрении поведения евреев; 4) на том, что Казан не объявил немедленно о найденых им 12-ти рублях, б) бывал в корчмах и пил, в) обманул брата, скрыв настоящую причину своего ухода из дому, и потому, несмотря на одобрение посторонних, с дурной стороны выказал свое поведение, — постановил:

1) жидов признать к делу неприкосновенными,

2) Казана, за ложный оговор их, наказать плетьми двадцатью ударами и оставить под надзором полиции, в подозрении, что он сам изуродовал себя из преступных видов.

Здесь невозможно удержаться от некоторых замечаний. И, во-первых, управа или сама, по простоте своей была обманута, или же, что гораздо вероятнее, обманула других. Свидетельство ее во всяком случае ложное, неосновательное. Если три человека повалят одного и будут душить его за горло, придавив грудь, до беспамятства, то у него не только рот откроется, но даже и язык высунется, стоит только придавить кадык или гортань. Не менее ясно, отчего у Казана не было крови на одежде; он очнулся от первого обморока, стоя на коленях, с наклоненною вперед, над посудой, головою, и три жида держали его; вскоре он опять обмер и лежал, потеряв много крови, от полудня до вечера. Итак, сначала кровь бежала в подставленную вплоть ко рту чашку, потом, на все время обморока, остановилась, запеклась на языке, и когда он вторично пришел в себя, то уже кровотечения не было, а потому и платье не было окровавлено.

132) В 1840 году, во время Пасхи, католической священник отец Фома, живший в Дамаске, отправился со служителем своим в еврейский квартал, и оба пропали без вести. Обвинения пали на жидов; все христианское население Дамаска поднялось, и негодование воспламенило даже мусульман. Французский консул, внолне убежденный в том, что злодеяние совершено было евреями, розыскивал сам, побуждал всеми средствами турецкое правительство к действию и настаивал на обвинении и казни жидов; австрийский консул, к ведомству коего жиды отчасти принадлежали, противодействовал и отстаивал жидов. Ужасные пытки вынуждали из сих последних сознание во всех подробностях злодейства; несколько человек даже не могли пережить бесчеловечных мучений, а потому теперь в Европе утверждают, что сознание их было вынужденное и ложное. Но сознание это во всех подробностях своих одинаково, в допросах нескольких жидов, а притом, остатки изрубленного на куски патера и служителя его найдены в разных местах, по указанию сих жидов, и, между прочим, найдена там же часть шапки или берета погибшего, и все знавшие его признали немедленно его лоскутья. Еврейское посольство с подарками, из Парижа и Лондона в Александрию, прекратили дело, и жиды, оставшиеся в живых, были освобождены.

133) В текущем 1844 году высшее судилище Порты произнесло решение по обвинению жидов, живущих на острове Мармаре, в мученическом убиениии христинского младенца, который найден был истерзанным, как во всех подобных случаях. Жалоба принесена была греческим патриархом; но по настоятельному представительству английского посланника, как именно сказано было в газетах, Порта не признала жидов виновными, а приговорила еще патриарха к уплате проторей.

134) В апреле 1843 года, также около Пасхи, был у нас в России опять замечательный случай в этом роде, хотя не столько злодейский, потому что обошелся без убийства. В Витебской губернии, в городе Луцке два еврея, братья Берко и Шмария Клепачи, схватив пятнадцатилетнюю девушку Щербинскую, сделали ей насильственное кровопускание, собрав кровь в стакан. Несмотря на все улики, Берко и Шмария от всего отпирались и не могли быть ни уличены, потому что свидетелей не было, ни доведены до сознания. Генерал-губернатор старался собрать по сему поводу секретные сведения на месте и нашел, что хотя сведения сии недостаточны для положительного заключения, но что они подкрепляют издавна существующее поверье о употреблении жидами христианской крови для каких-то изуверных обрядов. Оканчивая сим ряд выбранных из разных книг и дел примеров, служащих доказательством существования между евреями такого обряда, который нередко ведет к убийству христиан и в особенности младенцев, должно еще принять в рассуждение, что приведенные примеры, хотя их и немало, конечно, составляют небольшую только часть действительно бывших случаев, потому что далеко не все они обнаружились, не все сохранились в письменных памятниках, и, наконец, далеко не все могли быть собраны: все подобные дела, оконченные производством в низших и средних местах, не могли быть включены, потому что об них не имелось здесь сведений; равно и те случаи, по коим вовсе ничего не открыто, а все сведения об них ограничиваются показанием в ведомостях о происшествиях, что там-то ребенок пропал без вести. Но для положительного удостоверения, что обвинение это не есть клевета или вымысел, и что не одна пытка средних веков вымогала из жидов это ужасное сознание, остается разобрать несколько ближе одно из новейших дел этого рода, например, дело Велижское, начавшееся 24-го апреля 1823 года в велижской городской полиции и конченное 18-го января 1835 года, через двенадцать лет, в общем собрании Государственного Совета. Дело это замечательно большими подробностями своими, многократно возобновленными розысканиями и ясностью всех улик, не исключая даже и собственного сознания некоторых, хотя и не вполне выговоренного. Но что бы могло заставить евреев сознаться в подобном преступлении, составляющем религиозную, фанатическую тайну, а притом чего бы могли преступники ожидать от этого? Напротив, упорное, наглое, голословное запирательство спасало их всегда почти, и спасло также на этот раз.

22-го апреля 1823 года солдатский сын Федор Емельянов, трех с половиной годов, пропал в Велиже без вести. Это было в самый день Светлого Христова Воскресенья. Труп мальчика найден, на Фоминой неделе за городом, в лесу, в такоме виде что уже никто из жителей не мог сомневаться в истине возникшего подозрения и распространившихся, через какую-то ворожею, глухих слухов, а именно, что мальчик был зверски замучен жидами. По всему телу были накожные ссадины, будто кожу сильно чем-нибудь терли; ногти были острижены вплоть до тела; по всему телу множество небольших ран, будто проткнутых гвоздем; синие, затекшие кровью ноги доказывали, что под коленами положена была крепкая повязка; нос и губы приплюснуты, также от бывшей повязки, которая оставила даже багровый знак на затылке, от узла; а, наконец, над мальчиком произведено было еврейское обрезание. Все это доказывало неоспоримо, как отозвался под присягою врач, что ребенок замучен с умыслом, рассудительно; из состояния же внутренностей видно было, что он содержался несколько дней без пищи. Злодеяние совершено было сверх того на обнаженном ребенке, а тело впоследствии обмыто и одето; ибо на белье и платье не было никакого признака крови. По следам и колеям около того места, где труп лежал, было видно, что парная повозка или бричка подъезжала с дороги к этому месту, а труп отнесен оттуда к болоту пешком. Подозрение объявлено было родителями и другими людьми на жидов, и другой причины мученической смерти невинного младенца никто не мог придумать.

Между тем обнаружилось, что солдатка Марья Терентьева еще прежде, чем труп был найден, ворожила и объявила матери, будто сын ее еще жив, сидит в погребе у евреев Берлиных и ночью будет замучен; то же предсказала двенадцатилетняя девочка Анна Еремеева, больная, которая обмирала и славилась в народе тем, что предугадывает. У Берлиных сделан был в доме обыск, но ничего подозрительного не найдено; хозяин объявил, что погреба у него в доме, нет; но их нашлось два, хотя находка эта и ни к чему не послужила; осмотр же делали один квартальный надзиратель с ратманом, во-первых, евреем, а, во-вторых, близким родственннком Берлиных, у которого в доме мальчик был скрыт на время обыска.

Шмерка Берлин был купец, человек весьма зажиточный, почетный между евреями и жил хорошо; теща его Мирка также слыла богатою, и дом этот составлял большое, зажиточное семейство, Берлины владели даже населенным имением Красным и крепостными людьми, купленными на имя уездного казначея Сушки. Ближайшие родственники Берлиных были Аронсоновы и Цетлины, а затем еще множество других семей в Велиже, Витебске и других соседних городах.

Семь женщин показали под присягой, что рано утром в тот же день, когда найден труп, видели парную жидовскую бричку, проскакавшую во всю прыть по той дороге, где тело найдено, и возвратившуюся вскоре и опять в город; а одна свидетельница утверждала положительно, что в бричке сидел Иосель, приказчик Берлина, с другим жидом. Берлины, приказчик их и кучер утверждали, что никуда не ездили и что у них даже кованной брички нет; а обнаружилось, что Иосель точно приезжал в это время сам друг к Берлину в кованной бричке, которая и стояла у последнего на дворе. Но два ратмана, евреи, и в том числе сам Цетлин, стараясь отвести подозрение, с огромною толпою жидов ворвались на двор, где присталь приезжий ксендз, стали обмерять ширину хода колес и утверждали, что он переехал мальчика, между тем как Орлик и другие жиды распространяли слух, что ребенка точно переехали, или застрелили невзначай из ружья дробью, отчего и раночки по всему телу, а потом бросили, чтобы навести подозрение на жидов.

Следователи ничего более не открыли, не обратили внимания на обстоятельство чрезвычайно важное, на предварительное объявление двух женщин Терентьевой и Еремеевой, что мальчик в руках у евреев и даже именно у Берлиных и что он вскоре погибнет. Одна из них, Терентьева, была в самом Велиже, другая Еремеева, в Сентюрах, в двенадцати верстах от города. Это таинственное предсказание неминуемо должно было дать ключ для всех розысканий, потому что оно явно и несомненно доказывало прикосновенность поименованных двух лиц к самому происшествию. Дело передано было в велижский поветовый суд, который 1824 года июня 16 заключил: «Ло недостатку улик евреев освободить от обвинения в убийстве мальчика; но Ханну Цетлин и Иоселя оставить в подозрении, а Шмерку Берлина с товарищами обвинить в распространении ложных слухов о смерти мальчика, который, вероятно, погублен евреями».

Главный суд 22-го ноября согласился с решением этим, присовокупив, однако же, что как ребенок явно умерщвлен умышленно, то стараться раскрыть виновных. Губернатор утвердил решение, и дело закончено.

Но в 1825 году, во время проезда блаженной памяти Государя Императора Александра 1-го чрез Велиж, солдатка Терентьева подала его величеству просьбу, в коей называла мальчика Федора Емельянова сыном своим и жаловалась, что он погублен жидами. Но сему поводу дело было возобновлено, следствие поручено сначала особому чиновнику, под наблюдением генерал-губернатора; потом прислан по высочайшему повелению флигель-адъютант, после генерал-майор Шкурин, составлена целая следственная комиссия, под конец прислан еще от сената обер-прокурор и повелено внести дело прямо в Правительствующий Сенат. Будучи уже само по себе обширно и чрезвычайно запутано, оно сделалось еще более сложным, когда раскрылись при сем случае шесть или семь других подобных дел; о похищении антиминса; о поругании жидами над ним и над Св. Тайнами; о обращении трех христиан в еврейскую веру и о умерщвлении еще нескольких младенцев. Покрывало было сдернуто с целого ряда ужаснейших преступлений исчадий неслыханного изуверства и последствий гибельной безнаказанности. Но здесь предполагается проследить только одно из них, главное, о солдатском сыне Емельянове.

У Берлиных была работница Прасковья Пиленкова (впоследствии по мужу Козловская); у Цетлиных Авдотья Максимова, у Аронсоновых Марья Ковалева, все христианки, но обжившиеся с жидами и привыкшие к быту их, обычаям и обрядам. Козловская была еще очень молода во время происшествия и вскоре потом вышла замуж за шляхтича; Ковалева была с детства безответная крепостная Аронсоновых, которая, как показала впоследствии, не смела даже объявить о весьма основательном подозрении своем, что господа ее умертвили родного ее брата. Максимова была решительная и развратная баба и верный слуга жидам за деньги и за вино. Марья Терентьева, крестьянка или солдатка, распутного поведения, также служила в Велиже, тут и там, у жидов, а частью только прислуживала по временам и, готовая на все, как Максимова, за деньги и за водку, издавна была главною их помощницею при всех мерзких и злодейских делах.

Терентьева при новом следствии сначала показала, что видела, как Ханна Цетлин в Светлое Христово Воскресенье привела ребенка с улицы домой, что пошла следом за Ханной, которая напоила ее вином; что вечером велели ей отнести ребенка вместе с Максимовой к Берлиным, где Мирка посадила его в погреб; в четверг на Святой она видела мальчика уже мертвым, а кровь его стояла в новом корыте; жиды обмыли и одели труп, а Ханна поручила ей, Терентьевой, в Фомин понедельник отнести мальчика, вместе с Максимовой, ночью в лес, что и было ими исполнено. Ее передопрашивали много раз в продолжение нескольких месяцев, уговаривали, увещевали, и она сперва призналась, что сама была у Берлиных, вместе с Максимовой и Козловской, когда истязали и замучили ребенка; потом, что сама привела его, по неотступной просьбе жидов, к Цетлиным; что после перенесли его к Берлиным, и там в понедельник замучили; его раздели, посадили в бочку, катали, положили на столе, остригли ногти, сделали обрезание, перевязали ремнями ноги под коленями; положили в корытце; все жиды кололи мальчика гвоздем, выпустили кровь и передали его Терентьевой и Максимовой, чтобы закинуть его в лес; но, как страдалец дышал еще, то ему завязали рот и нос, а когда вынесли, то, сняли и платок, увидали, что ребенок уже умер и положили его там, где он найден.

Потом Терентьева, как прошло уже три года со времени происшествия, и притом она часто пьянствовала, сказала, что ошиблась в некоторых подробностях, а теперь припомнила, что ногти остриг ребенку не еврей Поселенный, который сделал обрезание, а Шифра Берлин; что она сама вынимала мальчика из бочки и понесла его в еврейскую школу; что ее же заставили перевязать ему ноги и уколоть его гвоздем; что, наконец, ее и Максимову одели в жидовское платье и велели вынести труп в болото. Затем она и на другой день была опять с жидами в школе, разбалтывала и разливала, по их приказанию, кровь мученика, а в остатке намочила кусок холста, который еврей Орлик изрезал в лоскутки и роздал всем по кусочку. Бочонок с кровью отнесла она в угольный дом с зеленой крышей. Опять в другой раз она показала, что ребенка принесла не к Мирке, а в комнату дочери ее, Славки, в том же доме; что его держали не в погребе, а в каморке; что все жиды долго катали бочку, переменяясь попарно; что она, Терентьева, возила бочонок с засохшею кровью, по настоянию жидов, в Витебск. С нею ехали жиды, коих она назвала поименно, и явно было, что они, следуя общему правилу своему во всех подобных случаях, употребили и на сей раз христианку и притом пьяную, распутную бабу как подставную преступницу, навязав ей на руки бочонок с кровью, чтобы в случае беды отречься от него и оставить одну ее виноватою. В Витебске остановились у жидов таких-то лет и примет; они распустили кровь в воде и намочили холст, остальную ж розлили в бутылки, одарили и напоили Терентьеву и отправили с нею одну бутылку с кровью в местечко Лезну. Тут также намочили холст, разрезали и разделили его. Терентьева добавила, что жиды лестью и угрозами, что будет сослана в Сибирь за убийство мальчика, заставили ее принять еврейскую веру и описали весь обряд крещения в подробности; ее, между прочим, поставили на раскаленную сковороду, заставив клясться, зажимали рот, чтобы не кричала и держали; потом перевязали обожженные подошвы мазью.

Солдатка Авдотья Максимова, работница Цетлиных, в течение допроса, который продолжался почти целый год, в разное время показала: что видела ребенка в понедельник на Святой неделе у хозяйки своей в углу за кроватью; в среду видела его в каморке, в сундуке, из коего все съестное было для сего выставлено на пол; далее созналась, что Ханна Цетлин привела мальчика на двор, а она, Максимова, сама принесла его в комнату, потом Терентьева отнесла его к Мирке Берлин; тиким образом переносили его, скрывая, несколько раз взад и вперед. В понедельник на Фоминой увидала она его в погребе Мирки мертвым; ночью Иосель с другим жидом отвезли его в бричке к Цетлиным; Максимовой велели обмыть его, одеть и вместе с жидами отвезти за город. На очной ставке с Терентьевой Максимова созналась однако же во всем и подтвердила все в подробности ее показаний. Явно было, что обе бабы, обнаруживая преступление и главных его виновников, хотели сначала сами остаться в стороне; вот из чего вышло разноречие их и первоначалеьные неполные показания. Она показала, что когда ратман Цетлин, муж Ханны, обыскивал с квартальным дом, Берлина, то жиды смеялись, потому что ребенок находился в это время в доме самого ратмана Цетлина; что и ее, Максимову заставили принять жидовскую веру, напоив пьяною и проч. Она во всей подробности рассказала весь обряд этот в школе, где наименована Рисой, и прибавила, что со времени убийства мальчика имела полную власть в доме Цетлиных, которые боялись ее, угождали ей, поили и кормили хорошо и со слезами упрашивали, если она стращала, что хочет отойти ни другое место, Это обстоятельство подтвердила и дочь Максимовой, Меланья, сказав, что с 1823 г. не хозяйка, а мать Меланьи была старшею в доме. Это же подтвердили под присягой сторонние свидетели, слышавшие не раз, как Максимова, пьяная, хвалилась, что «Цетлина не смеет сослать ее со двора, хоть бы хотела, потому что она, Максимова, знает такое дело, которое Ханну погубит». Уличенная в этом, Ханна созналась, что Максимова точно говорила подобные речи, «хотя и не поннмает, к чему она это говорила».

Прасковья Козловская (Пиленкова), работница Берлиных, показала: ночью на первый день Пасхи было тайное собрание жидов у Славки Берлин (дочери Мирки); в среду видела она в сенях какого-то мальчика, который плакал. На очной ставке с первыми созналась и показала, что мальчика носили взад и вперед к Берлиным и Цетлиным; что Терентьева и Максимова были при ночных сборищах, но ее, Козловской, не было; ее послали в понедлельник вечером в питейную контору; подошед к ставню, снаружи она видела в щель бочку, мальчика и жидов, видела, кто раздевал, укладывал его, остригал ногти и проч. Затем мальчика понесли в школу, а она спряталась, пошла следом и в окно школы видела, как его кололи, оборачивали в корытце, вынули, обмыли, одели; Терентьева и Максимова, одетые в жидовское платье, взяли мальчика и понесли из школы, а она, Козловская, убежала. Затем она созналась, что боялась говорить правду и хотела устранить себя, но что она точно, по приказанию Мирки, сама участвовала в этом злодеянии и была в той же комнате, а после в школе. Она подавала воду, катала, в свою очередь, бочку, переоделась с Терентьевой и Максимовой; первая завязала мальчику рот, когда понесли его в школу, а ей Иосель дал нести бутылку и сам нес две; Терентьеву первую заставили уколоть мальчика в висок, потом передали гвоздь Максимовой, за нею ей, Козловской, которая уколола ребенка в плечо и передала гвоздь Иоселю; а тот, передав гвоздь далее, повел ее к шкапику, где хранятся заповеди, заставил клясться в верности, обратил в жидовскую веру и назвал ее Лыя. Когда же обряд этот был кончен, и Козловская воротилась к столу, то мальчик был уже неживой. Намочив холст в крови, Терентьева и Максимова обмыли труп, одели, Иосель привел всех трех баб по-еврейски к присяге, что будут хранить тайну; первые две понесли труп, а она бутылку с кровью к Славке за прочими жидами. Когда те воротились, сказав, что бросили труп в болоте, то Славка дала им денег, и все жиды остерегали их, чтобы они, поссорившись пьяными, не проговорились как-нибудь; если же это случится, то сами останутся виновными, и их высекут кнутом, а жиды все отопрутся и будут правы.

Наконец, после продолжительного увещевания и многих очных ставок, по разноречию, коему, три года спустя после происшествия в пьяных бабах нельзя и удивляться, Максмова сказала, что давно уже покаялась на духу названным ею трем униатским священникам в соучастии в этом преступлении; а затем все три Терентьева, Максимова и Козловская сделали совершенно единогласное показание, удостоверенное во всех подробностях взаимным подтверждением доказчиц. Они с полною откровенностью рассказали все, напоминая друг другу разные обстоятельства и исправляя то, что, по забывчивости или по другим причинам, было сначала показано ими иначе. Вот общее единогласное и подробное их показание:

«1823 года, в Великий пост, за неделю до еврейского Пейсаха, шинкарка Ханна Цетлин напоила Терентьеву, дала ей денег и просила достать христианского мальчика. На первый день праздника Терентьева увидала мальчика Емельянова у моста и сказала об этом Ханне. Эта, напоив ее, дала ей денег и кусок сахару, чтобы заманить ребенка, и Максимова была в это время тут же, видела и слышала это. Терентьева привела мальчика, Ханна встретила их на улице перед домом, ввела на двор и передала Максимовой, которая внесла его в комнаты. Тут же были: муж Ханны Евзик, дочь Итка и работница Риса. Терентьеву и Максимову напоили, дали им денег, и они уснули. Вечером велели Терентьевой отнести ребенка к Мирке Берлин; она принесла его в комнату дочери ее Славки, где было много жидов; мальчика унесли в каморку и обеих баб напоили вином и дали денег. Во всю неделю Терентьева видела ребенка у Берлиных, кроме среды, когда обращали ее в жидовскую веру и обожгли ноги. Максимова носила его обратно к Цетлиным в понедельник на Святой, что видела и Козловская, а во вторник рано опять назад. Она заходила с ребенком на кухню, спросить, встали ли Берлины, и там видела ее и ребенка Козловская, кухарка Бася и девка Генемихля — последние обе еврейки. Славка отперла дверь на стук Максимовой, взяла ребенка и велела приходить за ним вечером, когда опять понесли его к Цетлиным, где он остался в среду; Ханна приказала Максимовой выставить из сундука в светелке съестное, туда положили ребенка сонного и накрыли простыней. Ханна велела неплотно закрывать крышку, а упереть ее на наметку, чтобы мальчик не задохся, и сказала, что в полдень муж ее, ратман, с полицею будет обыскивать дом у Берлиных, а вечером говорила, смеючись, что там ничего не нашли. В четверге Максимова отнесла мальчика опять к Мирке, и Козловская видела его там и спросила у кухарки Баси: чей он? Максимова не видала, чтобы мальчика последние дни кормили. В понедельник на Фоминой, вечером Ханна напоила обеих баб вином, отвела их к Берлиным, где у Славки было в сборе много жидов. Мирка также напоила их обеих и просила вперед, чтобы они ночью утопили труп мальчика в реке. Они принесли мальчика из каморки, раздели по приказанию жидов и положили на столе; еврей Поселенный сделал обрезание, а Шифра Берлин остригла ему ногти вплоть к мясу. В это время Козловская возвратилась из питейной конторы; Славка вышла было к ней в сени, но заметив, что она уже видела кой-что, позвала ее в комнату, где жиды стращали ее, что если она где-нибудь проговорится, то с нею сделают то же, что с мальчиком; она поклялась, что будет молчать. Затем продолжали: Терентьева держала ребенка над тазом, Максимова обмывала его; положили головою вперед в бочку, в которой половина дна вынималась; Иосель заложил опять дно, стал катать бочку по полу с Терентьевой, потом все делали то же, сменяясь по двое, часа два; ребенка вынули красного, как обожженного.

Терентеева завернула его и положила на стол; все три бабы оделись в жидовское платье, понесли ребенка, аавязав ему рот платком, в школу, а жиды пошли за ними. В школе застали они толпу жидов, положили мальчика на стол, в корыто, развязав ему рот; тут Орлик Девирц распоряжался; Поселенный подал ремни, Терентьева связала мальчику ноги, под коленями, но слабо, и Поселенный сам перетянул их потуже. Терентьевой велели ударить мальчика слегка по шекам, а за нею все прочие сделали то же; подали большой, острый и светлый гвоздь и велели ей же уколоть ребенка в висок и вбок; потом Максимова, Козловская, Иосель и один за другим все жиды и жидовки делали то же. Между тем Козловскую повели к заповедям в шкапик и обратили в жидовскую веру, назвав Лыей.

Орлик поворачивал в корытце младенца, который сперва кричал, а потом смолк, смотрел на всех и тяжело вздыхал. Он вскоре истек кровью и испустил дух. Терентьева вынула его, развязала ему ноги, держала над другим корытцем, стоявшим на полу; Козловская подавала бутылки с водой, Иосель обливал мальчика, а Максимова обмывала. Когда крови ничего не было на теле, а только остались видны раночки, величиною с горошину, то велели одеть и обуть труп и положить на столе. Иосель повел всех трех баб к шкапику и сказал: «Как все они приняли еврейскую веру, то должны по ней клясться» и читал им большую жидовскую книгу.

Затем жиды ругались над похищенным Терентьевой из Ильинской церкви антиминсом, плевали на него, топтали ногами и проч.

Между тем уже начинало светать; Терентьева с Максимовой боялись нести мальчика на реку, где иногда рано бывает народ, и потому понесли его в лес, на болото, у Гуторова Крыжа, где он и найден. По уходе их Иосель налил кровь в одну бутылку и велел Козловской отнести к Славке; остальная кровь была оставлена в корытце, в школе; возвращаясь из леса, Терентьева и Максимова встретили Иоселя самого с другом в парной бричке; они поехали наблюдать за бабами, и Иосель сошел с брички и посмотрел, где был ими труп положен; потом жиды опять ускакали в город. Мирка напоила обеих баб вином, Славка дала денег и уговаривала, чтобы пьяные, поссорясь, не проговорились; евреи все отопрутся, сказала она, а вы одни будете виноваты. Обе сняли с себя жидовское платье и пошли домой.

Вечером Фратка, жена цирюльника Орлика, напоила Терентьеву, одела ее в жидовское платье и повела в школу. Все те же жиды и жидовки были там, а притом и Козловская. Корытце с кровью стояло еще на столе, а подле две пустые бутылки, в коих накануне приносили воду для обмывки, отправив уже третью бутылку к Славке. Тут же лежал сверток холста. Пришла Ханна с Максимовой, которая принесла еще бутылку, чарку и воронку. Терентьева размешала кровь лопаточкой, и Иосель разлил ее чаркой, через воронку в бутылки и в небольшой вплоть сбитый обручами, бочоночек, который был подан Орликом. На остатке крови намочили аршина два холста, велели Терентьевой выкрутить его, расправить и проветрить, Иосель искрошил его на маленькие лоскутья; Орлик мокал гвоздь в остаток крови, капал на каждый лоскуток и разводил по нем разводы, и каждому дали по лоскутку, равно и трем русским бабам. Все разошлись: Максимова понесла за Цетлиными одну бутылку; Козловская за Берлиными две, а Терентьева за Орликом боченок. Максимова отдала лоскуток свой впоследствии Ханне; Козловская потеряла его, а Терентьева сказала, что он должен быть у нее в китайчатом кармане, который передан ею на сохранение, с другими вещами, солдатке Ивановой, когда взята была под стражу. Следователи немедленно отправились туда и нашли в указанном месте треуголеный лоскуток холста, красноватый и признанный всеми тремя раскаявшимися бабами за тот самый, о коем они говорили.

В доме Берлина, Цетлина и в школе все три женщины порознь показали вполне согласно со словами их, где как и что делалось; подробности эти и местность, где совершено было ужасное преступление, смущало их сильно, и они едва могли говорить.

Фратка сказала Терентьевой, что кровавым лоскутком протирают глаза новорожденным, а кровь кладут в мацу (в опресноки). Это вполне согласно со многими помещенными выше сведениями и с показаниями по случаю подобных происшествий. На другой год после того сама Терентьева пекла с Фраткою и с другими жидовками мацу с этой кровью. Максимова подробно описывает, как делала то же у Ханны, размочив засохшую в бутылке кровь и смешав с шафранным настоем. Ханна положила также немного крови этой в мед, который пили. Козловская говорит, что то же делали у Берлиных; вытряхнули из бутылки сухую кровь, растерли и высыпали в шафранный настой, который вылили в тесто.

Генерал-майор Шкурин взял с собой Терентьеву и Максимову и поехал в Витебск и в Лезну, куда они возили кровь. Максимова указала в Витебске дом, куда привезла кровь, с Мовшей Беленицким, и узнала хозяина; Терентьева не могла на первый день сознаться, просила дать ей время, а на другой день объявила, что далеко искать нечего. Комиссия остановилась в том самом доме и даже в той самой комнате, куда она в 1823 году привозила кровь. Она доказала это тем, что указала скрытый в стене камин, где в то время сожгли обручи и клепки бочонка; рассказала все расположение дома, хотя провела ночь под караулом и никуда не выходила, сказала, что тут должна быть еще другая дверь, ведущая прямо в кухню, и это оказалось справедливым. Она узнала всех хозяев, коих описала наперед при допросе еще в Велиже:

Мовшу, его жену, Зелика, мать его Ривку, Арона, жену его Рису; Ривка в то время сама приняла у нее бочонок с кровью. Прочих домов, где угощали ее, она не могла припомнить. Могилевской губернии в местечке Лезне Терентьева не могла сделать положительных указаний, так как прошло уже пять лет, и она более в Лезне не бывала.

Меланья Шелнова, дочь Максимовой, показала, что, пришед к матери на Святой, была послана еврейкой Рисой, служившей в доме вместе с Максимовой — в особую светелку или каморку, где стоял сундук со съестным; ваглянув в него мельком, она увидела в нем спящего мальчика в белой рубашке, или накрытого чем-то белым. Она же показала, что видела мальчика в спальне Цетлиной.

Мещанка Дарья Косачевская показала, что, ходив в первый день Святой за пивом, видела, как Ханна Цетлин вела за руку к своему дому трехлетнего мальчика в такой точно одежде, в какой был пропавший сын Емельянова. При очной ставке с Цетлиной Дарья подняла обе руки, обратясь к образу, и сказала: «Помилуй, Ханна, ты мне никогда зла не делала, сердиться мне на тебя не за что; убей меня Бог, если я сказала хоть одно слово неправды!»

Работница Марья Ковалева, на которую сослались Терентьева и Максимова по другому делу, где замешаны были те же самые жиды, долго запиралась, наконец, созналась во всем, рассказав все подробности, согласно с первыми; но потом, испугавшись этого, протосковав и проплакав несколько времени и сказав, что сама себя погубила, что ей нигде житья не будет, удавилась.

Затем обнаружено, что у Берлиных во время происшествия горел ночью огонь, что у них и у соседа их Нахимовского были в те ночи на дворе караульные, жиды, тогда как ни того, ни другого прежде и после происшествия не бывало. Берлин не мог отдать никакого отчета и том, для чего у него были ночные сторожа, сказав только, наконец, что это было сделано из предосторожности, чтобы не вымазали у него ворота кровью, или не сделали другой пакости. Сторожа, будучи отысканы и уличены, после запирательства, уверяли, что были поставлены так, ни для чего, соглашаясь, что в то время не было в Велиже ни воровства, ни пожаров.

Ратманы Цетлин и Олейник, как упомянуто выше, ворвались насильно с толпою жидов на чужой двор и обмеряли ход брички ксендза, распространяя слух, что он переехал дорогой ребенка. Устраненный по сему поводу от дела, Цетлин всеми силами старался попасть опять депутатом в комиссию и требовал этого даже письменно. Берлин уверял что мальчик был отдан на излечение лекарю Левину, который свидетельствовал труп, и что лекарь, уморив его, вывез в болото и бросил. Цирюльник Орлик распускал слух, что ребенок убит нечаянно из ружья дробью, отчего и раночки по всему телу, а после закинут. Орлик забыл только объяснить, как и для чего ребенок был для этого предварительно раздет, потом обмыт и опять одет; потому что платье было цело и даже на белье не было ни капли крови. Относительно обрезания жиды говорили, что это было сделано с намерением, дабы навести подозрение на жидов.

При повальном обыске двенадцати человек христиан ничего дурного о Берлиных не показали, но объявили под присягой уверенность свою, что мальчик погублен жидами и что по всеобщим слухам в этом участвовали Берлины и Цетлины, кои теперь чрезвычайно заботятся и хлопочут по сему делу.

Все три бабы, оговорив всего до пятидесяти жидов как участников этого злодейства, узнавали их на очных ставках в лицо; они оговорили также какого-то Абрама, и Абрам Вазменский был взят по этому подозрению: но все три женщины, каждая порознь, объявили, что это не тот, и что этого не знают.

Униатский священник Мартусевич был увещателем трех доказчиц, и жиды старались подкупить его, подослав к нему жида портного с тем, чтобы Мартусевич склонил женщин отречься от своих показаний; это доказано положительно показанием самого священника, жены его и еще третьего свидетеля. Терентьева и Максимова, черствые и развратные бабы, будучи приведены в школу и в дом Цетлиных, на место преступления, и обязанные рассказывать во всей подробности, где, что и как происходило, оглядывались со страхом, дрожали и плакали. Они же враждовали между собою, бранились в присутствии комиссии, укоряли друг друга, припоминали старое, и потому ни в каком случае не могли выдумать все, что показали, по взаимному согласию.

Выше было упомянуто, что все дело это началось вследствие ворожбы Терентьевой, по просьбе матери младенца, и вследствие предсказания девочки Еремеевой. Первое не удивительно, потому что Терентьева хорошо знала, где ребенок, но второе требует объяснения.

Анна Еремеева ходила по миру, была сирота, подверженная каким-то болезненным припадкам, обмерла, чуть не была похоронена, пришла опять в себя и, рассказав какой-то чудный сон или видение, прославилась этим и предсказывала легковерным за насущный хлеб. Она при допросе объяснила загадку и явилась, вместо предвещательницы, свидетельницей. Зашедши в Велиий пост в сени Берлиных просить милостыни, она услышала, что Терентьева, смеючись, громко говорила: «Как я дала вам клятву служить верно, то и уверяю, что в первый день праздника достану». Зная с малолетства, что жиды мучат и убивают детей на Пасху, Еремеева тотчас поняла разговор этот, испугалась, тем более, что в то же время три жида вышли в сени, взглянули на нее и друг на друга и стали ее допрашивать, кто она. Во весь день она все думала о том, что слышала, и вечером опять подкралась к дому Берлиных и притаилась в сенях у дверей; евреев, повидимому, на этой половине не было, а Терентьева разговаривала с Максимовой; последняя сказала: «Наши жиды хотели было заманить девочку, которая утром приходила, но я им отсоветовала, опасно», Первая отвечала: «Я и сама видела, что они на нее острили зубы, — но точно опасно. Я обещала достать, так уж достану из солдатской слободы; пусть обождут; надо делать с толком, чтобы концы схоронить, как мы с тобой, Авдотьюшка, и прежде делывали». Еремеева испугалась, потихонечку ушла, хотела бродить на другой день близ дома, чтобы подсматривать, но заболела, едва дотащилась до деревни Сентюры, где мещанин Пестун, человек весьма набожный, призрел ее и взял в дом. Она все еще боялась жидов и опасалась сказать, что видела и слышала, а потому когда впоследствии действительно ребенок пропал в Велиже, и мать его пришла к ней за предсказаниями, — то она, Еремеева, сказала ей, что видела сон, в котором явился ей архангел Михаил; мальчик сидел в цветах, на него шипела змея, — то есть Терентьева, поясняет Еремеева, — архангел сказал ей, что младенцу суждено быть страдальцем от жидов за христианство; далее она описала, по приметам, дом Берлиных и прибавила, что если не успеют спасти мальчика, то он погибнет. Еремеева не объсняет, почему она сказала матери, что она заходила в тот дом, где сын ее содержится; но можно полагать, что огорченная мать сама проговорилась и забыла об этом, а Еремеева сим воспользовалась.

Вот в чем состояли обвинения жидов; остается посмотреть, каковы были их оправдания.

Общее во всех ответах жидов — это было наглое и голословное запирательство во всем почти, о чем их спрашивали, почему большая часть из них были уличены в ложных отзывах и показаниях. Многие из них уверяли, что вовсе не знают Терентьевой и положительно уличены во лжи; Ханна Цетлин упорно утверждала, что была в то время больна и не выходила, но уличена в противном. Общая и явным образом условная отговорка жидов была: «Коли доказчицы все это сами на себя принимают, так нечего и розыскивать, а, стало быть, они и делали это и виноваты». Само происшествие известно было во всей губернии, занимало всех, а некоторые жиды уверяли, что даже вовсе об нем не слыхали. Весь город ходил смотреть из сострадания тело мученика, но ни один жид, не приходил за этим, тогда как народ этот, по крайнему любопытству своему, сходится толпою глазеть на всякий, самый простой случай и об нем толкует.

Подсудимые показали, что ни к какой секте не принадлежат, тогда как все велижские евреи делились на миснагидов и на хасидов, а подсудимые все принадлежали к сим последним. Это тем замечательнее, что обращенный еврей Неофит, о коем говорено в начале сей записки, объясняет в книге своей именно, что зверский обычай, о коем здесь идет речь, принадлежит собственно одним хасидам.

Вообще жиды ничем не могли опровергнуть обвинения, как только голословным запирательством, упорным, злобным молчанием, криком, неистовою бранью, или же, приходя в себя, рассуждениями, что этого быть не могло; на что жидам кровь? Им крови не нужно; мучить мальчика не нужно; этому даже верить запрещено повелениями разных королей, а также государя императора Александра I, и именно от 6 марта 1817 года. Комиссия постоянно при каждом допросе записывала в журналах, что допрашиваемый показал крайнее смущение, страх, дрожал, вздыхал, путался и заговаривался, отменял показания, не хотел их подписывать, уверял, что болен и не помнит сам, что говорит; многие выходили из себя и не только, после самой низкой брани, бросились в ярость на доказчиц, но кричали на членов, бранили их скверными словами, бросались на пол, кричали караул, тогда как их никто не трогал пальцем и проч.

Это ли есть поведение невинных, оговариваемых в таком ужасном злодеянии? Иные прикидывались сумасшедшими, другие по нескольку раз пытались бежать из-под караула, a некоторые бежали и не отысканы.

Между содержавшимися и свободными жидами перехвачена переписка на лоскутках, лучинах, на посуде, в которой есть носили, и проч. Несмотря на темноту смысла записок этих и на беспрестанно встречающееся слово «ведаль», то есть, смекай, догадывайся, — ясно и неоспоримо видно, что между жидами была стачка, что они условливались, как и что отвечать и уведомляли об этом друг друга. Так, Итка Цетлин в нескольких записках писала: «Кого еще взяли?.. Еще многие будут задержаны. Худо будет, но можно жертвовать собою для прославления Божьего имени. Сделайте то, что знаете, ибо терять нечего. Очень худо; три бабы говорили до того, что у меня потемнело в глазах; сначала я держалась твердо, покуда не свалилась с ног. Коротко сказать, очень худо, старайтесь сделать это, для прославления Божьего имени и пожертвуйте собою; терять нечего. На нас на всех, надежды мало, всем очень худо будет». Хаим Хрипун писал: «Если вы решите, чтобы жене моей не бежать, то, ради Бога, увещевайте ее, чтобы она знала, как ей говорить, если будет взята. Уведомьте меня, хорошо ли я говорил при допросе. Дайте знать пальцами, сколько человек еще взято. Старайтесь все за нас, весь Израиль; не думай никто: если меня не трогают, так мне и нужды нет! — Мы содержимся, Боже сохрани, ради смертного приговора! На допросе я сказал, что не знаю и не слыхал, нашли ли мальчика живым, или мертвым. Бегите всюду, где рассеян Израиль, взывайте громко: горе, горе! Чтобы старались свидетельствовать за нас; у нас недостает более сил; напугайте доказчиц через сторожей, скажите им, что есть повеление государя такое: если они первыми отступятся от слов своих, то будут прощены; а если нет, то будут наказаны — и проч. Неужели подобная переписка может сколько-нибудь расположить в пользу обвиняемых, а напротив того, не изобличает их в преступлении? Наконец, некоторые из подсудимых, упав духом и не видя возможности запираться более, при стольких явных уликах, сознались, но опять отреклись, таковы Фейга Вулефсон, Нота Прудков, Зелик Брусованский, Фратка Девирц, Ицка Нахимовский; а между тем все общество жидов, оставшихся на свободе, старалось всеми возможными происками замедлять и путать дело; они подавали просьбы за подсудимых, требовали настоятельно допускать к ним, жаловались за них на пристрастие, объявляли их то больными, то помешанными, требовали устранения следователей и назначения новых и проч. Вся надежда жидов, которые несколько раз проговаривались об этоме даже в комиссии, состояла в том, что дело не может быть здесь решено окончательно и что там, куда оно пойдет, они дадут ответ и оправдаются, а доказчицы будут одни виноваты. Рассмотрим, для примера, некоторые ответы жидов.

Шмерка Берлин дал хитрый, обдуманный ответ, доказывая, что все это несбыточно, невозможно, что таким сказкам и бредням давно уже запрещено верить. У него найден полный запас бумаг, относящихся до подобных случаев, копии с указов, переписка, где он требует сведений, чем кончилось подобное дело в Могилеве, и проч. Все это доказывает, что он, будучи задержан, внезапно приготовился, однако же, к тому и обдумывал свою защиту. Полагал, что мальчика переехали и искололи по злобе на евреев. Но почему же белье и платье не исколоты, и если все это ложь, то почему же исколотый труп будет указывать именно на евреев как на виновных? Уверяя, что Терентьева не знает, закричал ей навстречу, лишь только она вошла: «Это первая зараза: она, верно, станет говорить то же!»

Брат его Носон Берлин мешался, путался, не отвечал из упрямства по часу и более на вопросы, не хотел подписывать своих показаний безо всякой причины; на очных ставках дрожал от злости и поносил всячески доказчиц. Он был так груб и нагл, что комиссия не могла с ним справиться. Неоднократно изобличен в явной лжи. После долгих убеждений, что он обязан подписать свои показания, подписал, наконец, что не утверждает их — хотя в показаниях сих ничего не заключалось, как ответ его, что он ни о чем не знает и не ведает.

Гирш Берлин ломал отчаянно руки, не знал, что отвечать на улики, закричал на Терентьеву: «Врешь, я тебя никогда не знал», — и, забывшись, прибавил тут же: «Ты была нищая,» ходила по миру».

Мейер Берлин неистово бросился на Терентьеву в присутствии комиссии; когда же его остановили, а Терентьева стала его уличать всеми подробностями происшествия, то он отчаянно ломал руки, молчал, дико оглядывался, вздыхал тяжело и утверждал, что бабы этой не знает.

Ривка Берлин (Сундулиха) до того нагло и голословно отпиралась, что сама себе безпрерывно противоречила и должна была сознаваться во лжи. Она утверждала, что еврейка Лыя никогда у нее не служила, что Терентьевой не знает; Лыя же сама уличала ее в том, что служила у нее несколько лет; а о Терентьевой Ривка, забывшись, сказала после, что она знала ее как негодную пьяницу давно, еще когда она жила у капитана Польского.

«Славка Берлин, вошед в присутствие, стала сама с удивлением рассказывать, что встретила сейчас в передней какую-то бабу (Терентьеву), которая поклонилась ей и назвала ее по имени, тогда как она, Славка, вовсе ее не знает. Путала, говорила, опять отпиралась; она была в таком замешательстве, что, сказав слово, вслед за тем уверяла целое присутствие в глаза, будто никогда этого не говорила, отпираясь таким образом беспрестанно от собственных своих слов, без всякой нужды и цели, отрекшись от всего и показав только, что ни о чем не знает и не ведает, — на другой день требовала уничтожения допроса, уверяя, что она вчера наговорила на себя от испуга. С трудом можно было кончить допрос в продолжение нескольких часов, потому что Славка каждый раз уверяла, что ее обманывают и пишут не то. Терентьева сказала ей, рыдая: «Как тогда говорила, что ото всего отопрешься, так теперь и делаешь!» Когда ребенок пропал, и никто еще не знал, куда он девался, то Терентьева и Еремеева сказали уже, что он содержится у Славки или у матери ее Мирки. На дворе ее был поставлен ночной сторож, в продолжение нескольких ночей, тогда как ни прежде, ни после происшествия у нее ночного караула не бывало. Утверждала, что доказчицы во всяком случае одни виноваты, не объявив об этом происшествии, если оно было, в то же время, когда оно случилось.

Бася Аронсон сказала, между прочим, путаясь в показаниях: «Я не такая набожная, чтобы мне быть при таком деле». Следовательно, она смотрела на истязание христианского мальчика как на богоугодное дело.

Езвик Цетлин, ратман, уведомлял своих о том, когда будет обыск в доме, а после о ходе дела; будучи устранен, домогался быть опять допущенным как депутат; старался отвести подозрение на ксендза. На очных ставках выходил из себя: то кидался со злобою и с угрозами, то опять упрашивал доказчиц и улещал. Терялся, забывался, кричал и безпрестанно сам себе противоречил. Не подписал показаний своих, не объявив и причины на то; притворился сумасшедшим, бесновался, а после просил в том прощения. Сказал между прочим: «Что вы меня спрашиваете? В России всякая вера терпима». — Когда он ото всего отрекался, и Терентьева, уличая его, положила руку на сердце и сказала, глядя ему в глаза: «И ты правду говоришь?» — то Цетлин отвечал робко: «Я не говорю, что правду говорю, а говорю только, что ничего не знаю и ничего не видал». Это ответ вполне достойный последователя талмудических уловок. Вместо того, чтобы оправдываться в убийстве, старался только убедить, что жидам кровь не нужна, и что этому запрещено варить.

Ханна Цетлин, жена Евзика, утверждала, что во всю неделю не выходила со двора, по болезни своей и сына, а свидетели показали под присягой, что видели ее на улице; посторонняя женщина видела даже, как она вела погибшего ребенка за руку близ своего дома, а Терентьева показала, что она тут передала ей мальчика. Уездный лекарь, на коего она сослалась относительно тяжкой болезни сына, показал, что ничего об этом не знает. Уверяла, что вовсе не слыхала о пропаже мальчика; что даже Терентьевой вовсе не знает, тогда как уже при первом следствии сказала, что нищую эту выгоняла неоднократно из своего дома. На очных ставках бледнела, дрожала, то почти лишалась чувств и падала, то вдруг выходила из себя и неистово кричала бранилась, не давала ответов, кричала только: все это ложь, баб научили, они врут, пусть сами и отвечают. В присутствии комиссии стращала доказчиц кнутом и уговаривала их отречься от слов своих; наконец, стала кричать и молоть вне себя бессвязно, так что ничего нельзя было записывать. Максимова сказала ей в глаза, что после этого происшествия имела полную волю в доме, и что Цетлина ее боялась. То же подтвердили дочь Максимовой, Желнова, еврейка Ривка, а сама Ханна, называя Максимову пьяной и буйной, призналась, что работница эта часто стращала ее, хотя и не понимает, чем.

Риса Янкелева, работница Цетлиных, при каждом допросе говорила иное, путалась, отговариваясь слабою памятью; сама после допроса опять просилась в присутствие и, не показав ничего нового, отпиралась в прежнем, повторяя между тем опять то же.

Руман Нахимовский стал при допросе в угол, схватился руками за живот и трясся, как в лихорадке, тяжело вздыхал, едва отвечал; но когда вошла Терентьева, то стал кричать на нее и браниться; Козловской сказал, что «она тогда была еще молода и ее бы в такое дело не пустили»; при сильных и подробных уликах доказчиц схватил себя обеими руками за голову, отвернулся от присутствия, оперся головою о печь и молчал упорно, сказал только, что нездоров и говорить не может.

Ицка Нахимовский, брат его, сказал генералу Шкурину, что хочет объявить всю правду; будучи призван в комиссию, начал было:

«Бог мучит меня уже другой год в неволе, а Бог знает правду: видно, для того мучит, чтобы Государь узнал правду», — но потом одумался и уверял, что по глупости сам не знал, что говорил, и настоятельно просил уничтожить первое показание. Затем он бежал, но, будучи пойман, стал на колени перед зерцалом и сказал: «Самому государю открою всю правду о убийстве мальчика», и дал в том подписку; но после опять отрекся и притворился помешанным.

Иосель Мирлас, приказчик Берлина, ссылался на повеление польского короля Сигизмунда и на высочайшее повеление 1817 года, коими не велено верить таким изветам, был вне себя, дрожал, кричал: «Ах Бог мой, что это будет! прислонился к стене, поддерживая живот руками, и говорил: «сам не знаю, что со мною делается; я тут совсем делаюсь болен; когда она (Терентьева) говорит это, так, стало быть, она и делала» Потом молчал упорно и не отвечал.

Иосель Гликман полагал, что мальчика искололи евреи на шутку. При очных ставках кинулся в отчаянии на колени, криичал «помилуйте, помилуйте!» — закрывал лицо руками, дрожал, отворачивался и объявил, что не хочет смотреть на уличительниц.

Орлик Девирц, еврейский цирульник, уверял, что мальчик убит дробью, но отпирался даже и от этого, противу пяти свидетелей. Отвечал робко, медленно, думал, после каждого, самого простого вопроса вздрагивая и посматривая на двор, откуда ожидал уличительниц. Путался, уверял, что у него во рту засохло, и он не может говорить; показав, что знает Терентьеву, когда она жила у купца Бабки, и что она таскалась по домам, отрекся опять от слов своих и уверял, что вовсе ее не знает. Кричал, что с бабами вовсе говорить не хочет, и не подписал показаний своих, потому что не помнит, что говорил. У него нашли проиготовленные им свидетельства в том, что он искусный фельдшер; при спросе, для чего он заготовил их, Орлик отвечает: «Когда пошлют меня в Сибирь, то я покажу им там, может быть, хоть не застявят землю копать».

Жена его Фратка, объявила, вошедши в комиссию, что вовсе не станет отвечать и долго молчала; потом начала кричать, браниться, ходить взад и вперед, топать, кричала в исступлении: «Чего вы от меня хотите? Зачем не зовете других? Не один муж мой был, когда кололи мальчика. Все говорят, что Ханна Цетлин виновата, — ее и спрашивайте, а не меня». После сказала, что не была сама при убийстве, но будто Руман Нахимовский признался ей, что мальчик был умерщвлен при нем в школе Берлинами; что при этом были еще; Мирка, Славка, Шмерка, Гирш, Шифра, Янкель, Бася, Евзик, Ханна и проч. Что после этого происшествия эти евреи завели свою особую школу, потому что прочие боялись попасться — и по следствию обнаружено, что действительно в это время была заведена отдельная небольшая школа. Это же повторяла она сторожам и караульным, била себя поленом, приговаривая: «Так бы всех, кто колол мальчика». Потом прибавила: «Я бы все рассказала, кто и как колол, да боюсь, затаскают меня, и боюсь своих евреев». То же подтвердила в комиссии, но более говорить не хотела и прибавила: «Если евреи это узнают, то я пропала». По ее указанию отыскан особый нож, в серебряной оправе и сафьяновых ножнах, коим, по ее словам, сделано было над мальчиком обрезание; доказчицы также полагали, что это должен быть тот самый нож. Два раза пыталась бежать, но поймана; выбила стекло и хотела зарезаться осколком его. Потом опять ото всего отреклась; а когда в комиссии речь зашла о ноже, коим убийство совершено, то Фратка сказала: «Тут надобны не ножи, а гвозди». Кричала, что одному государю всю правду скажет; сказала караульному унтер-офицеру, в разговоре, что кровь была нужна Берлиной, потому что у нее дети не стоят. Наконец, сказала, вышед из себя, о комиссии: «Может быть, прежде наши это и делали, только не теперь; а что Терентьева колола мальчика, так это правда. Берите меня, секите меня кнутом, я этого хочу, я все на себя беру, а уж я вам правды не скажу».

Зелик Брусованский, при сильных уликах, сказал: «Если кто из семьи моей, или хоть другой еврей признается — тогда и я скажу, что правда».

Ицка Бгеляев дрожал, то от страха, то от злости, бранился и кричал, так что комиссия не могла с ним справиться. Когда Терентьева, во время улики, сказала, что у нее и теперь еще болят ноги, обожженные на сковороде, то Ицка спросил, улыбнувшись: «Как в три года не могли у тебя поджить обожженные ноги твои»?

Яикель Черномордин (Петушок), ничего не слушая, кричал; это беда, это напасть; потом, упав ниц и накрыв лицо руками: «Помилуйте! Я не знаю, что она (Максимова) говорит» и не хотел на нее смотреть.

Жена его, Эстер, показала, что вовсе не знает Терентьевой, а после запуталась сама и созналась в противном. В исступлении бросалась на уличительниц и поносила их бранью.

Хайна Черномордина уверяла, что ни одной из этих трех баб не видывала и вовсе не слышала о убийстве мальчика. Бледнела и дрожала, не могла стоять на месте, мялась, отворачивалась; молчала упорно или злобно кричала и отнюдь не хотела смотреть на показываемый ей кровавый лоскуток холста, о коем упомянуто было выше.

Хаим Черный (Хрипун) кричал, бранился, дрожал, не отвечал на вопросы и путался. «Пусть бабы говорят, что хотят, — сказал он — ни один еврей этого не скажет вам, сколько ни спрашивайте». — Злобно отпирался, что, при обращении Терентьевой, лежал на одной с нею кровати, — а в перехваченной переписке умоляет евреев не ругаться над ним за это, а то он с ума сойдет от стыда и срама, тогда как он готов жертвовать за них жизнью. Нагло кричал в комиссии, требуя каждый раз снова, чтобы ему были наперед прочитаны прежние показания его; сказав наотрез, что даже не слышал об этом происшествии, проговорился после, что знал об нем тогда же, когда оно случилось. До того забылся и вышел из себя, что ругал в глаза всех членов в полном присутствии и кричал председателю, генералу Шкурину, указывая на него пальцем: «Я тебе, разбойнику, глаза выколю, ты злодей» — и проч. Хаим был уже под судом в 1806 году, с другими евреями, по подозрению в истязании и убийстве мальчика помещика Мордвинова; по недостатку улик, дело предано было воле Божьей.

Абрам Кисин путался и сам себе противоречил, уличен во многих ложных показаниях; сказал, что о сю пору ничего не знает и не слышал о происшествии, — а потом уличен, что был по сему же делу допрашиваем при первом следствии, три года тому; один раз показал, что безграмотен, а в другой, что знает читать и писать по-еврейски и по-русски; сказал, что вовсе не родня Берлиным, тогда как состоял в близком родстве с ними; сказал, что Терентьевой не знает вовсе, что если она призналась, так, стало быть, она и убийца, — и уличен, что знает ее давно. Наконец, зарыдал, смотрел дико, как помешанный, упал ниц на пол и кричал «помилуйте, ратуйте!» Кричал, что ему дурно, что он не может говорить; его стало кидать и ломать, и он притворился сумасшедшим, кричал и бесновался.

Нота Прудков хотел доказать, что был во время происшествия на Сертейской пристани, но доказано, что он был тогда в Велиже, и сверх того еще перехвачена переписка его, где он просил достать за деньги свидетельство, что он был на Сертейской, и составить подложный договор с мужиками, — уверял, что из уличительниц ни одной не знает, а в письмах к жене своей называет всех трех поименно и и комиссии назвал Терентьеву распутною. Сказался больным и, подвязав бороду, требовал на очной ставке, чтобы уличительницы говорили, какого цвета у него борода; сказал генералу Шкурину: «Если бы сам государь обещал евреям помилование, то они бы, конечно, сознались»; что точно жиды погубили мальчика, и прочие ропчут теперь на Берлиных и Цетлиных за это опасное дело, что они теперь всюду собирают деньги на это дело, надеясь, что оно здесь не кончится; но что он, Прудков, в комиссии ни в чем не сознается. Между тем у генерала Шкурина были спрятаны три чиновника, которые все это слышали и подтвердили под присягой. Три раза пытался уйти из-под стражи; хотел креститься, потом раздумал; вызвался сознаться во всем лично генерал-губернатору, был отправлен в Витебск, но обманул. Шумел, кричал, ударил в щеку караульного унтер-офицера, и был наказан за это, но не унялся; когда ему в комиссии показали перехваченные записки его, то он озлобился до неистовства, кричал и бранился, не давая ответа. «В законе ничего не сказано, что будет за это, если кто заколет мальчика; мы ничего не боимся, только бы дело вышло из комиссии. Вы все разбойники; нам ничего не будет, а вас же судить будут, вот увидите!»

Ицка Вулфсоне, который «ездил вместе с Тоселем Мирласом осматривать выброшенный в лес труп младенца, до того потерплен, что, показав, будто не знает грамоты, сам подписал по-русски допрос свой. Уверяя, что Терентьевой вовсе не знает, прибавил: «И никто не обращался в еврейскую вевру — по крайней мере при отъезде моем в Динабурге она еврейкой не была». Стало быть, он знал ее и тогда?

Жена его, Фейга, показала, что не была в то время вовсе в Велиже, тогда как муж ее показал, что она была там. На очных ставках едва не обмирала, не могла стоять, ложилась на стул, жаловалась на дурноту, упорно молчала и не подписала показаний своих, без всякой причины. Далее, готова была во всем сознаться, но спросила; «Есть ли такой закон, что когда кто во всем сознается, то будет прощен?» Ей сказали, что закон в таком случае облегчает наказание; тогда она проговорила в отчаянии: «Я попалась с прочими по своей глупости» и затем упорно молчала. Хотела креститься, а потом опять раздумала. «Мне нельзя уличать мать свою, — сказала она также, — да и тогда должны пропасть все евреи».

Лыя Руднякова, бывшая работница Ривки Берлин, сперва отреклась, что никогда у Ривки не служила, потом уличена, созналась и поневоле уличила в том же Ривку. Уверяла, что Терентьевой вовсе не знает, а между тем сказала, что она была нищая и ходила по миру. Во время допросов чертила пальцем на спине бывшего у нее на руках ребенка какие-то знаки и будучи спрошена, что она делает, отвечала: «Это Ривке по-еврейски». Когда показали ей кровавый лоскуток холста, то она сильно испугалась, зарыдала и поносила Терентьеву самой непристойной бранью.

Зуся Рудняков, муж Лыи, также уверял, что даже не слыхал о происшествии, о коем толковали в Велиже три года на всех перекрестках. Смотрел в землю, говорил отрывисто, отпираясь ото всего. Задрожал, увидав кровавый лоскуток, отворотился, не хотел смотреть на него и ни за что не хотел подойти к столу. Не подписал очной ставки, потому что у него закружилась голова, он сам не понимает, что ему читают, и не знает, то ли это, что он говорил.

Блюма Нафанова. Когда Терентьева сказала ей: «Напрасно ты от меня отпираешься, ты знала меня давно, еще когда убили Хореку», — то Блюма закричала: «Что тебе теперь до Хореки? Тогда был суд». — Оказалось, что Блюма в числе других подозревалась в 1821 году в убийстве Христины Слеповронской, также замученной в жидовской школе.

Рохля Фейтельсон, вошедши в присутствие, не дала еще ни о чем спросить себя и начала кричать: «Я не знаю, за что меня взяли; меня не спрашивайте ни о чем, я ничего не знаю, нигде не была, ничего не видала». Она также путалась, терялась и дрожала.

Вот главнейшие ответы и оправдания жидов, — если только это можно называть ответами и оправданиями, — выписанные вкратце, но с точностью и без опущения хотя одного слова, которое бы могло служить к оправданию подсудимых. Такого слова не было произнесено ни одним. Одно только отрицание, нередко явная ложь, страх и злоба, вот что обнаружилось при допросах. Между тем дело тянулось, и комиссия, несмотря на все старание свое, не могла подвинуться вперед; жиды, явно и несомненно уличенные, молчали, упорствовали, грубили; генерал-губернатор князь Хованский донес об этом государю и велено было увещевать жидов, а буйных наказывать. По поводу открывшихся в 1827 году, через тех же доказчиц, нескольких подобных дел повелено было исследовать той же комиссии все; в 1828 году командирован в комиссию чиновник от Правительствующего Сената; а затем еще повелено опросить подсудимых, не было ли им пристрастия. Некоторые показали, что не было, но другие жаловались на пристрастие, не будучи, однако же, в состоянии объяснить, в чем именно оно состояло; они говорили только в общих словах, что их не так допрашивали, не теми словами писали отчеты, спрашивали как преступников, тогда как три бабы сознались и, следоватьлено, были настоящими преступницами; что не отстраняли по их требованию следователей и членов комиссии, и тому подобное.

В 1829 году комиссия представила, наконец, полный обзор этих ужасных происшествий, обвиняя жидов во всем и считая их уличенными; кроме умерших и бежавших, их осталось еще под стражей сорок два человека обоего пола. Генерал-губернатор того же мнения, как и предшественник его, — представил обстоятельный всеподданнейший рапорт, в коем также положительно обвинял жидов и считал их изобличенными.

В самой вещи, сообразив все обстоятельства, нельзя не согласиться с заключением комиссии и генерал-губернатора. Предсказания Терентьевой и Еремеевой, согласно с коими происшествие исполнилось, совершенно не объяснимы, если не поверить им, что одна сама продала мальчика, а другая подслушала разговор; согласное показание Терентьевой, Максимовой и Козловской обо всех подробностях убийства и согласные с сим подобные обстоятельства, подтвержденные посторонними свидетелями под присягой, совершенная невозможность сделать такое по всем согласное показание и не изменять его в течении нескольких лет, если бы это не была одна истина — особенно если рассудить, что две из женщин сих жили в постоянной вражде, не могли говорить между собою равнодушно, даже в присутствии комиссии, а третья была уже замужем за шляхтичем и не могла иметь никакого повода к такому ужасному поклепу на себя и на других; даже, показание посторонних свидетелей, из коих иные видели, как жиды проскакали на заре в бричке по тому направлению, где найден труп, — одна видела мальчика в руках Цетлиной, — две других видели его в доме ее, в спальне и в ларе; состояние, в коем найден труп — накожные ссадины, ранки, затекания, побагровевшие ноги, приплюснутый рот и нос, синяк от узла на затылке, вплоть остриженные ногти, еврейское обрезание и проч. — вполне согласовавшееся с показанием трех женщин о том, каким образом замучен ребенок; поведение подсудимых при допросах, обнаруженная стачка их, наглое и бессмысленное запирательтво во всем относящемся к этому делу; изобличение каждого из них во многих ложных показаниях; притворство некоторых больными и сумасшедшими; бегство других и попытки к тому третьих; старание подкупить священника, увещателя доказчиц; ночной караул и сборища у Берлиных, Нахимовских, Цетлиных — в чем они сначала также запирались; и, наконец, собственное сознание Ноты Прудкова, Зелика Брусованского, Фратки Девирц, Фейги Вульфсон и Ицки Нахимовского в преступлении и явное колебание других, а равно и изобличающая виновных перехваченная у них переписка, — вот улики и доказательства, на коих комиссия и генерал-губериатор основывались, почитали евреев до того уличенными, что находили уже собственное сознание их не нужным, тем более, что в пользу евреев не говорило ровно ни одно обстоятельство и оправданий или доказательств невинности своей ни одии из них не мог представить никаких, — кроме явной лжи и наглого запирательства. Они представили, при общем и подробном донесении, именной список еврев, где степень вины каждого была в подробности обозначена.

B Правительствующем Сенате произошло разногласие; некоторые г.г. сенаторы соглашались с заключением комиссии и присуждали жидов к наказанию; другие колебались; третьи оправдывали их; опять иные желали только принять предупредительные меры на будущее время и делали различные по сему предположения. Посему дело внесено было в Государственный Совет, где состоялось 18-го января 1835 года Высочайшее утвержденное мнение: что показания доносчиц, заключая в себе многие противоречия и несообразности, без всяких положительных улик или несомненных доводов, не могуг быть приняты судебным доказательством к обвинению евреев; а потому:

1. Евреев подсудимых по делу об умерщвлении солдатского сына Емельянова и по другим подобным делам, заключающимся в Велижском производстве, а равно по делам о поругании над христианскою святынею, как положительно не уличенных, от суда и следствия освободить.

2. Доказчиц, христианок: крестьянку Терентьеву, солдатку Максимову и шляхтянку Козловскую, не доказавших тех ужасных преступлений и отступления от веры, которую они сами на себя возводили, но виновных в изветах, коих впоследствии ничем не могли подтвердить, сослать в Сибирь на поселение, лишив Козловскую шляхетства.

Затем, Еремееву, Желнову и проч. освободить, предав первую церковному покаянию. Рассмотрев весь этот ряд ужасных случаев и возмущающих душу происшествий, частью доказанных исторически и юридически, — обвинение жидов в мученическом умерщвлении к Пасхе христианских младенцев невозможно считать призраком и суеверием, а должно убедиться, что обвинение это основательно, как равно и общее мнение о употреблении ими крови сих мучеников для каких-то таинственных чар. Есть обстоятельство, о коем говорено было уже в начале сей записки, неоспоримое и очевидное, на которое при исследованиях об этом предмете никто не обратил доселе внимания, между тем, как оно должно служить разительным убеждением для всех сомневающихся. Никто, конечно, не будет оспаривать, что в странах, где евреи терпимы, от времени до времени находимы были трупы младенцев, всегда в одном и том же искаженном виде, или по крайней мере с подобными знаками насилия и смерти. Не менее верно и то, что знаки эти доказывали умышленное, обдуманное злодейство, мученическое убийство ребенка, и притом ребенка христианского: то и другое доказано множеством следственных судебных и врачебных свидевтельств. Но каким же образом объяснить такую непонятную загадку, хотя каким бы то ни было предположением, не только доказательством, как объяснить, что бы могло побудить кого бы то ни было к такому бессмысленно-зверскому поступку, если это не какая-нибудь таинственная, каббалистическая или религиозно-изуверная цель? Ни корысть, ни злоба, ни другие страсти и побуждения не могут объяснить этого никоим образом. Тут не одно убийство, а преднамеренное мученическое истязание невинного младенца, следовательно, или наслаждение этими муками, или особенная цель, с ними соединенная. Христиане-католики праздновали воспоминания распятия Иисуса Христа в лицах, предавая поруганию Иуду; в России был толк раскольников, называемых детогубцами — они убивали незаконнорожденных детей, сушили и обращали в порошок вынутое из них сердце и употребляли его на чары для привлечения к себе последователей; мусульмане закавказские, сунниты празднуют подобным образом память своего пророка, ругаясь торжественно над противником его Алием, для чего нанимают за деньги человека; жиды делают то же, если только могут, в празднике Амана и Пейсаха; это известно не только исторически, со времен императора Феодосия, — но известно всякому кто живал между жидами. Так, например, жители Харькова помнят еще водовоза, который исчезал ежегодно на три дня во время Страстной недели и внезапно оставлял тех, кому служил, без воды. Он постоянно нанимался в это время у жидов представлять Спасителя и дозволял, за хорошую плату, связать себе руки, бить по щекам, только не больно, как уверял он, оплевывать, кричать, бранить и ругаться над собою сколько угодно. Его содержали в это время в школе и кормили хорошо. Можно ли затем сомневаться, что исступленные, фанатические евреи готовы были бы сделать еще один шаг далее и доиграть комедию эту до конца, если б это не было опасно? А коли еще к этому присоединится какое-то каббалистическое, чародейное употребление крови христианской, то неужели соединение той и другой цели и основанное на сем изуверство может казаться столько невероятным, чтобы скорее обвинить и наказать христиан-уличителей, чем уличенных ими жидов? Откуда же эти одинаковым образом и умышленно искаженные трупы невинных ребят? Почему находят их там только, где есть жиды? Почему это всегда дети христиан? И, наконец, почему случаи эти всегда бывали исключительно во время или около самой Пасхи? Из этой путаницы неоспоримых событий, из этого лабиринта нет исхода, если мы не пойдем единственным путем, который указывает нам непрерывная нить фактов, сопровождающая каждый подобный случай. Составитель записки сей лично знал в западных губерниях наших ученого и образованного врача, еврея, который в откровенном разговоре, глаз на глаз, об этом предмете сам сознавался, что обвинение это, без сомнения, основательно, что есть жиды, которые в изуверстве своем посягают на такое возмутительное злодейство, но утверждал только, что это не есть обряд собственно еврейский, а вымысел выродков человечества. В С.-Петербурге служит и теперь еще крещеный, ученый еврей который с полным убеждением подтверждает существование этого обряда — не в виде общем, как он выражается, а в виде исключения, — но он в то же время отказывается засвидетельствовать это где-нибудь гласным образом, потому что, конечно, не в состоянии доказать справедливость слов своих и даже боится мщения богатых евреев, коих происки достигают далеко и которые сочли бы подобное обвинение общим поруганием израильского народа и личным для себя оскорблением.

Есть ли в этом смысл полагать, что подобные злодейства совершаются христианами для оклеветания евреев? Положим, что найдутся христиане, готовые из ненависти к жидам на такое более чем зверское дело; хотя в наше время, когда давно уже миновала пора крестовых походов, и это допустить трудно; но для чего же эти люди избирают такое опасное, неверное, даже бессмысленное мщение, которое, как мы видели, каждый раз почти обращается на них же самих между тем как жиды остаются правы? Одного подобного урока было бы довольно. Кажется, такое предположение слишком бессвязно; прямее, етественнее, проще и вернее было бы такому ревнителю мстить непосредственно жиду или жидам, убив вместо невинного христианского младенца любого еврея или даже нескольких.

Наш просвещенный, человеколюбивый век славится терпимостью, изгнавший пытку, костер и всякое преследование за веру — вооружился также неверием противу подобного страшного обвинения жидов и с негодованием отвергает всякую возможность такого изуверства. Оно было бы слишком постыдно для целого человечества, и верить ему унизительно, как в бабьи сказки, предразсудки и суеверия. Жиды были гонимы — пора признать их братьями, равными нам; обвинение это есть остаток старинных предрассудков и нападков. Такие рассуждения делают честь нашему человеколюбию, доказывают только, что и самое благое направление имеет свою слабую сторону; соболезнуя истинно жалкому положению народа израильского, мы увлекаемся, делаемся пристрастны и вовсе забываем, отдаем на жертву единоверцев своих, потворствуя бессознательно какому-то чудовищному исчадию фанатизма.

Но евреи много раз обвинялись в этом злодеянии несправедливо, как недавно еще был случай в Силезии, где мальчик отыскан живым! Это правда; и подобный случай всегда бывал величайшим торжеством для евреев, которые с шумом и криком разглашали его повсюду и прикрывались им долго еще впоследствии. Но что же это доказываетет? — Сколько раз люди обвинялись несправедливым образом в воровстве или убийстве — разве из этого можно заключать, что воровства и убийства на свете нет, и что всегда тот виноват, кто пожалуется, что его обокрали? Если у казанского крестьянина пропадет лошадь, то первое слово его бывает: татары съели. Коли он найдет ее впоследствии в лесу или болоте, то обинение его в этом случае было несправедливо; оно, однако же, нисколько не ослабляет общеизвестной истины, что татары крадут и едят лошадей.

Но евреи в Англии, Франции, Германии, образованные, ученые — часто даже государственные люди и во всяком случае добросовестные, честные граждане, неужели они бы не обнаружили столь возмутительного обычая или таинства веры своей особенно из них, которые приняли святое крещение?

Это возражение приводит к окончательному заключению, к концу и цели настоящего розыскания. В начале сей записки было показано, что многие обратившиеся евреи действительно сделали то чего то, справедливости можно было от них ожидать; таковы например, бывший раввин, монах Неофит, бывший раввин Серафинович, Паздзерский, Киарини, Пикульский, Савицкий, Грудинский и другие, о коих говорено выше. То же утверждали гласно антиталмудисты в прении с раввинами в Львове, в 1759 году. Но число таких обличителей, конечно, не велико в сравнении с целым народом, и на это есть причины: изуверный обряд этот не только не принадлежит всем вообще евреям, но даже, без всякого сомнения, весьма немногим известен. Он существует только в секте хасидов или хасидым, — как это объяснено выше — секте самой упорной, фанатической, признающей один только Талмуд и раввинские книги и отрекшейся, так сказать, от Ветхого Завета; но и тут составляет он большую тайну, может быть, не всем им известен и, по крайней мере, конечно, не всеми хасидами и не всегда исполняется: не подлежит, однако же, никакому сомнению, что он никогда не исчезал вовсе, со времени распространения христианства, и что поныне появляются от времени до времени между жидами фанатики и каббалистические знахари, которые с этой двоякой целью посягают на мученическое убиение христианского младенца и употребляют кровь его с мистически-религиозною и мнимо-волшебною целью. Польша и западные губернии наши, служащие со времен средних веков убежищем закоренелого и невежественного жидовства, представляют и поныне самое большое число примеров подобного изуверства, особенно губерния Витебская, где секта хасидов значительно распространилась.

Борис Садовский. Шестой час

Роман

Часть первая

Спрут

И обуял меня недуг

Коневской

Георгий Ахматов и Жорж Розенталь сидели в гимназии семь лет на одной скамье.

У Георгия отец губернатор, у Жоржа аптекарь. Предки Ахматова из Золотой Орды, у Розенталя из западного края.

Встречались товарищи только в школе, перед молитвой здоровались, после уроков прощались. Розенталь, сгорбившись, нес ранец под мышкой и торопился домой. Живет он на главной улице в собственном доме под вывеской «Аптека и аптекарский магазин». Здесь же лавочки часовщика и золотых дел мастера, заведение искусственных минеральных вод, полицейский участок. Ахматов, прямой под ранцем, медленно отвечал на козыряния городовых, подходил к белому губернаторскому дворцу, отдавал швейцару пальто и подымался наверх.

Отец Ахматова, Николай Аркадьевич, чернобородый красавец, давно вдовеет. Имение его от Малоконска всего в шести верстах. Знакомых у губернатора немного — начальник гарнизона генерал фон Клодт с женой и вдова предводителя Анна Петровна Зарницына. Унее собираются по вторникам, по четвергам — у фон Клодтов, по субботам — у Ахматовых. Анна Петровна имеет сына классом моложе Георгия и дочь гимназистку, единственный сын фон Клодтов, взрослый кадет, а две племянницы кончили в институте. Каждую субботу затеваются танцы. Старая гувернантка, садится за рояль, и три веселые пары до самого ужина, пока большие играют в карты, то носятся по залу, то щебечут в гостинной.

Ахматов перешел в восьмой класс без экзамена. Летом того же года, в самый день смерти Чехова, у Розенталя умер отец.

* * *

Покойный муж Анны Петровны Зарницыной несколько лет был малоконским губернским предводителем дворянской опеки, но из деревни выезжать не любил. Делами заведовал юноша-секретарь, племянник Анны Петровны. Предводитель никогда не требовал от него отчетов, боясь оскорбить жену; наконец, в одно осеннее утро секретаря нашли в кабинете бездыханным, а кассу пустой. Зарницыну были предъявлены векселя покойника; все их скупил аптекарь Розенталь. Тотчас явился присяжный поверенный Исакер, развязно бросил на стол тугой портфель и предложил повести дело таким образом, что никто ничего платить не будет; надобно только ему, Исакеру, выдать пять тысяч. Предводитель раздумывал недолго: он швырнул адвоката за дверь вместе с портфелем, пополнил кассу и сжег векселя.

Дети Зарницыных погодки. В характере Вадима женская непоследовательность и слабость: сплошь и рядом порицает он сегодня то, что вчера хвалил. Вадим тонок, белокур, с капризной улыбкой. Мать обожает первенца.

Лина Зарницына, или, как зовут ее знакомые, Акилина Павловна, воздушная, стройная, с профилем Кавальери, привыкла считать себя красавицей. Она на самом деле красива. Портит Лину обидчивая складка бледных губ: не в силах она помириться со своим именем — Акилина, ведь это Акулина, что же я прачка или кухарка? Даже из них не всякую так зовут. Имя ей дано по воле отца: в роду Зарницыных было четыре Акилины. — Акилина, значит орлица, красиво и звучно, объяснил он жене, умолявшей не давать бедной девочке такого вульгарного имени.

Георгий Ахматов и Мишель Клодт оба влюблены в Лину. Давно уже условились они соблюдать строгую очередь. Одну субботу танцует с Линой чернокудрый, в синем мундире Георгий, другую — белесоватый, в кадетской куртке голубоглазый Мишель.

Осенний вечер. Лина с матерью и братом возвращалась от всенощной. Еще сияют где-то паникадила, лампады и образа, еще гудит расчесанный в парче дьякон, а может быть, самовар, что дожидается дома. Лина шла и дремала; вдруг увидала Ахматова.

— Жорж, это вы? Добрый вечер.

— Добрый вечер.

Красивый гимназист прошел, приподымая фуражку.

— Ах, Лина, можно ли так?

— Простите, мама. Вадим усмехнулся.

— Это Розенталь. Неужели ты его никогда не видала?

— Разумеется, видала много раз. Но почему он ответил, когда я назвала его Жоржем?

— Потому, что он и есть Жорж.

— Георгий?

— Нет, не Георгий, а Жорж.

Зарницына держала деньги в частных банках. Зимой один из них лопнул, и Анна Петровна очутилась в затруднении. Тут выплыли еще срочные платежи. Положим, можно занять, но как?

Январские сумерки. Анна Петровна в гостинной одна. Ей доложили: дама по делу. Приторный запах пачули, шелест атласных юбок. Вошла полная, низенькая брюнетка в трауре, с огромной брошью.

— Садитесь, пожалуйста. Что вам угодно?

— Ваше превосходительство, извините, что я таки совсем незванная появляюсь в ваши апартаменты. Мой бедный муж так уважал вашего супруга, так всегда мне говорил:

«Смотри, Берта, если не дай Бог, что случится, ты должна не забывать».

— Pardon, но кто же ваш муж, и почему он знал Павла Андреевича. Они вместе служили?

— Ой нет! Мой Абрам нигде не служил, он просто держал аптеку.

— Теперь и я вас узнала. Ваша фамилия Розенталь?

— Ну да. Я же всегда сама бываю за кассой, и сколько раз вы у меня покупали. Еще во вторник ваша дочка брала у нас вежеталь. Ай, какая она интересная! Ай-ай-ай!

— Что же вам собственно угодно?

— Извините меня, ваше превосходительство, я женщина простая и буду со всей душой. Я же знаю, вам надо деньги. И вот я пришла и говорю: возьмите у меня. И, пожайлуста, возьмите.

— Но позвольте, на каком основании…

— Ай, что тут! Я сама мать. У меня тоже дочь красавица. Ну и я помню моего бедного мужа. Он мне всегда говорил: смотри, если что случится, ты должна, понимаешь, Берта?

— Благодарю вас. Но только как это? Надо написать вексель?

— Ах, мадам Зарницына, и что нам вексель? Я не хочу брать векселя.

— Merci, вы очень добры.

— Я с вас возьму сохранную расписку.

— Но как это сделать? Я никогда…

— Позвольте, мадам Зарницына. Зачем вам беспокоиться? Я сама плохо знаю в таких делах. Но моя дочь Роза выходит замуж. У ней жених присяжный поверенный. Уй, какая голова! Сам Плевако от него отказался: не могу, Исакер умнее меня. В субботу у нас будет вечеринка только для своих. Вы с деточками пожалуйте на чашку чая. Соломон вам все объяснит, а я деньги приготовлю.

— Не знаю, право. В субботу мы заняты.

— Ну да, у господина губернатора. Но один вечер можно пропустить. Вы тоже мать, у вас дочь красавица. Конечно, мы не самого высшего круга, но все-таки мой сын первый ученик. Он даже сидит рядом с губернаторским сынком.

Анна Петровна была озадачена. Ей не хотелось огорчить отказом добрую женщину, но и смущало знакомство. Наконец, Зарницына решила, что снизойти один раз до аптекарши ничего не значит. Она согласилась.

* * *

Вот и суббота. Анна Петровна не в духе. Разумеется, визита к Розенталям не скроешь, но это с полбеды; важно в своем круге избежать нареканий. К счастью, Николая Аркадьевича вызвали в Петербург, и обычный вечер у Ахматовых отменяется.

Зарницыны были одеты, когда за звонком в передней мелькнуло гимназическое пальто Георгия. Лина вышла к нему в душистом белом платье, нежная, как фиалка, и попросила зайти к Розенталям в десять часов.

— Вы нас проводите, потом посидите с нами. Хорошо?

Оглянувшись, она вскинула тонкие руки на плечи Ахматову.

У аптекарши в доме вполне прилично. Горничная в кружевном переднике. В зале на концертном рояле скрипка и ноты; в углу бюст Рубинштейна. Разряженная хозяйка провела гостей в столовую.

— И позвольте вам представить. Это моя дочь Роза. Это ее жених Соломон Ильич Исакер. А это сын Жоржик. Пожалуйста, садитесь и будьте, как дома. Ваша дочка блондинка, мой сын брюнет, так они сядут рядом, а ваш сынок с моей дочкой, и пусть себе ухаживает при женихе. Пусть Соломон поревнует, а мы выпьем с Анной Петровной по рюмочке коньячку.

На одной половине стода — серебряный самовар, на другой — графинчики и вазы с фруктами. Соломон, бритый, рыжий, в веснушках, весело поднял бровь.

— И слава Богу, если молодой человек отобьет у меня невесту. Я уже раздумал себе жениться, с такой тещей…

— Слушайте, слушайте.

— Вы адвокат?

— К вашим услугам, мадам.

— Вы тоже знали моего мужа?

— Ну, и как знал? У нас был малюсенький разговор по делу и больше ничего. — Жорж наклонился к Лине. — Какого вина вам налить?

— Благодарю вас, никакого. — Лина изумленно глядела ему в брови.

— Почему же?

— Какой ты глупый, Жорж, — заметили Роза.

— Разве барышням можно пить вино?

— Ты же пьешь.

— Так я же невеста.

У Розы смуглое лицо с янтарным оттенком, агатовые глаза. Движется она легко и плавно, точно летает.

— Ну и что за глупости, спрашиваю я вас? — кричит Соломон. — Ходят с флагами, пьют, а дело стоит. И зачем этот Гапон ввязался, не понимаю. Ведь он же знал, что Государь Император в Царском. Правду говорят, что это не Гапон, а Япон. Японский шпион.

Хозяйка переглянулась с гостьей и обе вышли. За ними скользнул Соломон.

Роза палила две рюмки: себе и Вадиму.

— Вадим Павлыч, какой ваш любимый поэт?

— Надсон.

— Неужели? А я люблю Бальмонта. «Мы с тобой сплетемся в забытьи».

— Я не читал.

Анна Петровна вернулась румяная. Соломон и аптекарша весело чокнулись с ней. Звонок. — Барыня, пожалуйте сюда.

— Что там такое? — Хозяйка встала и вдруг засуетилась. — Жорж, Жорж, иди скорей! Какой сюрприз!

В передней стоял Ахматов. Аптекарша и Соломон приглашали его войти, соблазняли чаем, пытались насильно снять пальто. Узнав, что Георгий пришел проводить Зарницыных и с ними уходит, хозяева подняли грустный вопль.

Одна только Роза не тронулась из столовой. Кусая яркие губы, она вслушивалась в оживленный разговор.

* * *

Зарницыны и Ахматов, вернувшись от аптекарши, встретили ожидавшего в гостиной Мишеля. Вадиму показалось, что Клодт расстроен.

— Что с тобой, Мишель, встряхнись. Кадет остановился перед Зарницыным.

— Как, по твоему, Вадим: дворянин может солгать?

— То есть?

— Если дворянин, записанный в Бархатную книгу, не сдержит слова, что тогда?

— Да почему непременно дворянин? Всякий честный человек обязан держать слово.

— А, честный человек… так. — Ахматов встал. — Вадим, скажи: может ли русский дворянин отказать даме, если она попросит о чем-нибудь?

— Нет, не может.

За чайным столом Георгий и Мишель были изысканно вежливы, но говорить между собой избегали. Лина увела Клодта в гостиную и велела написать ей в альбом стихи. Мишель писал, чувствуя ее дыхание на своем стриженом затылке.

— Прощайте, Лина.

— Не прощайте, а до свидания.

— Как знать.

На погоны кадета упали воздушные руки. Вспыхнул и замер беззвучный поцелуй.

Мишель с Георгием вышли вдвоем. Падал веселый снежок.

— Надеюсь вы поняли меня, господин Ахматов?

— Понял, господин Клодт.

— Не Клодт, а фон Клодт. Я потомок рыцарей-крестоносцев. Вы изволили нарушить честное слово, ухаживая за Акилиной Павловной, между тем, сегодня моя очередь.

— Да ведь наш вечер, ты знаешь, не состоялся, а потом Лина сама приказала мне проводить ее.

— Ваших извинений я не принимаю, господин Ахматов.

— Я и не извиняюсь, господин фон Клодт.

— Значит…

— Когда хотите.

— Завтра в два часа на площади за лагерем.

— Отлично.

Снег перестал. В облаках улыбнулась луна.

* * *

Семиклассники Антонычев и Зеленецкий шли за город кататься на лыжах. Широкоплечий Антонычев нес на спине обе пары лыж и свернутое пальто. Поглядывая исподлобья, он мрачно слушал товарища. Зеленецкий зябнул и, чтоб скорее согреться, метал камнями в придорожных ворон и галок.

— И вот он ему говорит. Я говорит, глупостей не читаю.

— Молодец.

— Ты погоди, что дальше было. Тот ему опять, что же народу нужно? Маркс нужен народу, говорит.

— Молодец.

— Ну тут и я встал тоже. Я, говорю, Чернышевского читал и знаю, что делать, меня не собьете. Всех перевешать и деньги их разделить, а мы в стеклянных дворцах жить будем.

— Правильно. Эх, брат, Васька, скорей бы это времечко приходило. Дворян, купцов, попов я бы удавил, ей Богу.

— Нашего батьку в первую голову.

— Бог даст, вздернем и батьку. Он мне пару залепил намедни. Соборов вселенских я не знал. А на кой они прах? Вон и Христа-то, говорят, никакого не было, все выдумали попы. Эва, гляди-ка, Васька, никак наши гимназисты.

— Нет, один гимназист, другой кадет. Пойдем поглядим.

Товарищи подкрались к лагерной площадке. Летом здесь гремит военный оркестр, гуляет чинно городская публика. Теперь площадка пуста, раковина для музыкантов забита, и на крыше хохлится сонная галка. Ахматов и Клодт отмерили по двенадцать шагов.

— Раз! — крикнул Георгий.

Треснул выстрел. Фуражка Ахматова слетела в снег.

— Два! — раздался ровный голос Мишеля.

Георгий выстрелил. Противники сошлись, посмотрели в глаза друг другу и крепко поцеловались.

— Ну-ка, ребятишки, еще разок пальните, мы не видали.

Антонычев, хихикая, прыгнул на площадку. За ним кривлялся Зеленецкий.

— Ишь, шапку-то скрозь просадил. А башку не задело?

— Откуда вы взялись?

— Оттуда. Вот скажем, тебя и выгонят.

— Вот еще, выгонят. Небось губернаторского сынка не тронут, это не наш брат.

— Скоты, — заметил Мишель брезгливо.

— А ты, красная говядина, кадет, на палочку надет.

— Послушайте, господа, это уже свинство, — сказал Георгий.

— Давай три целковых, тогда не скажем.

— Убирайтесь к черту. Пойдем, Мишель. Никто таким прохвостам не поверит.

— Ого! Да мы присягу примем, икону поцелуем. Ну давай по рублю.

Ахматов швырнул Зеленецкому два полтинника и об руку с Клодтом сошел с площадки. Визг, крики, звук пощечин.

— Отдай, отдай, сволочь, — кричал Зеленецкий.

Антонычев ударил его; он ткнулся в сугроб.

* * *

Анна Петровна с детьми собиралась завтракать. Горничная подала Вадиму книгу. В столовой запахло резкими духами.

— Откуда это?

— Из аптеки, ваше превосходительство. Просят ответа.

— Ответа не будет. Ступай. Что это за книжка, Вадим?

— А это… видите ли, мама, вчера та барышня… Роза говорила мне про одного декадента и вот посылает его стихи.

Анна Петровна взяла книгу и покраснела.

— Какая гадость! И ей не совестно? Что за обложка! Лина, поди в свою комнату. Анна Петровна позвонила.

— Кто принес книгу Вадиму Павлычу?

— Не знаю-с какой-то господин.

— Он ушел?

— Никак нет, они ждут на кухне.

— Позови сюда.

Легкие шаги. Анна Петровна смутилась, увидя Соломона.

— С добрым утром. Вот счастливые люди. Мы уже с шести часов на работе, а они только встают.

Соломон поцеловал хозяйке руку, потрепал Вадима по плечу и, усевшись с ним рядом, протянул раскрытый портсигар.

— Мерси, я не курю.

— Дело ваше. Вы мне позволите закурить мадам?

У Анны Петровны кипело сердце. Ей хотелось выгнать вон нахального адвоката, пустить в лицо ему гнусной книжонкой, крикнуть, что он наглец и хам. Она вздохнула.

— Пожалуйста. Не хотите ли кофе?

— С удовольствием. Роза дала мне книжку, и я…

— А я удивляюсь, как вы позволяете вашей невесте читать книги с такой обложкой.

— Ну и что особенного? Теперь везде рисуют дезабилье кавалеров и дам. В прошлом году в Одессе…

— Но у меня дочь, я не могу…

— Мама, я отнесу эту книжку и спрячу. Лина не увидит.

— И конечно так. Вы разрешаете казус, как мой тезка Соломон. Вадим удалился. Исакер пил кофе, глядя на Анну Петровну. Под хищным взглядом желтых его зрачков Зарницына смутилась и покраснела, как девочка.

— Я вас забыл вчера предупредить, мадам, зачем вы выдали бессрочную расписку? Анна Петровна растерялась.

— Как бессрочную? Я ничего не знаю. Я только подписала. А кто составлял ее, разве не вы?

— Боже, Царя храни! Вы, пожалуйста, меня не впутывайте мадам.

Анна Петровна заплакала.

— Ну вот и об чем же плакать? Ведь бессрочная расписка всегда выгодней срочной. Там вы платите в срок, а тут, когда угодно, даже без процентов. Поняли теперь? Ну же улыбнитесь?

Анна Петровна улыбнулась.

В понедельник Вадим опоздал к обеду. Он заходил в аптекарский магазин и встретился с Розой. Стали говорить о Бальмонте, а туг подошел Исакер, сама аптекарша и чуть не силой увели Вадима наверх.

Вечером, когда Зарницыны сидели у самовара, явился Жорж с книгами. Пришлось пригласить его к столу. Розенталь сидел, сгорбившись, похожий на молодого ворона, и всматривался в Лину.

Анна Петровна увидела себя в осаде. Дня не проходило, чтобы дом аптекарши не соприкоснулся так или иначе с ее домом. Иногда ей начинало казаться, что в этом знакомстве ничего предосудительного нет. И до того ли теперь? В газетах появляются такие новости, что страшно читать.

Должно быть поэтому Зарницына легко согласилась отпустить детей к аптекарше в день рождения Розы. Сама она чувствовала слабость, точно от простуды. Равнодушно перекрестила сына и дочь и, только оставшись одна в полутемной спальной, с рыданием упала перед киотом.

Огромный рояль гремит. По залу кружатся с барышнями гимназисты, молодые люди в штатском, несколько студентов.

В перерыве между танцами Роза увела Лину к себе. Здесь на столике фрукты, конфеты, ликеры. Лина выпила рюмку и ослабела. Оба глаза у нее вдруг превратились в один и этим глазом все видно. Вот Роза с алыми маками в черных, как уголь, волосах, картины, зеркало, ширма, цветы на окнах. Только не хватает чего-то в переднем углу, и от этого страшно. Скорее домой! А вот Соломон. Он подходит, кладет Лине ладонь на темя, сжимает виски. От его ястребиного взгляда так сладко спится.

Роза и Соломон осторожно вышли. Из-за ширмы выступил Жорж. Глаза его сверкали, рот растянулся.

Лина спала.

* * *

Весной Георгий получил по почте две записки в узких конвертах. Неизвестная объяснялась ему в любви. Третье письмо пришло уже после экзаменов. Ахматову назначалось свидание на городском бульваре.

В этот день Георгий с утра уехал в деревню по хозяйственным делам.

— Неужели папа выйдет в отставку? — сказал он Клодту, когда пара вороных понесла коляску вдоль зеленеющих нив. Жаворонки звенели. Мишель посмотрел на широкую спину кучера.

— Подумаю. Говорят, он будет товарищем министра.

В Ахматовке молодых господ не ждали. Приказчик, выскочив из флигеля, приглашал их отзавтракать, но Георгий захотел сперва отстоять молебен.

Старый священник и два дьячка готовят стол, зажигают свечи. Глухо отдаются в пустой церкви шаги и голоса. Где-то журчат и гулькают голуби. Иволга мяукает за окном.

— Как поживаете, батюшка? — спросил Ахматов, садясь подле Клодта в поповской светелке за чайный стол.

— Благодарение Господу, Георгий Николаевич, что Бога гневить? — за вашим папашей как за каменной стеной. Фабрик здесь нет, народ смирный. А вот и дочка моя.

Угрюмая девушка с серым лицом в коричневом платье, кивнула Георгию и покосилась на Клодта. За ней баба внесла кособокий самовар. Молодая хозяйка села поодаль. Перемывал посуду, заваривал и наливал сам отец Иван.

— Уж не обессудьте, Георгий Николаич: моя Клавдюша всегда за книжками, занимается наукой, вот ей и некогда.

Под окном запели детские голоса.

Семик честной,

Семик радошный

Семик праздничный.

Семичку — старичку

Наяишничку.

Семик Троицу ведет,

Семичиха его бьет,

Корзинку несет,

Кошельком трясет,

Подайте яичка на яишенку!

Мишель с Георгием выглянули в окно. Пятеро пестрых ребятишек держали березку. Ахматов бросил двугривенный; дети радостно залепетали и вдруг рассыпались, как стайка воробьев. Дверь, распахнувшись шумно, впустила рослую молодую женщину.

— Слышала, Клавка? Ах, поганцы паршивые! Ведь каждый день их учу: вставай, подымайся. Нет, горланят «семик», дьявол бы их разобрал. Дайте-ка на папироску, товарищ.

— Pardon, я не курю.

— Ну мне из вашего пардона не шубу шить. Что Васька, с вами пришел?

— Какой Васька?

— Зеленецкий, нашего батьки сын, брат Клавдюхин. А прокламации готовы?

Отец Иван давно мигал говорливой гостье, наконец, привстал и шепнул ей что-то. Она ударила себя по лбу.

— О, чтоб вас! — И выскочила в дверь.

— Что это за особа? — спросил Мишель.

— Учительница наша, Мущинкина.

На улице говор и шум. Сухощавая баба ведет косолапого мальчишку; сзади толпа.

— Здравствуй, батюшка Егорий Николаич, с празником.

— Здравствуй, Авдотья. Что тебе?

— К вашей милости. Заступись, кормилец. Сладу нет с Ванькой, замучил окаянный.

— А что он сделал?

— Что сделал? То-то и есть, что ничего не сделал. Да уж лучше бы зарезал меня, анафема. Вот так и глядит, как волк. Работать не работает, от рук отбился.

— Так что я могу?

— Скажи папаше, кормилец, чтоб школу прикрыли.

— Это нашего кучера Василия сын, — сказал Ахматов Мишелю.

— Что же его не порят?

— Пороли, не помогает.

Из толпы вышел сам Василий.

— Позвольте доложить, Георгий Николаич. Авдотья — баба, ей невдомек. Не мы тут виноваты, выходит. Я на службе был, Авдотья грамоте не знает. Акурат школа открылась: на что лучше? Только мы думали парнишку будут учить молитвам, ремеслу, страху Божьему научат. А учительница им одно внушает: Бога, дескать нет, и в церковь ходить не надо. Либо поет с ними: лягушка, мол, по дорожке скачет, вытянувши ножки. Зачем ребятам про это самое знать? Нешто это наука?

Толпа загудела.

— Верно!

— Это точно!

— Батюшка-барин, заступись!

— Этак у нас всех ребят перепортят.

Внезапно запахло гарью.

— Что там, пожар?

— Это учительница бумаги жгет, — сказал басом Ванька.

В толпе засмеялись.

Скоро коляска Ахматова понеслась в Малоконск. За околицей встретили ее Антонычев, Клавдюша, учительница и Зеленецкий. У Антонычева узелок, у Зеленецкого бутылка. Вслед коляске дружный крик:

— Шпион! Жаворонки звенели.

— Шибко балуется народ, — заметил с козел Василий. — Место свое забыли, значит.

* * *

Карточный вечер у Клодтов прошел скучновато. Николай Аркадьич казался озабоченным. Зарницына путала масти. Генеральша молчала. Один генерал был весел. Анна Петровна за весну заметно осунулась.

— Вы чем-то расстроены, дорогая, — сказала генеральша.

— Ах не говорите. Все неприятности. Особенно беспокоит меня Лина. Можете представить: у нее пропал с шеи крестик.

— Что вы? Какая нехорошая примета.

Николай Аркадьич вернулся домой пешком. В кабинете ждал его Георгий. Они поговорили о деревне, об урожае, о тяге. Георгий смущенно взглянул на знакомый узкий конвертик.

— Папа, от кого тебе письмо?

— Так, вздор. Какие-то предупреждения и советы. Он закурил.

— Георгий мне хочется с тобой поговорить. Ты знаешь, как я люблю тебя. Когда ты начал подрастать, я долго думал о твоем воспитании. Представлялось два нути. Первый кладет в основание известную систему, второй поучает живым примером. Я выбрал именно этот путь. Системы годятся только там, где нет ни культуры, ни традиций. Но ведь ты не хам и не дикарь: ты — Ахматов. Предки твои брали с Иваном Грозным Казань, подписывали грамоту Романовых, побеждали при Полтаве, усмиряли пугачевский бунт, сражались под Бородиным и Севастополем. Среди них были бояре, послы, министры, полководцы, монахи. Был даже один святой, мощи которого явятся еще, может быть, при тебе.

Георгий слушал отца, затаив дыхание.

— Никакие теории не в силах внушить ребенку понятие о долге. Но я жил у тебя на глазах, и ты мог сам решить, надо ли следовать живому примеру. Теперь я вижу, что ты достоин своих благородных предков.

Георгий бросился к отцу, целовал ему руки, обнимал его. На глазах у обоих светились слезы.

— Тебе известно, что творится на Руси. По Малоконску ходят слухи, будто я назначаюсь товарищем министра. Мне, правда, предложили этот пост, но я его не приму.

— Значит, останешься губернатором?

— Нет, выхожу в отставку. Я верноподданный, а не лакей. От меня из Петербурга требуют уступок и послаблений, тогда как спасти Россию можно только неумолимой строгостью.

Николай Аркадьич встал и обнял Георгия. Они прошлись по пустынным комнатам.

— На этих днях мы переедем в Ахматовку. Будем охотиться, хозяйничать. Пороемся в архиве и в портретной, разберем библиотеку. А теперь покойной ночи. Христос с тобой.

* * *

Придя к себе, Георгий медлил раздеться. Каждый вечер перед сном читал он Евангелие; сегодня ему открылась глава двадцать первая от Луки.

«И так бодрствуйте на всякое время и молитесь да сподобитесь избежать всех будущих бедствий и предстать пред Сына Человеческаго».

В углу зашуршало. Георгий прислушался Снова шорох. Что это? За портьерой чья-то тень.

— Не бойтесь, это я.

Как черный лебедь, вышла из-за портьеры стройная девушка.

— Роза Абрамовна, как вы сюда попали?

— Не скажу.

Внезапная мысль пролетела в уме Георгия.

— Это вы посылали мне записки?

— Ну, конечно, я. Слушайте, Ахматов. Я вас люблю. Когда я увидала вас в первый раз на концерте, я задохнулась, у меня голова вскружилась, я всю ночь не могла заснуть, принимала капли. Раз на катке вы потеряли перчатку, я подняла ее и ночью кладу с собой. Ахматов, слушайте, я выхожу за Исакера и завтра еду в Одессу.

Роза опустилась на колени.

— Слушайте, Ахматов. Бежим со мной.

— Куда?

— В Америку. Сейчас, сию минуту. Все мои деньги здесь, не бойтесь.

— Вы больны.

— Ахматов, слушайте. Я хочу быть вашей. Возьмите меня.

— Это невозможно.

— Почему?

— Я никогда… вы понимаете… и потом…

— Да, да, да. Я так и знала. За это и люблю. У, какой красивый, сильный! И что ты со мной делаешь?

Роза припала к ногам Ахматова.

— Успокойтесь, Роза Абрамовна. Я никому не могу принадлежать, я люблю другую.

Агатовые глаза пылали.

— Слушайте Ахматов в последний раз, а то будет поздно. Едем со мною, я вас спасу.

— От чего вы хотите спасти меня?

— О, я не могу сказать. Если со мной не хотите, езжайте с вашим отцом. Только скорей, скорей!

Георгию показалось, что он слушает безумный бред.

— Роза, пойдемте, я провожу вас.

— Ахматов, вы верите в Бога?

— Конечно.

— А я не верю.

— Как же вы живете?

— Я верю в чистый разум и в цианистый калий. Недаром я выросла в аптеке.

* * *

Чудесное утро. Над Малоконском плывет благовест, вьются флаги. Грачи кричат в городском саду. В соборе молебен.

С правого клироса видит Георгий давно знакомые лица. Впереди на красном сукне Николай Аркадьич в раззолоченном мундире. Подле сутулого вице-губернатора бравый усач-полицеймейстер. Вот розовый генерал фон Клодт в сахарно-белых эполетах, рыжий жандармский полковник, толстяк-предводитель, смуглый прокурор, офицеры в белых перчатках, чиновники при шпагах и с треуголками. У левого клироса дамы — Анна Петровна, генеральша, предводительша, жены чиновников и офицеров, нарядные купчихи, скромные попадьи. Сзади лавочники, мещане, мальчишки. За свечным ларем лысый ктитор-миллионер. На амвоне два архиерея, архимандрит, протопопы в камилавках. Огромный кудрявый протодьякон занес орарь:

— О, пособите, и покорите под нози их всякого врага и супостата.

Бархатистый бас утонул в серебряном разливе хора.

Георгий вышел: ему нездоровилось. Дома он сел у окна и задремал. И видит: вот он венчается с Линой в ахматовской церкви у праха предков. Мерещатся океаны необозримых полей. И немой деревенский вечер. Они гуляют в парке.

— Пора домой, мне холодно, — говорит жена.

Георгий очнулся. Ветер трепал ему волосы, дул в лицо. Солнце сияло. Благовест умолк. Ласточки щебетали и заливались.

Издали свистнул поезд: то Роза едет в Одессу. Георгию вспомнились зловещие слова: «я вас спасу»; что-то ударило в сердце. Так был ужасен удар, что звякнули стекла в доме.

Ахматов видел бегущую толпу, слышал набат и крики, и все не мог ничего понять.

Вечером репортер «Малоконского листка» Лавринович передал издателю Авербуху заметку для хроники.

«Вчера в нашем городе имел мосто первый террористический акт. После официального богослужения при выходе из собора была брошена петарда. Разорвавшимся снарядом убиты: губернатор, камергер Высочайшего двора Н.А. Ахматов, начальник гарнизона генерал-майор P. P. фон Клодт с женой и сыном, вдова предводителя дворянства А. П. Зарницына и губернаторский кучер запасной рядовой Василий Брагин. Исполнитель акта успел скрыться, и усердные розыски полиции, по-видимому, останутся безрезультатными».

— Так-то, Марк Евсеич, — ухмыльнулся Авербух. — Вот вам и товарищ министра. Бог предполагает, человек располагает, хе, хе, хе.

— Не дурно для начала, — подмигнул Лавринович. — Со святыми упокой.

* * *

Когда ахматовские мужики опустили в могилу гроб убиенного барина Николая и начали заделывать склеп, Георгию вдруг стало казаться, что жизнь его превратилась в сплошную серую мглу.

Вернувшись в город, он отправился к Зарницыным.

Открыл ему Розенталь. Он строго посмотрел на Георгия.

— Могу ли я видеть Акилину Павловну?

— Лину? Не знаю. Лина! Лина!

— Кто там? — отозвался знакомый голос.

— Лина, тебя зовут.

Лина, увидя гостя, слегка покраснела. Прошли в столовую. Здесь сидел Вадим. Разговор не клеился. Сердце Ахматова ныло. Лина сказала, что вот они едут в Одессу, и что Вадим переводится в тамошнюю гимназию.

— А как же имение и дом? — спросил Георгий.

Ему ответила аптекарша. Она выплыла из кабинета Анны Петровны, снисходительно-величавая, в бархатном капоте.

— Если не ошибаюсь, господин Ахматов? Очень приятно. Лина, ты сказала, нет? Ну так я скажу. Мой сын женится на мадмуазель Зарницыной, но вас мы не можем приглашать на свадьбу.

Судорога стиснула горло Ахматову.

— Прежде это было нельзя, но теперь уже, слава Богу! Дышать легче даже нам. Лина приняла лютеранскую религию. Это же и лучше и дешевле. Мадам Зарницына была мне должна по векселю, я не хотела взыскивать, но Вадим благородный молодой человек: он уступил мне наследство. И что же такого? Я им заменяю мать.

Ахматов смотрел на аптекаршу мертвыми глазами. Потом, как во сне, безмолвно простился и тихо вышел.

Часть вторая

Удав

Не ты ли ангелом была?

Бунин

Поэтесса Анастасия Сандвич идет вдоль Тверского бульвара. Одета поэтесса по моде: узкая шаптеклер-юбка и шляпка-наполеон, за кушаком — орхидея.

Со скамейки против греческой кофейни сорвался волосатый юноша в продавленном котелке:

— Наслаждаясь развратными ласками, я тебя созерцаю нагую!

— Отстаньте, Зеленецкий. Уже успели напиться.

— Так что же мне делать теперь? Скажи сама, что мне делать?

— Во-первых, не смейте говорить мне «ты». Здесь не ахматовская школа.

— А время-то, время какое было! Эх!

— И очень глупое время. Дураками мы были, жить не умели. Теперь революции-то эти бросить пора. От них никому ни тепло, ни холодно.

— Ну, в Сибири кое-кому холодно.

— Туда им и дорога, ослам. А мы вот сейчас в «Международном» посидим, Клашу с супругом проводим, винца хорошего выпьем.

— Международный ресторан! Ведь это четырехстопный ямб!

— Да и стишки-то пора бы оставить, Васенька. Стишками не проживешь.

— Однако ты пишешь.

— Мало ли что. Женщине, чем и пробиться, как не стихами? Пробовала босоножкой плясать, да больно ноги толсты.

В отдельном кабинете ресторана Антонычев, огромный, мрачный, в очках, поглядывает то на свою лиловую пару, то на жену. Лакей подает закуску.

— А что это такое?

— Соус провансаль.

Антонычев записал. Клаша, в пышных локонах и цветистом костюме, с ярко красными губами, прилежно смотрится в миниатюрное зеркальце.

— А, дорогие гости! Милости просим.

Весело зазвенели тарелки и рюмки. Раскрасневшаяся Сандвич налила по последней.

— За отъезжающих! Дай Бог вам счастья! Кланяйтесь Малоконску!

Антонычев расстегнул жилет.

— Эх, ребятишки, славно жить на свете! Да какого черта в самом деле! Весь свет обойди, а лучше консистории не сыскать. Поворожил нам дядюшка протопоп, устроил местечко. Не сули журавля в небе, а дай суку в руку.

— Серж, опять неприличные слова.

— Прости, Клодин, никак не могу отвыкнуть.

— Отвыкай, ты не босяк. Гляди, как мы с Настасьей отвыкли. Чем не дамы?

Сандвич, смеясь, качалась на стуле.

— Анастасия Сандвич! Декадентская поэтесса! Сам Ливерий ручки мне целует. Ай да мы!

Зеленецкий храпел лицом в тарелке. Антонычев и Сандвич поехали на вокзал.

— Барин, вставайте, убираем.

— А? Кого? Ушли. Дай мне бутылку пива.

— Нельзя-с. Пожалуйте в залу.

— Садись, выпьем. Ты знаешь, кто я? Знаменитый писатель-символист Василии Зеленецкий. Мне в журналах полтинник за строчку платят. Я свободен, как ветер, понимаешь?

— В залу пожалуйте-с.

* * *

Жорж Розенталь окончил медицинский факультет, но практикой не занимался. Зато он изобрел пилюли «Нео-Мальтус», или нет больше абортов».

У Розенталей бывают литераторы, актеры, художники. Лина учится писать красками и позирует Серову. Детей у нее нет. Аптекарша прошлой весной поехала и Одессу и умерла в вагоне.

Один Вадим не у дел. Записался было он в помощники к адвокату Хайкевичу и сам испортил себе карьеру. Защищая вора, Зарницын сказал, что русскому человеку свойственно вообще быть жуликом. Прокурор предложил занести слова защитника в протокол; публика громко зароптала. На другой день Хайкевич объездил все редакции.

— Такой помощник мне определенно дорого стоит. Это меня не устраивает совсем.

Раз в Шахматном клубе Вадим случайно поставил карту и выиграл; на другой день сорвал банк. Ему продолжало везти, и он сделался игроком.

Жорж поощряет Вадима и даже дает ему ставить на счастье Лины. Наконец, у Розенталей устроились четверги с макло и рулеткой.

В обществе свободной эстетики иногда появлялся молодой фабрикант Кадыков, беззлобный толстяк с моноклем, Кадыкову очень хотелось попасть к Розенталям, но Жорж приглашал его только на четверги. Попытался влюбленный эстет заехать в среду: его не приняли. Зато по четвергам ждал Кадыкова карточный стол и место за ужином подле Алины Павловны. По совету известного художника Пейсахзона, Лина стала называть себя Алиной.

— Ну это же, по крайней мере, культурное имя, — одобрил Хайкевич.

Наступал осенний сезон. Москва оживлялась.

— Надеюсь, вы сегодня выиграли, Мелентий Степанович? — Лина в канареечном из Ниццы платье, кокетливо прищурясь, протянула Кадыкову дымящийся стакан.

— Нет, Алина Павловна, опять проигрался. С вашим братцем ничего не поделаешь: колдун какой-то.

— Полно, врать, Мелентий: какой же я колдун? Ну хочешь в орлянку? Ты сегодня тысячу проиграл, вот и давай на квит. Орел или решку?

— Опять за игру? Я не позволю.

— Погоди, Липка, это же интересно. Как ты ставишь, Вадим?

— Да очень просто, Жорж. Идет рубль в орлянку, а ставка тысяча. Ну, что же, Мелентий, орел или решка?

— Орел.

Зарницын открыл ладонь.

— Пожалуйте денежки.

Краснея, Кадыков вытащил бумажник.

— Погоди, успеешь. Идет на квит?

— Решка.

— Орел. Четыре за тобой.

— На квит.

— Не будет ли?

— Мелентий Степаныч, чай стынет.

Кадыков улыбался. Пот капал с жирного лба. Он все удваивал ставки.

— Ну, баста. Знаешь, сколько ты проиграл?

Только теперь опомнился Кадыков. Он побелел, заморгал, захлебнулся и вдруг визгливо заплакал.

* * *

В литературном кружке стихотворец Ливерий Гусев прочитал свою поэму «Кольца Пса». После чтения ужин. В углу за большим столом Розенталь, Лина, Хайкевич, Пейсахзон, Гусев и его друг Балкай, угрюмый латыш в оранжевом галстуке. Поодаль, за круглым столиком, задумчиво играет розой Сандвич и прихлебывает шампанское Вадим.

— Итак?

— Итак.

— Подлец.

— Теперь все подлецы. Нашла, чем пугать. Хвати-ка лучше шампанского.

— Вадим, ты напрасно брезгаешь мной. Лучшей жены ты не сыщешь.

Зеленецкий, качаясь, подошел к Зарницыну. Он жевал и чавкал.

— Нет ли у вас, Вадим Павлыч, пяти рублей?

— Для вас нет. Зеленецкий качнулся, шагнул к большому столу и бросился перед Линой на колени:

Я, как паук за паучихой,

Вслед за тобою поползу

И незаметно ночью тихой

Тебя в постели загрызу.

— Браво, Зеленецкий!

— Что это, экспромт?

— Браво, браво!

— Жорж Абрамыч, дайте мне пять целковых.

— Разве уж за экспромт.

Розенталь порылся в кошельке и вытащил золотой. Поэт поцеловал у Лины ботинок и при общем смехе на четвереньках отполз к своему столу.

— Человек, получи!

Лакей воротился.

— Не берут-с, говорят, фальшивый.

За большим столом засмеялись.

— Жорж Абрамыч, вы мне дали фальшивый золотой!

— Ха, ха, ха!

— Я вам? Ничего подобного. Вот свидетели.

— Ха, ха, ха!

— Уголовное дело!

— Протокол!

— Ха, ха, ха!

Зеленецкий дико озирался. Хохот усилился. Хайкевич выл от восторга; связка жетонов плясала на белом жилете. Лина звенела, как колокольчик.

— Садись, дурачок, — сурово сказал Балкай, — шуток не понимаешь. Розенталь давно заплатил за тебя.

Поэт перекрестился.

— Теперь у меня пятерка на всю ночь! Ловко!

Он вскочил и бросился бежать.

— Ха, ха, ха!

* * *

Сандвич сидела у Кадыкова с утра. Она пересмотрела коллекцию пикантных фотографий, выпила две рюмки коньяку, съела миндальный пряник и, затянувшись, выпустила дым.

— Ну, а когда платеж?

Кадыков отмахнулся. Слеза повисла на пухлой щеке.

— А хочешь, я так устрою, что ты ни гроша не заплатишь?

— Настя, друг, выручай! Вовек не забуду.

— Тогда пиши мне вексель на сорок тысяч.

— Нашла дурака.

— Дурак и есть. Ты раскинь мозгами: мне сорок дашь, а от Вадима вернешь все триста.

— Да ты обманешь.

Долго поэтесса убеждала фабриканта. Наконец, он сдался.

— Молодец. А теперь поедем.

— Куда?

— В жандармское управление. Там ты заявишь, что Розенталь держит игорный дом. Пусть сделают обыск.

— Постой. Зачем в жандармское? Лучше в участок.

— Ах ты, ватный лоб! В участке тебя же просмеют. У них все пристава на жалованьи. А в жандармском ты скажешь, что тебя обыграл Зарницын и дал вот эти самые бумаги.

— Что это? Прокламации?

Выпучив глаза, Кадыков обливался потом. Недоеденный пряник таял в горячих пальцах.

— А это для предлога. Не бойся. Иначе жандармы не станут обыскивать. Бери шляпу, едем.

* * *

Старший адъютант жандармского управления ротмистр Белинский потянулся на кресле под царским портретом, зевнул и раскрыл жалованный портсигар.

— Покурим, Георгий Николаич. И куда это наш полковник провалился?

Младший адъютант поручик Ахматов хлебнул остывшего чаю.

— Я не курю.

— Ах, да, ведь вы у нас рыцарь без страха и упрека. Не пьет, не курит, в карты не играет. Неужели вы и в полку себя так вели?

— Нет, в полку и кутить приходилось. Ну а теперь… Звание жандармского офицера обязывает к иному.

— К чему же?

— Будто не знаете.

— Не знаю. Впрочем, виноват. Знаю, что нам не подают руки, и в общество не пускают. Вот вам и жандармская честь.

— А долг присяги?

— Ах оставьте. Долг, присяга, царь, Бог, ну кто этому верит? Служил потому, что выгодно. Чудак. Общество вырастает из узких понятий. Когда-то и я перед причастием ничего не ел, согрешить боялся. А теперь с утра закушу, сперва колбаской, а потом Телом Христовым. И ничего. Предрассудки.

— Так вы бы лучше совсем не причащались.

— Нельзя: начальство требует. А зачем бы? Ведь ему тоже все равно. Знаете, когда я вышел в корнеты, у нас в деревне поп был атеист. Так он меня даже в алтарь водил. Посидели мы там, выпили, покурили: у церковного вина особый букет.

За дверью кашлянул вахмистр.

— Ты что, Писарев?

— Тилли пришел, ваше благородие.

Звякая шпорами, Ахматов вышел в приемную. Ему поклонился бородач в темных очках.

— Здравствуйте, Тилли. Что нового?

— Ничего особенного, господин поручик?

— За Сандвич следили?

— Следили, не дай Бог. Все верно. Фамилия ей Мущинкина, из мещанок. Была учительницей, а теперь пишет себе в журналах.

— Сколько она получает у нас?

— Семьдесяг пять, господин поручик. Полковник приказали агентурные выдавагь особо.

— Хорошо. На разведках кто был вчера?

— Все те же. Убей меня Бог, господин поручик, с Зеленецким одна беда.

— Пьет?

— И так пьет, но это бы ничего. Ложные сведения дает. Вдруг доносит, будто доктор Розенталь фальшивые деньги делает. Такой шарлатан, лобус, хе, хе.

— Фальшивые деньги вздор, но за Розенталем следует установить наблюдение. У него бывают подозрительные лица.

— Слушаю, господин поручик. Сам буду следить.

— Можете идти. Писарев, кто там еще?

— Жар-птица, ваше благородие.

— Сюда.

Писарев скрылся. За портьерой шорох. Оглядываясь, шагнул в приемную мокрый Кадыков, за ним вся в черном, под густой вуалью Сандвич.

* * *

Обыск у Розенталя производил Белинский. К удивлению опытного ротмистра, он не открыл ни брошюр, ни шрифта, во всем доме не нашлось даже колоды кар.

Нахмуренный, дымя сигаретой, ромистр перелисывал бумаги за своим столом. Вот он прикусил желтый ус и поглядел исподлобья на прилежно писавшего Ахматова.

— Как вы думаете, кто бы мог предупредить их?

Ахматов положил перо и пожал плечами.

— Ну хорошо, литературу они успели сбыть, но карты, рулетка? Стало быть, ожидали обыска.

Писарев, осторожно войдя, подал Ахматову карточку: «Помощник присяжного поверенного Вадим Павлович Зарницын».

Ротмистр оживился.

— Только, ради Бога, не промахнитесь, голубчик. Будьте начеку.

— Постараюсь.

Вадим бегло взглянул на вошедшего в приемную Георгия. Указав ему стул, Ахматов присел на кресло.

— Я к вашим услугам.

Зарницын поправил галстук.

— Я пришел… вы понимаете… этот обыск… странно. Что собственно мне инкриминируют?

— Против вас построено два обвинения. Во-первых, вы в квартире вашего зятя врача Розенталя ведете недозволенную игру, и не так давно обыграли купеческого сына Кадыкова на очень крупную сумму. Второе обвинение касается вас как политического агитатора.

Вадим побледнел:

— Не будете ли вы добры сказать, что мне угрожает?

— Если обвинения подтвердятся, вас в лучшем случае ждет высылка из Москвы и запрещение практики.

Вадим полез в карман:

— Вот вексель Кадыкова.

Он разорвал бумагу.

— Могу ли я теперь считать дело мое конченым?

— Ни в коем случае.

Зарницын подумал секунду, поколебался и вдруг швырнул Ахматову на колени пачку ассигнаций. Оба смотрели в глаза друг другу.

— Мне стыдно за вас. Прощайте. — Ахматов встал.

— Георгий, я умоляю… Вспомни нашу дружбу. — Губы Вадима тряслись. — Георгий, ради Лины… Ведь ты любил ее.

Ахматов отвернулся. Вадим сложил умоляюще руки.

— Прекрати дело, Георгий.

Сурово взглянул Ахматов в лицо Зарницыну.

— Не могу.

Дома крепкий кофей успокоил Георгия. Он прилег.

В кабинете тихо. Лампадка перед родовыми иконами, портреты царской семьи, родителей, предков. На кухне Авдотья, убирая посуду, поет:

Давай ножку подкуем,

Пойдем, ножка, на базар

За калачиком,

За горяченьким.

Мерно постукивает будильник. Ахматову грезится: он в строю. — Справа по три! Хочет он взять лошадь в шенкеля, но шпоры странно звонят, как колокольчик в прихожей. Вот опять. Ахматов очнулся.

— Нельзя, барышня, не приказано пущать.

— Я же вам говорю, Георгий Николаевич меня знает.

— Не приказали они.

Кровь заколотила в виски Ахматову.

— Впусти, Авдотья!

Лина, изящная, тонкая, в черном парижском костюме, остановилась в дверях.

— Вы меня не узнали, Жорж? Здравствуйте.

— Здравствуйте, Акилина Павловна.

— К чему эти официальности, Жорж?

— Акилина Павловна, у вас другой Жорж, его вы и зовите этим именем. Что вам угодно?

— Жорж, пощадите нашу семью. Я знаю, вам нравится преследовать бесправных, но в память детских дней не губите моего мужа и брата.

— Акилина Павловна, но если они не виновны, вам нечего бояться.

— Ах, Боже мой, ну как вы не поймете? Газеты, суд… весь этот кошмар. — Лина зорко следила за Георгием.

Он помолчал.

— Нет, Акилина Павловна. Я присягал служить честно. Она поднесла платок к глазам.

— Георгий… Жорж… милый… я на все готова. Требуйте.

— Ваш брат уже предлагал мне взятку. Не все еще можно купить на Руси, Акилина Павловна.

— Вы не понимаете меня. Когда-то я вам нравилась. Теперь я у вас. Мы одни. Никто не будет знать. Что с вами?

Белый, с остолбеневшим взглядом, шатаясь, Ахматов ловил губами воздух.

— Жорж, глупый, что ты испугался?

— Прочь!

Лина отскочила.

— Постойте… сейчас… Боже, как я любил ее. Что за вздор? Вот видите… Медальон с твоим портретом… Всю жизнь носил на одной цепочке с крестом.

Стекло захрустело под каблуками.

— Ваше дело прекращается. Можете спать спокойно.

Ахматов слышал, как Авдотья заперла. Скоро из кухни опять послышалось.

За калачиком,

За горяченьким…

Лину поджидал на улице Жорж.

— Ну и что?

— Все благополучно.

— Молодец Линка. Сколько он взял?

— Все, что ты дал.

— Да? А почему ты такая красная?

— Пожалуйста, без глупых подозрений. Мне было тяжело. Как он опустился!

— Иуда. Только, пожалуйста, не забудь перед сном взять ванну. От тебя пахнет жандармом.

* * *

— Вы просто сказки говорите, Тилли.

— Побей меня Бог, господин поручик. И стану я врать? Зачем?

— Но ведь, если все это правда, для розыска не будет никаких препятствий.

— Ай, ай, ай! Такое будет, революционер бомбу начинивает, а вы его раз-два и готово! Чтоб я так счастлив был!

— Хорошо, я сейчас к вам сьезжу. Только почему вы выбрали меня?

— Ну, господин поручик, и что говорить? Разве же я не вижу? Для вас идея прежде всего Я также служу за царя и отечество. Наш полковник уже человек старого поколения. Ротмистр Белинский получает назначение в Малоконск, им не до чего. А больше, кто мне поверит?

— Хорошо. Ну, а что наши шулера?

— Не стоит разговору, господин поручик. Доктор Розенталь с супругой собираются в Италию. Зарницын женится на Мущинкиной и тоже едет.

— Куда?

— В Малоконск, господин поручик.

— Все в Малоконск. Я знаю этот город. Вот ротмистру и сотрудники готовы.

— Совершенная правда, господин поручик. И Зеленецкий туда же. Получает место в управе. Час добрый.

Ахматов и Тилли проехали в Замоскворечье.

— Пожалуйста, господин поручик.

Тилли усадил Георгия на мягкое кресло. В стене вращается стеклянная круглая коробка с медным колесом и зубчатой стрелкой. Вот уж на голове у Ахматова хрустальный шар с проводами. Колесо вдруг зашумело.

Что это, Наполеон? В сером сюртуке, в треугольной шляпе, хохочет как полоумный. От смеха сюртук свалился и шляпа съехала. Да это Тилли, бородатый, в темных очках. Вот он снимает очки, осторожно отклеивает бороду.

Ахматов лежал в кресле, не дыша. Плавно вышла из дверей высокая женщина.

— Соломон, не убивай его.

— Роза!

— Оставь его, Соломон. Ну чем он опасен?

— Роза, ты дура. Такие люди всего опасней. Пока они есть, революции в России не будет. Идейный жандарм, чтоб я так жил! Но я убивать не стану. Господин поручик сами проснутся у себя в гробу.

На третий день Ахматова похоронили. Перед гробом выступал взвод жандармов с музыкой. Венок от сослуживцев нес агент Тилли.

Газетчики кричали:

— Последние телеграммы из Киева! Покушение на жизнь премьер-министра Столыпина!

Часть третья

Дракон

Христос уставший крест несет.

Блок

Уничтожить труп убитого царя поручено трем красноармейцам: Балкаю, Авербуху и Брагину. Привычное дело и легкий труд. У ямы с известью шипит автомобиль, вороны кружатся над тихим полем.

— Ну, Его Величеству еще не очень хочется помирать, — шутливо заметил Авербух, тронув носком сапога слабо вздохнувшее тело.

— Это я ему загвоздил, — сказал Брагин и высморкался в руку. — Ишь, аккурат промеж глаз. Шабаш, крышка.

— Закапывай, — буркнул Балкай.

Он отошел с Авербухом к автомобилю и закурил. Брагин еще раз высморкался, приподнял тело, снял с мертвой руки обручальное кольцо, сунул себе в рот. Он собирался вывернуть карманы, но Балкай крикнул:

— Но, но! — и прибавил что-то не по-русски.

Авербух захохотал. Брагин обиженно швырнул покойника в яму, заровнял, вздохнул, утерся и, подойдя к товарищам, долго сопел и переминался.

Балкай шевельнул усами:

— Ну?

— Стало быть, мне теперича ехать?

— Да. Отправляйся. Вот бумаги.

— Ладно. А за труды-то уж положь сколь ни на есть.

— Держи.

— Ну, спасибо. Маловато сорок-то рубликов. Чай, прибавь.

— Больше не стоит. — Балкай опять сказал нерусское слово и умчался в автомобиле с хохочущим Авербухом.

Брагин подтянулся, поправил фуражку и вынул из-за щеки кольцо. Примерил, но оно не лезло на ноготь мизинца.

— Ладно. Продам. Поди, сотельную дадут.

От Екатеринбурга Брагин ехал в заплеванном вагоне первого класса с ободранными диванами и с выбитым окном. Медленно попивал он коньяк, заглатывая бутылку. Пассажиры на него глядели с тревогой.

— Это ваш, стало быть, дитенок? — указал Брагин на девочку лет семи.

Черноглазая дама в белом вздрогнула и прижала к себе ребенка.

— Да, это моя дочь.

— Ишь ты. Как звать-то тебя, касатка?

— Скажи дяде, не бойся: дядя добрый.

— Соня.

— Софья, стало быть, — Брагин хлебнул из бутылки, — откуда же ты теперича, Софеюшка, едешь?

— С хутора.

— С футура? У вас, стало быть, футор есть? На футуре хорошо. Собирайтесь дети в школу, петушок давно пропел! — гаркнул Брагин на весь вагон.

Девочка обеими руками вцепилась в мать.

— Одевайтесь попроворней. Смотрит солнышко в окно!

Девочка заплакала.

— Цыть, шкура! Я вас, буржуев, анафемов! Ишь, навалили, полон вагон! Перестрелять всех и больше никаких!

Брагин выхватил револьвер. Истерические крики и женский визг утолили его ярость. Он ухмыльнулся.

— Ладно, пес с вами, — и захрапел.

Малоконский губернский комитет российской коммунистической партии открылся в бывшем губернаторском дворце. Председательствует присяжный поверенный Исакер. Президиум: доктор Розенталь с женой, заведующая отделом народного образования Цацкина, редактор газеты «Малоконская коммуна» Лавринович и литератор из Петербурга Осип Шоколад. Обязанности секретаря несет жена председателя Роза Абрамовна Исакер.

— Товарищи, заседание открыто. И прежде всего поздравляю вас и за вами всю великую свободную Россию. Николай Кровавый со своей паскудной семьей казнен. Эту светлую новость привез нам один из исполнителей народного приговора, товарищ Брагин. Предлагаю выразить ему сочувствие.

Рукоплескания. Брагин угрюмо кланялся.

— Теперь на очереди универсальный вопрос о народном образовании, вопрос реагирующий на всю будущность нашей освобожденной родины. Товарищ Цацкина, изложите ваше мнение.

Цацкина, прокуренная, желтая, в кожаной юбке, наскоро затянулась.

— Я ставлю борьбу с религиозными пережитками на самом переднем плане. В нашей губернии замечается перепроизводство церквей, эксплуатирующих народный труд. Всех этих попов и архимонахов необходимо заставить работать, помещения в алтарях и папертях отвести под театры и кино, так называемые мощи разослать по музеям. Впрочем, о последнем специальном виде религиозного шарлатанства сделает сообщение товарищ Розенталь.

— Товарищ Розенталь, слово за вами.

— Уважаемые товарищи! Мне, человеку науки, смешно доказывать, что никаких мощей нет, что эти нетлеющие тела не что иное, как натуральные препараты, возникшие под совокупным влиянием физиологических и почвенных взаимодействий. Правда, все они издают особый специфический запах, напоминающий атмосферу парфюмерного магазина, но тут, по моему глубочайшему убеждению, действует какой-то бальзамический секрет, возможно, занесенный в Византию из Египта.

— Товарищ Шоколад, ваша очередь.

Шоколад, бледный, с желтой улыбочкой бритый человечек, называл себя «пушкинистом». Всю жизнь копался он в мелочах пушкинского текста, составлял статейки о Пушкине и этим жил.

— Дорогие товарищи! Я человек по натуре скромный. Моя обязанность оберегать памятники родной истории от роковых и, увы, неизбежных эксцессов. Правительством поручено мне регистрировать культурные ценности Малоконской губернии. Книги, рукописи, фарфор, картины, оружие, утварь, монеты, золото, драгоценные камни и прочие многообразные сокровища прошлого необходимо вырвать из дворянских берлог. В частности, мне говорили про какую-то Ахматовку.

Цацкина встала:

— Товарищ председатель, прошу слова. Насколько мне известно, упомянутое село принадлежало губернатору Ахматову, казненному по приговору партии в 1905 году. Сын его служил жандармом. Он тоже давно умер. Никаких особенных ценностей в усадьбе нет. Но рядом с ней находится монастырь, где похоронен предок жандарма, какой-то окольничий или сокольничий, которого считают святым. Необходимо подчеркнуть, что в настоящее время там оперирует какой-то старец Глеб и нахально морочит своих поклонников и, в особенности поклонниц.

— Благодарю вас, товарищ Цацкина. В таком случае комитет просит товарищей Шоколада и Розенталя немедленно ликвидировать монастырь, мощи мнимого святого сжечь, а старца Глеба доставить в губчека. Может быть, кто-нибудь из присутствующих знает эту личность?

— Так точно. Я знаю, — Брагин, качаясь, багровый, подошел к столу. — Дозвольте съездить. Не замолю ли греха.

— Хе, хе, товарищ. Вы очень остроумны, только напрасно пьете коньяк. Знали вы губернатора Ахматова?

— Как не знать. Добрейший был барин… Родитель у его кучером служил. Вместе их и убили. Их да еще барыню Зарницыну. Опять же…

Брагин не договорил. С мучительным криком Лина упала на ковер. Все сразу встали. Черные головы с вороньими косами склонялись над Линой, будто клевали ее.

Роза у окна презрительно улыбалась.

* * *

Исакер и Шоколад закусывают вдвоем в бывшем губернаторском кабинете.

— Выпьем, Оська.

— Выпьем, Мунька. Такие-то дела.

— А помнишь, Оська, как ты бедовал в Одессе? Уй! Писал черносотенные статейки у Озмидова, православие принял. А теперь…

— А теперь… выпьем, Мунька.

— Выпьем. Да, семьдесят лет ровно шел процесс. Сколько крови! Мадзини, Бакунин, Гарибальди, Герцен — все на нас работали. Теперь каюк. Русская интеллигенция все сгноила. Дворянство — тю! — нет его, а мужичье, как бараны, побей Бог!

— Только боюсь я, Мунька, что с православной верой потруднее будет справиться, чем с царем.

— Дудочки! Церковь без царя нуль. Она им одним держалась. Культ вымрет через несколько лет.

— Скоро.

— Из такого народа! Да их, скотов, заставить можно опять Перуну лбом стукать. Через каких-нибудь двадцать пять лет русскую молодежь родная мать не узнает. Нет, Святая Русь осталась теперь только в учебниках, да и то у Иловайского.

— Значит, Мунька, мы с Розенталем отправляемся в Святогор на могилу Пушкина. Череп я привезу сюда.

— Час добрый. Гениально ты это придумал, Оська. Коллекция черепов. Кого ты еще подберешь себе?

— Представь, выходит не очень много. Ну, Лермонтов, Достоевский. Можно Алексея Толстого. Льва, конечно.

— Царей достань.

— Обязательно. В Америке их с руками оторвут.

— А Тургенев?

— Не стоит выделки. Все эти сморчки Тургеневы, Некрасовы, Салтыковы интересны только для интеллигентской слякоти.

— Слушай, Оська, с вами поедет Брагин, так что за ним посматривай.

— Пустяки. Розенталь его вытрезвил теперь. У него просто белая горячка начиналась. Ну, еще по одной! За новую Россию!

— Ура!

Комиссия по охране могил великих русских людей прибыла в Святогорский монастырь рано утром. Шоколад распорядился пригласить настоятеля.

— Здравствуйте, почтенный отец. Мы к вам по делу. Вот мой мандат. Нам необходимо удостовериться, как выглядят останки поэта Пушкина.

— Господи, помилуй! Да кто же их тронет. Нечего и тревожить покойника.

— Те, те, те, почтенный отец. Это уж наше дело. А вы дадите нам пока двух ваших братьев и три лопаты, только скорохухенько.

Суровый обрыв дожидался новых гостей. Они прошлись вокруг белого подновленного памятника, посмотрели на далекие луга. Бабочки вились под могильными крестами.

— И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть, и равнодушная природа красою вечною сиять… В четырех строках весь смысл человеческой жизни взят за квадратные скобки. Однако, приступим.

Брагин и двое монастырских служек взрыли могилу снизу. Заложенный досками склеп замазан глиной. Показался гроб.

— А, наконец-то! Пожалуйте сюда, Александр Сергеич, и дайте на вас посмотреть. Ставьте его здесь. Вот так.

Ветхая крышка легко снялась. В гробу трухлявый скелет; обрывками кисеи кой-где прикрыты желтые кости. На ногах истлевшие башмаки.

— Черт возьми, это не Пушкин.

Розенталь посмотрел.

— Скелет определенно женской структуры.

— Ну да. Это его мать. Товарищи, кладите мадам Пушкину обратно и отдыхайте пока. Честные братья, рюмочку финь-шампань.

— Бог спасет, нам нельзя.

— Вольному воля, пьяному рай, сказал Пушкин. А что много у вас молебщиков?

— Теперь не очень.

— Не очень? Ну, товарищи, продолжим. Алло!

Заступы снова зашуршали. Второй гроб показался из-под земли.

— Одну минуточку. Ну, это его гроб, несомненно. Дубовый, настоящий камер-юнкерский.

Крышка поддалась с трудом. Все увидели высохшего покойника; на желтом черепе два ряда белых зубов. Монахи перекрестились.

— Товарищ Брагин, проводите честных братьев и возвращайтесь сюда. Розенталь, озираясь, карманной пилой быстро снял голову Пушкина, Шоколад осторожно уложил ее в пустой ящик. Подошедший Брагин стал заделывать могилу.

— Товарищ Брагин, вы читали Пушкина?

— Никак нет, товарищ Шоколад.

— А слыхали про него?

— Слыхать-то слыхал.

— И что же вы слыхали?

— Да быдто левой ногой писал.

— Что? Хо, хо, хо! Левой ногой? Ну, до этого футуристы не додумались. Браво, товарищ!

Комиссия выехала в Ахматовку. Шоколад на прощание поднес настоятелю томик «Гаврилиады».

— Этой поэмой оригинально разрешается важнейшая религиозная проблема. Рекомендую вам, почтенный отец, прочитать ее. Вы увидите, как сразу расширится ваш духовный кругозор.

* * *

Шоколад сам правил автомобилем. В куртке и гетрах, напевая, поворачивал машину, задерживал ход, трубил. Одной ногой он упирался в ящик с черепом.

Пролетела Ахматовка, барский дом, колодезь, колокольня, Брагин покосился на свою закопченную избу.

В обители путников встретили пятеро красноармейцев.

— Отлично, товарищи. Всех сюда!

Игумена в монастыре не оказалось. Отец-эконом сообщил, что настоятель уехал в город.

— Черт побери, удрал. А где у вас старец Глеб?

Монахи переглянулись.

— У нас нет такого старца.

— Нет? Что вы мне голову морочите? Он есть. Эй, вы, эконом, как вас там, отвечайте, где старец Глеб?

— Отец Глеб, наш настоятель, иеромонах. Он в городе. А старец у нас прозывается Серафим.

— Какое иезуитство! Разве монах и старец не тоже самое, а? И где же этот ваш Серафим Саровский?

— Старца Серафима тревожить не полагается. Он в затворе.

— Час от часу не легче. В каком затворе?

— В келии у себя. Пять лет мы его не видим. Вкушает только воду да просфору.

— Вот факир! Любопытно посмотреть. Товарищи, доставьте сюда святого Серафима.

Монахи столпились, глядя в землю. Через полчаса двое солдат привели высокого бородатого схимника.

— Отвечайте, как вас зовут.

— Раб Божий Серафим.

— Может быть, вы забыли ваше имя, так я напомню. Вы Глеб, не так ли?

— Отец Глеб у нас игуменом.

— Значит Цацкина ошиблась. Ну все равно. Ваш Глеб от нас не уйдет. Товарищи, приготовьте яму. Сейчас мы осмотрим труп. Ройте подальше за оградой.

— Непременно за оградой, — сказал старец. — Падаль нельзя зарывать в обители.

— Хо, хо! Это вы своего угодника зовете падалью?

— Не угодника, а тебя.

— Кто же меня зароет?

— А вот они.

— И когда?

— Завтра, об эту пору.

— Ну, я этих фокусов не боюсь. Товарищи, отведите старого попугая в его клетку. И все приходите в церковь.

Отец-эконом пытался объяснить Шоколаду различие между канонизированным святым и местночтимым усопшим, между мощами прославленного угодника и останками, находящимися под спудом. Шоколад хохотал.

— Мы сами прославим вашего угодника. А как зовут?

— Борис, в мире Георгий. Из роду бояр Ахматовых. Основал нашу обитель при царе Феодоре и преставился при нем.

Солдаты разобрали пол справа между алтарем и клиросом. Показалась каменная плита.

— Черт! Придется повозиться. Живее, товарищи!

Надписи на плите никто не умел прочесть. Чтобы поднять ее, пришлось орудовать ломом. Разбитая гробница открыла полуистлевшие кости.

— Вот вам, товарищи, поповские фигли-мигли! Вот чем морочили ваших отцов и дедов! Видите теперь?

— Видим, так точно.

— Убедились?

— Убедились, товарищ Шоколад. Знамо, обман.

— Товарищ Брагин, третьего дня мы вскрывали обыкновенный гроб. Какой покойник лучше сохранился, тот или этот?

— Стало быть, тот.

— Ну вот. Моя миссия закончена. Однако кто это из вас, товарищи, душится такими тонкими духами?

Все нюхали воздух.

— Быдто из гроба тянет, — заметил Брагин.

Жорж выступил вперед.

— Не смущайтесь, товарищи. Это монашеская хитрость. Они надушили кости. Закройте их крышкой до утра. Товарищ Брагин, вы здесь останетесь на ночь, а у дверей мы поставим караул. Покойной ночи.

Брагин один прошелся по церкви. Здесь стаивал он когда-то с отцом и матерью, сюда же мать водила его причащаться. Вспомнил он и ахматовскую церковь, покойного барина, батюшку отца Ивана.

Брагин дремлет. Ему чудится благоухание. Все нежнее, все сладостнее оно. В гробнице желтеют кости. И видит Брагин: они обрастают плотью, облекаются в одежду. Из гроба встает благоухающий старец. Глаза голубые, чище неба. И слышится ласковый, тихий голос:

— Что, веришь теперь, что я жив?

Шоколад, Жорж и все солдаты, шумно толкаясь, бросились в церковь. Лежа ничком на гробнице, Брагин ревел:

— Братцы, сюды! Православные, помогите! Господи!

В суете никто не мог ничего понять. Первый опомнился Шоколад.

— Тише! Что случилось? Чего вы кричите?

Брагин притих.

— Ну?

Брагин поднялся. Он постоял, подумал и вдруг развернулся что было сил. Шоколад отлетел, прокатился по полу вверх ногами и замер. Жорж заглянул в его лицо, пожал плечами.

— Уже. Товарищи, арестуйте убийцу.

Красноармейцы не двинулись. Брагин шагнул вперед. Розенталь отскочил и столкнулся с чернобородым монахом.

— Вы за мной приехали? Я игумен.

Жорж ободрился. Связанного Брагина посадили в автомобиль; рядом уселся солдат с винтовкой. Другой на переднем месте держал за руку отца Глеба. Жорж правил машиной, оглядываясь на спокойного игумена.

— Не может быть.

Шоколада зарыли за оградой. Под голову ему положен был череп Пушкина.

* * *

Лина бледнела и таяла с каждым днем. Последнее время ей было настолько плохо, что Жорж и Роза отказались от заседания в чрезвычайной комиссии. Соломон поморщился.

— Ну хорошо. Я их один допрошу. Это же все равно.

Усевшись за стол, он вытащил список.

— Все старые знакомые. Секретарь консистории Антонычев и жена его Клавдия Ивановна — за спекуляцию. Гм. Ну это понятно. Начальник охранного отделения полковник Белинский. Ага. Товарищи, введите обвиняемого номер третий.

Белинский, исхудавший и поседелый, в оборванном кителе без погон, звеня единственной уцелевшей шпорой, хмуро взглянул на Исакера.

— Бывший полковник Белинский! Что вы можете сказать в ваше оправдание?

— Я не знаю, в чем моя вина.

— В том, что вы жандарм. Этого слишком-таки достаточно.

— Я ничего особенного не сделал. Даже не понимаю. Служил из-за куска хлеба. Николая ненавижу, как все порядочные люди. Принципиально примыкаю к большевикам. Пощадите, товарищ председатель. Обещаю служить честно народному правительству.

— Ну знаете, что, господин полковник! Нам таких слуг не надо. Сегодня вы за Николая, завтра за нас, а там еще себе за кого-нибудь. И разве не так? — Белинский вдруг оживился.

— Тилли? Да неужели это вы?

— И какой там Тилли? Что вы, уже с ума свихнулись? Товарищи, уведите его. Номер четвертый.

Понурый Белинский вышел. В дверях его чуть не сшибла дородная дама в красном костюме.

— Вы не смеете держать меня под арестом! Что за свинство!

— Потише, госпожа Зарницына. Не волнуйтесь себе. Здесь не охранное отделение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Сейчас узнаете. Семь лет назад вы состояли агентом в Москве при жандармском управлении.

— Ложь!

— Нет. Вас знали под кличкой Жар-Птица. Нам все известно от провокатора Тилли, который вчера расстрелян. Что вы, в обморок падать желаете: падайте, падайте.

Исакер велел унести бесчувственную Зарницыну. Ввели Зеленецкого. Весь бледный, он озирался.

— Ну, с вами, господин Зеленецкий, я много не буду говорить. Вас выдала Сандвич, ваша сотрудница по охранке.

Зеленецкий громко зарыдал. Упав на колени, он целовал сапоги Исакера.

— Я больше не буду!

Его увели. Соломон приказал дать чаю.

— Здравствуйте, дорогой товарищ Брагин. Садитесь себе. Как ваше здоровье?

— Покорно благодарим.

— Чаю желаете?

— Не охота.

— Что у вас там такое вышло, товарищ? Расскажите. Я же человек свой.

Брагин сморкнулся в руку и вынул платок.

— Да-к, что ж? Виноват я, стало быть. Убил этого самого Шоколада, точно.

— Ну, одного Шоколада убили, найдем другого. Фа! А где вы его убили?

— Стало быть, в церкви.

— И как вы туда попали?

— Мощи открывать. Товарищ Шоколад нам говорил, что быдто брешут попье, что нету мощей. Открыли гроб, а оттуда дух такой сладкий, сладкий, медовый. Нас тут сумнение взяло. Посадили меня в церкву на ночь, мощи караулить, ан старец-то мне и явись. Я, говорит, живой. Тут я и упал без памяти.

— Ну, ну?

— Ну, стало быть, вышло, что не попы брехали, а Шоколад. Уверовал я, да с сердцов и дерябнул его, значит, так, что у него инда мозги красные из носу помчались.

— И много вы выпили в этот день?

— Ни синь пороху. Третью неделю не пью. А теперича старцу Борису зарок дал. Шабаш.

— Хорошо, товарищ. Ну и что же вы думаете делать?

— Что делать? Каяться надо, грех замаливать. Ведь я царя убил. Опять же у причастия не бываю.

— Ну да, товарищ, отлично. Завтра мы вас освободим. До свидания.

Вошел отец Глеб. Соломон побледнел и долго его рассматривал.

— И кто вы такой?

— Настоятель Борисоглебской обители иеромонах Глеб.

— Как ваше прежнее имя?

— Георгий Николаевич Ахматов.

Исакер закрыл глаза.

— И потрудитесь перечислить точные факты из вашей прежней жизни.

— Я родился в селе Ахматовке, недалеко отсюда. Отец мой был в Малоконске губернатором. Мы здешние дворяне. Я кончил гимназию и кавалерийское училище, служил в драгунах.

— А потом?

— Потом состоял младшим адъютантом при московском жандармском управлении.

— И как вы относитесь к советской власти?

— Я признаю ее. Несть власти аще не от Бога.

— Но вы сочувствуете ей?

— Да. Я считаю ее заслуженным наказанием всем нам за измену Помазаннику Христову.

— И какой ваш взгляд на революцию?

— Революции в России нет, не было и не будет.

— Так кто же делает теперь все это?

— Вы знаете, кто.

— Товарищи, уведите отца Глеба.

Ночью в типографии «Малоконской Коммуны» набрано было определение чрезвычайной комиссии.

«Во вчерашнем заседании обвинялись:

Секретарь бывшей консистории С. С. Антонычев и жена его К. И. Антонычева в злостной спекуляции.

Начальник бывшего охранного отделения полковник В. Г. Белинский в сочувствии царизму.

Вывшая дворянка А. Г. Зарницына и секретарь бывшей губернской земской управы В. И. Зеленецкий в провокации.

Бывший член РКП(б) В. Брагин в нарушении партийной дисциплины.

Настоятель Борисоглебского монастыря Глеб Ахматов в контрреволюционных планах.

На следствии обвинение подтвердилось. Все означенные лица приговорены к высшей мере наказания — к расстрелу».

* * *

Соломон вернулся домой сердитый. Он прошел к Розе, ее не было. Заглянул на половину Розенталей.

— Как здоровье Алины Павловны?

Из кабинета выскочил Жорж.

— Представь, Соломон, они обе с утра исчезли.

— Жорж, скажи мне всю правду: ты ничего не знаешь?

— То есть?

— Как он остался жив? И кто его вытащил из гроба? Ну да, он был под гипнозом, но кто об этом мог знать?

Исакер всегда ложился одетый в куртке и с револьвером. Чутко дремал он, закинув хищную голову. Под утро раздались шаги.

— Это ты, Жорж?

— Соломон, вставай! Какая история! Ахматов и Брагин убежали.

— Что ты говоришь? А Роза с Линой пришли?

— Нет.

— Ну так они убежали все вместе. Поздравляю. Будем завтракать.

Соломон казался спокойным. Он отдал по телефону приказ о розыске беглецов, развернул газету, но внутренне весь клокотал, как кипевший перед ним на столе кофейник.

Звонок. В столовую медленно вошла Роза.

— С добрым угром, мадам Исакер. Как поживаете? Не угодно ли вам за компанию чашечку кофейку?

— Я налью себе.

— Роза, а где Лина?

Роза окинула мужа и брата долгим тяжелым взглядом.

— Слушайте, что я вам скажу. Это я тогда разрыла могилу и спасла Ахматова.

— Почему же ты это сделала?

— Потому, что я его любила. Всю жизнь любила и теперь люблю. Его одного.

— А меня?

— Тебя ненавижу. Знай. Слушайте еще. Нынче ночью я его освободила и отдала ему Лину.

— Роза!

— Молчи, Жорж. Ты знаешь, как Лина тебе досталась. Мы украли ее и должны вернуть.

— Кому? Монаху?

— Нет, Богу.

— И ты это серьезно?

— О, нет, я не про себя. Бог не мог создать таких, как мы. Нас создал кто-то другой.

— Я убью тебя.

Соломон рванулся, сжав кулаки. Жорж обхватил его сзади. Плавно подойдя к столу, Роза бросила в чашку белую пилюлю.

— Если Бог есть, он меня простит.

* * *

Во главе отряда красноармейцев Жорж несколько дней искал Ахматова и Лину Исакер, волновался. В иные минуты он был готов все бросить и сам понестись на поиски. После похорон жены Соломон безвыходно сидел дома. В дождливый холодный вечер услыхал он на лестнице тихие шаги и выскочил в прихожую.

— Ну?

Мокрый Жорж отряхивал шляпу.

— Говори скорей, ну?

Жорж молча прошел в столовую.

— Дай вина.

Соломон выхватил из буфета графин.

— Скажи мне только одно: нашел?

Жорж выпил две рюмки.

— Нашел.

— Молодец. Где же они, здесь?

— Нет?

— Значит, расстрелял на месте? Отлично. А Лина с тобой?

— Нет.

— Нет? Куда же она подевалась? Да что ты такой дохлый? Ну и где же Лина?

— Там же, где Роза.

— Что ты говоришь? Умерла?

— Умерла. Слушай, Соломон. Мы обыскали все окрестности. Три дня я не слезал с автомобиля. Наконец, заехал в ахматовский монастырь и, представь себе, я их застал там всех трех. Лина накануне умерла на руках у Ахматова, и он успел проделать с ней все свои обряды. При мне ее похоронили. Брагин читал над телом. Сам Ахматов был такой счастливый, точно жених.

— Но ты их расстрелял?

— Нет, Соломон, я отпустил их. Ахматов заявил, что они пойдут по России и возвратятся с царем. Брагин демонстрировал какое-то кольцо, говорил, что отдаст его наследнику.

— Ты пьян или бредишь, — взвизгнул Соломон. — Какой там царь и какой наследник! Это мы их цари и наследники! Мы!

— Соломон, я всю ночь провел с Ахматовым и убедился, что наша ставка проиграна.

— Подлец! Ты изменяешь делу!

— Какому? Мы стоим на двух различных плоскостях. Они ничего не боятся. Их церковь оправдывает все.

— Так церковь же мы и должны разрушить, в этом вся задача!

Жорж зевнул.

— Я хочу спать, Соломон.

— Иди, спи.

Утром Розенталь был найден в постели мертвым.

* * *

Осенний туманный день. По грязному тротуару Невского шагает солдат. Папиросный дымок слабо вьется из-под рваной фуражки.

— Одолжите огня, товарищ!

Солдат вздрогнул. Два желтых зрачка тянулись к нему из тумана.

— Пожалуйста.

— Мерси, товарищ Зарницын. Солдат отшатнулся.

— Не смущайтесь себе, хе, хе. Мы старые знакомые, даже родня. Я же Исакер.

— Очень рад. Только…

— Только не совсем. Не так ли? Да не смущайтесь же. И что, я не вижу, что ли? Ну были у Колчака, так что ж такое? Я, может быть, сам скоро сбегу. И очень просто.

Соломон схватил Вадима под руку и повел.

— И давно вы сюда приехали?

— Как вам сказать… Собственно…

— Да, бросьте же! И чего вы боитесь?

— Я не боюсь, только… Приехал я вчера и все шатался но улицам. Понимаете?

— Понимаю, очень понимаю. Вот что, дорогой свояк: поселяйтесь у меня.

— Если не стесню…

— Вы, меня? Фа! Располагайтесь, как дома. Вот мы и пришли.

Соломон исподтишка наблюдал Зарницына. Отчего Вадим такой вялый: неужели трусит? Нет, не похоже: говорит обо всем. Голоден? И этого незаметно. Осторожно сообщил ему Исакер о смерти близких.

— Супругу вашу расстреляли из-за гнусной клеветы: будто в охранке служила. Мерзавцы! Поэтесса Сандвич и вдруг охранка!

Вадим молчал. Да уж не тик ли у него?

— Вадим Павлыч, и как вы себя чувствуете?

— Благодарю вас, отлично.

— И знаете что? Выпьем за ваше возвращение.

Глаза Зарницына так засверкали, что Соломон испугался.

— Ага вот в чем дело!

Вадим захмелел очень быстро. Он пил коньяк и беспрерывно курил.

— Что жена расстреляна, я очень рад. Черт с ней. Лину, конечно, жалко, но что поделаешь? Ну-с, так вы мне позволяете ночевать?

— Прошу вас, устраивайтесь на постели.

— Нет, я лучше на диван. Вы куда?

— Я скоро вернусь.

Исакер ушел. Зарницын допил коньяк и улегся. Ночью он вдруг вскочил, бледный, взъерошенный. Ночник мигает. На кровати храпит Исакер, уткнувшись в подушку.

Зарницын прошелся. Бутылка пуста. Потрогал шкап: заперто.

У печки что-то блеснуло. Топор. Можно взломать. Неловко, услышат.

Внезапная мысль подсказала Вадиму простой выход. Осторожно подкравшись к постели, он разом поднял и опустил топор.

Бритая голова отскочила в угол. Зарницын усмехнулся, посмотрел на часы: половина четвертого. Он надушился одеколоном Исакера, причесался его гребенкой. Отыскал ключи и достал бутылку.

Неторопливо он пил, отдыхая, пуская дым.

В углу легкий шелест. Вадим всмотрелся. Голова стояла на полу. Она таращила глаза и слабо шипела.

Вадиму сделалось скучно; он снова лег. Совсем засыпая, услышал опять шипение. Так и есть!

Голова стояла среди комнаты и злобно улыбалась. Глухо стуча, покатилась к дивану, натужилась и с визгом прыгнула на грудь Зарницыну.

Он насилу от нее отбился. Упруго, как мяч, вскочила она на стол.

Вадим соображал. Наконец, догадался. Снял осторожно картонную коробку с комода и начал красться. Голова хотела обернуться, но не успела. Зарницын схватил се, спрятал в коробку и завязал шнурком.

Одевшись, взял подмышку и вышел на улицу.

Перед Казанским собором Вадим остановился.

Прямо на него спускалась с неба бледно-пурпурная полоса. Начинаясь за Александро-Невской Лаврой, она кончалась у самых его ног.

Впереди, в красном тумане, семья. Изуродованный отец с пробитым лбом, кротко улыбаясь, гладит усы окровавленной рукой. Мать, истерзанная, с вытекшими глазами, радостно прижимает обезглавленного сына к расстрелянной груди. Четыре дочери в кровавых лохмотьях держатся за руки, ликуя; сияют счастьем.

Багровая полоса вся шевелится от призраков: им нет конца.

А с лазурного креста в небесах склоняется к ним в терновом венце Распятый.

Вадим бежал. Ему слышался издали голос матери, она нежно звала его. В коробке бился и шипел Соломон. Зарницын вскрикнул, ухватился за перила и вместе с коробкой исчез под свинцовой гладью Мойки.

1921 г.

Рукопись романа «Шестой час» хранится в ОР РГБ (Ф69б К. 1. Ед. хр. 3). Текст написан на листах, сшитых в тетрадь, рукой неустановленного лица с карандашной правкой Садовского. Эта правка была полностью учтена при подготовке рукописи к печати. В конце текста дата — 1921 г. Роман, естественно, публикуется впервые. Академический комментарий подождет до ПСС Садовского или, на худой конец, до издания романа в серии «Литературные памятники» (по слухам, редколлегия серии уже рассматривает возможность публикации романа и, в общем, пришла к положительному решению).

Публикация, подготовка текста сотрудника ОР РГБ

С. М. Сергеева

Владимир Солоухин. Тайна времени

Главы из повести «Последняя ступень»

Октябрьский переворот 1917 года был подготовлен и осуществлен Интернационалом. На основе интернациональных теорий. Власть в России 25 октября 1917 года захватил Интернационал.

— Ваше поколение, — говорил мне Кирилл, — наверное, не знает, что для совершения государственного переворота в России группа революционеров-экстремистов была привезена из Швейцарии через Германию в запломбированном вагоне. Германия ведь была заинтересована в ослаблении России. Эта группа через некоего Парвуса снабжалась большими деньгами, огромными, можно сказать, деньгами. На эти деньги и был совершен государственный переворот. А вот и список лиц, находившихся в запломбированном вагоне: В. И. Ленин с супругой, Г. Сафаров, Гр. Усиевич, Елена Кон, Инесса Арманд, Н. Бойцов, Ф. Гребельская, Е. и М. Мирингоф, Сковно Абрам, Г. Зиновьев (Анфельбаум) с супругой и сыном, Г. Бриллиант, Моисей Харитонов, Д. Розенблюм, А. Абрамович, Шнейсон, М. Цхакая, М. Гоберман, А. Линде, Айзентук, Сулишвили, Равич, Погосская. Возьми составы первых ВЦИКов, первых Совнаркомов, имена первых вождей. Сейчас почему-то, хотя бы и к празднику, не принято вспоминать, кто входил в эти составы, и газеты первых лет революции в Ленинской библиотеке заполучить труднее, чем газеты прошлого века. Но докопаться можно. Поинтересуйся. Там же нет, почти нет русских, людей, если раскрыть, конечно, псевдонимы вроде Свердлова, Литвинова, Войкова, Троцкого, Зиновьева, Каменева, за которыми и скрывались первые захватчики власти. Конечно, были на каждые десять человек один-два русских, хотя бы из приличия, хотя бы для вывески, чтобы не так уж сразу бросалось в глаза и било в ноздри. Ну, там Молотов (Скрябин), ну, там Калинин. Но это были, во-первых, жалкие единицы, во-вторых, и роли им отводились тогда вспомогательные, жалкие. Вот именно ради вывески. Напечатают в газете бородатый портрет, напишут под ним — «Всесоюзный староста». Ну, мужики читают, чешут в затылке. Вишь ты, Калинин староста, значит, в обиду не даст. А кто же вершил дела?

Председатель ВЦИКа Свердлов, главнокомандующий армии, второе лицо в государстве Троцкий. Председатели ЧК, последовательно, Урицкий, Дзержинский, Менжинский. Ну, представьте себе: все три основных государственных рычага власти и подавления — ЦК, ЧК и армия — находятся в нерусских руках. Кто же, выходит, захватил власть в стране? А там идут Зиновьев, Каменев, Луначарский, Литвинов (Финкельштейн), Землячка, Володарский, Войков, Мехлис, Ягода, Косиор, Гамарник, Каганович. Я не могу упомнить всех. Надо просто взять списки руководителей тех времен и внимательно их рассмотреть. Были, правда, и люди вроде Дзержинского, Сталина, Микояна. Но и не русские же, с другой стороны! У поляка Дзержинского были основания не любить Россию и все русское, в том числе и русских людей. Вы думаете, случайно ЧК с первого дня образования возглавляли только нерусские люди? Где-нибудь мог найти себе место и русачок-дурачок, вроде того же Калинина. Но ЧК? Нет! Это дело они передоверить другим не могли и занимались им самолично.

И все эти Розы Люксембурги, Карлы Либкнехты, Клары Цеткины, которые пытались одновременно захватить власть в Германии, Бела Кун, который должен был взять власть в Венгрии… Но там их всех успели скрутить, покидали в пролеты лестниц, а Бела Кун успел убежать к нам.

Знало ли ваше поколение, что ЧК первых лет революции, вся ЧК, кроме, может, рядовых часовых, состояла не из русских людей? Все! Понимаете, для чего это было сделано?

До сих пор ходит еще в ЦДЛ одна старуха, бывшая чекистка. (Разговор происходил в 1976 году.) Как напьется, так и хвалится, что особенно любила расстреливать молодых русских девушек-гимназисток и чуть постарше, особенно красивых. Лично уводила в подвал (хотя, как следователь, могла бы этого и не делать) и лично стреляла. Сам слушал ее. Пьяная, слюни текут из беззубого рта, хвалится: «Помню, красавица девка, коса до пояса. Поставила ее к стенке. Она мне плюнула в лицо, а я ей прямо в рот из нагана…»

Так вот эта старуха хвастается, что собственноручно застрелила 83 (восемьдесят три!) русских молодых красивых женщины. Почему молодых и красивых? Вспомним, что писала Н. Я. Мандельштам: «возраст тоже принимался во внимание». Потому что молодые и красивые русские девушки нарожали бы красивых русских людей. Шло истребление «биоматериала».

Стреляли без суда и следствия. Не надо было никакого преступления, чтобы быть пущенным в расход. Русский, университетское образование (не говоря уже о дворянском происхождении) — и разговор окончен. Крупный деятель тех времен Лацис учил своих подчиненных: «Не ищите доказательств того, что подсудимый словом или делом выступил против советской власти. Первым вопросом должно быть, к какому классу он принадлежит. Это должно решить вопрос о его судьбе. Нам нужно не наказание, а уничтожение».

Это не только в Москве на Лубянке. Но во всех городах, губернских и даже уездных. Мы теперь содрогаемся — инквизиция. Инквизиция сожгла за все время своего существования несколько тысяч человек. Да ведь это одно какое-нибудь Иваново-Вознесенское отделение ЧК…

…Чтобы стать сильным государством даже экономически, в молодом африканском государстве стараются искусственно прививать национальное самосознание, общенародное единство, ищут любые стимулы. Важны даже символы.

А если у народа уже сложилось на протяжении веков национальное самосознание? Если у него есть уже символы, олицетворяющие его единство, его славу, его силу? Что же нужно делать для того, чтобы народ разъединить, разобщить, лишить единства, притупить национальное самосознание и вообще ослабить? Очевидно, нужно ликвидировать как стимулы, так и символы. Значит, все, что национально, скажем еще точнее, все, что ярко национально, все, что есть у этого народа самобытного, непохожего на других, все, что определяет его лицо и лицо земли, которую он населяет, облик его городов и сел, все, чем мог бы он гордиться, все, глядя на что, он мог бы радоваться в сердце своем, что это вот его, кровное, исконное и своеобразное, — все это надо как можно скорее уничтожить, чтобы не напоминало, сделать безликим, ординарным, не говорящим ни уму, а главным образом, ни душе, ни сердцу.

Если в молодом африканском государстве проводится искусственное национализирование населения с целью укрепления государства, то в России началась искусственная денационализация с целью ослабления народа.

Самым ярким городом с точки зрения национального своеобразия была Москва. На нее-то и направились главные разрушительные усилия.

Рассказывают, что некий Заславский, назначенный главным архитектором Москвы, ездил в автомобиле с секретарем, колеся по московским улицам наугад, и на все, что ему бросалось в глаза, показывал пальцем, а секретарь, сидящий рядом, помечал в записной книжке. Что же могло бросаться Заславскому в глаза? Церкви, конечно, златоглавые церкви и златоглавые московские монастыри.

— Это. Это. Это. Это. Это! — коротко бросал подонок и гад Заславский, а секретарь помечал. И вот, как по мановению руки этого Заславского, на месте удивительных храмов XVI и XVII веков образовались чахлые скверики и пустые площадки. Сотни (!) взорванных московских церквей, да еще десятки оставленных «на потом», брошенных на произвол судьбы, то есть на медленное разрушение и умирание.

Творящие это прекрасно ведали, что творят. Архитектор Щусев, видимо, уже почувствовав, что грозит Москве, говорил: «Москва — один из красивейших мировых центров, обязана этим преимущественно старине. Отнимите у Москвы старину, и она сделается одним из безобразнейших городов».

Большинство памятников старины сносили внезапно, быстро, главным образом ночью. То есть взрывали их ночью, а уж кирпич разбирали потом на глазах у безмолвных, безответных, поруганных и вот именно парализованных людей.

Красные Ворота, Триумфальная арка, Сухарева башня, Страстной монастырь, Симонов монастырь… Четыреста двадцать семь уничтоженных бесценных памятников, из которых каждый, кроме всего прочего, стоил бы теперь (даже если продать на распиловку в Америку) миллионы и миллионы.

Один из воротил тогдашнего архитектурного мира и вообще Страны Советов Н. Гинзбург давал в руки разрушителей национального облика Москвы прекрасный рецепт, поскольку нельзя все же было взорвать половину Москвы. Ну, четыреста памятников, куда ни шло. Но ведь задача была стереть с лица Москвы даже признаки национального своеобразия. И вот он, хитрый, но более того, подлый рецепт. Цитирую точно по журналу «Советская архитектура», номер 1–2 за 1930 год.

«Мы не должны делать никаких капиталовложений в существующую Москву и терпеливо лишь дождаться естественного износа старых строений, исполнения амортизационных сроков, после которых разрушение этих домов и кварталов будет безболезненным процессом дизенфекции Москвы».

Дезинфекция от кого, от чего?! — хочется не просто спросить, закричать. От русского духа, от национальных черт, от бесценной исторической старины, от русской славы и красоты. «Москва, Москва, люблю тебя, как сын, как русский, сильно, пламенно и нежно…», «Москва, как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нем отозвалось…»

Видно, считал Гинзбург, достаточно будет русскому и звука, то есть одного названия, а саму Москву щадить нечего. Уничтожить прекрасный, единственный в мире, уникальный город, поставив на его месте город среднеевропейский, без лица, без роду и без племени.

Подлая и хитрая «выдумка» с естественным износом и с исполнением амортизационных сроков. Стоит только несколько лет не прикладывать к зданию рук, как оно теряет внешний вид, превращается в обшарпанную, грязную завалюху. Тогда можно подвести хоть кого угодно к этому зданию, показать и спросить: «Это мы должны сохранять? Но это же завалюха!» А решение напрашивается само: убрать!

Именно так по рецепту Гинзбурга, стояло обреченным и заброшенным все Зарядье — пригоршня жемчугов, рассыпанных на тесном пространстве на берегу Москвы-реки… И никуда это Зарядье не годилось, кроме как на снос. Придумали на его месте построить гостиницу «Россия». По случайности, по недосмотру ли, промыслом ли божьим (да и время немного переменилось) несколько жемчужин, обросших за десятилетия коростой, грязью и пылью, сохранили около гостиницы, отмыли, оттерли, и все ахнули: красота-то какая! Где же раньше она была? Тут же и была. Но только «доходила» по рецепту Н. Гинзбурга до той кондиции, «когда разрушение этих домов и кварталов будет безболезненным процессом дезинфекции Москвы».

Так пусть же знают русские люди, потомки наши, если все еще они будут чувствовать и считать себя русскими людьми, что взрывали в Москве не завалюхи, а несравненные по красоте и своеобразию храмы, точно такие же, как Никола в Хамовниках, как церковка на улице Чехова, как любая уцелевшая церковь. Да еще надо учесть, что Заславский, когда ездил в машине с секретарем и кидал ему через плечо: «Эту. Эту. Эту. Эту. Эту!» — руководствовался точно теми же соображениями, как и садистка ЧК, которая уводила в подвал на Лубянке молодых русских женщин.

Чудом уцелел Василий Блаженный. Когда в Кремле разглядывали макет Москвы и прикидывали, что бы еще сломать, Каганович взял макет собора Василия Блаженного и спрятал его в карман. Сразу все увидели, как свободно стало в конце площади, как удобно и просторно будет трудящимся уходить с демонстрации. Стоило бы Сталину сказать тогда: «А что, товарищи, по-моему, Лазарь Моисеевич прав», — и судьба собора решилась бы тотчас. Но Сталин промолчал. А тем временем Ворошилов толкнул в бок Кагановича: «Поставь, Лазарь, поставь на место». Лазарь и поставил. И спасся чудом этот собор.

Но не спасся другой памятник русской славы и красоты. Ходят слухи, что Лазарь Моисеевич (по другой версии Хрущев) нажал на рубильник, когда замыкали цепь. Этот храм Россия строила сорок два года. По проселкам ползали телеги, собирая по копеечке и по рублику. Не то чтобы у казны, у царя не хватило бы денег построить еще одну церковь в добавление к десяткам тысяч церквей. Но был дополнительный смысл в том, чтобы построен был храм на всеобщие народные деньги. Памятник пожару московскому и изгнанию Наполеона из Москвы. Внутри храма на стенах были выбиты золотом по мрамору имена всех ставших во время войны с Наполеоном. Сурикову после окончания академии предложили двухгодичную заграничную стипендию для совершенствования мастерства, но он отказался ради того, чтобы расписывать храм Христа Спасителя. Самое высокое здание в Москве. Колокольня Ивана Великого помещалась бы в его интерьере. Красота, народная память, святыня.

Кто же меня убедит, что взрывали его будто бы мудрые и культурные люди, заботящиеся о благе народа, страны, а не хулиганы, глумливцы, не бандиты, не варвары, не случайные захватчики власти, ненавидящие захваченную страну и подмявшие под себя одурманенный пустыми лозунгами народ?

Короток, ограничен человеческий век. Не дожить, не увидеть. Но легче было бы умирать, провидя, как на месте омерзительного, пахнущего хлоркой лягушатника, источающего в центре Москвы свои зеленые сернистые пары, рано или поздно опять поднимется сверкающая белизной и золотом громада храма. Что точно так же, как взрыв Храма Спасителя явился апогеем и символом разрушения и насилия, высшей степенью унижения русского народа, точно так же его возрождение на старом месте явится возрождением, воскресением России.

Москвой, конечно, не ограничились. В каждом городе и городке было разрушено большинство церквей. Казань и Каргополь, Самара и Астрахань, Ярославль и Тверь, Воронеж и Тамбов, Торжок и Звенигород, Вологда и Архангельск, Вятка и Царицын, Смоленск и Орел… Не надо перечислять. Всех без исключения городов коснулось каленое железо, выжигающее красоту и силу русского духа. В каждом городе без всякого преувеличения погибли десятки церквей, и пусть — повторим — потомки не верят басням, что взрывали церкви, не имеющие художественной и исторической ценности. Все было наоборот. Достаточно назвать златоверхий Михайловский монастырь в центре Киева с бесценными византийскими мозаиками XIV века, уничтоженный бесследно, до последнего кусочка смальты, до последнего камешка…

…Создавалось общественное мнение, что все, что было «до», — никуда не годится. Пушкина — с корабля современности! Очистить все музеи от старых картин и создавать новые музеи, с картинами, начиная с семнадцатого года.

Вот, не угодно ли, декларация Малевича по поводу старого и нового искусства:

«Мы предсказали в своих выступлениях свержение всего академического хлама и плюнули на алтарь его святыни.

Но чтобы осуществить факты наших революционных поступей, необходимо создание революционного коллектива по проведению новых реформ в стране.

При такой организации является чистая кристаллизация идеи и полная очистка площадей от всякого мусора прошлого.

Нужно поступить со старым — больше чем навсегда похоронить его на кладбище, необходимо счистить их сходство с лица своего».

Журнал «Искусство», № 1–2 (сдвоенный), 1919 год.

Тут не всегда даже дело шло по линии охаивания качества, художественной ценности. Было бы все же трудно совсем зачеркнуть художественную ценность Толстого и Лермонтова. А совсем не переиздавать хотя бы и приспособленные к новому времени тексты было тоже нельзя. Тут достаточно было создать вокруг старого искусства атмосферу, что оно вот именно старое, отжившее и незачем по нему равняться. Начнем сначала.

Таким образом, создавалась нулевая отметка, начало шкалы, по которой можно было отмерять новых поэтов и художников.

Родоначальниками советской поэзии стали считать, скажем, Казина, Жарова и Безыменского. Если бы эти поэты шли сразу вслед за Гумилевым, Блоком, Цветаевой и Ахматовой, то, во-первых, никто бы их не заметил, а во-вторых, если бы сказали, что Казин, Жаров и Безыменский и есть уровень современной поэзии, то все увидели бы, что русская поэзия гибнет, переживает чудовищный спад. Ибо поставить Казина, Жарова и Безыменского рядом с Блоком и Гумилевым все равно, что поставить спичечный коробок рядом с десятиэтажным домом. Если же спичечный коробок поставить на пустой стол, то он будет все же предметом, стоящим на столе, будет возвышаться, организовывать, так сказать, ландшафт стола, отбрасывать тень и вообще смотреться. Когда же люди привыкнут, что Казин, Жаров и Безыменский есть нормальный уровень современной поэзии, когда после этого появятся люди с проблесками одаренности, вроде Сельвинского, то этих поэтов легко будет провозгласить крупнейшими, если не гениями. Действительно, разве не гений Сельвинский по сравнению с Казиным, Жаровым и Безыменским? Но по сравнению с Блоком?

Итак, один путь был прост и понятен. Отрезать, отделить все, что было, расчистить стол, превратить русскую поэзию в белый лист бумаги и от нулевой отметки начать сначала. Новая шкала, новые критерии, новый масштаб, вот в чем дело. Все дело в масштабе.

Но все же из нахлынувших «золотоискателей» не каждый умел писать даже так, как Безыменский и Жаров. А хотелось занять свое место под небом и врасти в искусство, в идеологические сферы, в интеллигенцию, желательно творческую. Во-первых, больше платят. Во-вторых, почетнее. В-третьих, меньше труда.

Тогда эти молодые, полные сил, энергии и, прямо скажем, наглости периферийцы, наводнившие Москву, начали производить так называемое новое, левое, сверхновое и сверхлевое искусство. Крученых пишет: «Дыр бул щир убе-щур…» и заявляет, что в этой его строке больше народного, национального, чем во всем Пушкине. «Больше, больше — подхватывает хор. — Долой Пушкина, да здравствует «дыр бул щир убещур»!» В живописи рисуют на холсте квадраты, треугольники, и это определяется новаторским путем изобразительного искусства. Долой Нестерова, долой Врубеля, долой Сурикова и Рериха, да здравствуют Малевичи и Кандинские! В архитектуре вместо красивых зданий строятся кубики, в лучшем случае — нагромождение пересекающихся кубиков, и это объявляется завтрашним днем в архитектуре.

Вернемся к декларации Малевича, на этот раз о поэзии.

«Самыми высшими считаю моменты служения духа и поэта, говор без слов, когда через рот бегут безумные слова, безумные, ни умом, ни разумом не постигаемы. Здесь ни мастерство, ни художество не может быть, ибо тяжело земельно загромождено другими ощущениями и целями.

Улэ Эле Ли Кон Си Ан

Онон Кори Ри Коасамби Моена Леж

Сабно Одадт Тулож Коалиби Блесторе

Тиво Ореан Алиж.

Вот в чем исчерпал свое высокое детство поэт, и эти слова нельзя набрать и никто не сможет подражать ему». (Там же.)

Но ведь если золотую поэтическую строку под стать лучшим образцам поэзии сумеет написать только талантливый человек, только поэт, то «оуэ», «ауа», согласитесь, может написать каждый. Если создать молитвенный нестеровский пейзаж или передать живописью вечерний звон над плесом могут только гениальные художники, то нарисовать черный квадрат на белом фоне, или два пересекающихся квадрата, или два разноцветных квадрата, согласитесь, доступно каждому. Нотр Дам или храм Христа Спасителя под силу только могучему таланту, а новые здания в виде простого прямоугольника доступны и архитектурному Богораду.

А теперь представьте себе сборище людей, занимающихся псевдоискусством и заботящихся о том, чтобы их искусство утвердилось. Иначе ведь все лопнет, как мыльный пузырь. Могут ли они допустить, чтобы рядом с ними зазвучала настоящая поэзия, писались настоящие картины, строились настоящие красивые здания? Куда же тогда деваться им? (Помните, как в наши дни Виктор Ерофеев похоронил советскую литературу. Ведь каждый умеющий читать человек, как и сам Виктор Ерофеев, понимал, что рядом с произведениями Василия Белова, Василия Шукшина и т. п. его произведения обычная невысокого уровня графомания. Поэтому нужно было уничтожить высокохудожественные произведения русских писателей, чтобы можно было ничтожные произведения Ерофеева, Сорокина, Пелевина, Быкова и иже с ними выдать за образцы литературного творчества, по тому же рецепту как это делалось после революции 17 года. Одни и те же методы, одни и те же люди. Потому-то и перестали читать в наши дни художественную литературу, что за художественную литературу люди типа Малевича, (В. Ерофеев и т. п.) захватив власть, стали выдавать халтуру и безграмотность, представляя эти ничтожные поделки как настоящие произведения русской литературы. Посмотрите, кто получал в последние годы различные премии: Государственные, Букеры и т. п. Только халтурщики от литературы. Ни одно высокохудожественное произведение, начиная с великого романа Леонида Леонова «Пирамида», не было отмечено, чтобы не привлекать к ним внимания. Ведь на фоне реалистических произведений современных писателей художественный уровень опусов лауреатов жалок. Это легко проверить. Читать все умеют. — Сост.) Так вот, представьте себе сборище этих людей, их смех и ненависть, их улюлюканье, когда встает среди сброда золотоголовый человек и начинает читать громким и звонким голосом:

Несказанное, синее, нежное,

Тих мой край после бурь, после гроз,

И душа моя — поле безбрежное,

Дышит запахом меда и роз.

Белый голубь среди воронья. Он пытался приспособиться. Несколько человек объявили себя имажинистами — в духе времени. Видно, вне группы тогда совсем нельзя было существовать. «Ничевоки», «Лефовцы», «Собачий ящик», «Конструктивисты». Придумали и эти себе отличительную мету — самодовлеющий образ. Но никакого имажинизма, конечно, не было. Был только поэт Сергей Есенин, пытавшийся инстинктивно приспособиться к духу времени.

И еще одна форма его реакции на окружающую обстановку. Белый голубь нарочно начинает пачкать и чернить свое белоснежное оперение, а то и выщипывать его, чтобы стать похожим на всех. Он чувствовал, что тут не просто пьяные поэтические таверны, развивающие дух стяжательства, конкуренции, не просто вакханалия дорвавшихся до жирного пирога бродяг, но что тут за всем этим организованная и злая сила, против которой даже не знаешь, как стоять, ибо ее вроде нет, но она есть. Ее вроде не увидишь, не почувствуешь, не материализуешь в единый образ, но она всюду, в каждой газетной строке, в каждой реплике, в каждом злорадном смехе. Тогда так. Вы такие, а мы тоже такие! А вы пить, как я, умеете? И на чем хлеб родится, знаете? Вы жрете его, а мы ведь его того-с, навозом-с. Вас Троцкий с Зиновьевым поддерживают, а меня московские урки любят! Ты меня в газетной заметке уязвишь, а я тебе в морду дам!

Разве не пьянствовал Михаил Светлов? Ежедневно, до самой больницы пил Ярослав Смеляков. Пила Ольга Берггольц, пил Василий Федоров, мертвую пил Панферов…

Я вам назову сейчас десятки своих собратьев-писателей, которые пьют (не исключая и себя, грешного, разумеется), но ведь нет же, не было славы, что Светлов — алкоголик, хотя напивался ежедневно. А про Есенина подхватили: алкоголик, да еще хулиган.

Но все это преувеличение и вздор. Это ведь делается очень и очень просто. Свалился в конце вечера Светлов в ЦДЛ, уснул в кресле в фойе, а ЦДЛ пора закрывать. Сейчас Роза Яковлевна или Эстезия Петровна звонят и вызывают такси. Бережно усаживают Светлова, говорят водителю адрес, либо вызывают по телефону жену, сына, а то и сами проводят домой. Шито-крыто.

Уснул в таком же положении Вася Федоров, а ЦДЛ пора закрывать. Куда звонят Роза Яковлевна и Эстезия Петровна? Может быть, жене Васи Федорова Ларе? О, нет. Они звонят в вытрезвитель. А в вытрезвителе Вася Федоров очнется, будет противодействовать, выкрикивать разные слова, ему там наподдадут, а он даст сдачи. И вот Светлов — скромный поэт, певец гражданской войны, а Вася Федоров — пьяница и буян.

Тогда же не было ЦДЛ и вытрезвителей. Но разве, идучи подвыпившей компанией по Тверскому бульвару, долго спровоцировать уличный скандал, после которого Есенин проснулся бы в участке? Между прочим, есть знаменательная проговорка в стихах Маяковского, там, где он впервые увидел Терек:

…Шумит, как Есенин в участке,

Как будто Терек соорганизовал

Проездом в Боржом Луначарский.

Словечко «соорганизовал», мне кажется, стоит очень на месте.

Есть свидетельство, что Есенин каждый вечер на ночь (каждый вечер!) мыл голову, любя свои волосы и ухаживая за ними. Скажите, способен ли спивающийся алкоголик на подобные действия? Но главный аргумент — количество написанного как раз в те годы, в которые — считается — Есенин спивался и пропадал. В эти годы Есениным написано фактически все, что составляет Есенина как поэта. Он писал ежегодно столько, сколько советским поэтам не успеть за всю жизнь, не то что с похмелья, но в благоустроенных домах творчества, питаясь творогом и кефиром.

Но можно ли предположить, что все эти стихи, полные грусти, нежности, света и добра, написаны хулиганом? Уж до того он был, видимо, доведен, что хоть умереть дайте спокойно, черт вас всех побери! Нет, не дали спокойно и умереть, довели до веревки, до петли! Впрочем, обстоятельства смерти Есенина не ясны. Как известно, петли не было, веревка была просто замотана вокруг шеи. И была рана на виске. И сестра свидетельствует, что уезжал он в Ленинград в хорошем рабочем настроении.

Могут сказать, что мы сгущаем краски, рисуя обстановку в искусстве в двадцатых годах. Мало ли что Авербах держал в своих руках все литературоведение, Малевич и Штеренберг командовали в живописи, а Мейерхольд разрушал русский театр, глумясь над Островским и Гоголем. Это ведь все субъективно, это ведь все говорится из любви к России, из приверженности к ее прошлому величию, предвзято и тенденциозно.

Но можно в этом случае позвать в свидетели не кого другого, как Маяковского. Уж на что он там был в своей стихии, сам участвовал в создании нарочитого хаоса, в котором могли бы плавать и приспосабливаться будущие интеллигенты. Но и его допекло, и его наконец прорвало:

Явившись в ЦКК грядущих светлых лет,

Над бандой поэтических рвачей и выжиг

Я подниму, как большевистский партбилет,

Все сто томов моих партийных книжек.

Слово произнесено. Банда. Банда поэтических рвачей и выжиг. Вот обстановка тех лет в литературе, в литературоведении, в театре, живописи, во всех видах искусства.

При всем том важно было не забыть, что вся эта сумятица должна быть направлена на денационализацию, на разрушение народных ценностей, на выхолащивание патриотизма из русских сердец. Троцкий в одной из своих вдохновенных речей воскликнул: «Будь проклят патриотизм!» (Давайте вспомним, что было совсем недавно, у нас на глазах, в начале девяностых годов, когда новоявленные авербахи, брики, троцкие на телевидении, в газетах клеймили слово патриот», пытались сделать его ругательным. Метод один и тот же во все времена. — Сост.) О том, как выразился Ося Брик о стихах Кудрейко, напомним: «Этим стихам до полностью белогвардейских не хватает одного только слова — Родина»…

…Как же произошло, что Сталин, продолжая осуществлять предначертания и планы, уже разработанные до него, и разрабатывая новые планы глобальной революции, то есть интернациональные, антироссийские идеи, заслужил в конце концов не благодарность, а ненависть людей, произведших революцию или, во всяком случае, воспользовавшихся ее плодами. Что же произошло после смерти Ленина?

К моменту смерти Ленина все было сделано, все расставлено по местам. Основные государственные органы подавления, руководства, власти находились в руках Интернационала. ЧК (в дальнейшем ОГПУ, НКВД, КГБ), армию и ЦК возглавляли и не только возглавляли, но и контролировали на всех средних инстанциях интернационалисты. К моменту смерти Ленина в этих трех основных государственных институтах в центре, то есть собственно в ЦК, ЧК и генеральном штабе, на уровне высшего руководства, средних руководителей, а равно и на местах, в губерниях, позднее в областях, равно и в военных округах, все руководящие нити находились, мягко сказать, не в русских руках. В тех же самых руках и все средства массовой информации, все газеты, журналы, книжные издательства, от главного редактора до заведующего хозяйственной частью, от Мехлисов, Авербахов, Кольцовых, Стекловых до Богорадов…

…Когда говорят о репрессиях, сразу называют тридцать седьмой год. А собственно, почему? Чем тридцать седьмой хуже (или лучше, не знаю уж, как сказать), скажем, года 1919-го? Думаете, в тридцать седьмом году уничтожено больше людей, нежели в девятнадцатом? Или думаете, в период коллективизации меньше уничтожено людей, чем в тридцать седьмом году? Потому же никто не твердит нам про страшные 1918, 1919, 1920, 1921 и т. д. годы, а все твердят про тридцать седьмой? Потому что в 1937 году Сталин сажал носителей власти, нанося последний, решительный удар силам Интернационала и окончательно отбирая у них власть в захваченной и оккупированной ими стране.

Конечно, как и всякие революционные действия, это действие было внешне замаскировано. Процветал в правительстве Каганович, как выразительная и удобная вывеска; пел вовсю свои одесские песни Утесов; зубоскалил Хенкин, лепетала Рина Зеленая; но за этим внешним благополучием шел активный процесс очищения основных государственных учреждений, основных рычагов власти от евреев, и они это прекрасно знали.

Именно про этот год и сказала Надежда Яковлевна Мандельштам в своих воспоминаниях в том смысле, что, мол, «могли ли мы знать, отменяя всякую законность в 1917 году, что мы отменяем ее и для себя». Да, им начинало отмеряться той же мерой. Начали отливаться кошке мышкины слезки.

Логично, что Сталин начал заигрывать с религией, открывать церкви, снова учредил патриарха Всея Руси, открыл Троице-Сергиеву лавру, поднимал тосты за великий русский народ, возродил погоны, звания офицеров, генералов, министров, солдат, генералиссимуса, реабилитировал слова «Россия» и «Родина». Я думаю, проживи он еще лет десять-пятнадцать, не исключена возможность, что он провозгласил бы себя императором. Я сам видел еще во время войны, как откуда-то привезли в Кремль огромных двуглавых орлов, которые находились раньше на шпилях кремлевских башен.

К 1953 году власть у Интернационала была отобрана по всем линиям и во всех инстанциях. Но ниже власти — в газетах, журналах, телевидении, кино, музыке, театрах, живописи, здравоохранении, филармониях. Союзе писателей, торговле, педагогике — вся их укоренившаяся и разветвленная масса оставалась, по сути, на местах. В свое время периферийные массы заполнили вакуум, образовавшийся на месте уничтоженной коренной российской интеллигенции. Произошла подмена. Затем эта новоявленная интеллигенция стала порождать интеллигенцию, ибо, конечно, в консерваторию, в разные театральные, полиграфические, художественные институты легче поступить юноше-москвичу, нежели юноше из какого-нибудь райцентра, из села, из маленькой деревеньки. Провинциальные техникумы и ремесленные училища сделались уделом широких масс русской молодежи Костромы и Саратова, Ярославля и Рязани, Пскова и Новгорода, Чернигова, Полтавы, Барановичей, Чебоксар, Казани, а привилегированные высшие учебные заведения, ВГИК и ГИТИС, консерватория и филологические факультеты продолжали долгое время оставаться верными вотчинами московской, ленинградской, новой советской интеллигенции. Конечно, второе и третье поколение этой интеллигенции были уже не сынки и дочки ювелиров, скорняков, фотографов и портных. Это были уже дети Светловых, Литвиновых, Катаевых, Горбатовых, Дунаевских, Покрассов, то есть дети поэтов и композиторов, художников и дирижеров, скрипачей и хирургов, командиров Красной Армии и разных руководящих работников.

Отобрав у Интернационала власть и очистив от него основные государственные органы, Сталин понимал, что надо ему приниматься и за следующий слой, находящийся ниже власти, но являющийся фактически ее опорой. Эта акция у него была запланирована на лето 1953 года, когда предполагалось массовое, поголовное выселение евреев из всех основных городов страны на восток, в Биробиджан, а там в лагеря, для постепенного и полного их уничтожения. Но эту акцию, как известно, он осуществить не успел. С тех пор стабилизировалось и сохраняется в стране ложное, я бы сказал, положение. Оккупация сохранилась, а власти нет. Обычно это внешне выражается так: глава учреждения, как правило, русский, сотрудники же в большинстве своем евреи. Это касается особенно учреждений, связанных с печатью, массовой информацией, разными видами искусства, идеологии, научно-исследовательских институтов, академгородков, клиник.

Скажем так. Московское отделение Союза писателей СССР. Всего членов московской организации примерно 1800 человек. Евреев до 85 процентов. Но первый секретарь, председатель организации, обязательно русский: Щипачев, Михалков, Наровчатов, Смирнов С. С. Луконин…

Мосфильм. Генеральный директор Сурин, или Сизов, русак дальше некуда, весь же остальной состав Мосфильма на те же 80 процентов…

Главный редактор газеты, журнала, директор консерватории, директор Большого театра, министр культуры — обязательно русские (в соблюдение сталинской традиции), а все то, что лежит ниже формальной власти, увы, захвачено. Нетрудно догадаться, кто кем руководит. Наровчатов полутора тысячами человек или полторы тысячи человек одним Наровчатовым. Сизов Мосфильмом или Мосфильм Николаем Трофимовичем Сизовым. На вид подчиняются, но делают, что хотят. Фурцева насмерть стояла, чтобы не дать роль Анны Карениной Самойловой. И не давала долгое время. Но шла подспудная обработка, создавалось общественное мнение, а тут приехали еще из Парижа Арагон и Эльза Триоле (родная сестра Лили Брик), и дернуло Фурцеву спросить у Арагона (французского еврея), нет ли у него каких-нибудь пожеланий и просьб. И что же пожелал Арагон?

— Вот мы слышали, что Самойлова хотела бы сыграть… Нельзя ли… Французские коммунисты не поймут вашего строгого отношения к ней.

Сколько угодно может первый секретарь Союза писателей Георгий Мокеевич Марков желать, чтобы в международных связях писателей участвовали истинные венгры, поляки, немцы, чехи, словаки, югославы, румыны, с одной стороны, и русские — с другой стороны. Но конкретные списки делегаций составляются рядовыми сотрудниками как в Москве, так и в Будапеште (Варшаве, Бухаресте, Праге), списки рекомендуемых к переводу книг по обе стороны составляются опять же рядовыми сотрудниками. И все знать нельзя. И за всем не уследишь. И получается, что начальство сидит само по себе, а жизнь за их спинами течет сама по себе.

Но начальник может дать указание. Все приготовлено к той или иной маленькой акции, будь то съемка фильма или телепередача, вечер в Колонном зале, заграничная поездка, издание книги, назначение желаемого человека на пост, скажем, редактора журнала (в сферах юриспруденции, здравоохранения, дипломатии — свои акции), но вдруг поступает указание, и акции пресекаются. Просто с общественным мнением бороться, создавая свое общественное мнение, в стадии уговора и воздействия. Но когда поступило твердое указание — ничего уже сделать нельзя. Поэтому главная критика, главный сатирический огонь (а он весь, целиком в их руках) ведется по начальникам и их указаниям. Это главное бельмо на глазу, которое досадно мешает. Прислушайтесь к болтовне Аркадия Райкина, и тотчас вы услышите, что начальники дураки, и что указания они дают дурацкие. Два слова — дурак и указание — самые популярные слова у сатириков.

Может быть, и правда начальники дураки. Более того, они очевидные дураки. И все же они образуют тот барьер, который мешает определенным массам, рассыпанным кишащим слоем ниже власти, эту власть опять захватить. То, что было одним махом захвачено в 1917 году и что потом отобрал Сталин, оттеснив их на запасные позиции, надо теперь завоевывать медленно, путем постепенного проникновения, занимая местечко за местечком, должность за должностью. Происходит, так сказать, диффузия из нижних слоев в верхний с одновременным разъединением и расшатыванием устоев власти и государства, чтобы, расшатав окончательно, вернуть себе позиции, занимаемые в двадцатых годах и столь горестно и внезапно утраченные. Идет повседневная, кропотливая работа по подпиливанию устоев государственной власти, по ее разложению, потому что потеряна формальная власть и потому что ее необходимо вернуть. (И вернули, подпилив, разложив, уничтожив великую страну. Солоухин не знал, когда писал эти слова в 1976 году, что скоро, очень скоро премьер-министром правительства России снова станет еврей. И министром культуры будет еврей, и печать России возглавит еврей. Известен факт, что, когда Ельцин упрекнул президента Казахстана Назарбаева, мол, в Казахстане живут почти шестьдесят процентов русских, но нет ни одного министра русского по национальности, тогда Назарбаев ему ответил, что в России восемьдесят пять процентов русских, но и в российском правительстве тоже нет ни одного русского человека. — Сост.)

Я не могу сейчас сказать, за какое количество наших бесед с Кириллом и Елизаветой Сергеевной, вернее, за какое количество бесед со мной они прокрутили всю эту схему. Приходится еще раз сказать, что разговоры наши не имели той стройности и последовательности, которую я пытаюсь придать им здесь, на бумаге, ради компактности и удобства читателей, хотя я и не уверен, что эти записки кто-нибудь когда-нибудь прочитает. Разговоры велись отрывками, изо дня в день, между делом. Вклинивались поездки по Москве, посетители, да и просто шла повседневная жизнь. Но в конце концов возникла стройная и логическая схема, которая здесь, может быть, не очень удачно изложена.

Именно — схема. Я видел, что если захочу, могу любой ее пункт, любое ее звенышко насытить конкретным жизненным материалом, почерпнутым из книг, из документов, из разговоров с очевидцами и участниками событий, из окружающей нас действительности.

Между прочим, то же самое может сделать и предполагаемый читатель. Ибо если бы каждое звенышко этой схемы насыщать цифрами и фактами, то получилось бы многотомное историко-социологическое исследование.

Например, я привел процент евреев в Московской писательской организации. Читатель может поинтересоваться в дополнение к этому, каков этот процент в Союзе журналистов, в Союзе композиторов, у кинематографистов, в Москонцерте, в Союзе художников, в Госфилармонии, в Союзе архитекторов, на телевидении… Некогда проверять, но где-то кто-то обмолвился, что если взять всю, так сказать, творческую интеллигенцию Москвы: эстраду, филармонию, Москонцерт, театры, кинематограф, телевидение, радио, живопись, музыку, Союз журналистов, редакции газет и журналов, то не евреев получится всего лишь около четырех процентов.

— Надо знать тайну времени, — говорил Кирилл. — Тогда любое политическое событие станет ясным, как Божий день. У меня теперь формула вместо «шерше ля фам» — «шерше лё жуив». То есть — ищи еврея. Кеннеди укокошили? Двадцать версий? Загадка века? Нет — шерше ле жуив. Кеннеди категорически высказался против военной помощи Израилю и вообще против обострения военной обстановки в этом районе. Он не хотел давать санкции на развязывание войны с арабами. Он не хотел, чтобы огромные Соединенные Штаты Америки превратились в послушную марионетку. Когда убедились, что Кеннеди непоколебим, они его немедленно укокошили. Во-первых, устранили помеху. Во-вторых, дали пример всем будущим президентам США. И теперь Америка в их руках. Любое их требование удовлетворяется незамедлительно. Никсон попробовал слегка воспротивиться, слегка, заметьте, как тотчас был ошельмован и выгнан из Белого дома.

Я рассмеялся. Уж очень забавной показалась мне ситуация. Соединенные Штаты Америки на службе у Израиля, который на карте можно закрыть пятачком, зажать одним пальцем. Я высказал Кириллу причину своего смеха.

— Ошибаетесь, Владимир Алексеевич, Израиль не накрыть не только пятачком, но и всей картой мира. Израиль — это болезнь всего человечества, это рак крови. Болезнь началась давно, еще в древности, а теперь выходит на финишную прямую.

— Но в чем же болезнь? И в чем вообще этот пресловутый еврейский вопрос?

— Я не знаю, откуда это пошло, кто из древних еврейских мудрецов сформулировал основные законы жизни и поведения евреев на все будущие времена и каким образом эти законы развились в религиозные догмы. Кто-то внушил им с самого начала, что они народ особенный, единственный на земле, а все остальные народы — лишь среда для их жизни и развития, лишь организм, на котором или в котором евреи должны паразитировать. Ты только представь себе: все религии мира твердят с небольшими вариациями — «люби ближнего, не убей, не укради, все люди братья». И только одна религия из всех человеческих религий твердит евреям: отними, презирай, покори, заставь служить себе, уничтожь. Деньги, находящиеся не у евреев, это твои деньги, они только временно находятся в других руках, поэтому при первой возможности отбери любыми средствами.

Да… Так вот, деньги. С них-то все и началось. Небольшое восточное племя, внушив себе, что оно превыше других всех народов (а это и есть расизм!), не могло, конечно, рассчитывать на прямую силу. Как оно могло бы подчинить себе весь остальной многонаселенный и безбрежный мир? Кто-то из древних мудрецов научил свою народность, что к этому есть два средства, вернее, одно двойное: рассеяние и деньги. А точнее, золото.

Расселившись среди многих ничего не подозревающих народов и начав паразитировать на этих народах, евреи оставили себе одно только занятие — собирать деньги, высасывать, выкачивать по крупинке и сосредоточивать их в своих руках. Вспомним, как ярко и коротко описан этот процесс у Гоголя в «Тарасе Бульбе»:

«Этот жид был известный Янкель. Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие в той стране. На расстоянии трех миль во все стороны не осталось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все поразбивалось, и остались бедность и лохмотья: как после пожара или чумы выветрился весь край. И если бы десять лет пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все воеводство». (А не то же ли самое, дорогой читатель, произошло с нами и на наших глазах, когда в девяносто первом году евреи подточили, подпилили СССР и захватили власть в России, и богатейшая страна сразу стала нищей, развивающейся. Ведь знающий еврей Борис Березовский совсем недавно открыто говорил, что восемьдесят процентов экономики России сейчас в руках евреев. А другой знающий еврей журналист Минкин прямо ответил на вопрос: кто сегодня управляет Россией? — Евреи! — Сост.)

Таких Янкелей были не единицы, а все-таки миллионы, и рассеялись они по всему миру, по всем государствам. Первыми способами для самого первоначального накопления оказались ростовщичество и торговля. Гоголя можно заподозрить в пристрастии, необъективности и даже антисемитизме. Украинец по происхождению, православный по духу, русский монархист по убеждениям — что от него ожидать? Но вот берем выписку из современной книжицы Сесиль Рот «История евреев с древнейших времен по шестидневную войну» (с английского). Книга написана с явной симпатией к евреям и, очевидно, евреем. Выписываем:

«Имелся один незаменимый вид экономической деятельности, о котором средневековое общество не позаботилось. Финансист, банкир или ростовщик (все эти термины фактически являются синонимами) необходим в любую эпоху, в каждом государстве, в котором господствует денежное хозяйство… В некоторых странах евреи были единственными капиталистами. Какое бы крупное дело ни начиналось, приходилось прибегать к услугам евреев. Их помощь была незаменима в двух основных занятиях — войне и строительстве. Даже церковные организации прибегали к их помощи в любом важном деле… Расцвет еврейского господства в финансовом мире начинался с XII века. Евреи представляли как бы губку, вбирающую в себя плавающий поверху капитал королевства. Простой народ с завистью следил за тем, как евреи быстро накапливали капитал, как деньги, принадлежавшие ему, нескончаемым потоком текли через еврейские сундуки в королевскую казну. Ненависть простого люда росла, пока он не обрушивал ее под тем или иным предлогом на еврейские кварталы… В тот период, когда подавляющее большинство европейцев было неграмотно, у евреев религиозным догматом считалось всеобщее образование. В каждой стране, куда проникали евреи, возникали традиционные школы, в которых изворотливые финансисты превращались в проницательных ученых, в то время как их клиенты пьянствовали в своих замках. Таким образом, постепенно, с юных лет, занятия сложной талмудистской диалектикой поколение за поколением оттачивали еврейский ум».

Значит, из Янкелей, высасывающих золотишко (то есть кровь и пот) из окрестного населения при помощи мелкого ростовщичества и корчмы, постепенно получались крупные воротилы, фабриканты, заводчики, банкиры, Ротшильды. А так как евреи не пахали, не сеяли и вообще не занимались никакой полезной производительной деятельностью, то деньги у них ниоткуда не могли взяться, кроме как были высосаны из местного населения, а с укрупнением масштаба — из той или иной страны.

Деньги, сосредоточенные в большом количестве в одних руках и вообще в одном месте, можно превратить во что угодно: в грандиозные соборы, в Версали, в прогулочные яхты, в фешенебельные отели, в изысканных любовниц, в железные дороги, в министров, в лордов, в баронов, в президентов, в премьер-министров, в войну, в революцию…

Вернемся к двум строкам из Сесиль Рот: «…как деньги, когда-то принадлежавшие ему, нескончаемым потоком текли через еврейские сундуки в королевскую казну. Ненависть простого люда росла, пока он не обрушивал ее под тем или иным предлогом…»

Сесиль Рот поясняет в своей книге, что короли более или менее охотно терпели евреев у себя в государстве, потому что отбирали у них часть денег, и это было удобно. Евреи высасывали деньги у народа, а короли брали у евреев. И народ поэтому обрушивал на евреев свою ненависть. Но здесь возникают три неизбежных вывода. Во-первых, евреи, когда набрали уже силу и начали господствовать, по словам Сесиль Рот, в финансовом мире, этим евреям могло надоесть отдавать деньги королям. Во вторых, евреям, сосредоточившим огромные деньги (значительно большие, чем в королевской казне), могло надоесть формальное неравноправие, все эти еврейские кварталы, необходимость креститься, то есть хотя бы и неискренне и временно отказываться от своей религии и вообще терпеть всяческие ущемления и гонения, о чем написано множество книг и что нет нужды пережевывать. В-третьих, если евреям, сосредоточившим в своих руках огромные деньги и господствовавшим в финансовом мире, стали мешать короли и надоели ограничения и если народ обрушивал на них свой гнев за отобранные деньги, то им очень нетрудно было стихию гнева, направленную и обрушивающуюся на них, переадресовать королям. Этим убивалось сразу два зайца. Убирались короли, которые отбирали у евреев часть денег, и достигалось равноправие. Тем легче было направить народный гнев по нужному им руслу (на королей и на элиту той или иной нации, окружающую короля и управляющую государством), что постепенно в руках евреев, благодаря деньгам опять же, но и благодаря идейной целеустремленности, оказались все средства массовой информации, организующие общественное мнение, начиная с газет и книг, кончая анекдотами и досужими слухами.

В самом деле, обидно, когда у тебя в руках все деньги (большая часть денег, обращающихся в данной стране) и когда ты являешься фактическим хозяином положения и без тебя (без твоих денег) никто не может ступить шагу, обидно, когда все же формально хозяином положения являются король и служащее ему дворянство, какая-то там аристократия, голубая кровь с пустыми карманами. У них все привилегии, у них почет, ордена, титулы, гербы, государственные должности, блестящие балы, а ты хоть и хозяин положения, считаешься инородцем, да и просто жидом, ограниченным во всех правах. В лучшем случае тебя назовут буржуа. Конечно, отдельные личности умели во все времена докарабкаться до самого верха, как премьер-министр Дизраэли в Англии, например. Но речь идет о еврее массовом, о еврее как таковом. Значит, надо отобрать власть у короля и аристократии и передать ее так называемым буржуа, надо на время уравнять всех в государстве, аристократию желательно уничтожить. А потом среди уравненных на высоте неизбежно окажется тот, у кого больше денег. Это ясно как божий день, как дважды два.

Они не могли, естественно, привнести в массы лозунг:

«Свобода и равенство евреям, братство всех народов с евреями». Массы на это, возможно, и не пошли бы. Но если просто свобода, равенство и братство, то все в порядке. Если все будут равны, то равны будут и евреи. Равны-то равны, но денежки все равно останутся в их руках. Из народа они все равно будут деньги высасывать, не будет только королей и вообще государственных институтов, которые бы эти деньги хотя бы частично отбирали у них и хотя бы частично в чем-нибудь их ограничивали.

Сесиль Рот не говорит прямо, что все социальные и так называемые буржуазные революции в Европе были инспирированы, финансировались и осуществлялись евреями путем направления народного гнева по выгодному евреям адресу, но это легко читается между строк. Да есть и довольно прямые заявления Сесиль Рот.

«В результате французской революции естественным следствием декларации прав человека и гражданина явилось предоставление евреям тех же прав, что и всем прочим гражданам».

«Евреи во всей Германии активно участвовали в революционных волнениях 1848 года, веря, что революционный успех принесет им полную эмансипацию. Одно государство за другим принимали либеральные конституции, и всюду в кодексы включался пункт, устраняющий ограниченность евреев».

Сказано мягко и частично. Евреи не просто активно участвовали в революциях, но являлись их возбудителями, финансировали их, подготавливали к ним слепые народные массы путем обработки общественного мнения. Короче говоря, во время всех революций, когда по Парижу гремели телеги, нагруженные, как арбузами, головами лучших французов (сотен тысяч французов, убитых без суда и следствия, ибо виноватых не было, но надо просто убрать верхушку нации, снять с нее голову), когда кровь немцев заливала немецкую землю, кровь англичан — английскую, а кровь русских — русскую, одни евреи во время всех этих революций знали, что происходит и зачем происходит. Они одни твердо и точно знали, что надо делать.

Но революция позади. Повсюду свобода и равенство (отнюдь не братство). В руках маленького восточного племени, составляющего, вероятно, меньше, чем одну сотую часть человечества, то есть менее одного процента, сосредоточено восемьдесят процентов всех денег, точнее сказать, всего капитала, которым располагает человечество. Под прямой зависимостью или косвенным влиянием находятся все газеты, все радиостанции, все телевидение, вся медицина, вся наука, вся музыка, вся кинематография, а вместе с тем и вся политика на земном шаре.

Вот я открываю вам, Владимир Алексеевич, тайну времени. Многие думают, что на земном шаре происходит борьба классов, борьба философий и идеи. Нет! На земном шаре происходит только одна борьба: последовательная, многовековая борьба евреев за мировое господство. Другое дело, что они используют в этой борьбе и философию, и искусство, и все возможные средства, а классовая теория — это их отмычка к любому народу. Всюду и везде есть бедные, недовольные, неудачники, малоимущие, а то и вовсе неимущие. Всегда их можно настроить и натравить на основу нации, на ее лучшую часть. У него есть, а у тебя нет. У него больше, а у тебя меньше. Несправедливо. Иди и отними, ты что, хуже? Перефразируя Ленина, но отнюдь не искажая смысла его фразы, можно сказать так: речь идет не о борьбе с нацией, с народом, а о борьбе одной части народа с другой.

— Но неужели об этом никто не догадался за все века? — наивно спросил я у Кирилла.

— Да ты Достоевского-то читал или нет? — удивился Кирилл.

— Читал… «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание», «Бесы»…

— Открой в «Дневнике писателя» нужное место.

Через минуту я уже читал, не веря своим глазам. Может быть, я и раньше читал эти страницы, но как-то не затрагивали они меня. Я сказал об этом Кириллу, а он ответил:

— Не знал тайны времени. Не так я читал.

«…Наверное, нет в целом мире другого народа, который бы столько жаловался на судьбу свою… Подумаешь, не они царят в Европе, не они управляют там биржами хотя бы только, а стало быть, и политикой, внутренними делами, нравственностью государств».

«Я готов поверить, что лорд Бакконсфильд (Дизраэли) сам, может быть, забыл о своем происхождении когда-то от испанских жидов (наверное, однако, не забыл), но что он руководил английской консервативной политикой за последний год отчасти с точки зрения жида, в этом, по-моему, нельзя сомневаться».

«Помещики хоть и сильно эксплуатировали людей, но все же старались не разорять своих крестьян, пожалуй, для себя же, чтобы не истощать рабочей силы. А евреям до истощения русской силы дела нет. Взял свое и ушел».

«Мне иногда входила в голову фантазия: ну что если бы это не евреев было в России три миллиона, а русских, а евреев было бы восемьдесят миллионов — ну во что бы обратились у них русские и как бы они их третировали? Дали бы они им сравниться в правах? Дали бы им молиться среди них свободно? Не обратили бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали бы кожу совсем? Не избили бы до окончательного истребления, как делали они с чужими народами в старину, в древнюю свою историю?»

«Отчужденность и отчудимость на степени религиозного догмата, неслиянность, вера в то, что в мире существует лишь одна народная личность — Еврей, а другие хотъ и есть, но все равно нужно считать, что их как бы и не существовало». «Выйди из народов и составь свою особь и знай, что с сих пор ты един у бога, остальных истреби или в рабов обрати, или эксплуатируй. Верь в победу над всем миром, верь, что все покорится тебе. Строго всем гнушайся и ни с кем в быту своем не сообщайся и даже когда лишишься земли своей, даже когда рассеян будешь по лицу всей земли, между всеми народами, — все равно верь всему, что тебе обещано, все сбудется, а пока живи, гнушайся и эксплуатируй, и ожидай, ожидай».

«Еще в детстве я читал и слыхал про евреев легенду о том, что они-де и теперь неуклонно ждут Мессию, что Мессия соберет их опять в Иерусалиме и низложит все народы мечом своим к его подножию, что потому-де евреи, по крайней мере в большинстве своем, предпочитают одну профессию — торг золотом и много что обработку его, а это все будто бы для того, чтобы не иметь нового отечества, не быть прикрепленным к земле иноземцев, обладая ею, а иметь все с собой лишь в золоте и драгоценностях, чтобы удобнее их унести».

«Еврей, где ни поселялся, там еще пуще унижался и развращался народ, там еще больше приникало человечество, еще больше падал уровень образования, еще отвратительнее распространялась безвыходная, бесчеловечная бедность, а с ними и отчаяние. В окраинах наших спросите коренное население, что двигает евреем и что двигало им столько веков? Получите единогласный ответ: безжалостность. Двигали им столько веков одна лишь безжалостность к нам и одна только жажда напиться нашим потом и кровью».

«Недаром же они движут капиталами, недаром же они властители кредита и недаром, повторяю, они же властители и всей международной политики… Близится их царство, полное царство! Наступает вполне торжество их идей, перед которыми никнут чувства человеколюбия, жажда правды, чувства христианские, национальные и даже народной гордости европейских народов. Наступает, напротив, материализм, слепая, плотоядная жажда личного материального обогащения, жажда личного накопления денег всеми средствами, — вот все, что признано за высшую цель, за разумное, за свободу вместо христианской идеи спасения лишь посредством теснейшего нравственного и братского единения людей».

«Верхушка евреев воцаряется над человечеством все сильнее и тверже и стремится дать миру свой облик и свою суть».

«В новой нравственной основе социализма (который, однако, не указал до сих пор ни единой, кроме гнусных извращений, природы и здравого смысла), он верил до безумия. — Но как социалисту ему прежде всего следовало низложить христианство; он знал, что революция непременно должна начаться с атеизма. Ему надо было низложить ту религию, из которой вышли нравственные основания отрицаемого им общества. Семейство, собственность, нравственную ответственность личности он отрицал радикально».

— Достоевский был гений! — подхватил Кирилл, едва я кончил читать. — Он понимал, что евреи в своей борьбе главный упор делают на разложение народов с нравственной стороны, со стороны традиций, устоев, семьи, религии. Это вроде как (я где-то читал, у Фабра, наверное) черви, питающиеся трупами погибших животных, не просто пожирают дохлое мясо и кожу, но сначала умеют разжижить их. Фабр это называет приготовлением бульона. Так вот, черви сначала приготовляют бульон, а потом уж им и питаются. Точно так же поступают и эти. Привнести идею, что нет ничего святого, что все дозволено, высмеять чистые чувства, трогательные движения души и сердца, привести дело к тому, чтобы катастрофически распадались семьи, чтобы люди блудили и богохульствовали, отнять у них святость очага, заставить их плеваться в сторону предков, лишить их корней национального самосознания, смешать народ во всеобщий интернациональный винегрет. Одним словом, приготовить удобоваримый и легкоусваиваемый бульон… Проследите по всей обозреваемой нами истории, начиная со средних веков, а может, и еще раньше, и вы заметите, что во все времена и у всех народов существовали два понятия: прогрессивное и реакционное. Так вот, нетрудно заметить, что во все времена и у всех народов прогрессивным почиталось то, и только то, что лило воду на мельницу евреев, а реакционным называлось то, и только то, что действовало прямо или косвенно против них. Такое уж они стремились создать общественное мнение. Попробуйте приложить эту меру к любому историческому явлению, уже оцененному по этой шкале. Все, что подпиливало государственные устои народов, все, что расшатывало народы, разжижало и ослабляло их, разлагало, в конечном итоге, — все прогрессивно. Все, что укрепляет и сплачивает народы, цементирует их, делает более устойчивыми и сопротивляемыми, все, что усиливает национальный дух, — все это консервативно и реакционно. Поклоняешься делам своих предков, гордишься ими, воспеваешь свой народ и его устоявшиеся за века святыни — смешон, отстал и глуп. Плюешь на святыни, хихикаешь, оглядываясь на них, отрекаешься от них, злословишь, расшатываешь — умница и герой. Тотчас вся пресса, в свою очередь, пытается очернить и низвести первое и возвеличить второе. У них даже есть термин «размыть народ». Они говорят, например, про французов, про англичан: ну, это народ уже размытый, этот народ нам не страшен!

— Но сами-то они чем и как объединены? Живут в разных странах, рассеяны, неужели такая организация?

— Есть организация и в прямом смысле этого слова — единый мозговой трест, единый пульт управления. Есть организации подсобные, вроде Лиги защиты евреев. Но самое главное — это их косвенная организованность. Каждый из них несет двойное подданство. По паспорту он бельгиец, француз, немец или гражданин Советского Союза, а на деле он, кроме того, считается подданным государства Израиль. Государством Израиль все евреи, где бы они ни жили, взяты на учет и считаются подданными Большого Израиля, а вернее, членами единой огромной семьи. По рекомендации из центра они ведут себя соответствующим образом, действуют так, а не иначе. По приказу из центра они все, как один, будут делать то, что им прикажут. Отсюда, например, могущество разведки Израиля. Разведчик может смело обращаться за помощью к любому еврею в любой стране и всегда эту помощь получит. А ведь евреи в самых разных странах занимают самые разные должности и выполняют разные функции, от государственного секретаря США Киссинджера до наших телевизионщиков, врачей, атомщиков, газетчиков, писателей… министра иностранных дел.

Израильскому разведчику не надо выяснять политическое лицо собеседника, его взгляды, идейность. Достаточно того, что он еврей. Можно смело все, что угодно, говорить от имени Израиля, обращаться с любой просьбой. Вероятность встретить отказ практически равна нулю. Иначе нечем было бы объяснить, что все они во всем мире по тому или иному поводу начинают вдруг дудеть в одну и ту же дуду. Каждый из них, вероятно, понимает, что в отдельности он — ничто, ноль, соринка на большой дороге. Но в составе, в системе, в семье Израиля он — все. Впрочем, это еще и Гитлер говорил своим немцам: «Один ты ничто, твой народ — все. Поскольку ты часть народа, то и ты — все». Это доктрина любого ультранационализма.

Разница же в том, что у других народов почему-то нет внутренних связующих сил, их нужно связывать и объединять дополнительно, идейными и государственными скрепами. Нужны политические гении, вожди. Евреям этого не нужно. Когда не было формального государства Израиль с его президентами, Израиль как таковой все равно существовал, и силы сцепления между евреями, где бы они ни жили, все равно действовали. Тут, видимо, и религия, и еще что-то. Какая-то пружина. Какой-то на многие века исторический пружинный завод, вроде как у часов. Есть часы, которые заводятся на сутки, а есть на несколько месяцев. Так вот евреи, видимо, заведены на века.

— Но ведь этому можно только позавидовать! Быть частицей силы — это и правда самому быть силой. Нет, я положительно завидую каждому еврею. Но, может быть, я больше жалею, что нет уже на свете силы, к которой можно было бы примкнуть в качестве верного и последовательного солдата… Так что же делать?

— Думаю, Владимир Алексеевич, думать и действовать. Уж если ты узнал тайну времени…

— Вот я и думаю. Ты говоришь, что они побаиваются Китая. Но, по-моему, они в такой же степени побаиваются и Советского Союза. То есть не то чтобы побаиваются, но все же он у них бельмо на глазу. В самом деле, оглянемся в поисках силы, способной противостоять их экспансии. Разве это не система социалистических стран? Недаром же они так отчаянно пытаются ее расчленить и ослабить. Строго говоря, я не вижу на земном шаре другой реальной силы сейчас, которая могла бы как-то реально им противостоять. Не арабы же? Может быть, отсюда у них и ненависть к нашему государству?

— Ошибаетесь, Владимир Алексеевич. У них ненависть не к государству, а только к его руководителям и презрение к народу, который этим руководителям не противостоит, и которого они никак не могут раскачать на это противостояние. Государство создавали они же сами как самое совершенное орудие массового порабощения, ограбления, а если надо, и истребления аборигенов. Зачем же ломать столь совершенную и отлаженную машину? При помощи этой машины можно сделать то, а можно сделать и это. Важно только, кто стоит у центрального пульта. Сперва у пульта стояли они. Потом Сталин отобрал у них пульт. Теперь они снова хотят его захватить. (Эх, Владимир Алексеевич, не знали Вы, когда писали эти слова, что вскоре захватят они власть в России, разграбят страну, вывезут деньги за рубеж! — Сост.)

Чтобы расшатать современное руководство, возбудить против него широкие массы, им нужна демократия. Свобода слова, печати, отмена цензуры, по крайней мере, свобода собраний и манифестаций. Но все эти свободы всегда были лишь средством, а не целью. Смешная цель — иметь возможность встать на трибуну и произнести речь. Зачем? Ну, вот добились, предположим, такого права. Давай, давай, говори свои речи! А говорить-то, оказывается, нечего. Да уже и не нужно. Потребность говорить существует, оказывается, только в процессе борьбы за право говорить. Нет, им демократия нужна как средство к достижению цели. Цель — власть.

Добившись же власти, они покажут нам демократию, как уже показали в первые годы после революции, да и позже. А ведь до 1917 года Владимир Ильич и иже с ним тоже боролись не за что иное, как за демократические свободы, которых мы теперь всласть вкусили и продолжаем вкушать. (Ох, Господи, все это мы уже видели и видим своими глазами каждый день! Какой же был провидец Солоухин. — Сост.)

Иван Шевцов. Остров дьявола

Глава из романа

На другой день Макс Веземан проснулся рано. Нужно было до выхода на службу «прокрутить» магнитофонную ленту на которой с помощью «клопа» был записан разговор в «башне». Речь шла о Латинии, где на недавних выборах победил блок левых. Сенатор возмущался тем, что Латиния разорвала дипломатические отношения с Израилем в знак протеста против поставки израильского оружия диктаторским режимам Латинской Америки. Его поддерживал Моше Аарон — представитель политических и религиозных кругов Тель-Авива. По его мнению, разрыв дипломатических отношений осложнит деятельность сионистов в Латинии. Им безапелляционно возражал Хаиме Аухер.

— Наши люди есть в левых партиях и, как мне известно, они вошли в правительство, — говорил он медленно, усталым голосом. — Надо, чтобы они действовали активно. И чтоб масоны взяли на себя на первых порах основную роль. Идите в науку, и вы возьмете правительство под свой контроль. Создавайте лицеи для одаренных.

— Они у нас есть, там учатся в основном наши дети, — робко вставил Пабло Мануэль, — племянник генерала, писатель из Латинии.

— Надо не в основном, а полностью, на все сто процентов, — подал голос его дядя — натовский генерал Стив Левитжер.

— Сто процентов — не совсем корректно, — отозвался Пабло Мануэль.

— Тогда шумите, что вас не принимают в лицеи, дискриминация, мол, расизм, — сказал сенатор.

— А кто поверит в эту заведомую ложь? — бойко заговорил Пьер Дуну.

— А по-вашему, правда, что Марк Шагал — великий художник? Но ведь верят, — сказал Моше Аарон. — Вот вы журналист. Поезжайте в Латинию, напишите книгу о народной власти, станете известным писателем. Прославляйте их революцию и ругайте капиталистов. Не стесняйтесь, легонько пожурите ястребов. Возглавьте движение за мир. Можете съездить в Москву. Получите статус прогрессивного писателя Латинской Америки. Дадим вам Нобелевскую или какую-нибудь другую премию, создадим рекламу. Вы станете придворным писателем, другом президента, его главным советником по вопросам культуры. Приберите к рукам средства оболванивания — прессу, телевидение, радио, кино. Это же могучая сила — средства рекламы и оболванивания. Из подонков-аборигенов вы наделаете гениев от литературы и искусства, и они будут служить вам верой и правдой. Я говорю это прежде всего вам, Пабло. У вас уже есть имя, литературное имя в Латинской Америке. Сделаем его всемирным. Съездите на Кубу. Там в их Академии у меня есть хороший приятель, я дам вам рекомендательное письмо, он поможет вам встретиться с Фиделем. Напишите о Кубе хороший репортаж, похвалите Фиделя и поругайте янки. Вас назовут красным. И хорошо, не пугайтесь этого ярлыка. Зато вы будете влиять на духовную жизнь народа, целой нации. Влиять так, как это нужно нам. Вы будете определять идеологию страны, государства. Станете во главе печатных органов. Поругивая империализм, хвалите нужных нам людей, создавайте им рекламу.

— Ваша задача, — сказал сенатор, — распространять идеологические вирусы. Например, вирус недоверия, подозрительности, ненависти и агрессивности.

— Ненависть и агрессивность — палка о двух концах, — усомнился генерал и предложил: — Были бы предпочтительней вирусы безволия, покорности, послушания.

— Нужны и те и другие, — сказал Моше Аарон. — Первые нужны Латинии сейчас, когда к власти пришли марксисты. Вторые нужны будут потом, когда у власти будут наши люди. Никогда не надо забывать о нашем божественном предначертании. Мы — поплавок, вечно прыгающий на поверхности взбаламученных вод, где исчезло столько кораблей, где на глубине лежат занесенные илом цивилизации.

— Особое внимание музыке, — вмешался Хаиме Аухер. — Музыка, песня — это невидимая, но чрезвычайно могучая сила. Разрушительная. Она вроде яда замедленного действия. Она вползает в души, в сознания незаметно, вытесняет оттуда все нежелательное для нас и сама поселяется там, наша музыка, сочиненная вами для аборигенов. Народ должен выбросить из сознания свои песни, как ненужный хлам, забыть их навсегда. Их должны заменить новые песни, придуманные вами Пабло, вами Пьер. Народ должен плясать под нашу музыку. И чтоб в песнях, в танцах на первом месте был секс. Откровенный, животный секс. Вообще секс должно возвести в культ, литература, театр, кино — все должно быть пропитано сексом. Секс разрушает не только нравственность, мораль, он подтачивает идеологию, главное оружие марксистов. Секс порождает цинизм во всем: в идеологии, в политике, в быту. Помните слова Евы Аулин: «На востоке надо воздействовать сексом». Девочке было тогда восемнадцать лет, но она хорошо понимала силу и власть секса. Надо активизировать деятельность института жен, расширить его сферу. Смотрите вперед, в завтрашний день. Нынешнее поколение не принимайте в расчет, ориентируйтесь на молодежь. Сделайте ее бесхребетной, послушной, как стадо баранов. А строптивых, несговорчивых, патриотов — дискредитируйте, травите, устраняйте физически. Но делайте это без шума, элегантно. Благо, у нас есть такое оружие. Ваше оружие, Кун, ваш «эликсир».

— Можно и другое, — сказал генерал, воспользовавшись долгой паузой. — Пистолет с микроскопическими отравленными стрелами. Стреляет бесшумно.

— Вы имеете в виду тот пистолет, что демонстрировал сенатор Черч? — уточнил сенатор Сол Шварцберреп. — Но шеф ЦРУ утверждал, что пистолет этот еще не был в деле.

— Не годится, — решительно отклонил Аарон и пояснил: — Стрела, хотя и микроскопическая, свидетельствует о насильственной смерти, акте террора. В этом отношении предпочтительней гамма-лучевое оружие «Рейдж», которое изобрел израильский инженер Итан Гарлеем.

— Террор малоэффективен, — робко отозвался писатель Пабло Мануэль. — На смену одним придут другие.

— Не придут, — категорично проскрипел Хаиме Аухер. — Об этом вы должны позаботиться, воспитайте общество пассивных, равнодушных к политике, бездуховных циников-вещистов. Создавайте кумиров и гениев из местных ресурсов. Берите дремучую посредственность и венчайте ее лаврами гениев, подкупайте, кормите с руки, не жалейте денег и лавровых венков. Запутайте, в грязных делах и шантажируйте. Приписывайте им научные открытия, к которым они не имеют никакого отношения. И это будет наш актив, наша опора. Их руками душите неугодных нам. И, повторяю, используйте везде секс. При помощи секса легче дискредитировать идеи коммунизма. Надо, чтоб само слово «коммунист» воспринималось как ругательство. Надо, чтоб на руководящих постах сидели посредственности и масоны. Посредственность способна довести любую идею до абсурда и опошлить ее. Власть имущая посредственность со временем глупеет, теряет чувство реальности, становится голым королем и посмешищем.

— Особенно облаченная властью посредственность, увенчанная лаврами гения, — вставил Моше Аарон и поспешно прибавил: — Прошу прощения.

Последние слова Аарона говорили о том, что старший брат был недоволен вставкой младшего брата. Хаиме Аухер не терпел ничьих реплик и требовал от слушателей полнейшего внимания. Говорил он медленно, лаконично, словами приказа, и никто не смел ему возразить или даже усомниться в его правоте. Наступила глухая пауза. Наконец Хаиме Аухер спросил:

— О чем я говорил? — и тут же сам себе ответил: — О детях. О молодежи. Все внимание им. Музыке и детям. Воспитать поколение в нужном нам духе. Секс. Да — секс. Детская литература, музыка должны быть в наших руках. Я думаю, из Пьера мог быть отличный детский писатель. Я прав, Пьер?

После долгой паузы послышался ответ Пьера:

— Мне нравится моя профессия журналиста. Мы создаем общественное мнение, а это не менее важно…

— Я вижу, вы недооцениваете детскую литературу, — сказал Аухер. — Жаль. Она формирует характер человека, закладывает фундамент. Речь идет о будущем. Дети должны думать вашими мыслями, разделять ваши вкусы, говорить вашими словами. Семена, запавшие в душу с детства, дают хорошие всходы.

— Детскому писателю нужен особый талант, — сказал Пьер.

— Талант? Вы его имеете от рождения, от Бога, — ответил Аухер. — Вы прирожденный писатель, журналист, литератор. А в детской литературе очень просто стать классиком. Там всякий полубред, полулепет, всякий примитив можно выдать за классику. И героев своих книг называйте не существующими в жизни именами. Например, Тук, Рек, Бин, Зон, Куч.

— Я не считаю, что Латиния станет второй Кубой, — раздался глухой бас генерала. — Президент Джонсон пообещал любой ценой не допустить марксистского режима в нашем полушарии. Вспомните его слова: «Американские страны не могут допустить, не должны допустить и не допустят в Западном полушарии еще одного коммунистического правительства». Это было сказано второго мая тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Хуан Гонсалес должен быть устранен в ближайшие три-четыре месяца, не позже. Об этом, надо полагать, позаботится ЦРУ. И чем быстрей, тем лучше.

И тогда всех словно прорвало: заговорили все сразу, перебивая друг друга:

— Надо действовать решительно, время пришло.

— Пример — Меир Кахане. Он заставил уважать нас и бояться. Люди Кахане должны действовать повсюду. Пусть взрываются в воздухе лайнеры, пусть горят автобусы и летят под откос поезда. Не мы, а гои должны постоянно испытывать страх.

— Но в самолетах могут быть наши братья…

— Жертвы неизбежны, но они оправданы высокой целью и конечным результатом. Идет борьба, «цель оправдывает средства», это сказано не мной, но я согласен.

— А я не согласен, — решительно сказал сенатор. — Кахане дискредитирует идею. Мы против открытого террора. Что же касается Латинии, то генерал прав — коммунизм надо душить в зародыше, пока он не стал прочно на ноги.

— Зачем допустили победу левых на выборах? Нельзя было допускать Хуана к власти. Любой ценой. Не допустили ж вы Кеннеди — второго, — это сказал Моше Аарон.

— Почему же об этом не позаботилась ваша «Моссад», — язвительно поддел сенатор. — Нельзя всю грязную работу взваливать на ЦРУ и тем самым вызывать в мире неприязнь к Америке.

— У нас по горло дел в Африке и на Ближнем Востоке, — отвечал Аарон. — Во всех государствах Черного континента мы хотим иметь своих людей и уже имеем. Но это стоит немалых денег.

— Не жадничайте. Тем более, что деньги платим мы, — сказал сенатор и продолжал: — Молодые лидеры Африки — это еще дикари, падкие на удовольствия, а, следовательно, на деньги. У них нет никаких идей, кроме амбиций. Разжигайте их самолюбие и властолюбие. Растлевайте, вползайте в постели к коронованным особам. Для этого у вас есть институт невест. И ссорьте, разжигайте национальную и племенную вражду. Африка должна быть наша. Проникновению русских надо положить конец.

— Нам мешают арабы, — вставил Аарон.

— Не преувеличивайте, — возразил сенатор. — Арабы — идиоты. Они из-за пустяка готовы друг другу горло перегрызть. Дайте им только повод: столкните лбами и отойдите в сторону, наслаждайтесь их потасовкой. Это же кретины и фанатики, которых Магомед лишил разума. Кончится нефть, и они — нищие — разбредутся по белу свету с протянутой рукой — милостыни будут просить.

— Не надо упрощать, Сол, — отозвался Хаиме Аухер. — Не все кретины и идиоты. Насер был умным. Таких, как Насер, надо тихо, бесшумно убирать, а на их место заранее готовить Садатов. Потому мы решили заглянуть к тебе, Генри, поторопить тебя с твоими «эликсирами». Это сильное и надежное оружие. Наши люди есть везде, во всех уголках планеты. И за «железным занавесом», который существует лишь в воображении журналистов, как пугало. Надо убирать с дороги всех, кто мешает нам. По списку. Я вот хочу спросить вас Кун. Вы жили в России и знаете ее не по писанине журналистов и отчетам дипломатов, которым я не верю. Возможно ли мирным путем изменить государственный строй, политическую систему Советов? Лично я против военного конфликта — в нем высокий процент риска и ничтожно малый шанс на успех. А как мирным путем достичь той же цели? Какое оружие в борьбе с Советами вы считаете главным, кроме вашего «эликсира» и того еще неизвестного, которое обещает нам этот нацист Дикс? Ваш «эликсир» эффективен, но он, как подспорье к главному.

— Я совершенно согласен с вами, мистер Аухер, — сильно заикаясь, начал Кун. — Военный конфликт с СССР имеет большой риск. Я думаю, что идеологическая интервенция — это и есть главное оружие против коммунизма, если им умело пользоваться. Для нас этот путь совершенно безопасен, тут нет никакого риска. Я только хотел высказать одну мысль на этот счет, если мне будет позволено. И прошу заранее извинить меня, если я заблуждаюсь… — в голосе Куна звучала рабская дрожь.

— Пожалуйста, говорите, — величественно разрешил Аухер.

— Я имею в виду так называемую новую эмиграцию инакомыслящих из Советского Союза. Мне кажется, ее надо предельно ограничить. Здесь от них польза не велика. Они нужны там, в России, как наш идеологический актив. Пусть там, внутри страны, требуют свободы, инакомыслия — во всем: в искусстве, литературе, науке, морали. А то, что получается: едет сюда, мягко говоря, явная посредственность, а мы должны выдавать их за авторитеты.

Он внезапно умолк, и пауза получилась долгой. Нарушил ее не Аухер, а его младший брат.

— Эмиграцию ограничить нельзя. Нам нужны эмигранты. Много нужно. Голда Меир мечтала о миллионе эмигрантов из России.

— Глупая мечта глупой бабы, — проворчал Аухер. — Кун прав: незачем тащить на Запад всякую шваль: писатели, киношники, артисты, музыканты. Какой от них прок? Грызутся между собой, требуют к себе внимания, пишут всякий вздор. Пусть этим делом занимаются там, у себя дома. Нас сейчас интересует главная основная работа вашей лаборатории — «А-777». Скажите, Кун, я спрашиваю вас, как специалиста: когда мы получим от вас эти загадочные три семерки?

— Дело в том, что ими, «семерками», занимается лично доктор Дикс, — ответил Кун. — Он держит свои исследования в строжайшем секрете даже от своих ближайших сотрудников, я имею в виду доктора Кларсфельда и себя.

— Это ненормально, Генри, — сказал генерал, явно обращаясь к своему брату Левитжеру. — Ты информировал нас, что у Дикса все о’кей, но на самом деле…

— Боюсь, что нацист морочит вам голову, — перебил генерала Аухер, — а вы. Генри, дезинформируете нас. История эта смахивает на обыкновенный саботаж.

— Мистер Аухер, позвольте объяснить. По докладу самого доктора Дикса работы над «А-три семерки» завершены, и он сейчас занимается изысканием вакцины, нейтрализующей действия этого чрезвычайно грозного оружия, то есть над противоядием, без которого он не решается приступить к опытам, то есть к испытанию самого оружия, опасаясь катастрофических последствий…

— Вы в этом уверены? Вы доверяете Диксу? — властно спросил Аухер. Вопрос относился к Генри Левитжеру.

— Я не могу поручиться, — робко пролепетал Левитжер. — У меня на этот счет появились сомнения и даже подозрения, и я решил предпринять меры…

— Что конкретно вы решили? — Тон Аухера суров.

— Предложить доктору Диксу ввести в курс своих исследований Куна и Кларсфельда.

— Не предложить, а приказать, заставить. А затем отстранить самого Дикса. Послать на покой, — твердо распорядился Аухер.

И опять долгая пауза. Затем кто-то заговорил вполголоса, между собой. Аухер спросил:

— Что? О чем вы?

— О «Черной книге», — негромко ответил чей-то голос.

— Этого француза? Что с ним? Он еще жив? — спросил Аухер.

— Сейчас он на Кубе, — ответил генерал.

— А что же ваши из «Моссада»? — опять Аухер с упреком.

— Должно быть, очередь не дошла, — ответил Аарон.

На этих словах запись прекратилась. Макс нажал на клавишу «Стоп». Он долго сидел в раздумье. Собственно, ничего нового, все, что он услышал сейчас, было ему известно, он об этом догадывался. Поражали, пожалуй, откровенность и цинизм собеседников, их полное единомыслие в главном: ненависть к СССР, чванливость и высокомерие. И все же пленку эту нужно переслать в «Центр», для информации. <…>

Слугарев заговорил негромко, дрогнувшим голосом:

— Иногда хочется подняться над землей и закричать на всю планету: «Люди! Человеки! Мои беспечные братья! Очнитесь от сионистского гипноза! Стряхните с себя мерзкое отвратительное тряпье лжи, духовного и телесного разврата, который вселил в ваши доверчивые души Сион! Возьмитесь за руки и станьте грозной неприступной скалой в преддверье пропасти двухтысячного года и не дайте столкнуть себя в бездну сионистского ада! Вы не гои, не двуногий скот, как вас презрительно называют те, кто нарек себя «божьими избранниками». Вы люди, созидатели, творцы, гении. Вас миллиарды. Их, разрушителей, ничтожные миллионы. Наберитесь мужества и гордости, набросьте на их хищные, ядовитые пасти узду, вырвите у них смертоносное жало, лишите их воровски присвоенных себе привилегий и благ, заставьте их жить, как все, на равных со всеми, лишите их награбленного золота и тех кровавых триллионов, с помощью которых они диктуют свои условия и правила жизни народам и государствам, покупают президентов, премьеров и министров, генералов а дипломатов, художников и журналистов.

Приложения

Надежда Ильичева. Владимир Мономах

«…Киевляне же, не хотя иметь Святославичев, возмутилися и разграбили домы тех, которые о Святославичах старались: Первее дом Путяты тысяцкого, потом жидов многих побили и домы их разграбили за то, что сии многие обиды в торговых делах Христианом вред чинили. Множество же их, собрався к их синагоге, огородяся, оборонялись, елико могли прося времени до прихода Владимирова. Вельможи же киевские видя такое великое смятение и большего опосаясь, едва уговоря народ, послали второе ко Владимиру, прося, чтобы немедля пришел и народ мятусчейся успокоил обявляя, если не ускорит пришествием, то «опасно, чтобы невестку твою, великую княгиню, бояр, церкви и монастыри не разграбили, и ежели то учинится, то никто кроме тебя, ответа пред Богом дать не должен». Владимир, слышав сие, вельми ужасася и вскоре послал о всем возвестить Святославичам, сам пошел в Киев, и когда приближился в неделю апреля 20, встретил его за градом народ многочисленный, потом бояре тоже у врат града; митрополит Никифор со епископы и причтом церковным приняли его с честию и радостию великою и проводили до дому княжеского.

Тако прият Владимир престол со удовольствием всего народа, мятеж же преста. Однако ж просили его всенародно о управе на жидов, что отняли все промыслы Христианом и при Святополке имели великую свободу и власть, через что многие купцы и ремесленники разорилися; они же многих прельстили в их закон и поселились домами междо Христианы, чего прежде не бывало, за что хотели всех побить и домы их разграбить. Владимир же отвечал им: «Понеже их всюду и в разных княжениях вошло и населилось много и мне не пристойно без совета князей, паче же против правости, что они допусчены преждними князи, ныне, на убивство и грабление их позволить, где могут многие невинные погибнуть. Для того немедленно созову князей на совет».

И вскоре послал всех звать ко Киеву. Когда же князи съехались на совет у Выдобыча, по долгом рассуждении установили закон таков: «Ныне из всея Руския земли всех жидов со всем их имением выслать и впредь не впусчать; — и если тайно войдут, — вольно их грабить и убивать». — И послали по всем градам о том грамоты, по которым везде их немедленно выслали, но многих по градам и на путях своевольные побили и разгорабили. С сего времени жидов в Руси нет, и когда который приедет, народ грабит и убивает…»

«Великий Князь Владимир Мономах, сын Всеволода I, сего имени II-ой». Летопись Нестора

Владимир Мономах в нашей истории — человек-эпоха, человек-символ величия Древней Руси, ее державной мощи. Потому и венчались на царство наши государи его шапкой — Шапкой Мономаха. Удивительно это название русского царского венца. Оно как бы само собой возникло в народе. В нем выражено его отношение к Царю, как к отцу семейства, принявшем на себя всю ответственность за него. Так каждый русский мужик в своей непременной шапке (маленькой копии царской) должен был нести ответственность за свою семью.

Царем Владимир Мономах никогда не был, а Великим Князем Киевским стал только в 60 лет. Но главой русского семейства стал гораздо раньше по своим деяниям и по своему нравственному авторитету. Большую часть жизни он княжил в захолустном Переяславле южном, маленькой крепости на границе Руси, и к Великому Княжению вовсе не стремился. Для блага русской земли он должен был здесь, в Переяславле, отражать набеги тогдашних наших врагов — половцев. И от этого тяжкого бремени не уклонялся. Сам водил полки в половецкие степи до глубокой старости.

Конечно, одному ему со своей дружиной, даже и богатырской, отразить многочисленные половецкие рати было невозможно. Надо было как-то уговорить и других князей прислать войска или хотя бы лошадей для защиты русской границы, а это было очень не легко. Князья привыкли думать, что Мономах как-нибудь там и один управится. И все-таки, ценой неимоверных усилий, ему удалось создать единое русское войско и навсегда отразить набеги половцев от наших границ.

Владимир Мономах, как любящий отец, собирал княжеские съезды. Смиренно кланялся для блага родной земли, убеждал, умолял, чтобы каждый довольствовался своим уделом, и прекратилась междоусобная брань. Надо сказать, что и здесь его усилия увенчались успехом. Правда, держался этот мир только авторитетом князя, а вскоре после его смерти опять брат пошел на брата. Но благородная цель Мономаха была достигнута. Дан пример способа и возможности собирания Руси, и навсегда закреплено в народной памяти, что Русская Земля — единое государство, где живет единый народ.

Киевский князь Святополк умер и 1113 году. Сразу после его смерти началось восстание киевлян. Пользуясь моментом безвластия, они кинулись расправляться с притеснявшими их по попустительству Святополка ростовщиками-евреями и боярами. Сам Святополк был очень сребролюбив и скуп, изобретателен в способах обогащения. Ростовщикам-евреям, ссужавшим его деньгами, он давал многие льготы, пользуясь которыми те грабили население. Неопытные в финансовых вопросах и никогда не имевшие дело с ростовщиками-профессионалами, наши предки скоро вынуждены были только для того, чтобы уплатить проценты по долгу продавать все свое имущество, отдавать в рабство жену и детей. И вот наступила расплата. Народ врывался в дома богатых бояр и ростовщиков, сметая все на воем пути. На всей Руси тогда был только один князь, который пользовался таким уважением, что мог остановить бунт. Этот князь был Владимир Мономах. К нему в Переяславль и послали гонцов оставшиеся в живых киевские бояре.

«Князь! Приезжай Киев! Если ты не приедешь, то знай, что произойдут большие несчастья. Тогда не только Путятин двор (Путята — один из богатейших бояр Киева) или дворы сотских и дворы ростовщиков будут разгромлены народом, но пойдут и на вдову покойного князя (Святополка), твою невестку, и на всех бояр, и на монастыри. Ты, князь, будешь в ответе, если народ разграбит монастыри!»

Из этого панического по тону послания ясно видно, как боятся бояре, что Мономах не приедет. И действительно, он не соглашался ехать до тех пор, пока старший в роду Ярославичей Черниговский князь Олег Гориславич не отказался от Киевскою престола.

Торжественное прибытие Мономаха в Киев сразу усмирило народную стихию. Киевляне знали, приехал законный правитель, князь, отец и защитник, который всех рассудит по справедливости. Так и было. Мономах немедленно издал новый закон (в совете с другими князьями, заметьте), этот закон освободил всех, попавших и долговую кабалу к ростовщикам-евреям. Отныне проценты по долгу не должны были превышать треть суммы, которую дали в долг. Причем, эти «третины» ростовщик мог получить только три раза, а потом терял право на возвращение данной в долг суммы. То есть, практически Владимир Мономах уничтожил ростовщичество, — кому захочется дать в долг 100 рублей, и назад получить столько же. Так давать могли только христиане-благотворители. Потом всем ростовщикам-евреям предложили, забрав все свое имущество без изъятия, оставить пределы нашего государства. Это было очень гуманно по отношению к ним. Ведь ничем, кроме ростовщичества, они заниматься не умели, а при действии нового закона просто разорились бы и потеряли свое имущество. Да и жизни их при накопившейся в народе ненависти грозила опасность. Мономах не мог, подобно Святополку, вместо того, чтобы посылать свои полки отражать набеги половцев, поставить их охранять дворцы ростовщиков.

Как показывает история, без «иностранных инвестиций» экономика Руси быстро пошла и гору. Богатели крестьяне, развивалась национальная внутренняя и внешняя торговля, так как в уставе Мономаха давались льготы русским купцам, потерявшим товары при кораблекрушении, на войне или при пожаре. Успешно развивались торговые и дипломатические отношения с Византией и Западной Европой. На княжеском дворе Владимир Мономах сам вершил суд. Каждый из его подданных мог найти у князя справедливое решение своего дела.

Время правления Русской Землей Владимиром Мономахом (1113–1125) было счастливейшим в истории Древней Руси.

Князь крепко держал государство и своих руках. Русские богатыри охраняли его границы. Верными помощниками отцу были сыновья. В новгородских землях святой Мстислав Великий строил крепости для защиты северных границ Руси. Из Переяславля южного Ярополк ходил на Дунай закреплять придунайские города за Русью. В Смоленске княжил его сын Вячеслав, в Ростово-Суздальских землях — Юрий Долгорукий, в Волынских — Андрей.

До семидесяти лет Мономах сам возглавлял русские войска, водил их в походы. До последнего дня все свои могучие духовные силы он отдавал объединению Руси, держанию мира внутри государства и защите его от внешних врагов. И он достиг своей цели. Иноплеменники при его жизни уже не смели нападать на нашу землю. Народ благоденствовал, потому что сильной волей князя были прекращены усобицы, во всех городах чинился суд по справедливым, учитывающим интересы всех сословий, законам.

По преданию, из Царьграда дед Владимира по матери, Византийский император Константин Мономах, прислал ему царский венец (знаменитую Шапку Мономаха) и царские бармы (оплечья). Копия Шапки Мономаха, сделанная предположительно в XIV веке, хранится ныне в Оружейной палате Московского Кремля.

Много поту утер за Русскую Землю» сей великий князь, как написано в летописи. Он был образованнейший и богато одаренный многими талантами человек. Из завещания, которое Мономах оставил своим детям и всем нам, русским людям, видно, какое чистое и устремленное к Богу сердце он имел. «Лишаемый — не мсти, ненавидимый — люби, гонимый — терпи, хулимый — молчи. Избавляй обижаемого, давай суд сироте, оправдывай вдовицу, сам оправдывай, а не давай сильным губить человека. Лжи остерегайся и пьянства, от этого ведь душа погибает и тело…» Умер он на семьдесят четвертом году жизни, близ построенной им на реке Альте церкви в честь святого страстотерпца князя Бориса, на этом месте убиенного.

Илларион Митрополит Киевский. Слово о Законе и Благодати

О Законе, через Моисея данном, и о Благодати и Истине через Иисуса Христа явленной, и как Закон отошел, (а) Благодать и Истина всю землю наполнили, и вера на все народы распространилась и до нашего народа русского (дошла). И похвала князю нашему Владимиру, которым мы крещены были. И молитва к Богу от всей земли нашей.

Господи, благослови, Отче.

Благословен Господь Бог Израилев, Бог христианский, что посетил народ Свой и сотворил избавление ему, что не попустил до конца твари Своей идольским мраком одержимой быть и в бесовском служении погибнуть. Но оправдал прежде племя Авраамово скрижалями и Законом, после же через Сына Своего все народы спас. Евангелием и Крещением вводя их в обновление пакибытия, в Жизнь Вечную.

Да восхвалим и прославим Его, хвалимого ангелами беспрестанно и поклонимся Тому, Кому поклоняются херувимы и серафимы, ибо Он призрел народ Свой. И не посланник (Его), не вестник, но Сам спас нас, не призрачно придя на землю, но истинно, пострадав за нас плотию до смерти и с Собою воскресив нас.

Ибо к живущим на земле человекам, в плоть облекшись, пришел, к сущим же во аде чрез распятие и положение во гроб сошел — да познают те и другие, живые и мертвые, (день) посещения своего и Божиего пришествия и уразумеют: крепок и силен Бог живых и мертвых. Ибо кто Бог так великий, как Бог [наш]! Он единый, творящий чудеса, положил Закон в предуготовление Истины и Благодати — да обвыкнет в нем человеческое естество, от многобожия идольского уклоняясь, в единого Бога веровать; да, как сосуд оскверненный, человечество, омытое водою, законом и обрезанием, примет млеко Благодати и Крещения. Ибо Закон — предтеча и слуга Благодати и Истины, Истина же и Благодать — служители Будущего Века, Жизни Нетленной.

Как Закон приводил подзаконных к благодатному Крещению, так Крещение сынов своих провождает в Жизнь Вечную. Ведь Моисей и пророки о Христовом пришествии поведали, Христос же и апостолы Его — о воскресении и о Будущем Веке. Но напоминать в писании сем и пророческие предсказания о Христе, и апостольское учение о Будущем Веке — (значит говорить) лишнее и впадать в тщеславие. Ибо повторение (того, о чем) в других книгах написано и вам известно, подобно дерзости и славолюбию.

Ведь не к несведущим пишем, но к довольно насытившимся сладости книжной, не к враждующим с Богом иноверным, но к самим сынам Его, не к чуждым, но к наследникам Царства Небесного.

Но о Законе, через Моисея данном, и о Благодати и Истине, явленной через Христа, повесть сия; и (о том), чего достиг Закон, а чего — Благодать. Прежде Закон, потом Благодать; прежде тень, потом Истина. Образ же Закона и Благодати — Агарь и Сарра, раба Агарь и свободная Сарра. Раба прежде, потом свободная. Да разумеет читающий: Авраам ведь от юности своей Сарру имел женой — свободную, а не рабу.

И Бог ведь прежде век изволил и замыслил Сына Своего в мир послать и тем явить Благодать. Сарра же не рождала, поскольку была неплодна. Не (вовсе) была неплодна, но заключена была Божиим Промыслом, (чтобы ей) в старости родить. Безвестное же и тайное Премудрости Божией сокрыто было от ангелов и человек не как неявное, но как утаенное и должное явиться в конце веков. Сарра же сказала Аврааму: «Вот заключил меня Господь Бог, (и) не (могу) родить. Войди же к рабе моей Агари и роди от нее». Благодать же сказала Богу:

«Если не время сойти мне на землю и спасти мир, сойди (Ты) на гору Синай и установи Закон».

Послушался Авраам речей Сарриных и вошел к рабе ее Агари. Внял же и Бог словесам Благодати и сошел на Синай.

Родила же Агарь-рабыня от Авраама-раба, сына рабы. И нарек Авраам имя ему Измаил. Принес же и Моисей от горы Синайской Закон, а не Благодать, тень, а не Истину.

После же, когда состарились Авраам и Сарра, явился Бог Аврааму, сидящему пред дверьми кущи своей в полдень у дуба Мамврийского. Авраам же пошел навстречу Ему, поклонился Ему до земли и принял Его в кущу свою. Когда же приблизился век сей к концу, посетил Господь род человеческий и сошел с Небес, войдя в утробу Девы. Приняла же Его Дева с поклонением в кущу плотяную неболезненно, говоря так ангелу: Се, Раба Господня; да будет мне по слову твоему. Тогда же открыл Бог лож есна Сарры, и, зачав, родила Исаака, свободная свободного. И когда посетил Бог естество человеческое, явилось (дотоле) безвестное и утаенное, и родилась Благодать — Истина, а не Закон, сын, а не раб. И как только отрок Исаак был вскормлен грудью и окреп, устроил Авраам пир великий, когда Исаак [сын его] отнят был от груди. Когда Христос явился на землю, не успела еще Благодать окрепнуть и младенчествовала более тридцати лет — тогда же (и) Христос неведом был. Когда же была вскормлена и окрепла, и явилась Благодать Божия всем людям на реке Иорданской, сотворил Бог угощение и пир великий с Тельцом, вскормленным от века, возлюбленным Сыном Своим Иисусом Христом, созвав на общее веселье Небесное и земное, совокупив ангелов и человеков. После же Сарра, увидев Измаила, сына Агари, играющего с сыном своим Исааком, и как Исаак обижен был Измаилом, сказала Аврааму: «Выгони эту рабыню и сына се, ибо не наследует сын рабыни сей с сыном свободной».

По Вознесении же Господа Иисуса, когда ученики (Его) и иные, уверовавшие уже во Христа, пребывали в Иерусалиме, и было смешение иудеев и христиан. Крещение благодатное терпело обиды от обрезания законнического; и не принимала в Иерусалиме христианская Церковь епископа из необрезанных, ибо обрезанные, будучи первыми, творили насилия над христианами — сыны рабыни над сынами свободной. И бывали между ними многие распри и «которы» (споры, ссоры. — Слав.). Свободная же Благодать, увидев чад своих христиан притесняемыми от иудеев, сынов рабского Закона, возопила к Богу: «Удали иудейство и Закон (его), расточи по странам — какое же общение между тенью и Истиною, иудейством и христианством!».

И изгнана была Агарь-рабыня, с сыном ее Измаилом; и Исаак, сын свободной, наследовал Аврааму, отцу своему. И изгнаны были иудеи и рассеяны по странам, и чада благодатные, христиане, стали наследниками Бога и Отца. Ибо отошел свет луны, когда солнце воссияло, — так и Закон (отошел), когда явилась Благодать; и стужа ночная сгинула, когда солнечное тепло землю согрело. И уже не теснится в Законе человечество, но в Благодати свободно ходит. Ведь иудеи при свече Закона делали свое оправдание, христиане же при благодатном солнце свое спасение созидают.

Так, иудеи тенью и Законом оправдывались, но не спасались, христиане же Истиною и Благодатью не оправдываются, а спасаются. Ибо у иудеев оправдание, у христиан же — спасение. И поскольку оправдание — в этом мире, а спасение — в Будущем Веке, иудеи земному радуются, христиане же — сущему на Небесах.

И к тому же, оправдание иудейское скупо было, из-за ревности, не распространялось на другие народы, но только в Иудее одной было. Христианское же спасение благо и щедро простирается во все края земные. Сбылось благословение, ибо старшинство Манассии левой рукою Иаковлевой благословлено было, Ефремове же младшинство — десницей. Хотя и старше Манассия Ефрема, но благословением Иаковлевым меньшим стал. Так и иудейство: хотя и раньше (оно) явилось, но чрез Благодать христианство большим стало. Когда Иосиф сказал Иакову: «На этого, отец, возложи десницу свою, ибо он старше», — Иаков отвечал: «Знаю, чадо, знаю; и он вознесется меж людьми, но брат его меньший больше его станет, и племя его будет во многих народах». Так и произошло. Закон раньше был, и вознесся в малом, и отошел; вера же христианская, явившись после, больше первого стала и распространилась среди многих народов.

И Христова Благодать всю землю объяла и, как вода морская, покрыла ее. И все, отложив старое, обветшавшее в ревности иудейской, нового держатся, по пророчеству Исаии: «Ветхое миновало — новое вам возвещаю. Пойте Богу песнь новую и славьте Имя Его от концов земли: и ходящие в море, и плавающие по нему, и острова все». И еще: «Работающие на Меня нарекутся именем новым, которое благословится на земле, ибо благословят (они) Бога истинного».

Ведь прежде в одном Иерусалиме (Богу) поклонялись, ныне же — по всей земле. Как сказал Гедеон Богу: «Если рукой моей спасаешь Израиля — да будет роса на руне только, по всей же земле — сушь.» И стало так. Ибо по всей земле сушь была прежде: идольской ложью народы одержимы; и потому росы благодатной не приемлют; только в Иудее знаем был Бог, и, во Исраили велие Имя Его, и в вкушения Адамова от древа! Сотворившие же с Ним сие преткнулись о Него, как о камень, и сокрушились, как и говорил Господь: «Упавший на камень сей сокрушится, а на него упадет — его сокрушит. Ибо пришел к ним, во исполнение пророчеств, изреченных о Нем, как и говорил: Я послан только к погибшим овцам дома Израилева.» И еще: «Не нарушить пришел Я (Закон], но исполнить.» И Хананеянке, иноплеменнице, просящей об исцелении дочери своей, говорил:

«Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам.» Они же называли Его лжецом и от блуда рожденным, и (силою) Веельзевула бесов изгоняющим. Христос слепых у них сделал зрячими, прокаженных очистил, согбенных выпрямил, бесноватых исцелил, расслабленных укрепил, мертвых воскресил. Они же, как злодея, мучили (Его), пригвоздив ко Кресту. И потому пришел на них гнев Божий, смертельный.

Ибо сами они поспешествовали своей погибели. Когда рассказал Спаситель притчу о винограднике и делателях: Что сделает Он с этими виноградарями? — отвечали: злодеев сих предаст злой смерти, а виноградник отдаст другим виноградарям, которые будут отдавать ему плоды во времена свои.

И сами были пророками своей погибели, ибо Он пришел на землю посетить их, и не приняли Его. Поскольку дела их темны были — не возлюбили света: не явились бы дела их, ибо (они) темны. И вот потому-то, подходя к Иерусалиму и увидев град, прослезился Иисус, говоря о нем: «Если бы разумел ты в сей день свой, что к миру твоему! Ныне же сокрыто от очей твоих, что придет срок твой, и возведут враги твои частокол вокруг тебя, и обидят тебя, и окружат тебя отовсюду, и разобьют тебя и чад твоих в тебе за то, что не разумел времени посещения твоего!. «И еще: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и Вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст», как и произошло, ибо пришли римляне, пленили Иерусалим и разбили его до основания. Погибло с тех пор иудейство, и закон с ним, как вечерняя заря, угас, и рассеяны были иудеи по странам — да не пребудет злое совокупно!

Ведь пришел Спаситель, и не принят был Израилем. И, по евангельскому слову, пришел к своим, и свои Его не приняли. Язычниками же принят был, как сказал Иаков: и Он — чаяние языков, ибо и по рождении Его прежде поклонились Ему волхвы из язычников, а иудеи убить Его искали, из-за Него и (совершилось) избиение младенцев. И сбылось слово Спасителя, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; а сыны Царства извержены будут во тьму внешнюю. И еще, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его, ибо к ним послал учеников Своих, говоря: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет. Идите, научите все народы, крестя их во Имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать всё, что Я повелел вам.

И подобало Благодати и Истине над новыми народами воссиять. Ибо не вливают, по словам Господним, вина учения нового, благодатного в мехи ветхие, обветшавшие в иудействе: прорываются мехи, и вино вытекает. Не сумевшие удержать тени Закона, столько раз поклонявшиеся идолам, как удержат учение истинной Благодати! Но новое учение — в новые мехи, новые народы: и сберегается то и другое. Так и есть. Ибо вера благодатная по всей земле распространилась и до нашего народа русского дошла. И законническое озеро высохло, евангельский же источник наполнился вод и всю землю покрыл и до нас разлился. Ведь вот уже и мы со всеми христианами славим Святую Троицу, а Иудея молчит. Христос прославляется, а иудеи проклинаются, язычники приведены, а иудеи отринуты, как сказал (Господь через) пророка Малахию: «Нет Мне нужды в сынах Израилевых и жертвы от рук их не приму, ибо от востока и запада Имя Мое славится в странах, и на всяком месте фимиам Имени Моему приносится, ибо Имя Мое велико между народами». И Давид: «Вся земля да поклонится Тебе и поет Тебе; и: Господи, Господь наш, чудно Имя Твое по всей земле!» И уже не идолослужителями зовемся, но христианами; не лишенными надежды, но уповающими на Жизнь Вечную.

И уже не капища сатанинские воздвигаем, но Христовы церкви созидаем. Уже не закапаем друг друга (в угоду) бесам, но Христос за нас закапаем бывает и раздробляем в жертву Богу и Отцу.

И уже не жертвенную кровь вкушая, погибаем, но Христову Пречистую Кровь вкушая, спасаемся. Все страны Благой Бог наш помиловал и нас не презрел, восхотел — и спас нас, и в разумение Истины привел. Ибо когда опустела и высохла земля наша, когда идольский зной иссушил ее, внезапно потек источник евангельский, напояя всю землю нашу. Как и сказал Исаия: пробьются воды ходящим в пустыне, и безводное обратится в болота, и в земле жаждущей источник воды будет.

Когда мы были слепы, и истинного света не видели, но во лжи идольской блуждали, к тому же были глухи к спасительному учению, помиловал нас Бог, и воссиял в нас свет разума, чтобы познать Его, по пророчеству: «Тогда отверзутся очи слепых, и уши глухих услышат». И когда мы претыкались на путях погибели, последуя бесам, и пути, ведущего к жизни, не ведали, к тому же бормотали языками нашими, молясь идолам, а не Богу своему и Творцу, посетило нас человеколюбие Божие… И уже не последуем бесам, но ясно славим Христа, Бога нашего, по пророчеству: «Тогда вскочит, как олень, хромой, и ясен будет язык гугнивых». И когда мы были подобны зверям и скотам, не разумели, (где) десница, (где) шуйца, и земному прилежали, и нимало о небесном не заботились, послал Господь и нам заповеди, ведущие в Жизнь Вечную, по пророчеству Осии: «И будет в день оный, говорит Господь, завещаю им Завет с птицами небесными и зверьми земными, и скажу не Моему народу: «вы Мой народ», а он скажет Мне: «Ты Господь Бог наш!». И так, будучи чуждыми, мы людьми Божиими нарекались и, бывшие врагами, мы сынами Его прозывались. И не хулим по-иудейски, но по-христиански благословляем, и не собираем совет, чтобы распять (Его), но чтобы Распятому поклониться. Не распинаем Спасителя, но руки к Нему воздеваем. Не прободаем ребр, но от них пьем источник нетления. Не тридцать сребреников наживаем на Нем, но друг друга и весь живот наш Ему предаем. Не таим Воскресения, но во всех домах своих возглашаем: Христос воскресе из мертвых! Не говорим, что (Он) был украден, но (что) вознесся туда, где и был. Не неверуем, но, как Петр, говорим Ему: Ты — Христос, Сын Бога Живаго, и с Фомою: «Ты есть Господь наш и Бог», и с разбойником: «Помяни нас, Господи, во Царствии Твоем!». И так веруя в Него и храня предания святых отцов семи Соборов, молим Бога еще и еще потрудиться и направить нас на путь заповедей Его. Сбылось на нас реченное о язычниках:

«Обнажит Господь мышцу Свою святую перед всеми народами, и узрят во всех концах земли спасение Бога нашего». И другое: «живу Я, говорит Господь, и предо Мною преклонится всякое колено, и всякий язык будет исповедыватъ Бога.» И Исаии: «Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими; и явится слава Господня, и узрит всякая плоть [спасение Божие].» И Даниила: «Все люди, племена и языки послужат Ему». И Давида: «Да исповедаются Тебе люди, Боже, да исповедуются Тебе люди все, да возвеселятся и возрадуются языки» и: «Восплещите руками все народы, воскликните Богу гласом радости; ибо Господь Всевышний страшен, — великий Царь над всею землею.» И ниже: «Пойте Богу нашему, пойте; пойте Царю нашему, пойте, ибо Бог — Царь всей земли; пойте все разумно. Бог воцарился над народами» и: «Вся земля да поклонится Тебе и поет Тебе, да поет имени Твоему, [Вышний]!» и: «Хвалите Господа, все народы, прославляйте все племена», и еще: «От востока и до запада хвалимо Имя Господне. Высок над всеми народами Господь, над небесами слава Его», как Имя Твое, Боже, так и хвала Твоя до концов земли, услышь нас. Боже, Спаситель наш, упование всех концов земли и находящихся в море далече и: Да познаем на земле путь Твой, во всех народах спасение Твое, и: Цари земные и все народы, князья и все судьи земные, юноши и девицы, старцы и отроки да хвалят Имя Господа. И Исаии: «Послушай Меня, народ Мой, [говорит Бог], и цари, ко Мне прислушайтесь, ибо Закон от Меня изойдет, и суд Мой — свет народам. Приблизится скоро правда Моя и снизойдет, как свет, спасение Мое. Меня острова ждут, и на мышцу Мою страны уповают». Хвалит же хвалебным гласом римская страна Петра и Павла, от них уверовавшая в Иисуса Христа, Сына Божия, Асия и Эфес, и Патмос — Иоанна Богослова. Индия — Фому, Египет — Марка. Все страны, и города, и народы чтут и славят каждый своего учителя, научившего их православной вере. Похвалим же и мы, по силе нашей, малыми похвалами, великое и дивное сотворившего, нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, которые во времена своего владычества мужеством и храбростью прослыли в странах многих и ныне победами и силою поминаются и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли.

Сей славный, рожденный от славных, благородный — от благородных, князь наш Владимир возрос, окреп от детской младости, паче же возмужал, крепостью и силой совершенствуясь, мужеством же и умом преуспевая, и единодержцем стал земли своей, покорив себе соседние народы, иных — миром, а непокорных — мечом. И вот на него, во дни свои живущего и землю свою пасущего правдою, мужеством и умом, сошло на него посещение Вышнего, призрело на него Всемилостивое Око Благого Бога. И воссиял разум в сердце его, чтобы уразуметь суету идольской лжи, взыскать же Бога Единого, создавшего всю тварь, видимую и невидимую. К тому же всегда он слышал о благоверной земле греческой, христолюбивой и сильной верою: как (там) Бога Единого в Троице почитают и поклоняются (Ему), как у них являются силы, и чудеса, и знамения, как церкви людьми наполнены, как веси и города благоверны, все в молитвах предстоят, все Богу служат. И услышав это, возжелал сердцем, возгорелся духом, чтобы быть ему христианином и земле его также быть (христианской), что и произошло по изволению Божию о естестве человеческом. Ибо совлекся князь наш и с ризами ветхого человека сложил тленное, отряхнул прах неверия и вошел в святую купель и возродился от Духа и воды, во Христа крестившись, во Христа облекшись. И вышел из купели убеленным, став сыном нетления, сыном Воскресения, имя приняв вечное, именитое в поколениях и поколениях — Василий, коим вписан он в Книге Жизни, в вышнем граде, в нетленном Иерусалиме. После того, как это произошло, не оставил он подвига благоверия, не этим только явил сущую в нем к Богу любовь, но подвигнулся дальше, повелев по всей земле своей креститься во Имя Отца и Сына и Святаго Духа и ясно и велегласно во всех городах славить Святую Троицу и всем стать христианами: малым и великим, рабам и свободным, юным и старым, боярам и простолюдинам, богатым и бедным.

И не было ни одного, противящегося благочестивому его повелению. Да если кто и не любовью, то из страха (перед) повелевшим крестился — ибо было благоверие его с властью сопряжено. И в одно время вся земля наша восславила Христа с Отцом и со Святым Духом.

Тогда начал мрак идольский от нас отходить, и заря благоверия явилась. Тогда тьма бесослужения сгинула, и слово евангельское землю нашу осияло.

Капища разрушались, а церкви поставлялись, идолы сокрушались, а иконы святых являлись, бесы бежали — Крест города освящал.

Пастыри словесных овец Христовых, епископы, стали пред святым алтарем, принося Жертву Бескровную. Пресвитеры и диаконы и весь клир украсили и лепотой облекли святые церкви. Труба апостольская и евангельский гром все грады огласили. Фимиам, возносимый к Богу, освятил воздух. Монастыри на горах воздвигли; черноризцы явились; мужи и жены, и малые и великие — все люди заполнили святые церкви, восславили (Бога), воспевая: Един свят, един Господь Иисус Христос во славу Бога Отца! Аминь. Христос победил! Христос одолел! Христос воцарился! Христос прославился! Велик Ты, Господи, и чудны дела Твои! Боже наш, слава Тебе!

Как же восхвалим тебя, о пречестный и славный среди земных владык, премужественный Василий! Как подивимся величию, крепости и силе (твоей), какую благодарность воздадим тебе за то, что чрез тебя познали Господа и ложь идольскую избыли, что твоим повелением по всей земле твоей славится Христос! Как назовем тебя, христолюбче? Друже правды, вместилище разума, гнездо милости! Как уверовал? Как возгорелся любовию Христовой? Как вселился в тебя разум выше разума земных мудрецов — чтобы Невидимого возлюбить и к небесному устремиться?!

Как взыскал Христа, как предался Ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай, учитель наш, откуда повеяло на тебя благоухание Святаго Духа? Где испил от сладкой чаши памяти о Будущей Жизни? Где вкусил и увидел, как Благ Господь? Не видел ты Христа, не ходил ты за Ним — как же стал учеником Его? Другие и видев Его, не уверовали. Ты же, не видев, уверовал. Поистине, сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, реченное Фоме: блаженны невидевшие и уверовавшие.

Поэтому дерзновенно и без сомнения взываем к тебе, о блаженный! Сам Спаситель нарек тебя блаженным, ибо ты уверовал в Него и не соблазнился о Нем, по слову Его неложному: и блажен, кто не соблазнится о Мне. Ведь знающие Закон и пророков распяли Его. Ты же, ни Закона, ни пророков не почитавший, Распятому поклонился.

Как твое сердце отверзлось, как вошел в тебя страх Божий, как проникся ты любовью к Нему? Не видел апостола, который пришел (бы) в землю твою и нищетою своею, и наготою, гладом и жаждою сердце твое к смирению приклонил (бы). Не видел, (как) беса изгоняют именем Иисуса Христа, как болящие выздоравливают, немые говорят, огонь в холод претворяется, мертвые встают — всего этого не видев, как же уверовал? Чудо дивное! Другие цари и властелины, видев, как все это совершается святыми мужами, не веровали, но, более того, на муки и страдания предавали их. Ты же, о блаженный, без всего этого притек ко Христу, только через благое размышление и остроумие уразумев, что Един есть Бог. Творец невидимого и видимого, небесного и земного, и что (Он) послал в мир, спасения (нашего) ради, возлюбленного Сына Своего. И об этом помыслив, вошел в святую купель. То, что другим уродством кажется, для тебя стало силою Божией. К тому же, кто расскажет о многих твоих ночных милостях и дневных щедротах, которые убогим творил (ты), сирым, болящим, должникам, вдовам и всем просящим милости. Ибо слышал ты слово, сказанное Даниилом Навуходоносору: «Да будет угоден тебе совет мой, царь Навуходоносор: грехи твои милостями очисти и неправды твои — щедротами нищим». То, что слышал ты, о пречестный, не для слуха оставил, но делом исполнил сказанное: просящим подавал, нагих одевал, жаждущих и алчущих насыщал, болящим всякое утешение посылал, должников выкупал, рабам свободу давал. Ведь твои щедроты и милости и ныне среди людей поминаются, паче же пред Богом и ангелами Его. Из-за нее, доброприлюбной Богом милости, многое дерзновение имеешь пред Ним как присный раб Христов. Помогает мне сказавший слова: милость превозносится над судом, и милостыня человека — как печать у Него. Вернее же Самого Господа глагол: блаженны милостивые, ибо они помилованы. Иное ясное и верное свидетельство о тебе приведем из Священного Писания, реченное апостолом Иаковом, что обративший грешника от ложного пути его спасет душу от смерти и покроет множество грехов. Если одного человека обратившему такое возмездие от Бога Благого, то какое же спасение обрел (ты), о Василий?! Какое бремя греховное рассыпал, не одного человека обратив от заблуждения идольской лжи, не десятерых, не город, но всю землю эту?! Сам Спаситель Христос показывает нам и удостоверяет, какой славы и чести сподобил Он тебя на небесах, говоря: «Кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным.» И если Христос ходатайствует пред Богом Отцом о том, кто исповедает Его только перед людьми, то сколь же похвален от Него будешь ты, не только исповедав, что Христос есть Сын Божий, но исповедав и веру в Него утвердив не в одном соборе, но по всей земле этой, и церкви Христовы поставив, и служителей Ему приведя? Подобный Великому Константину, равный ему умом, равно христолюбивый, равно чтущий служителей Его! Он со святыми отцами Никейского Собора положил Закон людям (всем), ты же с новыми нашими отцами, епископами, собираясь часто с большим смирением совещался, как среди народа этого, новопознавшего Господа, Закон уставить. Он царство эллинов и римлян Богу покорил, ты же — Русь. Теперь не только у них, но и у нас Христос Царем зовется. Он с матерью своей Еленой Крест от Иерусалима принес (и), по всему миру своему разослав, веру утвердил. Ты же с бабкой своей Ольгой принес Крест из Нового Иерусалима, Константинова града и, но всей земле своей поставив, утвердил веру. Ибо ты подобен ему. По благоверию твоему, которое имел в жизни своей, сотворил тебя Господь(и) на Небесах той же, единой (с Ним) славы и чести сопричастником. Добрая наставница в благоверии твоем, о блаженный, — Святая Церковь Пресвятой Богородицы Марии, которую (ты) создал на правоверней основе, и где ныне лежит мужественное тело твое, ожидая трубы архангельской.

Добрый и верный свидетель — сын твой Георгий, которого Господь создал преемником твоему владычеству: не нарушающим твоих уставов, но утверждающим; не умаляющим хранилищ твоего благоверия, но умножающим; не на словах, но (на деле) доводящим до конца, что тобою неокончено, как Соломон (дела) Давида. Он создал Дом Божий, великий, святой Премудрости (Его) на святость и освящение града твоего и украсил его всякой красотой: златом и серебром, и каменьями дорогими, и сосудами священными — такую церковь дивную и славную среди всех соседних народов, что другой (такой) же не отыщется во всей полунощи земной, от востока до запада. И славный град твой Киев величием, как венцом, окружил, вручил людей твоих и град скорой на помощь христианам Всеславной Святой Богородице. Ей же и церковь на Великих вратах создал во имя первого Господнего праздника, святого Благовещения. И если посылает архангел приветствие Деве, (то) и граду сему будет. Как Ей: Радуйся, обрадованная.

Господь с Тобою! — так и ему: Радуйся, благоверный град. Господь с тобою! Встань, о честная главо, из гроба своего! Встань, отряси сон, ибо не умер ты, но спишь до всеобщего восстания! Встань, ты не умер, ведь не должно умереть веровавшему во Христа, — Жизнь давшего всему миру! Отряси сон, возведи очи и увидишь, какой чести сподобил тебя Господь там, и на земле не оставил беспамятным в сыне твоем. Встань, взгляни на чадо свое, Георгия, взгляни на род свой, взгляни на милого своего, взгляни (на того), кого Господь произвел от чресл твоих, взгляни на украшающего престол земли твоей — и возрадуйся и возвеселись! К тому же взгляни на благоверную сноху твою Ирину, взгляни на внуков твоих и правнуков: как живут, как хранимы они Господом, как благоверие держат по завету твоему, как в святые церкви часто ходят, как славят Христа, как поклоняются Имени Его. Взгляни же и на град, величием сияющий! Взгляни на церкви процветающие, взгляни на христианство возрастающее, взгляни на град, иконами святых освящаемый и блистающий, и фимиамом благоухающий, и хвалами, и божественными (именами), и песнопениями святыми оглашаемый.

И все это увидев, возрадуйся, и возвеселись, и восхвали Бога Благого, всего устроителя. Ты видел уже, если не телом, то духом: Господь показывает тебе все сие. Тому радуйся и веселись, что семена веры твоей не иссушены зноем неверия, но с дождем Божия поспешения принесли обильные плоды.

Радуйся, апостол во владыках, не мертвых телами воскресивший, но нас, душою мертвых, умерших от недуга идолослужения, воскресивший. Ибо твоею (волей) ожили и жизнь Христову познали. Скорчены были бесовской ложью, но твоею (волей) выпрямились и на путь жизни вступили. Слепы были от бесовской лжи, но твоею (волей) простерлись сердечными очами; ослеплены (были) неведением, но твоею (волей) прозрели для света Трисолнечного Божества. Немы были, но твоею (волей) заговорили. И ныне уже, малые и великие, славим Единосущную Троицу. Радуйся, учитель наш и наставник благоверия! Ты правдою был облечен, силою препоясан, истиною обут, умом венчан и милостью, как гривной и утварью златой, красуешься.

О честная главо, ты был нагим одеяние, ты был алчущим кормитель, ты был жаждущим утробы охлаждение, ты был вдовам помощник, ты был странникам покоище, ты был бездомным кров, ты был обижаемым заступник, убогим обогащение. За эти и иные благие дела приемля на небесах воздаяние, — (те) блага, что приготовил Бог [вам] любящим Его, — и видением сладостного лица Его насыщаясь, помолись за землю свою и людей, над которыми благоверно владычествовал, да сохранит их (Господь) в мире и благоверии, преданном тобою, и да славится в нем правоверие, и да проклинается всякое еретичество; и да сохранит их Господь Бог от всякой рати и пленения, от глада, и всякой скорби и печали. Особенно же помолись о сыне твоем, благоверном князе нашем Георгии, чтобы ему в мире и здравии пучину жизни переплыть и в пристанище небесного укрытия пристать невредимо; чтобы корабль душевный и веру сохранив и, с богатством добрых дел, без соблазна. Богом данный ему народ управив, стать с тобою непостыдно перед Престолом Вседержителя Бога и за труд пастьбы народа своего принять от Него венец славы нетленной, со всеми праведными, трудившимися ради Него.

Архиепископ Андроник (Никольский). Русский народ — хозяин великой страны

Всегда оправдывается жизнью непреложное слово Господа: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит (Мат. 12, 25). Это так ясно и убедительно, что поймет всякий хозяин даже малого хозяйства. Если бы в хозяйстве или семье, вместо хозяина и семейных, стали распоряжаться приживальщики, или пришельцы, или даже прислуга, то не устоял бы такой дом, не продержалась бы долго такая семья. Она развалилась бы от бесхозяйственности, от безвластия и многовластия, при котором всякий тянет в свою сторону и ждет не общей пользы и благоустроения дома, а лишь своей выгоды, и чем скорее получит ее, тем чувствует себя лучше. Государство, отечество есть большое для всех нас хозяйство. Хозяин в нем тот, кто его создал, и под чей кров и власть пришли остальные добровольно или в силу обстоятельств и судеб истории, управляемой тем, кто держит все в Своей Божественной деснице. Таким хозяином в великой российской державе и является великий русский арод. Посреди всех исторических бурь и бед он не растерялся, а собрал свое достояние, приумножил его и расширил почти на две части света. Он собрал под свое пространное и теплое крыло все прочие народы, ныне входящие в состав нашей страны. Одни из них силою истории вошли в состав России, а другие даже сами давно и неоднократно умоляли принять их в российскую державу, как грузины и другие.

Только один народ мы не покоряли и не присоединяли его по его желанию, а он сам присосался к нашему великому народному организму в недавнее сравнительно время, — это евреи — наследие развалившейся Польши, и разваленной-то старанием или значительным участием в том евреев. Исстари их опасался и чуждался русский народ, и все древнее законодательство бережно охраняло Россию от нашествия евреев как червоточины. Но иное отношение и было и есть со стороны хозяина страны — русского народа — к прочим многочисленным подвластным народностям. Не предоставляя им вместо себя господства или владычества, он признает их полноправными гражданами, уделяя всякой из них одинаковое с собою право на участвование в строительстве государственной жизни, как и в пользовании прочими благами ея. Даже того больше: об окраинах издревле мы заботились гораздо больше, чем о центре; окраины существовали и процветали всегда за счет центра. О каком-либо истреблении народностей, как это делали англичане и другие с индейцами и разными дикими и полудикими подвластными им народностями, — об этом у нас и от нас не может быть и речи. Только низкая неблагодарность инородцев может упрекнуть нас в насилиях каких-либо к ним, и только слепая тупость утративших живую связь с своим народом и народною историей наших образованных и полуобразованных космополитов может поверить этим нареканиям на благодушнейший и добрейший русский народ.

Мы должны сказать даже более того: наше добродушие и уступчивость подвластным народностям сделали то, что как важные отрасли управления с их разветвлениями, так и торговля, и промышленность, и наука, и школа, и печать и т. п. — все теперь оказывается больше в руках разных, даже враждебных к нам, инородцев, чем в наших собственных. Приходится сознаться, что только благодаря последнему условию и дожили мы теперь до того, что русская народность сделалась предметом насмешек и издевательства для инородцев; что русский народ — хозяин страны — гонится от своего хозяйства, отстраняется пришельцами или подвластными народностями. И все это совершается под дикий радостный рев наших доморощенных космополитов, торжествующих позор народный, рукоплещущих инородческому засилию в Российской стране.

Возвратить державную власть в стране хозяину ее — великому российскому народу — вот цель, которую преследует «Союз Русского Народа». Не насиловали и не насилуем мы никого из подвластных себе народов; всем даем, как и прежде, свободу во всех житейских делах на основе общего и равного для всех закона, как равно и свободу исповедания родной всякому веры. Но мы хозяева страны и желаем быть таковыми на деле, и поэтому никто не должен дерзать смеяться над нами, забирать силу над нами, посягать на наши верховные права. Тем более мы не позволим издеваться, ругаться, принижать или умалять достоинство нашего духовного богатства и важнейшего достояния — Веры православной и Царя самодержавного. Заселившие Россию инородцы, зная, что главная сила русского народа в вере и царском самодержавии, на это главным образом и ринулись в разгар смуты 1905– годов. Всякое надругательство, издевательство, клевета, высмеивание, бешеные с пеной у рта угрозы и многое худшее — все было пущено тогда в ход для поддержания в народе веры в Бога и благоговения к царскому самодержавию.

Но ныне настал конец сему надругательству. Как собрались доселе при нашем добродушии и доверчивости разные наши инородцы и составили вражескую против нас силу, так ныне собираемся и мы — россияне и говорим властное хозяйское всем им слово: «Если хотите, чтобы мы с вами говорили, не как с низкими и подлыми холопами, а как с полноправными гражданами, то живите смирно под нашею державою двуглавого орла, наслаждаясь всеми благами властного его подъема и парения над всенародным великим и высоким достоянием. Мы вас не презираем и не отталкиваем от себя, но смотрим на вас как на полноправных с собою граждан и верноподданных державы всероссийского самодержца, вместе с собою предоставляя вам место и в осударственном строительстве». В былую пору грузины сами просили нас принять их в российское подданство; ибо видели, что иначе они погибнут во взаимной на Кавказе борьбе, или захвачены будут соседними турками или персами. И прочие народности великого нашего царства пусть помнят, что, отделившись от России, они погибнут, захваченные сильнейшими соседями, того лишь только и ждущими. А какова власть этих соседей, пусть о том порасскажут искренно поляки, вспомнив о своих братьях в немецкой стране.

О евреях разговор особый: их мы не принимали к себе и даже не завоевывали. Равноправия им дать мы не желаем и натурально не можем, вполне соглашаясь с пророчески предостерегающим словом великого писателя земли российской Ф. М. Достоевского: «Жиды погубят Россию». Не хотят они пользоваться тем, что мы их терпим среди себя, — пусть уходят, куда хотят: мы их за ворот не держим; и без них проживем свободно и безбедно. А если они остаются среди нас, то пусть будут, как иностранцы для нас, не имеющие права на участие в строительстве народном и государственном.

Волею державного самодержца созвана государева дума на совет арю, чтобы поведать ему нужды земли и пути к лучшему их уврачеванию и исправлению. Так и пусть будет, как было встарь: царю власть, а народу совет. Этим и крепка власть самодержца. Но не должно быть места в государевой думе тем, кто не признает самого государя, царя. Там должны быть верноподданные оссияне, озабоченные родным делом, а из инородцев, в соответствующем количестве, лишь те, кто не внушает сомнения в своей верноподданности, сомнительным же с этой стороны не место в государевой думе; тем более до времени не должно быть там представителей от совершенно некультурных племен, а наипаче от евреев как народа пришлого и совершенно нежелательного для нас. Пусть они живут среди нас, не посягая на наши права и достоинство. Но советоваться с ними в делах государственных мы не желаем. Это должно быть законом жизни. Мы их не преследуем, не изводим, но пусть они как пришельцы стоят в стороне, пользуясь тем, что им дается от щедрой и миролюбивой руки хозяина земли — народа.

Если это рассуждение — человеконенавистничество и мракобесие, то мы, «Союзники», охотно принимаем по отношению к себе такой укор, как принял бы его и тот хозяин, который желает процветания своего хозяйства от своих собственных трудов и стараний, без зложелательства к соседям, а тем более без коварства и насилия над ними. Мы желаем процветания страны нашей, процветания и славы народа русского, а через то и всего царства российского, уверенные, что это есть наилучшее и необходимое обеспечение благополучия и прочих многочисленных народностей в составе его. Если силен, бодр, доволен, просвещен будет хозяин земли, это отразится и на всех подвластных ему. Поэтому пусть не заедает нас никакое иноязыческое засилие — ни инородческое, ни иностранное; пусть все в России будет русское, чтобы от него и всему инородческому нашему было светло и просторно. А если вместо хозяина будут хозяйничать пришлые и подвластные или принятые в подданство народы, то порядка у нас не будет, и исполнится над нами слово Христово: царство, разделившееся само в себе, опустеет. Это желательно врагам нашим; о ссоре инородцев с нами они усиленно и стараются, чтобы посеявши смуту, развалить все в стране и порасхватить то, что плохо лежит. Пример Турции у нас на глазах; доказательство налицо. «Союзники» понимают эту опасность и призывают всех благомыслящих объединиться и встать на защиту Отечества от всяких посягательств на его целость и честь. Укор в таком человеконенавистничестве мы принимаем с истинным удовлетворением.

Борис Миронов, экс-министр печати РФ. О еврейском фашизме

Ни в одно ремесло евреи не вкладывают столько сил, азарта, лицедейства, сколько вкладывают они в ложь о своих лишениях, гонениях, оскорблениях, притеснениях, ущемлениях, унижениях, неравных правах с другими народами, — словом, в то, что ими самими зовется почему-то антисемитизмом, хотя никакого отношения это не имеет ни к арабам, ни к мальтийцам, ни к одному другому семитоязычному народу, а выражает лишь нетерпение к одним евреям и только евреям. Но быть равными с другими народами евреи понимают своеобычно. Евреи хотят иметь только права и никаких обязанностей. Стоило России в 1874 году уравнять евреев в правах с другими народами Империи по несению всеобщей воинской повинности, как тысячи молодых евреев тут же устремились из России, громогласно оскорбляя Россию за ужасное угнетение евреев.

Евреи давно мастерят из России чудище антисемитизма, в этой работе им не мешают ни войны, ни революции, ни даже своя собственная еврейская власть в России. «Контрреволюционеры возобновили травлю против евреев, пользуясь голодом, усталостью, а также неразвитостью наиболее отсталых масс и остатками вражды к евреям, которая была привита народу самодержавием. Буржуазная контрреволюция берет в свои руки то оружие, которое выпало из рук царя», — писал Ленин в лостановлении Совета народных комиссаров о борьбе с антисемитизмом и еврейскими погромами в июле 1918 года, требуя от всех Совдепов «принять решительные меры к пресечению в корне антисемитского движения», а антисемитов «ставить вне закона». Следом большевики объявили «смертный бой великорусскому шовинизму». Да и можно ли было ожидать иного от захвативших власть троцких, свердловых, радеков, кагановичей, урицких, бергманов, фериных, финкельштейнов, мезнеров…, в великом еврейском множестве всосавшихся в тело России.

Ненавидимое жидами самодержавие было низложено, вся власть перешла к евреям, доходило до того, что в ряде министерств, комиссариатов, как их тогда называли, не было ни одного нежида, но о русофобии того времени нет ни книг, ни фильмов, ни воспоминаний, зато их полно о… страданиях евреев при советской власти. И это продолжалось все годы большевизма. Евреи плакали о своих страданиях все восемьдесят лет власти коммунистов, которая, оказывается, сменив антисемитское царское правительство, проводила «политику государственного антисемитизма». М. С. Горбачев получил премию Царя Давида от евреев как борец «против антисемитизма в бывшем Советском Союзе».

Так что с приходом еврейской большевистской власти в 1917 году миф об антисемитизме в России не потускнел. Пожалуй, это единственное, что усилиями жидов без ущерба и изъянов перешло из царской России в новое советское государство. Не проходило ни одного визита в СССР президента, министра, именитого артиста или легендарного спортсмена из-за рубежа, чтобы они не попеняли нам за бедных евреев, не замолвили слово о них, «униженных, забитых, оскорбленных».

Но вот снова флаг над Россией сменил свой окрас, теперь он на две трети бело-голубой, больше израильский, чем русский, законом не принятый, самочинно поднятый сионократией, а чучело антисемитизма на прежнем господствующем месте, да уже не одно: рядом с ним, в родство ему, в укрепление его жиды творят еще одно чудо юдное — «русский фашизм». Кого и зачем евреи хотят этими пугалами запугать?

Сегодня в России всецарствие жидов, они на всех ветвях, на всех сучках власти: Гайдар, Бурбулис, Явлинский, Кириенко, Шохин, Жириновский, Чубайс, Сатаров, Батурин, Лившиц, Авен, Мостовой, Ясин, Ресин, Уринсон, Кох, Музыкантский… в жидовских руках пресса: Голембиовский, Яковлев, Познер, Сванидзе, Лошак, Третьяков, Пумпянский, Игнатенко, Бергер, Швыдкой, Гутионтов… у евреев наши финансы, заводы, нефть и газ: Боровой, Березовский, Гусинский, Ходорковский, Хайт, Малкин… Есть отчего жидам торжествующе, ликующе напоказ с гигантским размахом праздновать Хануку в Москве под девизом: «Эх, хорошо в стране еврейской жить!»

Поэтому не нелепо и не смешно, а глумливо, куражом, издевательски над нами звучит надрывным фальцетом еврейский визг и вой о всевозрастающем антисемитизме в России. Дня не проходит без статьи, заметки, письма, реплики, заявления, резолюции об антисемитизме в России. В пик своего всевластия над Россией, когда правительство возглавил жид, а газеты всерьез обсуждают, быть ли еврею президентом в России, в стране, где еще век назад им была жестко указана черта дозволенного места жительства, жиды не перестают лить слезы и пули о своей униженности, гонимости, о тяжести еврейских страданий на русской земле, и чем больше у них власти в России, чем больше у них в руках награбленных русских богатств, тем с большим надрывом заходятся они в причитаниях о своей несчастной еврейской судьбе в России, договариваясь уже до того, что «пик эмиграции евреев из России приходится именно на последние годы», и вовсе не потому, что в России теперь распахнуты двери настежь, не держава, а проходной двор, хватай, откусывай, воруй и уноси безнаказанно ноги, нет же, плачут евреи, что «только небольшая часть эмигрантов убыла по идейным соображениям, большинство же евреев (здесь и далее по всей статье мои подчеркивания — Б. М.) покинули страну в связи с усиливающейся угрозой зарождения и распространения тоталитаризма и фашизма».

При чтении российской прессы, за редчайшим исключением финансируемой, редактируемой, издаваемой жидами, трудно избавиться от ощущения, что есть еще одна, другая Россия, о которой пишут евреи, не та, в которой мы живем и где пиршествует еврей, а та, где, как пишет еврейская пресса, «ведется открытая антисемитская пропаганда, ведутся противоправные действия по отношению к евреям», где «различные проявления антисемитизма вызывают у евреев неуверенность в своем будущем, у многих — страх погромов и массовой депортации из России», где «возросший за последние годы общественно-политический и бытовой антисемитизм не только угрожает евреям, но и направлен против демократических преобразований в России, против превращения ее в подлинно правовое государство с гражданским обществом», где «тяжкие для евреев антисемитские акции, проводимые ныне в разных регионах и городах России», подталкивают евреев «к решению эмигрировать в другие страны для того, чтобы обезопасить себя, детей, внуков».

«Если ты еврей, то можешь написать «монгол», — ерничают жиды о графе «национальность» в паспорте гражданина России, — тебе: жид, а ты удостоверение — не, я монгол. Посмеются, может, отпустят, правда, по лицу все равно дадут, давно ведь известно — бьют по роже, а не по паспорту». Кто, где, когда хоть один раз остановил еврея для проверки документов потому, что он еврей, а уж тем более дал при этом по «жидовской роже», как паясничает, гримасничает газета? В какой России? В нашей, где глава правительства закладывает синагогу, министр юстиции носит «ермолку», а заместитель редседателя Совета безопасности имеет израильское гражданство, министр финансов, министр экономики, министр Госкомимущества — все бывшие граждане Израиля…

Уже без прежней корысти на сочувствие и жалость раздувают евреи пламенный миф о преследованиях и гонениях, лишениях и притеснениях. Жалость и сочувствие евреям больше ни к чему, они воинственно размахивают чучелом антисемитизма, как чеком на предъявителя, ничуть не смущаясь, что подделка видна. Евреи врут сегодня об антисемитизме в России, как врали вчера, создавая доходное дело из мифа об антисемитизме в Советском Союзе, «государственном антисемитизме», как любят подчеркивать сами жиды. Вчитываясь в еврейские «свидетельства» — мемуары, воспоминания, интервью о полной лишений и унижений еврейской жизни, тут же находишь у них самих обратное тому, что они пытаются доказать.

«Когда началось «дело врачей», предвещавшее катастрофу для советских евреев, многие были уверены, что настали и мои последние дни, — вписывает свою посильную строку в историю мучений советских евреев исполнитель еврейских песен Михаил Александрович. — В то время я гастролировал на Урале и в городах Поволжья. Поездка была запланирована на два месяца… Через несколько дней мне позвонили из Большого зала консерватории и сообщили, что объявляют мой внеочередной концерт с единственной целью — положить конец разговорам о моем аресте. К моему возвращению афиши предстоящего концерта уже были расклеены по всему городу». Ну как не пожалеть бедных евреев, не порыдать над их трагической судьбой. Ведь не в щель приходилось забиваться, чтоб тихой мышкой пересидеть где-нибудь на Урале или в Поволжье лихолетье арестов московских врачей, а вынуждены были вне всякой очереди, молниеносно давать концерты в лучшем музыкальном зале Москвы, и чтоб непременно афиши по всей столице. Так страшно и тяжко было им жить. Или вот еще одна еврейская печаль — документ государственной антисемитской эпохи в Советском Союзе. Маргарита Эскина, от папы получившая в наследство хозяйское кресло главы столичного Дома актера, к слову сказать, папа Эскин возглавил открывшийся в центре столицы актерский Дом в «жутко страшный антисемитский 1937 год», так вот, дочь его вспоминает, как плохо они жили. «Несмотря на свою огромную популярность», папа жил бедно, «папа, — подчеркивает дочь, — жил очень бедно», и продолжая живописать портрет очень бедного папы, Маргарита Эскина, перейдя от папиной бедности к его огромной доброте, рассказывает: «Когда моя младшая сестра устроилась на работу в подмосковный музей, папа стал возить (или отправлять с нарочным) туда посылки с едой. Делал он это ежедневно. Весь музей кормился этими посылками. Однажды сестра попросила привезти ей бульонные кубики. Что сделал бы любой нормальный человек? Он привез бы одну-две стандартные упаковки. Мой папа решил иначе. Он притащил ящик!..»

Может, на идише или иврите еврейские причитания и выжимают слезу сочувствия и умиления, сходят за плач, только русский язык непременно притворство выкажет, в самом неподходящем месте слова расползутся в прореху лжи.

«Сколько талантливых писателей, ученых, инженеров, врачей, как знаменитых, так и не очень, мы недосчитались, — причитает еврей академик Гольданский. — Недосчитались, потому что им были созданы условия, в которых они не могли нормально писать, лечить, преподавать, делать открытия. Не лишись мы тогда тех мозгов, мы, возможно, не испытывали бы сейчас таких экономических трудностей». Как будто не в России, а в Израиле вырос сам еврей Гольданский до академика, как стали академиками в России, директорами крупнейших научно-исследовательских институтов, ведущими учеными евреи Авербах и Аркин, Гельштейн и Губегриц, Зильбер и Кассирский, Коган и Колен, Берг и Бернштейн, Лейбензон и Лифшиц, Шайн и Шапиро… Как будто не Россия наградила тремя Золотыми Звездами Героя Социалистического Труда еврея Юлия Борисовича Харитонова, еврея Андрея Дмитриевича Сахарова, вручила им высшие в Советском Союзе Ленинские премии, Государственные премии. И как будто не евреи Гайдар, Явлинский, Бунич, Шаталин под видом экономических реформ сотворили весь ужас экономической катастрофы России, о которой плачет еврей Гольданский. С каким циничным вывертом причитает еврей: вот не уезжали бы евреи из России, и Россия бы сегодня не бедствовала. Хотя на самом деле все наоборот. Не оттого России плохо, что из нее уехали жиды. России плохо от не уехавших из нее жидов. России плохо оттого, что не все жиды из нее уехали.

Миф об антисемитизме — преследовании и угнетении евреев в России, как и миф о холокосте — истреблении немцами шести миллионов евреев, — сказочно прибыльные еврейские аферы, виртуозно и с большой любовью выстроенные жидами, когда из ничего, из одного только шума, из сотрясения воздуха делаются громадные деньги.

Бывший главный раввин Берлина доктор Макс Нуссбаум признал, что «позиция евреев была укреплена финансово через репарации, которые правительство Германии выплачивает как Израилю, так и отдельным евреям». К 1995 году Германия выплатила не существовавшему в годы войны Израилю более 100 000 000 000 — более ста миллиардов немецких марок! В иные годы немецкие выплаты составляли до 40 процентов государственного бюджета Израиля. Теперь правительство ФРГ объявило, что с 1999 года Германия начнет выплату регулярных пенсий жертвам нацизма, проживающим в Восточной Европе и бывшем СССР. Для выплаты этих пенсий будет создан специальный фонд в 110 миллионов долларов, из которого в течение четырех лет будут выплачиваться ежемесячные пенсии примерно по 150 долларов «каждой оставшейся в живых жертве». Распределять эти средства будет Конференция по претензиям евреев к Германии.

Еще один гигантский фонд помощи евреям создан швейцарскими банками и представителями деловых кругов «в ответ на обвинения мирового сообщества в том, что финансисты этой страны нажились за счет денег жертв геноцида». На счетах фонда 273 миллиона швейцарских франков, это 196 миллионов американских долларов. Около 170 миллионов франков внесены швейцарскими банками и промышленными компаниями, остальные средства перечислил Центральный банк Швейцарии. Распределение материальной помощи проводится через Всемирную еврейскую организацию по вопросам реституции.

Если прежде пенсии и пособия платили евреям, которые провели не менее полугода в концлагерях или полтора года в гетто, то теперь каждый еврей получит по тысяче долларов, не важно, кто, кем, где, как и сколько времени провел «под немцем», главное, чтоб был еврей.

Создается впечатление, что один лишь Израиль, которого тогда вообще не было, воевал с гитлеровской Германией и победил фашизм, создается впечатление, что фашисты оккупировали тогда, во Вторую мировую войну, израильские земли и вывезли в Германию сокровища израильских музеев, и не с украинских, белорусских, русских земель, а с израильских гитлеровцы вывозили зерно, скот, нефть, уголь, лес, все, вплоть до чернозема, и в концлагеря немцы загоняли исключительно лишь евреев, и на работу в Германию отбирали только евреев, и вообще на оккупированной гитлеровцами территории жили одни лишь евреи. Евреи исхитрились расцарапать свою царапину, полученную в годы войны, до самой кровоточащей раны в мире, и уж, конечно же, только евреям могло прийти в голову всю жизнь наживаться на памяти о войне.

«Попытки предпринять серьезное и объективное исследование вопроса об уничтожении евреев во Второй мировой войне — это, без сомнения, самое рискованное дело для сегодняшнего историка или демографа, — признает американский историк Харри Элмер Бариз. — Но, несмотря ни, на что, я надеюсь внести свой вклад в торжество исторической правды, чтобы помочь сбросить груз этой великой лжи с наших плеч».

Во Франции, Германии, Австрии, Португалии, Испании, Дании, Голландии, Швейцарии евреи добились принятия законов, карающих за малейшее сомнение в погибели шести миллионов евреев. А то, что российская Государственная Дума отклонила проект закона, предусматривавшего строгое наказание за «отрицание или грубое преуменьшение преступлений фашистских режимов», возмущенные евреи выставляют как доказательство роста антисемитизма в России.

Антисемитизм в России — та же дойная золотом корова для евреев, что и холокост. Миф об антисемитизме помогал евреям обретать ореол мучеников тоталитарного советского режима, стойких борцов за права человека, статус политических беженцев с немалыми благами. Искусно раздуваемый евреями миф о «государственном антисемитизме в Советском Союзе» выжимал из остального мира не только слезы о бедных евреях и деньги для бедных евреев, но и создавал из Советского Союза жуткий образ душителя прав и свобод, жупел тоталитарного режима. Когда же к великой радости жидов рухнула ненавидимая ими держава, опали запреты, рамки и замки, нормы и ограничения, секреты и государственные, национальные интересы, миф об антисемитизме — преследовании и ограничении деятельности евреев — не только не поблек, антисемитизм раздувается с новой, утроенной силой: «В результате стимулируемой безнаказанностью антисемитской пропаганды в СМИ наиболее агрессивные антисемиты переходят от слов к делу». «В последние годы отмечается бурный рост в обществе политического (и, как следствие, — бытового) антисемитизма, это в немалой степени объясняется тем, что многие «столпы общества» остались его приверженцами…»

Несть числа «круглым столам», конференциям, симпозиумам, конгрессам, которые обсуждают и осуждают «рост антисемитизма в России». В Новосибирске проходит научно-практическая конференция «Культура и образование этнических меньшинств в Сибири», говорят о проблемах сибирских белорусов, греков, немцев, поляков, татар, украинцев, финнов, а в заглавных строках итогового документа все тот же антисемитизм:

«Прокурорам области и города пресекать случаи антисемитизма…» «Международная еврейская газета» определяет лучшего человека года «за вклад в борьбу с фашизмом, ксенофобией и антисемитизмом». При этом определением «антисемитизма» евреи себя не обременяют, по их мнению, «без того ясно, что такое антисемитизм». Что издавать научный честный труд о холокосте, что печатать статьи известного русского философа Ильина или выдающегося русского мыслителя Победоносцева, что назвать евреем первого вице-премьера правительства Немцова или министра экономики Уринсона, каковыми они являются, что привести в статье девичью фамилию мамы Чубайса — все едино: проявление антисемитизма.

Собирая сегодня обильную дань в Германии и Швейцарии за урон, нанесенный еврейскому народу в годы Второй мировой войны, евреи готовятся предъявить счет России за антисемитизм, и тогда все их лживые воспоминания, письма, резолюции обернутся золотыми акциями. Евреям непременно мало покажется тех миллиардов и триллионов, что они уже выкачали из России, и сколько еще выкачают через еврейское правительство России они непременно захотят еще и морального удовлетворения, чтобы мы, русские, покаялись перед ними, прогнулись перед ними в извинениях за якобы понесенные ими от нас притеснения, лишения, изгнания, унижения. Получить это им не терпится уже сегодня, так не терпится, что послания президента России, председателя правительства России и мэра Москвы участникам и гостям 1-го Московского фестиваля искусств имени С. Михоэлса евреи объявляют как «своего рода покаяние России за годы государственного антисемитизма». Хорош антисемитизм, если в 1946 году театр Михоэлса — Государственный еврейский театр (ГОСЕТ) на Малой Бронной — за постановку «Фрейлехс» получил Сталинскую премию. В ГОСЕТе все спектакли шли на идише, и «Фрейлехс» не был исключением.

«Пройдут годы, и, вероятно, новые руководители России под влиянием чувства огромной вины перед евреями, принося извинения еврейскому народу, будут просить его вернуться, как это делают теперь Польша, Испания, Германия, восстанавливающие у себя еврейские общины», — обнажает желанное своих соплеменников, изо всех сил раскочегаривающих антисемитизм в России, Марк Красносельский, руководитель Центра мониторинга антисемитизма ВААДа, член Антидиффамационного комитета российского еврейского конгресса в статье «Есть ли будущее у евреев в России? Не верьте тому, кто скажет, что с антисемитизмом у нас покончено».

Два чувства ныне властвуют в жидах: по-прежнему всепожирающая корысть, но уже и животный страх от сотворенного и творимого ими в России. Жиды понимают, что заслужили того, сознают: напакостили, нагадили России так, что не дать им по морде уже просто нельзя, но вот не дают, и это лишает их покоя. Но не то что остановиться, даже попридержать себя жиды не могут, не могут не пакостить, не гадить, — их собственная жадность сильнее их, она выше их, но если не умом, так животным, природным инстинктом чуют евреи — с них спросится. Ощущая, предчувствуя расплату, есть же у них исторический, житейский опыт, когда за несравнимо меньшие грехи драли жидов в разных странах не раз, и остановить желая, отодвинуть неминуемое, упреждая неизбежное, завопили евреи о «русском фашизме», об угрозе «русского фашизма», о борьбе с «русским фашизмом».

Однако, возопив о фашизме в России, евреи, сами того не желая, вовсе не думая о том, точно сформулировали, обнажили, четко обрисовали всю свою страшную еврейскую реальность для России. Ведь что такое фашизм? Когда один народ высасывает кровь из другого народа и жирует на бедах и страданиях другого народа — это и есть фашизм. Когда нищает, голодает, вымирает русский народ, и на этом богатеет, жирует и жиреет еврейский народ — это и есть еврейский фашизм. Иным знаменателем происходящее сегодня в России не подытожишь, иной мерой не исчерпаешь. Более точно, более охватывающе невозможно назвать то, что происходит в России, когда миллионы русских умирают от голода, холода, нищеты, бесправия, беспросветности, безысходности, когда миллионы русских мастеровых, грамотных, талантливых, высокопрофессиональных оказались без работы, а работающие месяцами, где и годами не получают зарплату, а те, кто получает плату или пенсию, все равно концы с концами свести не могут, ведь в пересчете на старые, еще доперестроечные, дореформенные деньги, пенсии со 120–130 рублей съежились до 37 рублей. Беспризорных ребятишек в России как после гражданской войны. Шахтеры, энергетики, лесорубы, офицеры от бессилия объявляют голодовки, многие лезут в петлю, пускают себе пулю в лоб. Падают от голода в обмороки учителя, страдают анемией от постоянного недоедания ученики. Закрываются роддома — некому рожать. Поликлиники закрываются — нечем лечить. За долги на предприятиях, в жилых домах, в воинских частях отключают свет, воду, тепло. Все больше на улицах бездомных и нищих. Все больше в моргах невостребованных покойников, их не забирают родственники, не на что хоронить. Замерли заводы, дичает земля, вымирает народ. Почему? Отчего? Ведь ни войны, ни чумы, ни потопа, ни землетрясения. Так что же за напасть на Россию, что за перестройка такая, что за реформы, что за приватизация, последствия от которых для России тягше мора и войн. Если прежде страна жила сносно, пристойно, по сравнению с нынешним, просто сытно, все имели работу, имели свой угол, имели медицинскую бесплатную помощь и прекрасное бесплатное образование, да мы еще кормили полмира, полмира за бесценок и даром обеспечивали газом, нефтью, оружием. Куда все делось?

На первый взгляд, задумано было здорово и просто, сравнимо с хозяином, у которого, наконец, дошли руки навести порядок в доме. Продать пару-тройку лишних стульев, чего им место зря занимать, починить стол, на вырученное от продажи дорогого, красивого, но громоздкого буфета купить современную «горку» — и свободнее, и уютнее, и прибыток в доме. Но вот распродали и буфет, и стулья, но ни починенного стола, ни современной «горки», ни вообще прибытка в доме, ни даже еды на столе. Куда все делось от проданных на миллиарды долларов когда-то затоваривших склады излишков руды, угля, металла, металлопроката, машин, тракторов, леса, лесопродукции, тягачей, танков, БТРов, БМП, автоматов, куда все делось от проданных сотен и тысяч заводов, фабрик, горнообогатительных комбинатов, рудников, приисков, подводных и надводных кораблей, пароходов, причалов, санаториев, домов отдыха, пансионатов, пионерских, детских лагерей, магазинов, киосков, достроенных и недостроенных новостроек, миллионов квадратных метров конторских помещений? Понятно, если продано и денег нет, значит, не продано, а украдено, а если продано, то выручка украдена, или продано за бесценок. Кем? О главном после президента распродавце России еврее Анатолии Чубайсе столько написано, и столько изобличающих его документов приведено, что давно уже на нем приговоры негде ставить, да и истинные хозяева Чубайса заслуг Анатолия Борисовича уже не скрывают. Координатор «американской помощи» бывшим советским республикам Ричард Морнингстар высоко оценивает своего подручного: «Если бы мы не финансировали Чубайса, смогли бы мы выиграть битву за приватизацию? Наверное, нет». Но Чубайс не открывает и не завершает список продавцов России. Чтобы вспомнить их всех поименно, места не хватит, но начав перечислять авенов, филыниных, кохов, бирштейнов, мостовых, маневичей, гусинских, березовских, ходорковских, смоленских, шлайферов, браверманов, уринсонов, зеленских, немцовых, бревновых, йорданов, ившицев, липкиных, малкиных, фридманов, хайтов… — тут же и понимаешь, что имеешь дело сплошь с жидами, а редко встречающиеся русские фамилии, как Васильев или Мостовой, маскируют все тех же жидов.

Жиды грабят Россию открыто, нагло, торжествующе. Еврей Немцов «продает» еврею Иордану крупнейший в России Балахнинский бумажный комбинат за 7,5 миллиона долларов, когда только одна, незадолго до продажи поставленная на комбинате бумагоделательная машина стоит почти в два раза дороже — 12,5 миллиона долларов. Сняв сливки с комбината, «новые хозяева» выставили его на повторную продажу уже за 25 миллионов долларов. Новороссийский морской порт продан за 22,5 миллиона долларов. Завод «Красное Сормово» — за 21 миллион долларов. Мурманский траловый флот — за 3 миллиона долларов… Экономисты сравнили продажу крупнейших отечественных производителей с контрактами хоккеистов. Когда один хоккеист «стоит» в год 25 миллионов долларов, получается, что крупнейший морской флот, знаменитый на весь мир кораблестроительный завод ставят дешевле хоккейной клюшки.

«ОНЭКСИМ» «купил» у государства нефтяную компанию «Сиданко» за 20 миллионов долларов и тут же переуступил треть ее акций кипрской офшорной компании за 200 миллионов долларов. Треть дороже целого в десять раз! — такова еврейская арифметика. Но это значит, что цена нефтяного комплекса одними жидами занижена в интересах других жидов минимум в 30 раз, и платить за «Сиданко» «ОНЭКСИМ» должен не 20 миллионов долларов, а 600 миллионов долларов — не меньше.

Так обирают, грабят евреи русский народ. Так создают они свои фантастические еврейские капиталы — воровски, мошеннически, хищнически, на погибели русских людей. Нам же пытаются доказать, как бедные евреи своим кропотливым трудом, знаниями и талантами добывают копеечки, чтобы грошик к грошику создавать капитал, во всем отказывают себе, и дальше будет все больше журналистов, писателей, драматургов, биографов, поэтов, которые энергично и доходно примутся лепить из воров, мошенников, бандитов портреты титанов труда и мысли, реформаторов, экономических гениев. Такова вся история еврейства. История кровопийства других народов. У нас же не хватает ума учиться ни на чужих победах, ни на чужих поражениях. Нам не в урок Авраам Линкольн, который в 1863 году поставил денежное обращение под контроль Конгресса, отказал еврейским банкирам использовать деньги американцев в рост еврейских барышей. Нам не в урок и Германия 20-х годов, в которой пиршествовали жиды, скупая за бесценок у немцев дома, отели, рестораны, фабрики, заводы, когда, по воспоминаниям Генриха Штихеля, «буйным цветом цвела грязная литература, и молодежь становилась первой жертвой этого способа насильственной деградации. Газеты, журналы, развратные фильмы, непристойные книжки распространялись по всей Германии. Насаждалось смешение рас. Школы были наводнены гнусными преподавателями. К 1933 году Германия погрузилась в полное ничтожество». Теперь мы повторяем путь унижения Германии от жидов.

Кем прирастала Российская Империя на протяжении веков, кто открывал для нее новые земли, осваивал, отстаивал, наращивал их — только не жиды. И в новейшей истории, вглядываясь в лица тех, кто строил Магнитку, обживал Норильск, ставил на ноги Уралмаш, возводил Челябинский тракторный, пускал Красноярский алюминиевый, кто защищал Даманский, кто замерзал, тонул в болотах, сгинул в тайге, отыскивая и открывая Самотлор, Сургут, Уренгой — нет среди них жидов. Так почему же теперешние хозяева Магнитки, Норильска, Самотлора, Сургута, Уренгоя сплошь жиды? Кто они? Жулье! И это международное признание, на которое во всех других случаях подобострастно любят ссылаться сами жиды. Авторитетный американский журнал «Форбс», заслуженно имеющий репутацию хорошо информированного издания, в обстоятельной статье «Крестный отец Кремля» рисует подлинный портрет миллиардера Бориса Абрамовича Березовского, за считанные годы высосавшего из России сразу столько, сколько его единокровные Ротшильды высасывали из других народов за столетия. Журнал «Форбс» пишет о Березовском как об одном «из самых могущественных людей в России, за которым тянется след из трупов, невозвращенных долгов и конкурентов, опасающихся за свою жизнь». «Форбс» обвиняет Березовского в проведении сомнительных операций в бытность главой концерна «ЛогоВАЗ». Механизм наживы прост: АвтоВАЗ продает типовой седан «Лада» дилеру за 4 800 долларов, а уже дилер продает машину потребителю за 7 500 долларов. Дилер, а не завод получает прибыль. Вот и весь еврейский талант делать деньги, таков их гений. Почему же завод пошел на столь невыгодную для него систему? Потому, что в ходу были и кнут, и пряник. «Пряник, объясняет журнал «Форбс», — это пакет, наполненный наличностью, а кнут — это пуля в голову». В 1993 году будущий заместитель председателя Совета безопасности России, друг семьи лрезидента Ельцина Березовский воплотил в жизнь еще один проект — Всероссийский автомобильный альянс (АВВА). Его объявленной целью было поставить новую конвейерную линию для ВАЗа. На 50 миллионов долларов для этого выпустили облигаций. Завод все глубже погружался в долги, инвесторы тщетно ждали выдачи обещанных машин, а Березовский, обманывая тех и других, прокручивал их деньги. За это время Борис Абрамович приобрел недвижимости в лучших районах Москвы и Петербурга на 300 миллионов долларов. Нет, не случайно имена березовских, чубайсов, немцовых, лившицев, гусинских стали в России однословом скверны. Скверна эта распоряжается в России не только тем, что за столетия открыл, освоил, обжил, нарастил, кровью и потом наработал и защитил от разграбления русский народ, они теперь распоряжаются судьбой и жизнью самих русских людей. Первый вице-президент крупнейшей нефтяной компании ЮКСИ Евгений Швидлер самодовольно подчеркивает это: «В компании ЮКСИ работают 200 тысяч человек, даже чуть больше, и у них у всех есть семьи. Получается полмиллиона людей, на жизнь которых мы оказываем прямое влияние. В этом смысле моя ответственность не так мала. Я это сознаю». Кто такой Евгений Маркович Швидлер, каков его опыт прожитого и пережитого, чтобы брать на себя ответственность не только за гигантский кусок национальных русских богатств, но и за полмиллиона жителей России? Да нет у него ни прожитого, ни пережитого. Тридцати с небольшим лет, семь из которых прожил в Америке, в Москву вернулся в 1994 году, как настало время жидов, грабить Россию, или, как выразился еще один американский гастролер, сменивший Чубайса на посту председателя Госкомимущества Российской Федерации еврей Максим Бойко:

«Приватизируем Россию» — так он назвал свою книгу, вышедшую в Кембридже (США) в соавторстве с еще одним жидом — Андреем Шляйфером, разработчиком ваучерной приватизации.

Суетливо, похотливо, давясь, пожирают жиды Россию. В пример еще один жид — Борис Бревнов, возглавивший энергетическую систему страны, так что в пору переписывать ленинский лозунг: «Демократия — есть ожидовление России плюс электрификация всей страны». С марта по декабрь Борис Бревнов начислил себе в зарплату без малого полтора миллиарда рублей — 1 373 521 500 рублей. Плюс шестикомнатная московская квартира даром. Плюс 900 миллионов рублей на ее ремонт. Плюс 600 миллионов рублей на самолет ИЛ-62М высокой комфортности, чтобы одному сгонять в Америку за своей родней: Уилсон Гретхен, Уилсон Натали, Гаррет Лорел — женой-американкой с родственниками и сыном Джорджем. Минимум в шесть миллиардов рублей обошелся русским людям за десять месяцев совсем молоденький еврей, за плечами которого лишь студенчество в Нижегородском политехническом институте да подработка на торговле компьютерами. Не в три горла — в три с лишним тысячи глоток объедает русский народ, жрет Россию один только этот еврей, возведенный на хлебную должность, подведенный к корыту другим евреем — заместителем главы правительства Борисом Немцовым. Средняя зарплата у энергетиков — один миллион 805 тысяч рублей. Денег, съеденных Бревновым, хватило бы на зарплату трем с половиной тысячам энергетиков, которые не получают ее месяцами и вынуждены то забастовки объявлять, то голодовки, то двигаться маршем протеста на Москву и там, на парапете Дома Правительства, стучать касками о гранит, вымаливая свое кровное, заработанное, так собака и та настырнее стучит лапой по миске, выпрашивая у хозяина поесть…

Изучая материалы Счетной палаты о жидовской ненасытности Бревнова, я все время вспоминал вятскую деревню Сандаловы, что в Кирово-Чепецком районе, славных тамошних стариков Бузмаковых — Ивана Степановича с Евдокией Ефимовной. Все пережили, все прошли, — и голод, и фронт, и разруху. Шестерых детей на ноги поставили, в настоящих людей вывели, честных, чистых, работящих. Каждому сыну Иван Степанович по избе срубил. Ныне и хвори донимают, и безденежье, пенсия — слезы одни, так ведь и ту платить не хотят, а не жалуются на жизнь Бузмаковы, еще и подшучивают над собой, а вот хоть и неунывающе говорят, с улыбкой, слушать их больно, слушать их страшно: «Ну, теперь-то мы без оглядки дозимуем — кормом обзавелись. Два совхозных бурта, как корова языком слизала, все до зернышка, до горошинки подмели. И мы сиднем не сидели — запаслись. А ничего, что протравленное, воду нам не воровать, и помоем, и поварим, и попарим. Скотина не отказывается. Ест за милую душу. Чего ей будет. Вон Зинка помоет, так и ребятишкам. Бегают. А где и не помоет. Горстешку прихватят, горох выберут — и в рот. Ничего, бегают! А не бурты эти, так хоть скотину со двора своди. Скотину сведешь, а Зине ребяток куда? Как их поднимешь? А с горохом продержатся. Еще шибче бегают, с гороха-то!»

Вот за счет кого жиреют, богатеют бревновы с березовекими!

Все хорошо помнят, как два жида, Лисовский с Евстафьевым, под покровительством третьего, Чубайса, тащили из Дома правительства полмиллиона долларов — три миллиарда рублей! — это ж сколько можно прокормить голодных вятских ребятишек, что вынуждены есть протравленное зерно! Вороватых евреев тогда поймали, и что? Ничего. Деньги, три миллиарда, оказывается… ничьи, не объявился их хозяин, а коли нет обворованного, нет и сворованного. Воруй, жиды, дальше! Еще не всю протраву русские люди съели. Но когда одних нужда заставляет кормиться протравой, а другие жиреют за счет их здоровья и жизни, на крови и смерти богатеют — это и есть фашизм. Когда протраву едят русские, а жиреют евреи — это и есть еврейский фашизм.

Фашизм — это не деньги, фашизм — это даже не власть, фашизм больше, чем власть, фашизм — это идеология.

Когда один народ изводит национальный дух другого народа, национальное сознание другого народа, навязывает ему чужую для него культуру, чужие и чуждые ему идеалы, противные его духу нравственные ценности, навязывает воспитание и образование, ничего общего не имеющие с национальными традициями, с национальным характером — это и есть фашизм. Когда евреи в России, завладев национальным русским капиталом, уворовав телевизионные русские идеалы, национальные русские нравственные основы, национальные русские традиции в воспитании и образовании, навязывают свои, противные нашему русскому духу литературу, музыку, театр, живопись — это и есть еврейский фашизм, на службу которому евреи поставили в России и деньги, и власть.

Еврейский капитал, созданный на крови и уничтожении русского народа, других коренных народов России, истребляет русский дух, национальный дух других коренных народов России. Я — русский, и потому пишу о русских бедах от жидов. Татарин расскажет свое, равное моему, чеченец — свое, башкир — свое… у всех нас, коренных народов России, один враг — еврейский фашизм.

Евреи стремятся не просто ограбить русский народ, захватить наши сказочные богатства, завладеть нашими заводами, фабриками, нашим золотом, нефтью, газом, и к власти в России евреи рвутся не ради самой власти и наживы, — им надо изничтожить русский дух, русское национальное сознание — вот во что целят. Отдай мы жидам все богатство русской земли, отдай мы им всю власть над собой — жиды не насытятся, не успокоятся, пока хоть один русский будет сознавать себя русским на русской отеческой земле. Пока этого не произойдет, не будет жидам сладостно от наворованных русских богатств, не будет им утешно от скупленной власти в России. Бывали мы, и год, и пять лет, и триста лет бывали» под чужеземным игом, да всякий раз, опираясь на национальный дух, разносили мы чужеродное иго. Лишить нас национального инстинкта, национальной памяти, национального самосознания — единственная возможность евреев укрепиться в России, сохранить за собой и богатства, и власть.

Евреи хорошо понимают, что суть сбережения нации от погибели не в физическом сохранении народа, этого слишком мало для непотравы, непотравы нации, — нацию определяет прежде всего национальный дух, национальное сознание.

Иссякнет национальное сознание, — такой народ уже не представляет нацию, такой народ объединяет только корыто, и это уже не националисты, это — однокорытники, которых без труда развеет, распылит первая же буря, первое потрясение. Народ без национального духа, без национальной скрепы все равно, что печь без огня, корабль без ветрил, бочка без обруча, толкни — и рассыплется.

В нынешние дни отступления, унижения нации, когда в нищете и голоде русский народ, когда собственное правительство России не считается с национальными русскими интересами, что уж говорить об остальном мире, нам, русским, как никогда важно, необходимо растить из наших детей русских националистов, горячо и преданно любящих свою нацию, осознанно гордящихся своей нацией, понимающих, что не только праздники и победы на пути нации, но и тяжкие испытания, как ныне, преодолеть которые можно, лишь опираясь на мощь и крепость национального духа. Но для того, чтобы любить свою нацию, оправданно гордиться ею, нужно сопережить ее многовековой тернистый путь, путь блестящих побед и горьких поражений, — для этого нужно знать свою нацию, и эти знания в первую очередь должна давать школа. Школа должна не просто учить — передавать и заставлять, принуждать усваивать массу необходимых знаний, школа непременно должна воспитывать русских, должна учить быть гражданами России, защитителями, обережителями своей нации, наследниками великой нации с прочувствованной тяжестью ответственности за свою нацию. Для такой работы учителю мало самого большого набора знаний, мало самого высокого педагогического мастерства, учитель сам должен быть прежде всего русским националистом, иметь дар жертвенной любви к своей нации. Хорошо понимая все это, сознавая в таком воспитании погибель для себя, евреи цепко взяли в свои руки образование в России и крепко держат его, сумев выстроить такую жесткую антирусскую структуру от авторов учебников до министра и заместителя Председателя Правительства — куратора образования, что сама мысль о национальном воспитании русских детей звучит в России как нечто недопустимое, преступное. Даже русскому языку, русской литературе русских детей учат в большинстве нерусские картавые преподаватели. Дошло до того, что в аттестатах о среднем образовании против предметов русский язык и литература допускается ставить прочерк. В России стало некому учить русских детей родному языку, зато на место преподавателей английского языка школы объявляют отборочные конкурсы. Зато для своих детей евреи создали в России прекрасную, строго национальную систему воспитания.

«Система еврейского образования практически охватывает все формы и уровни воспитания, образования и просвещения. В нее входят и еврейские детские сады, подготовительные классы и воскресные, дневные, общеобразовательные школы, и еврейские университеты, колледжи, училища, разнообразные курсы, лектории, семинары для взрослых. Базовое место в этой системе занимают национальные дневные общеобразовательные школы с углубленным изучением ряда еврейских предметов: иврита и идиша, истории, религии, традиций еврейского народа, основ еврейской культуры», — гордится достигнутым Владимир Шатуро, президент Еврейского научного центра при Российской Академии наук. Главное внимание Еврейского научного центра, по признанию его президента, сосредоточено на «возрождении еврейской национальной жизни». Владимир Шатуро заслуженно гордится достигнутым. Еще бы! Если в одной только Москве открыты Государственная еврейская общеобразовательная школа № 1311, еврейская школа «Хама» № 1812, еврейский детский садик «Хама», еврейская общеобразовательная школа «Ахат Тмимим» и «Бейт-Ривка», дневная школа «Бейт Егудит», технологическая общеобразовательная школа № 326, дневная школа «Тали», педагогический колледж № 9, училище для девочек «Бейт Егудит», Государственная еврейская академия имени Маймонида… В классах по 10–12 детей, на 63 ученика — 35 учителей, широчайший выбор бесплатных дополнительных занятий, бесплатных спортивных секций.

Евреи не просто учат своих детей, а именно воспитывают в национальном духе, и ответ на вопрос «что означает для маленьких евреев быть евреем», «какие конкретно показатели и в какой степени характеризуют их национальное самосознание», по признанию Владимира Шатуро, чрезвычайно важен для руководителей Еврейского научного центра при Российской Академии наук.

Не только еврейские школы, еврейские детские сады, еврейские колледжи, еврейские университеты и еврейские академии в России укрепляют и развивают еврейское национальное самосознание. «Напомнить еврею, что он еврей, что он имеет свою веру, чтобы еврей почувствовал себя евреем, чтобы еврей почувствовал свою принадлежность к еврейскому народу, ощутил тепло еврейских сердец» — задача каждой еврейской организации в России, а таких великое множество, пожалуй, ни один народ в России не имеет столько национальных организаций, пожалуй, все вместе взятые национальные организации всех народов России будут числом поменее еврейских организаций: Российский еврейский конгресс, Еврейский благотворительный фонд «Милосердие и культура», Еврейский центр искусств, Конгресс еврейских религиозных общин и организаций России (КЕРООР), Израильский киноклуб в Московском киноцентре, Еврейский фонд поощрения художеств «Цаяр», Союз евреев — инвалидов и ветеранов войн (СЕИВВ), Московская еврейская ассоциация бывших узников гетто и концлагерей, Центр имени Марка Блока при Российском государственном гуманитарном университете, Еврейский научный центр при Российской Академии наук, отделение американского еврейского распределительного комитета в России — «Джойнт», Ассоциация еврейских журналистов, Фонд милосердия «Бикур-Холим», Еврейское брачное агентство, Московский еврейский общинный центр «Хасед-хама», Иудейская религиозная община «Гинейни» (община прогрессивного иудаизма), Еврейское агентство в России, Московское еврейское культурно-просветительское общество (МЕКПО), Еврейский благотворительный фонд «Эстер», Институт проблем еврейского образования, студенческая еврейская организация «Гелель», организация «Хэ-сэд Авраам», Еврейский благотворительный фонд «Ева», Еврейский общинный центр, Московский еврейский общинный центр «Хабад-Любавич»… Все это только в Москве, по России — кратно больше, и у всех этих организаций одна задача — «еврей в России должен чувствовать себя евреем».

«Мы, евреи, — часть человечества, но у нас свои задачи, и мы не можем, не имеем права ассимилироваться, — учит российских евреев раввин Элиягу Эссас. — Свободы и равноправия надо максимально использовать для «построения себя», для реализации своего уникального потенциала».

«Каждый год мы должны выбираться из теснин своих животных чувств и устремлений, преодолевая самих себя, давая выраженья своему еврейству, той искре, которая есть в каждом из нас, — призывает евреев в России раввин Давид Карпов. — Начать новую жизнь — с мацой на столе и еврейской верой в сердце! С огнем еврейства в сердце!»

Построить в России «еврейский дом с еврейской атмосферой» стремится еврейская творческая интеллигенция Москвы. «Активно содействовать оживлению и развитию еврейской общинной жизни в Москве, чтобы люди могли прикоснуться к своим корням, возродить в своей семье еврейские праздники, узнать историю и культуру еврейского народа», — четко выражает свои чисто национальные интересы Московское отделение Еврейского агентства и добивается прекрасных результатов. В день окончания специального семинара «Мешпахот» (семья), проводимого агентством в подмосковном пансионате, когда стали снимать бело-голубой израильский флаг, десятилетний еврейский мальчик, всю свою жизнь, все свои десять лет проживший на русской земле, заплакал и закричал: «Не делайте этого! Нам с этим флагом было хорошо!»

Евреи имеют возможность воспитывать еврейских детей в России так, что для них счастье жить под бело-голубым израильским флагом, и для такого воспитания у них в России есть все: прекрасные государственные еврейские школы, университеты, академии, причем лучшие, к примеру, Российский государственный гуманитарный университет, возглавляемый евреем Юрием Афанасьевым, получил роскошный учебный комплекс бывшей Академии общественных наук при ЦК КПСС, и теперь совместно с Еврейской технологической семинарией Америки и институтом еврейских исследований обучают здесь студентов в рамках специализации «Еврейская история, литература и языки», и всякие напасти типа правительственных ограничений на образование, невыплаты учителям заработной платы, мизерные стипендии, при которых студенты больше думают о приработке, нежели о лекциях, обходят евреев стороной. К примеру, высшее еврейское учебное заведение «Торат Хаим», приглашая учащихся в возрасте от 15 до 30 лет, не только предлагает обширную национальную программу обучения: Тора, Талмуд, Алеха, еврейская история, философия, мистика под началом прекрасных зарубежных преподавателей, но и гарантирует стипендию, бесплатное комфортабельное общежитие, бесплатное питание, бесплатный проезд к месту учебы. В то время как евреи в правительстве России, евреи в Министерстве образования России под видом реформы образования стремятся уничтожить бесплатное образование не только в высших учебных заведениях, но уже и в средних школах, когда не только диплом, уже аттестат зрелости становится недоступен для большинства русских семей, оставшихся без работы, без зарплаты, без пособий, без пенсий из-за проводимой опять же евреями экономической реформы в России.

Евреи — единственный народ в России, кто действительно разжигает национальную рознь. Когда я был председателем Комитета Российской Федерации по печати, евреи публично, печатно вменяли мне, русскому министру, в вину то, что я финансировал издания Пушкина, Гоголя, а не «прекрасные переводы Юлия Даниэля». Московское еврейское культурно-просветительное общество (МЕКПО) требовало от Генеральной прокуратуры возбудить против меня уголовное дело за издания русских философов. Здесь, у нас, в России, евреи с гордостью пишут про Натана Щаранского — «убежденный сионист», а про Феликса Дектора с восхищением и пиететом — «махровый антисоветчик и сионист», и в то же время об известном, уважаемом русском историке и писателе Вадиме Кожинове презрительно, по-хамски евреи пишут «политическая физиономия», митрополита Ладожского и Петербургского Иоанна клеймят как «воинствующего антисемита», его книгу «Самодержавие духа» называют «юдофобским шедевром», православные телепередачи — «пропагандой мракобесия», а святые для русского человека понятия Самодержавие, Православие, Народность определяют как «разновидность нацизма».

Евреи — единственный народ в России, кто постоянно подчеркивает свою национальную особенность, исключительность, обособленность. Никакому другому народу не пришло в голову разделять фронтовиков по национальному признаку, — это сделали только евреи, образовав Ассоциацию евреев — ветеранов Второй мировой войны, Московскую еврейскую ассоциацию бывших узников гетто и концлагерей, Союз евреев — инвалидов и ветеранов войн. Как подчеркнуто обособленно, даже не еврейский Союз, а именно Союз ветеранов, который главным своим делом считает издание «Книги памяти воинов-евреев, павших в боях с нацизмом».

В период подготовки празднования 50-летия Победы, работая в правительственной юбилейной комиссии, мне приходилось много читать, изучать, просматривать массу документов, воспоминаний, впервые готовившихся к изданию и уже выходивших прежде книг о войне, и я ни разу не встретил в них не только отдельной еврейской дивизии, но и отдельного еврейского полка, даже отдельного еврейского батальона я там не встретил, да что батальона, ни роты, ни взвода, ни даже отдельного еврейского артиллерийского расчета, но почему-то накануне Дня Победы мэрия Москвы вместе с другими еврейскими организациями провели богатый праздничный вечер именно для евреев, персонально только для евреев — «жертв нацизма и героев сопротивления». Ничего подобного не было сделано ни для русских, ни для татар, ни для казахов, ни для узбеков, ни для грузин, ни для украинцев, ни для белорусов, которые и числом воевали поболее евреев, и умением воевать, думаю, евреям не уступали. Приведу только одну цифру из политдонесения: 323-й стрелковой дивизии 10-й армии Западного фронта о качестве личного состава, поступившего на формирование дивизии из Тамбовской области в августе 1941 года, где на 11 143 русских новобранца пришлось всего 55 евреев. Но капля евреев в море русских солдат евреев, похоже, не смущала, они уже тогда, в годы войны, всячески старались отобразить свою исключительность и свою еврейскую значимость. Евреи не могли, как все, просто воевать, быть в общем антифашистском движении, им непременно хотелось создать свой особый Еврейский антигитлеровский комитет. Не вместе со всеми, иначе как пяти десяткам выделиться на фоне одиннадцати тысяч, тысячам — на фоне миллионов, нет же, непременно наособицу, напоказ, громко заявляя «о создании в СССР еврейской организации для поддержки его (Советского Союза! Муха заявила о поддержке вола) борьбы против фашистской Германии». Теперь им мало Комитета ветеранов войны, нужна непременно своя — Ассоциация евреев-ветеранов Второй мировой войны, но и этого уже мало — организуется Союз евреев — инвалидов и ветеранов войны.

В то же время, по еврейскому календарю, который жиды пытаются навязать всей России, 9 Мая уже не всенародный национальный праздник Победы, а дата для ограниченного круга лиц, для тех, кто воевал. Воевал — празднуй, остальные тут ни при чем. «Независимая газета», редактируемая евреем Третьяковым, в предпраздничном номере мелким шрифтом в одну колонку поздравляет с Днем Победы лишь тех, «кто участвовал в войне советского народа с фашистской Германией». Еврей Черкизов, ведущий телепередачи «Час быка», и вовсе позволяет себе через губу рассуждать, была ли вообще победа в 45-м году, и не пора ли 9 Мая называть не Днем Победы, а Днем окончания Второй мировой войны.

Главным для евреев было в юбилейные дни Победы не дать детям и внукам фронтовиков осознать себя детьми и внуками победителей. По такому сценарию еврейских помощников президента праздновали 50-летие Великой Победы, когда главным героем торжеств, первым гостем на них стал не русский солдат, победитель фашизма, перед которым склоняли головы и генералиссимус Сталин, и маршал Жуков, а пороха не нюхавший американский президент.

Захватив самое мощное на сегодня оружие массового порабощения: телевидение, радио, прессу, евреи всю обретенную ими поражающую силу средств массовой информации сосредоточили на крушении русского национального сознания. От национального духа, национальной воли, национального смысла они уже стремятся опустошить само слово «русский», а в этом слове и отчаянный клич Коловрата, и из груди князя Владимира прорвавшееся «Господи!», и хрип ярославца в монгольском аркане, и звон мечей на Куликовом поле, и океана прибой о русские ладьи, и стук кучумских стрел о щиты Ермака, и молитвы сгоравших заживо козельцев, и благословение на битву Гермогена… Слово «русский» для русских и память, и гордость, и боль, и рана, и честь, а то и горький упрек, зов к мести, зов к подвигу, слово «русский» для русских опора, сила, щит и меч. Чувствовал это Александр Васильевич Суворов, потому и вскричал: «Мы — русские! Какой восторг!» И жиды чувствуют это и своим корыстным умом верно рассчитали, как жизненно важно для них искрошить, истолочь, размыть, лишить национальной силы и духа опорный, закладной камень русской души. В размен, в распыл пустили жиды слово «русский». Чисто еврейский театр «Гешер» они называют «русским». Партию «Исраэль-баалия» Натана Щаранского евреи, видите ли, «для простоты и ясности» называют «русской». Еврей Минкин сам себя называет «русским журналистом». Еврея Егора Яковлева другие евреи называют «самым влиятельным русским журналистом». Еврей Лев Аннинский пишет о себе как о «русском еврейско-казацкого корня», какое-то подобие яблони липово-тополевого корня. Так всякая мышь, наплодившаяся в конюшне, может величать себя лошадью.

Прежде, до демократов, еще при коммунистах жиды пытались навязать русским новое имя, придумав для этого «новую общность — советских людей», тогда у еврейских помощников и идеологов Генеральных секретарей ЦК КПСС ничего не вышло, теперь жиды придумали нам новый ярлык — «россияне», вместо кровного отеческого имени «русский». «Вопрос ведь не архисложный, — при этом поучают нас жиды, — решается, как во всем цивилизованном мире: гражданство российское — россияне». Но им мало назвать нас россиянами, им надо смысл и волю слова «русский» изничтожить. Вот и пишет еврей Григорий Заславский об учредительном съезде конгресса интеллигенции Российской федерации: «Съезжались лучшие представители русской интеллигенции», а далее, в перечислении одни жиды: Марк Захаров, Данил Гранин, Андрей Вознесенский, Сергей Филатов, Григорий Бакланов, Борис Васильев, Николай Шмелев, Михаил Швыдкой, Татьяна Заславская, разбавленные лишь Виктором Астафьевым да Григорием Жженовым. Когда же евреи собирают еврейскую творческую интеллигенцию, как было по весне в Доме композиторов, то среди участников ни одного русского, бурята или мордвина, абсолютная национальная чистота: Феликс Дектор, Эфраим Севела, Рада Полищук, Давид Ливнев, Алла Гербер, Самуил Маринский, Генрих Сапгир, Александр Мордухович… Отсюда и чистота их позиций, их ярко выраженная национальная позиция в выработке национальной программы: ретроспектива еврейского кино, альбомы еврейских художников, подготовка артистов еврейских театров, обучение актеров идишу, ивриту.

Евреи в России четко обозначают свою национальную направленность содействовать формированию еврейской культуры, возрождать и поднимать еврейское национальное сознание, еврейское национальное мировосприятие, ощущение своего еврейства. Как хорошо и точно сказала преподаватель Российского еврейского университета Виктория Мочалова: «Хочу, чтобы отогревалась еврейская душа». Получается, что сначала евреи собираются в строго национальном еврейском кругу и обсуждают проблемы развития еврейского национального сознания, укрепления и согревания еврейской национальной души, потом те же самые евреи, но уже как «лучшие представители русской интеллигенции» во главе с жидом Сергеем Филатовым садятся обсуждать проблемы российской интеллигенции. Они, что, всерьез, на самом деле будут думать о сохранении и согревании русской души, чеченской души, татарской души, о развитии русского национального сознания, национального сознания башкира, бурята, тувинца? Да когда действительно появляется четко выраженная русская национальная программа, эти же самые «лучшие представители русской интеллигенции» с истошным воплем: «зоологический антисемитизм!», «русский фашизм!» — бросаются строчить доносы президенту: «Глубокоуважаемый Борис Николаевич! К Вам как гаранту Конституции РФ обращается руководство еврейской общины России с просьбой пресечь разрастающуюся фашистскую заразу, одним из источников которой выступает член Федерального собрания РФ губернатор Краснодарского края Н. Кондратенко. Еврейская община возмущена фактом открытого провозглашения фашистской идеологии, которая в устах должностного лица такого ранга приобретает характер официальной позиции государственной власти РФ. Еврейская община России требует публичной и правовой оценки деятельности краснодарского губернатора, а также незамедлительных практических шагов по пресечению деятельности оголтелого фашиста».

Весь «фашизм» русского Кондратенко только в том, что он громко и внятно заговорил о национальных интересах русских людей, о защите национальных интересов России: «Не может быть бедным такой богатый край, как Кубань. Не может быть бедной такая богатая страна, как Россия. Бедность можно вызвать только искусственно».

Еврейка Галина Друбачевская может писать спокойно, раскованно, с оправданным чувством собственного достоинства:

«Не отрекусь и я, что я еврейка, когда придет пора сказать о том».

Писать не в Израиле, писать в России, и не на идише, не на иврите, писать на русском языке. Но стоило русскому Кондратенко на своей русской отеческой земле твердо и уверенно заявить о себе как о русском, какой же шквал злобы и ненависти это вызвало у жидов. «Известия» тут же усмотрели в выступлениях Кондратенко «большую угрозу настоящему и будущему России», журнал «Новое время» навесил на Кондратенко все ярлыки от «кухонного юдофоба» до «бытового пещерного антисемитизма», «Московские новости» требуют изгнать Кондратенко из Совета Федерации…

Жиды меры не знают. Выступая в Московском городском суде, еврей Абушахмин, представляя интересы президента Ельцина, уверенно и громогласно внушал судьям, что не может министр в правительстве России все время говорить: «национальный дух, Россия, Русь, русские, русские, русские…» — и судьи раболепно внимали жиду.

Евреи пекутся только о своей выгоде. Иначе думать они не могут. Не дано им. Так уж устроены. Жидов не перевоспитаешь, не переубедишь. Их бесполезно укорять, стыдить, взывать к их совести. Евреев надо принимать такими, какие они есть, и понимать, что нельзя им давать власти в России. Ни маленькой власти, ни большой — никакой! Всякую власть, всякую должность евреи пользуют исключительно собственной корысти ради. Еврей тащит во власть, на все посты, должности и должностишки, любые мало-мальские хлебные, теплые места только евреев, и каждый из этих евреев радеет об интересах только евреев, нагло, цинично пренебрегая всем прочим, касается ли это интересов человека иной нации, или интересов иного народа, или интересов целого государства, кроме Израиля. Для еврея что Россия, в которой он живет, что Африка, в которой он, возможно, никогда не был, — все едино, для еврея есть только одна земля, отличающаяся от прочих, — Израиль. Как пишет об этом бывший советский гражданин Феликс Дектор: «Есть только два места, где может жить еврей: это Израиль и не-Израиль. Не-Израиль — это может быть Россия, Германия, Африка, Америка, не принципиально». Вот почему, когда нужно было дать возможность жидам, уже сделавшим деньги на отпуске цен, на протекционистском доступе к дешевому сырью и дешевым государственным кредитам, на «банковском буме», скупить по дешевке ваучеры, чтобы прибрать к рукам лакомые куски государственной собственности, но мешал закон об именных приватизационных счетах, два жида, Чубайс и Красавченко, бывший тогда председателем комитета Верховного Совета по экономической реформе, быстро сторговались, как этот мешающий жидам закон обойти. Расчет сделали на так называемые особые полномочия президента, которыми Ельцин обладал в 1992 году. Ельцин имел право издавать указы, формально противоречащие закону, но если Верховный Совет в течение недели не отменял такой указ, указ вступал в силу. Чубайс подписал, у президента указ о введении вместо именных приватизационных счетов безличных ваучеров, а Красавченко, получив указ, продержал неделю его в сейфе, и указ автоматически вступил в силу. Так два жида в интересах кучки жидов, ставших в результате этой аферы собственниками гигантского народного добра, обобрали до нитки все народы России. Классический пример жидовской власти. Чубайс с Красавченко не монстры, не вампиры, не недочеловеки, они обыкновенные, нормальные жиды. Других жидов не существует. И по-другому вести себя жиды не могут. Я в этом убеждался всякий раз, когда получал распоряжения от вышестоящих жидов или ко мне обращались высокоранжированные жиды с «просьбами», заранее знал, что это будут непременно хлопоты об интересах только жидов. Хлопочет ли от имени президента его помощник еврей Костиков выпустить книгу еврея Александра Яковлева, или первый заместитель главы правительства еврей Шохин правительственным распоряжением обязывает немедленно открыть государственное финансирование строительства типографии для частной «Общей газеты» еврея Егора Яковлева, и никакие доводы, что газетенка частная, что подписной тираж ее ничтожно мал, меньше восьми тысяч, что в Москве стоит половина печатных машин без работы, евреем Шохиным в расчет не принимались, он о том и слышать не хотел. Перед интересами еврея все остальные интересы ничто. Жид работает только на жида. И когда руководитель администрации президента еврей Сергей Филатов «просил» оказать финансовую поддержку «Литературным новостям», можно было, не заглядывая ни в газетку, ни в список авторов, ни в список редколлегии, заранее знать, что это еврейская газета. Еврейская рука моет только еврейскую руку. Еврейскую породу не переделать, нечего на это и время и силы тратить. А потому законом жизни России должно стать — ни грана власти жидам. Принцип государственной власти должен быть нерушим: русские не командуют в Израиле, нечего евреям командовать в России. Иначе каждый раз будет повторяться то, что происходит сегодня, когда евреи, властвуя в России, постоянно сокращают расходы на зарплату, жалованье военным, пенсии, выплаты матерям и детям, а у себя, в Израиле, в то же самое время принимают решение увеличить общий объем выплат военным, госслужащим и пенсионерам со 163 миллиардов шекелей (46 миллиардов долларов) до 300 миллиардов шекелей. За один год — вдвое! Это что за израильское экономическое чудо?

Что за взрыв экономической мощи жидов? Или из недр израильской земли забили нефтяные фонтаны? Или все же эта золотоносная жила проложена в Израиль жидами из России? Как торжествующе-победно отчитываются перед еврейским народом по 11-му каналу израильского телевидения Березовский, Гусинский, Хаит, Малкин: «Колоссальное, невиданное в истории перераспределение собственности. В 1991-м почти на 90 процентов была государственная собственность. Сегодня огромная богатая страна на 75 процентов — на 75 процентов! — уже не является собственностью государства. 60 процентов российского капитала принадлежит еврейскому бизнесу…»

Пока исподволь, воровато, но это пока, устанавливается в России двойной стандарт — еврейский и не-еврейский, что впору вывешивать таблички «только для евреев». Впрочем, они уже реальны, незримы, но ощутимы на Кремле, Доме правительства, в судах, на банковских домах… Чтобы получить кредитную карточку Столичного банка сбережений, нужно заполнить заявление-анкету, где в перечне анкетных данных сразу после фамилии, имени, отчества надлежит указывать девичью фамилию матери. Такая точность важна только для евреев, которые по матери определяют национальность. Для тех самых евреев, что публично, шумно, истерично, настырно и небезуспешно добиваются отмены графы национальность не только в паспорте, но и в любом другом документе, для тех самых евреев, что поучают нас: «гордиться национальностью надо тихо», «чистопородность нужна только собакам и лошадям», «свою «кровь» учитывают только для животных, а для людей — лишь фашисты».

Ни один жид, открыто, нагло грабивший и грабящий Россию, до сих пор не предстал перед судом, зато русский офицер, подполковник, не получая долгие месяцы ни копейки на содержание части и не имея иных средств кормить солдат, поддерживать в боеготовности вверенное ему подразделение, вынужденный продавать солярку и, как показало следствие, всю выручку от продажи пустивший на содержание части, ничего себе не взявший русский офицер, получает семь с половиной лет с конфискацией имущества и лишением воинского звания…

Если нам, дуракам русским, не в урок ни Иоанн Грозный, ни Екатерина Великая, ни Александр III, ни святой Иоанн Кронштадтский, ни Федор Михайлович Достоевский, видевшие в евреях непримиримых врагов Христовых, врагов русского народа и тщетно предупреждавшие нас о том, так может, наша собственная нищета, наше собственное унижение, нынешний позор России научат нас, наконец, тому, что нельзя терпеть евреев во власти, ни толики власти нельзя отдавать в их пакостные руки.

Для России настал день, когда вопрос о поголовном изгнании евреев из власти стал вопросом здоровья или гибели страны, жизни или смерти русского народа.

Чтобы спасти Россию, надо не бить жидов, надо не голосовать за жидов. Ни одного жида в Государственной думе, ни одного жида в законодательных собраниях краев, областей, автономий, ни одного жида в губернаторах, мэрах, главах районных администраций. Пусть лучше рука отсохнет, чем за жида голосовать!

Георгий Свиридов. Из дневника

Прочитал стихи поэта Вознесенского, целую книгу. Двигательный мотив поэзии один — непомерное, гипертрофированное честолюбие. Непонятно, откуда в людях берется такое чувство собственного превосходства над всеми окружающими. Его собеседники — только великие (из прошлого) или по крайней мере знаменитые (прославившиеся) из современников, неважно кто, важно, что «известные».

Слюнявая, грязная поэзия, грязная не от страстей (что еще можно объяснить, извинить, понять), а умозрительно, сознательно грязная. Мысли — бедные, жалкие, тривиальные, при всем обязательном желании быть оригинальным.

Почему-то противен навеки стал Пастернак, тоже грязноватый и умильный.

Претензия говорить от «высшего» общества. Малокультурность, нахватанность, поверхностность. «Пустые» слова: Россия, Мессия, Микеланджело, искусство, циклотрон (джентльменский набор), «хиппи», имена «популярных» людей, которые будут забыты через 20–30 лет.

Пустозвон, пономарь, болтливый глупый пустой парень, бездушный, рассудочный, развращенный.

* * *

Николай Алексеевич Клюев — гениальный поэт, автор стихов неописуемой красоты и силы. Его творчество оказало огромное влияние на русскую поэзию. Когда подражают манере поэта, это рождает только эпигонство.

Клюев открыл великий материк народной поэзии, народного сознания, народной веры. Он прикоснулся к глубоким корням духовной жизни Русского племени, отсюда его изумительный цветастый, образный язык.

Влияние Клюева не только породило эпигонов, имена которых ныне забыты. Его мир вошел составной частью в творческое сознание: Блока, Есенина, Александра Прокофьева Павла Васильева, Бориса Корнилова и особенно, как ни странно, — Заболоцкого в его ранних стихах, Николая Рубцова.

* * *

Гуляя в лесу, вспомнил, как я увидел Шостаковича в Лондоне.

Я приехал туда на концерты (это было осенью 1972 года) и, поселившись в гостинице, узнал, что Д<митрий> Дм<итриевич> живет несколькими этажами выше. Я позвонил и сказал, что хочу к нему зайти. Перед этим я не видел его очень давно, по своей болезни, он — также болел много.

Зайдя к нему, я ошалел, увидев сидящего перед собою человека, в котором ничего не осталось от Шостаковича, каким я знал его много лет. Это был живой труп, мертвец с бессмысленными глазами. Мы обменялись несколькими малозначительными фразами. Говорить с ним было не о чем и незачем, он смотрел сквозь собеседника.

Жена его пригласила нас с женой пойти в театр, куда они с Д<митрием> Д<митриевичем> собрались. Я спросил, какой сегодня спектакль. Она ответила: «Тевье-молочник». Я очень удивился (по своей наивности) и сказал: «Стоило ли ехать в такую даль, чтобы смотреть «Тевье-молочника», какой в этом смысл?» Но смысл, очевидно, был, и немалый, т. к. кроме «Тевье-молочника» Дмитрий Дмитриевич с супругой уже посетили «Иисус Христос — суперзвезда», и он совершенно серьезно сказал мне, что это хорошее произведение. Это было его единственное замечание, а, в основном, он сидел неподвижно, смотря в одну точку.

Я пригласил его на один из своих концертов, как-то не подумав, что это ему будет трудно. И вечером на следующий день (или через день) он пришел в концерт и высидел два отделения. Я подошел к нему после окончания, поблагодарил за то, что он пришел, и очень пожалел, что позвал его. Я как-то никак не мог прийти в себя и постигнуть ту страшную перемену, которая произошла с человеком, которого знал так давно.

Через день или два мы были на ужине у посла. Кроме Дмитрия Дмитриевича был Ойстрах и сын Дмитрия Дмитриевича Максим, который дирижировал концертами довольно, надо сказать, неплохо. На ужине этом Дмитрий Дмитриевич, и всегда малоразговорчивый (закрытый) человек, ограничивался совсем малозначащими фразами. Впрочем, таков он был всегда. Однажды, это было в Ленинграде у нас дома, он сказал про себя: «Моя жизнь (или мой девиз, или мое правило, что ли) — одиночество на людях». В то время, это было еще до моего переезда в Москву, мы были в хороших отношениях.

В. Л. Гинзбург читал мне мысли Эйнштейна, весьма посредственные и убогие. Ложь. Бездушие — непомерное, вместо духовного созерцания — ремесленно-научное толкование мира, совершенно плоское, жалкое, пустое. Например: наука утеплила человеческую жизнь — вот уж неправда так неправда! Наука принесла в жизнь — зло в необъятном количестве. Символ Науки — Бомба. Торжество зла.

Маяковский — поэт города

«На флейтах водосточных труб». Но это было смолоду. А дальше он стал походить на большую канализационную трубу, недаром называл себя «ассенизатором». Это — верно и не несет в себе чего-либо оскорбительного для памяти поэта.

Сколько злобы к людям в его произведениях, он истекал ею. Вспомним, о чем он писал: «Карьерист», «Подлиза», «Сплетник», «Бюрократы». Все поэты — «бездарные». Есенин — «подмастерье». Рабочие: Фоскин, Присыпкин, Двойкин, Тройкин — это от карточной игры, принятой в аристократической среде, каковою считало себя общество Маяковского (буржуазный салон, пришедший на смену старому салону). Но рабочий, который захотел вырваться из общежития (этой первой разновидности будущих лагерей), объявлялся сразу «Клопом», клеймился всячески. Советская буржуазия наиболее злобная из всех, может быть, только не злобнее американо-еврейской. А это была советско-еврейская.

Салон Брик поругивал Маяковского за чрезмерное увлечение агиткой. Надо было прославлять мадам Брик, эту местечковую Лауру. Но, кажется, поэт уже исчерпал тему, что и вызывало неудовольствие.

Единственное, о ком он писал хорошо, — это Ленин, Дзержинский, дип-курьер Нетте. Не был обойден вниманием и Сталин, тогда еще только-только входивший в славу.

Кого только он не опаскудил: Лев Толстой (и неоднократно), Пушкин, сначала отвергаемый, а потом обгаженный снисходительным восторгом, Станиславский (физического истребления которого он требовал на одном из собраний), Булгаков, про которого он писал стихи-полицейский донос, Шаляпин, Горький, Есенин, Клюев и «крестьянские» писатели, которых он сравнивал с собаками, А. Н. Толстой, Рахманинов — «невыносимая мелодизированная скука», Глазунов, выжитый ими из России, в конце концов. Маяковский был поэт Революции, и не он один, тоже — Блок, Есенин, А. Белый, но только он один стал поэтом Власти.

Это был по своему типу совершенно законченный фашист, сформировавшийся в России, подобно тому, как в Италии был Маринетти. Сгнивший смолоду, он смердел чем дальше, тем больше, злобе его не было пределов. Он жалил, как скорпион, всех и все, что было рядом, кроме Власти и Полиции, позволяя себе лишь безобидные для них намеки на бюрократизм, омещанивание и т. д. Наконец, в бешенстве, изнемогая от злобы, он пустил жало в свою собственную голову. На его примере видно, как опасен человек без достаточного своего ума, берущийся за осмысление великого жизненного процесса, который он не в состоянии понять, ибо живет, «фаршированный» чужими идеями. Это человек, якобы «свободный», а в самом деле «раб из рабов», ибо не в состоянии не только осознать, но даже и подумать о своем жалком рабском положении. Его честолюбие, вспухшее, как налимья печенка, от ударов прутьями (так делают, говорят, повара) и сознательно подогреваемое теми людьми, коим он служил, задавило в нем все остальные чувства. Человек, продавшийся за деньги (или честолюбие), лишен любви, ибо одно исключает другое. Сколько вреда нанесли эти люди, и как их несет на своих плечах современное зло. Оно благословляет и плодит только им подобных.

* * *

И в Европе профессиональное музыкальное образование началось в XIX веке. Первая консерватория (Лейпцигская) была основана Ф. Мендельсоном-Бартольди в… году. Выпускники этой первой консерватории разъехались по различным странам Европы, откуда они были взяты для обучения в Лейпциге, и постарались организовать в своих странах подобные же учебные заведения.

Таким образом, два талантливых молодых музыканта из бессарабского местечка, братья Антон и Николай Рубинштейны (крещеные евреи) после окончания Лейпцигской консерватории сумели, пользуясь поддержкой при дворе, добиться права на организацию музыкальных учебных заведений в Петербурге и Москве, положив тем самым начало профессиональному музыкальному образованию в России. Все это, конечно, было ценным, но вопрос оказался не так-то прост! И не только в России, но и, например, в Германии. Общеизвестно, что как-то так получилось, вокруг консерватории и вокруг Мендельсона сплотился воинствующий музыкальный академизм (Сальери). Величайшие музыканты: Шуман, Лист, Вагнер — находились в резкой оппозиции к этому учебному заведению, а оно, в свою очередь, поносило их имена.

Надо сказать, что Антон Рубинштейн — сам очень талантливый и очень самоуверенный композитор, начал свою деятельность в России как в дикой, варварской, музыкально необразованной стране.

* * *

Современные поэты часто берут себе в помощь великих людей прошлого, заставляя их излагать мысли и чувства наших современников (как бы свои собственные). Эти современные нам мысли и чувства, как правило, не соответствуют ни глубине, ни величию мыслей и чувств самих великих людей прошлого. Происходит, фактически, принижение подлинного человеческого величия. Таким образом, мы имеем современные мифы: современного Петра Великого, современного Стеньку Разина, современного Микеланджело, современных Орфея и Эвридику и даже «современного» Христа. Само по себе желание понять и почувствовать людей прошлого — прекрасно. Это желание почувствовать связь времен — общность, непрерывность человеческой истории, человеческой культуры, более того, повторяемость, типичность жизненных положений. В осознании этой типичности, повторяемости и заключена доступная человеку мудрость, из которой он извлекает для себя поучение. Жизнь, однако, никогда не повторяется буквально, а всегда бесконечно разнообразна, поэтому такое поучение никогда не может быть раз и навсегда усвоенным рецептом для поведения.

Искусство — не только искусство. Оно есть часть религиозного (духовного) сознания народа. Когда искусство перестает быть этим сознанием, оно становится «эстетическим» развлечением. Люди, которым не близко это духовное сознание народа, не понимают сущности искусства, его сакраментального смысла. Поэтому они (эти люди) с равным удовольствием поклоняются Шекспиру и Пушкину, Баху и Чайковскому и т. д.

Наиболее национальное искусство — это живопись. Высшее: икона, идеалы (святые народные идеалы), картины передвижников, национальные даже в выборе сюжетов, тем и т. д. То есть — предмет самого изображения.

Поэтому они и вызывают такую злобу и неприязнь. Их несколько портит «критическая» тенденция. В конце концов, человеку, которому не дорого свое (в данном случае — русское), вернее, для которого это — не свое, зачем ему любить Репина, Сурикова или Нестерова более, чем Ван Гога или Сезанна. Они для него как бы одинаковы. Но и в Сезанне он видит только поверхность и не понимает его существа, потому, что Сезанн — такое же глубоко французское явление, как Чайковский — русское и т. д. Поэтому идеал их — любить как бы всё.

Приходишь к выводу, что высшее искусство — это национальное искусство. И в нем есть, ко всему прочему, понятному всем, еще главное, глубинное, почвенное, которое должно быть доступно уже не всем. Так вот, чем больше этих не всех, понимающих сакраментальную сущность искусства как выражение духа, тем выше творец такого искусства, тем он крупнее. Америка или, например, Дания и другие (богатые) маленькие европейские страны не имеют своего, живут чужим, думая, что они понимают его. У нас же есть своя духовная культура. Надобно ее продолжать, развивая ее традиции…

Пишу все сбивчиво от неумения, но мысль верна.

* * *

Ныне многие толкуют революцию с позиций личного удобства, личных дел, личной жизни, своей судьбы. Революция как великое событие, даже имеющее всемирное значение, все же меньше, чем собственно — Россия. Революция — только факт, хотя и великий в ее судьбе. Этот факт очень значителен, он связан с изменением веры; я могу сравнить его с крещением Руси, принятием христианской веры. Революция же — выражение атеизма. Правда, Блок в конце своей поэмы дает Христа, идущего впереди, но революционеры его не видят и даже не подозревают о нем. Увидят ли его будущие люди и примут ли? Однако путь атеизма — довольно-таки ясен многим и многим. А многим — и неясно, что суть многого именно в этом.

* * *

Государством евреев стали Соединенные Штаты после того, как там открыли золото. Лихорадка. Так же было в Испании в XVI веке. Но католицизм не дал им там укорениться. Америка — религиозно слабая — всецело подпала под их власть.

* * *

Апокалиптическая поэзия Н. А. Клюева

Ваши песни — стоны молота,

В них созвучья — шлак и олово.

Жизни дерево надколото,

Не плоды на нем, а головы».

У Есенина после «Пугачева» национальная трагическая тема сменилась темой личной, трагедией личной судьбы: «Москва кабацкая», «Исповедь хулигана», «Любовная лирика» и т. д. Клюев же, не имевший личного (мирского), — оно было порочным, запретным, не подверженным огласке, — весь ушел в апокалиптическую тематику, и в этом достиг своей высоты! Поэтов такого масштаба теперь вообще нет! Хотя есть отдельные стихотворения («Коршун» Казанцева, например), крупные по мысли и духовному содержанию.

* * *

Существует целая система так называемого «делания гения», делания художника, композитора, поэта и проч. Это целая индустрия, умело поставленное дело. Иногда делают знаменитостью буквально из «ничего». Примеры этого у нас на глазах.

* * *

Немалый вред хоровому искусству нанесли деятели экстремистского (троцкистского) толка, требовавшие упразднения хора вообще. Под видом борьбы за культуру будущего эти люди активно боролись с нашей национальной культурой, желая лишить наш народ веками созданных сокровищ искусства, самим же народом — его талантами созданного, и духовно колонизировать его. Под видом «европеизации» фактически хотели колонизации.

Пример = Прокофьев + Рахманинов

Этот духовный геноцид в отношении русской культуры принес неисчислимый вред. Погибли многие ценности, в том числе были утрачены традиции хорового пения. Надо отдать должное Свешникову, который после войны, возглавив Государственный хор, <много> сделал поначалу для пробуждения интереса к этому виду искусства, всегда любимому народом, сидящему в крови у русского человека, любви к певческому искусству. Однако подлинно революционный шаг в этом искусстве дано было сделать именно А. А. Юрлову.

О чувстве национального

Судьба коренной нации мало интересовала Пастернака. Она была ему глубоко чужда, и винить его за это не приходится, нельзя! Он был здесь, в сущности, чужой человек, хотя и умилялся простонародным, наблюдая его как подмосковный дачник, видя привилегированных людей пригородного полукрестьянского, полумещанского слоя (см. стихотворение «На ранних поездах»). Россию он воспринимал, со своим психическим строением, особенностями души, не как нацию, не как народ, а как литературу, как искусство, как историю, как государство — опосредованно, книжно. Это роднило его с Маяковским, выросшим также (в Грузии) среди другого народа, обладающего другой психикой и другой историей.

Именно этим объясняется глухота обоих к чистому русскому языку, обилие неправильностей, несообразностей, превращение высокого литературного языка в интеллигентский (московско-арбатский!) жаргон <либо жаргон представителей еврейской диктатуры, которая называлась> диктатурой пролетариата. Пастернак был далек от крайностей М<аяковского> — прославления карательных органов и их руководителей, культа преследования и убийства, призывов к уничтожению русской культуры, разграблению русских церквей.

Но по существу своему это были единомышленники — товарищи в «литературном», поверхностном, ненародном. Оба они приняли как должное убийство Есенина.

Ныне — этот нерусский взгляд на русское, по виду умилительно-симпатичный, но по существу — чужой, поверхностный, книжный и враждебно-настороженный, подозрительный, стал очень модным поветрием. Он обильно проник в литературу, размножившись у эпигонов разного возраста. Популяризацией его является проза Катаева, поэзия Вознесенского, Ахмадулиной и Евтушенко (Гангнуса). По виду это — как бы противоположное Авербаху, Л. Лебединскому. А по существу — это мягкая, вкрадчивая, елейная, но такая же жестокая и враждебная, чуждая народу литература. <…> И пробуждения национального сознания они боятся — панически, боятся больше всего на свете.

Они воспринимали исторические события книжно, от культуры, через исторические ассоциации, параллели, которые давали возможность легких поверхностных выводов. Это делало их слепыми и глухими к жизни.

Первым из них прозрел и увидел катастрофичность своей ошибки Клюев, потому что он ближе всех был к жизни, к глубине ее, вторым был Блок (см. Дневники, речь о Пушкине, «Пушкинскому дому» и т. д.). Третьим был Есенин. Маяковский же и Пастернак были «своими» людьми среди представителей еврейской диктатуры. Маяковский же был официальным поэтом этой диктатуры, и он пошел до конца, пока не возненавидел всех и всё на свете: злоба его, и раньше бывшая главенствующим чувством, достигла апогея.

Это был какой-то майский скорпион, жаливший всех и вся: чиновников, рабочих, мужиков, Америку, Европу, православных попов и католических монахинь, Пушкина, Толстого, Шаляпина, Горького, Булгакова, духовенство, интеллигенцию, литературную богему (и поэтов, и критиков, которых он дружно поносил), живопись традиционно русскую, загнанную к тому времени в подполье, и новую революционную живопись (АХРР). Яд, скопившийся в нем, в этом человеке с опустошенной душою, превратившемся в злобное, ядовитое насекомое, искал выхода, изжалив все, что было вокруг него и, видя, что жалить больше некого, он в бешенстве вонзил в самого себя свое скорпионье жало и издох.

В лютых бедствиях, в окопах войны, в лагерях и тюрьмах, в изгнании на чужбине, народ пронес с собой Есенина, его стихи, его душу. Не славе Есенина завидуют Маяковский, Пастернак, Цветаева и многие другие поэты, а народной любви к нему, так же, как Сальери завидует не славе и не гениальности Моцарта, а любви к его мелодиям слепого скрипача и трактирной публики. Вот ведь в чем соль! Завидуют, говоря затрепанным без нужды словом, его народности.

Поэт зла. Он и может существовать только искусственно культивируемый, насаждаемый злом же.

У Булгакова — Богохульский (очевидно — Маяковский).

Владимир Даль. Пословицы и поговорки о жидах

Ни одному другому народу не посвящено на Руси столько пословиц и поговорок, сколько жидам. Их больше чем, пословиц и поговорок, посвященных всем другим народам, вместе взятым. И, как видно, у славян нет ни одной пословицы или поговорки, «где бы о жидах говорилось положительно». И это — за многие века общения с ними!

Приведены здесь пословицы и поговорки — далеко не все. Но главное заключается в том, что они отражают думы и настроения народа, их породившего. А народ, как известно, никогда не ошибается!

Вероучение жидов

Под одним Богом с жидом ходим, да не в одного веруем.

Все люди, как люди, один жид в ермолке.

Жид просится в рай, а сам смерти боится.

Нравственность жидов

Для жида душа — дешевле гроша.

Не ведает жид, что такое стыд.

В чем Иван покается, в том Абрам похвалится.

Жид, как бес, — никогда не покается.

Жидовский дом, что Содом, а двор, что Гомор!

Жиды — служители сатаны

Жидовская синагога — есть жилище демонов.

Жиды — видимые бесы.

Бесы и жиды — дети сатаны.

У жида и бес в няньках служит.

С жидом знаться — с бесом связаться.

Не надо и беса, коли жид здеся.

Нет беса в доме — прими жида!

Жид в хату. Ангелы из хаты.

Жиды — враги христиан

Глас народа (жидовского) Христа распял.

Потому жид беден, что у него Бога нет.

Бог и жида хранит, а жид Его бранит.

Если Бог жида послушал бы, то все христиане давно бы перевелись.

От жида и Бог много раз плакал.

Что Богу угодно, то жиду непригодно.

На жидовскую мудрость есть Христова премудрость.

Отольются в аду христианские слезы жиду.

Принятие христианства жидами

Жид крещеный, что волк прирученный.

Жид крещеный, что вор прощеный.

Жид крещеный, что недруг примиренный.

Жид крещеный, что конь леченый.

Жид и кадилом хлеб добудет.

Жид и ладаном готов надымить, только бы деньгу добыть.

Молебен жидом пет, а пользы все нет.

Жиды — развратители христиан

Что Богу грешно, то жиду смешно.

Тогда жида смешишь, когда Бога гневишь.

С евреем поведешься — грехов наберешься.

Жид не силой берет, а искушением.

Жид христианку соблазняет, а в жены брать — закон мешает.

Жидовские дети хуже, чем крысы в клети: и добру навредят и христианских детей развратят.

Мужик сделан, что овин, а сбойлив, что жидовин!

Где жид, там и взятка — такова его повадка.

Жид водкой угостит, а потом и споит.

У жида уже твой грош, ну а ты все пьешь и пьешь.

У жида твоя копейка, ну а ты еще попей-ка!

Жида не понять, пока шкуру овечью с него не снять.

Внешний вид жидов

И по роже знать, что Абрамом звать.

Жид не сам себе нос ковал, его жиду Бог дал.

Дети жида от христианки — все пейсаты обезьянки.

Каков жид, такова и его вонь.

У жида такая рожа, что сама напрашивается.

Затем жиды с рожи на нас не похожи, чтобы мы не ошиблись.

Характер и привычки жидов

Жид и мертвый из петли вывернется.

Пятки у жида не зябнут никогда.

У жида, как у гуся, пятки не зябнут.

Жид постится не духом, а брюхом.

Жиды скоромничают, аки собаки.

Жиды едят, как паны, а сорят, как свиньи.

Пархатому жиду, что шелудивому псу — почесухи кстати.

Каков жид, такова и его жена.

Пустил жида в хату на денек, да и в год не выгонишь.

Жид скажет, что бит, а не скажет, за что.

Крик стоит, как в жидовской школе.

Чего раззвенелись, как жидовский бубен?

Жид, как свинья: ничего не болит, а все стонет.

Жид, как свинья: ничего не болит, а все визжит.

Хотя жид и не тужит, да все брюзжит.

На жида и Сам Бог не угодит.

Совместная жизнь с жидами

Там тяжко жить, где жид набежит.

Рядом с жидом — не житье, а вытье.

Жида приютить — волка в хлев пустить.

Хорош был дом, да жид поселился в нем.

С жидом кашу варить — себя отравить.

С жидом упился — слезами опохмелился.

С жидом водиться — что в крапиве возиться.

С жидом дожили до того, что не осталось ничего.

Как с жидом поживут, так с плота воду пьют.

Равноправие по-жидовски

Льстив жид в бедности, нахален в равности, изверг при властности.

Назови жида братом, он и в отцы полезет.

Беды от жидов

Там, где жиды, всегда жди беды!

Где хата жида, там всей деревне беда.

Жидовин шинкарит — ковшом беду ладит.

Жид да беда — родные братья.

Нету роз без шипов, и нету бед без жидов.

С жидовином пойдешь — на беду набредешь.

Хотел с жидом пировать, а пришлось горевать.

Грех к жиду обратиться, да не грех за то поплатиться.

Кабы все про жида знал, так бы не погибал.

Жидовское вероломство

Жид божится, а про себя отрекается.

Жид, что ворона, — мужику не оборона.

Коль набор (в армию) жиду грозит — он в Америку бежит.

Любят в плен жиды сдаваться, чтоб врагу потом продаться.

На жида надеяться, как на вешний лед.

Жид, хоть и не зверь, а ему не верь!

Жиду верить — воду ситом мерить.

Жиды — общественное зло

Жиды — это городские звери.

Русский вор лучше еврейского судьи.

Жидовское племя — сорное семя.

Не народ гибнет, а жиды губят.

Леность жидов

Жид — суетливый бездельник, только небо коптит.

Жид в работе, что журавль на болоте.

Жида научить, что по лесу с бороной поездить.

В работе заяц, в еде жидовин.

Тунеядство жидов

Жид работает, но только брюхом.

Жид, как воробей: где бы ни сел, там и наестся.

Жид хлеб ест, а креститься не умеет.

Жид живет — хлеб жует, да не жнет.

Жид языком машет, а мужик на него пашет.

Чай, жидовин устал, на мужике сидя?

Ел бы жид деньги, кабы мужик его хлебом не кормил.

Паразитизм жидов

Жид, что жернов, — что под него попало, то и мелет.

Жид, как ржавчина, грызет железо.

Когда русский мрет, тогда жид жрет.

Жид разъелся, как вошь в паршах.

Жид не волк — в пустой сарай не заберется.

Жидовские руки чужие труды любят.

Потворство жидам

Жиду потакать — что самому воровать.

Кто у жида покупает, тот своим могилу копает.

У жида лечиться — смерти покориться.

Кто жиду попускает зло, тот сам творит зло.

Общие дела с жидами

Около жида потрешься — бесовского наберешься.

Жидовские дела, что сажа бела.

Что в руки жида попало, то и пропало.

Жид в деле, как пиявка в теле.

Кто за жидом пойдет, тот добра не найдет.

Купил у жида лихо за свои гроши.

Ты у жида в похвале, пока при капитале, а как он обобрал, так тебя же из дому погнал.

Жидовин дает, а дурак берет.

От жидовского добра никому нет добра.

Дружба с жидами

Бог не велит с жидом дружить.

Тот Богу неприятен, кто жиду приятель.

Родом дворянин, а делами жидовин.

Не мешаются жиды с самарянами, зато часто с дворянами.

Свяжись с жидом — сам жидом будешь.

Кто дружбы жидовской минет, тот со свету не сгинет.

Любовь жида — хуже петли.

Жида дружбой не купишь.

Служение жидам

Служба жиду — на радость бесу.

Кто служит жиду — перенесет беду.

Жиду поклониться — пополам переломиться.

Послужить жиду — предать своих врагу.

Жидовские прислужники — всем своим недужники.

Жидовские успехи

И жиду удается, как червяку на веку.

Часы в ломбарде обучаются жидовскому языку.

Солидарность жидов

Жид за жида — порукой завсегда.

Жид с жидом знаются, друг на друга ссылаются.

Жид жида хвалит, а христианам беды ладит.

Беды, как жиды, вереницами ходят.

Жид, что крыса — силен стаей.

За компанию и жид удавился.

Наглость жидов

Жид с лихостью, а Бог с милостью.

На всякого мирянина — по семи жидовинов.

Глаз жида не знает стыда.

Вредительство жидов

Ото всякого жида ожидай вреда!

Жид и сам тонет, и других топит.

Где жид лисой пройдет, там три года куры не несутся.

От жидовского зелья и порча живет.

Злоба и мстительность жидов

Нет рыбы без кости, а жида без злости.

С чем цыган на жида нагрянул, с тем и отпрянул.

Кто жида проведет, и трех дней не проживет.

Лесть и лицемерие жидов

Лихва да лесть — жиду в честь.

Коль жиды любезны, то доведут до бездны.

Жид лясы точит да людей морочит.

Коли жид егозит (юлит) — провести норовит.

Жидовская похвала хуже поношения.

Верь своим очам, а не жидовским речам!

Ложь и коварство жидов

В том вся правда, что от жидов вся неправда.

В жидах лжи, что в полях ржи.

Поля засевают рожью, а жиды все вокруг ложью.

Жид немало сулит, да мало даст.

Язык жидовский всегда врет, будто редьку трет.

У жида два языка — один Богу досаждает, а другой христиан дурачит. Жид обманом город берет.

Жид обманом сыт.

Вороватость жидов

Жид языком речист, да на руку нечист.

Знает всякий жидок, что слаще краденый медок.

Жид мнит, что не крадет, и что лишь свое берет.

Тогда жид не горюет, когда у нас ворует.

Жиду, что вору, все в пору.

Не пущай жида во двор — не узнаешь, кто вор!

Где село ожидовело, там запор — святое дело.

Коли жид манит, твоего хочет.

Всякий жид в наш карман глядит.

Алчность жидов

Жида, как дырявый мешок, никогда не насыплешь.

Жид лисой глядит, а пахнет волком.

Жид пошлет тебя на лед, ну а сам пойдет на мед.

Когда плачешь от радости, жид плачет от зависти.

На что жид глянет, то враз и завянет.

Скупость жидов

На жида, что на яму, не напасешься хламу.

А у сытого жида всегда голодны глаза.

Жид рожей неказист, да мешком харчист.

В доме у жидка и кашка жидка.

У жида бес в подкладке да сатана в заплатке.

Должен жид, не спорит, да отдаст не скоро.

Лучше с христианином потерять, чем с жидом найти.

С жидом найдешь, да не разделишься.

Жид поделится грушами, когда они на сосне вырастут.

Подарил жид кукиш, чего хочешь, то и купишь.

Жид подаст одному ничего, а другому — меньше того.

Жид помирает — все свое хватает.

Когда жид помирает — за все кругом хватает.

Пожили, как братья, да посчитались, как жиды.

Жид и Богу норовит угодить за чужой счет.

Корыстолюбие жидов

Всякий жид бескорыстен на вид.

Не тот жид, кто еврей, а тот жид, кто жид.

Как жид обманет — пожидеет в кармане.

Тогда с жидом разбогатеешь, когда на ладони волосы вырастут.

Чтобы выгоды добиться — жид всегда готов креститься.

Жид христианство принимает, коль доход его прельщает.

Так бывает, что жида жидом обзывают.

Не хлебом, как жид, но молитвой будь жив!

Сребролюбие жидов

Жид выманивает грош, мужику оставит вошь.

Меняючи только жид разживается (да и то на три дня).

Жид алтыном воюет, а без алтына горюет.

Чтут жиды жидовского бога Мамону.

По вере жидовской — деньги не пахнут.

Еврей и во сне деньги считает.

Жид в гроб уже смотрит, а деньги все копит.

Жид в могилу уж глядит, а над каждой копейкой дрожит.

Жид за копейку удавится, а нам все рай сулит.

Держи копеечку, чтоб к жиду не укатилась!

Лихоимство жидов

Жид проценты засевает, да лихву пожинает.

Лишь жидовский кредит нам немало вредит.

Дорожку жидам денежка прокладывает.

Не истребить жидву — не извести лихву!

Жид-ростовщик в аду каленые пятаки руками считает.

Жиды — эксплуататоры

У Бога выслужишь, а у жида никогда.

Жид ищет прибыли от нашей погибели.

Не жди от жида прибыли, а жди от него погибели!

Жид не по лесу ходит, а по людям.

У рака мощь в клешне, а у жида в мошне (кошельке).

Бессилен жид так, как силен его батрак.

Жид за ломоть заставит месяц молоть.

Русская смерть жиду в прибыток.

Ненасытный жид чужой бедою сыт.

Всякий жид бедою нашей сыт.

Не ищи жида — сам придет!

Около жидов богатых все мужики в заплатах.

Ожидать от жида толку — положить зубы на полку!

Жид и без зубов кусает.

Притеснения от жидов

Где жид проскачет, там мужик плачет.

Мужик и хлеба не ест, а жид и мужика съест.

Саранча урожай пожрет, а жид последнюю рубаху сдерет.

С жидовином поводишься — нагишом находишься.

Каковы жиды — догадаешься, когда сам изголодаешься.

На Руси от голоду не мерли, пока жиды не приперли.

Самый лучший еврей — для нас злой лиходей.

Попадешься жиду в руки — уж натерпишься муки.

Закабаление жидами

Кому Бог не Господь, тому господин — жидовин.

Жид разорил — на всю жизнь закабалил.

От жида терпеть — есть кому, а пожаловаться — некому.

Если жид тебе дал, то весь век ему должен будешь.

Слава тебе. Боже, что я жиду не должен!

Лучше своя хата, чем жидовская палата.

Дай жиду потачку, запряжет он тебя в тачку!

Жиды — плуты, наложат лишь путы.

Кто жиду волю дает, тот сам себя продает.

Дай жиду волю, заберет тебя в неволю!

Штыком шведа, да француза, а жида на шею?

Властолюбие жидов

Дай жиду волю, он захочет и боле!

Не дашь жидам волю — не встретишь горькую долю.

Не предавайся жиду, так и нет власти ему!

Как жид за дудку берется, так плясать неохота.

Неисправимость жидов

Жида нянчить — не унянчить.

Проще козла живого сожрать, чем жида переделать.

Из жида паршивого всю паршу не выколотить.

Кощей (Кош) бессмертный — вечный жид кошерный.

Пиявка насосется и отвалится, а жид — никогда.

Жид кровь сосать перестанет, когда дышать устанет.

Нет хороших жидов, как нет хороших крыс.

Как беречься от жидов

Сказал бы словечко, да жид недалечко!

Богу молись, да жида берегись!

Не страшен жид, пока на свет не родился.

Жид хорош только в могиле.

Лишь мертвый жид никого не укусит.

Бойся жида пуще огня; огонь вода потушит, а жид тебя задушит!

Не жид одолел, а страх задавил.

Как избавляться от жидов

Чтоб не пришла на Русь беда, разоряйся не через жида!

Жидовского добра в дом не бери и правды жиду не говори!

Не кланяюсь жиду: свой урожай жду.

Чтоб жида извести — надо дел с ним не вести.

Когда жид на селе показался, то язык привяжи, а собак с цепи спусти!

Жид боится воды крещенской да дубины деревенской.

От жида одно худо, вот ему и остуда (наказание).

Святым кулаком да по жидовской шее.

Жиду в морду двинешь — на весь мир вой подымешь.

Хочешь жить — гони жида!

Жида битьем не выгонишь.

Не бей жида дубьем, а бей его рублем!

Гони жида не молотом, а голодом!

Что жиды, что комары, все кусают до поры.

Там хорошо, где жидов нету.

Тогда рай настанет, когда жидов не станет.

Чтоб не прогневался Бог, не пускай жида на порог!

Гони жида не в селе, а гони его в себе!

Что Божья воля нам, то горе жидам.

Мудрись не жидовским умом, а Божьим судом!

От жидов ограждение — половина спасения.

Content

Русские писатели о евреях
Книга 1

От составителя

Г. Р. Державин. О евреях

А. С. Пушкин

Черная шаль (Молдавская песня)

Скупой рыцарь

Николай Гоголь. Тарас Бульба Главы из повести

Михаил Лермонтов. Сашка Главы из поэмы

Иван Аксаков. «Либералы» по поводу разгрома евреев

Николай Некрасов

Еврейская мелодия

Балет

Иван Тургенев. Жид Рассказ

Николай Лесков. Жидовская кувырколлегия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Антон Чехов. Степь

Федор Достоевский. Дневник писателя Март, 1877 г.

Василий Розанов. Европа и евреи

Александр Куприн. «Не трогайте нашего языка…» (Из письма Батюшкову 18 марта 1909 г.)

Андрей Белый. Штемпелеванная культура

Иван Лукаш. Убийца Столыпина

Сергей Есенин

Страна негодяев

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Владимир Даль. Записки о ритуальных убийствах

Борис Садовский. Шестой час Роман

Часть первая Спрут

Часть вторая Удав

Часть третья Дракон

Владимир Солоухин. Тайна времени

Иван Шевцов. Остров дьявола

Приложения

Надежда Ильичева. Владимир Мономах

Илларион Митрополит Киевский. Слово о Законе и Благодати

Архиепископ Андроник (Никольский). Русский народ — хозяин великой страны

Борис Миронов, экс-министр печати РФ. О еврейском фашизме

Георгий Свиридов. Из дневника

Владимир Даль. Пословицы и поговорки о жидах