Палеолог Морис

Тайный брак императора: История запретной любви

ТАЙНЫЙ БРАК ИМПЕРАТОРА

ВСТУПЛЕНИЕ

Покушение 1 (13) марта 1881 года. — Мой приезд в Санкт-Петербург. — Торжественное погребение императора Александра II в соборе Петропавловской крепости. — Появление во время отпевания морганатической супруги Александра 11 княгини Юрьевской. — Ее роль в жизни Александра II и политической жизни России.

Это было в 1881 году. Я только что поступил в Министерство иностранных дел и, еще не сдав экзамена, был причислен к кабинету министра Бартелеми Сент-Илера, переводчика Аристотеля и друга Тьера.

В воскресенье, 1 (13) марта, около семи часов вечера, когда я в качестве дежурного находился в комнате, смежной с кабинетом министра, один из чиновников секретного отдела принес мне с растерянным видом срочную телеграмму, только что им расшифрованную. Она гласила:

С.-Петербург, 13 марта 1881 года.

Страшное несчастье постигло Россию. Император скончался в три с половиной часа пополудни, пав жертвой гнусного покушения. Его Величество после парада и посещения великой княгини Екатерины возвращался домой, как вдруг брошенной бомбой была взорвана его карета. Император, оставшийся невредимым, хотел выйти из кареты, чтобы узнать, в чем дело. В это мгновение вторым взрывом ему раздробило ноги. Императора в санях довезли до дворца, где он скончался час спустя. Я видел его на его смертном одре, окруженного потрясенной семьей.

Все население столпилось около дворца, выражая глубокую скорбь и сохраняя полное спокойствие.

Из сопровождавших государя один казак убит, пятеро ранено. Говорят и о других жертвах. На месте преступления во время взрыва произведено четыре ареста.

Генерал Шанзи.

Несколько часов спустя стали известны и все подробности покушения.

Французское общество было взволновано; печать, как это было и естественно, выразила отвращение, вызываемое у порядочных людей столь гнусным преступлением. Но и только.

В это время взаимоотношения между Россией и Францией не отличались особенной сердечностью. Франция еще не без горечи вспоминала о телеграмме 27 февраля 1871 года, в которой новый германский император, Вильгельм I, сообщая из Версаля своему царствующему племяннику о заключении предварительного мирного договора, писал: «Пруссия никогда не забудет, чем она Вам обязана. Да благословит Вас Бог!»

Правда, ни для кого не было тайной, что в 1875 году царь воспротивился тем воинственным замыслам, которые таил Бисмарк против Франции. Но с тех пор деятельность революционеров окружила имя Александра II страшными легендами; его представляли еще более деспотичным и беспощадным, чем его отца — жестокого самодержца Николая I.

За несколько месяцев до убийства важный инцидент до крайности обострил дипломатические отношения между Петербургом и Парижем, императорское правительство потребовало от нас выдачи анархиста Гартмана, обвиняемого в организации взрыва царского поезда на вокзале в Москве 19 ноября (1 декабря) 1879 года. Под влиянием наших прогрессивных партий французское правительство отказалось исполнить это требование, что вызвало гнев Александра II. Русская печать выражала свое резкое неудовольствие, и русский посол, князь Орлов, внезапно уехал из Парижа, не простившись ни с президентом республики, ни даже с министром иностранных дел и аккредитовав письмом своего поверенного в делах.

Смерть Александра II ставила Европу перед рядом тревожных вопросов. Что произойдет в России? Является ли покушение 1 (13) марта вступлением к общему перевороту? Что одержит победу — консервативные или революционные силы? В случае вероятной сильной реакции не будет ли царский абсолютизм вынужден теснее сплотиться с германскими державами? Не грозит ли нам опасность возобновления направленного против Франции и заключенного в 1873 году знаменитого союза трех императоров?..

Бартелеми Сент-Илер желал как можно скорей получить ответ на эти вопросы. Он написал личное письмо по этому поводу нашему послу в России, генералу Шанзи, к которому он относился с глубоким почтением, и поручил мне доставить это письмо, дополнив его некоторыми устными пояснениями.

Во вторник, 3 (15) марта, вечером я выехал в Петербург.

На Северном вокзале я получил как бы первое предостережение того, что меня ожидает в России. В зале для отъезжающих я прочел объявление, гласившее, что русская граница закрыта впредь до нового распоряжения и что путешественники, направляющиеся в Россию, должны будут остановиться в Берлине. Мой дипломатический паспорт, однако, обеспечивал мне возможность доехать до Петербурга.

Экспресс был почти пуст. В нем было не более двадцати человек, в число которых входил великий князь Николай Николаевич, брат императора и бывший главнокомандующий русской армией во время Турецкой войны, его сыновья Николай и Петр, возвращавшиеся из Канн, их адъютанты и многочисленная прислуга.

В Берлине, куда мы прибыли на следующий день в 8 часов вечера, у нас была продолжительная остановка, во время которой великим князьям представлялись чины русского посольства в глубоком трауре и адъютант престарелого императора Вильгельма.

Поезд был подвергнут тщательному полицейскому досмотру, и, за исключением великих князей, их свиты и одного английского курьера, лишь я один получил разрешение следовать дальше.

На следующий день в 4 часа пополудни мы прибыли в Эйдкунен, где в поезд внесли множество сундуков и чемоданов военного образца. Немного времени спустя в Вержболово я увидел великих князей в военной форме выходящими из вагона с траурными нарукавниками на серых шинелях. Выстроившийся на перроне отряд солдат отдавал честь.

Несмотря на свой дипломатический паспорт, я был подвергнут тщательному допросу о цели моего путешествия. Жандармский офицер, производивший этот допрос, был изысканно любезен. Такому же допросу был подвергнут и английский курьер.

Я прошел в буфет выпить стакан чаю. В сумерках под тяжело нависшим небом вокзал производил мрачное впечатление. Перед каждой дверью стоял жандарм, вдоль железнодорожного полотна часовые, а кругом, в беспредельной туманной равнине то там, то здесь, появлялись казачьи патрули, охранявшие границу.

Через 24 часа мы прибыли в Петербург.

Петербург был совершенно терроризирован, — не только покушением, совершенным 1 (13) марта, но еще более слухами о силе и отваге революционеров.

На улицах можно было встретить лишь запуганных и растерянных людей. При встрече друг с другом они обменивались тревожными новостями, множившимися с каждым часом. Говорили о сенсационных арестах, о захвате оружия, взрывчатых веществ, об обнаружении тайных типографий, о революционных прокламациях, расклеенных в общественных местах и даже в Зимнем дворце, об угрожающих письмах, полученных высшими представителями власти, об убийствах жандармских офицеров среди белого дня в центре города и т. п. Особенно были взволнованы только что опубликованным результатом расследования.

Распутывая нить заговора, полиции удалось обнаружить произведенный на углу Садовой и Невского подкоп, в котором была заложена адская машина, начиненная двумя пудами динамита.

Я направился прямо в посольство и тотчас же выполнил данное мне поручение. В тот же вечер за обедом у генерала Шанзи я познакомился с его главными сотрудниками: с его адъютантом подполковником Буадефром, советником посольства Терно-Компан и самым блестящим из секретарей, успевшим уже составить себе литературное имя, — Мельхиором де Вопоэ.

В живой и интересной беседе, в которую генерал время от времени вставлял меткое слово, я впервые ближе ознакомился с Россией. Я не мог и желать лучшей подготовки к тому зрелищу похорон императора, свидетелем которого я должен был стать на следующий день.

В 9 часов утра мы собрались в посольстве в парадной форме, дипломатической или военной.

День был холодный; небо — безоблачно. Закованная в гранитные набережные Нева пышно раскинула свой ледяной убор. Когда мы вышли из посольства, луч солнца заблестел на золотом шпиле Петропавловской крепости, привлекая взоры к куполу собора и к бастионам государственной тюрьмы.

С крепости раздались три пушечных залпа, и вслед за этим был поднят черно-желтый штандарт с императорским гербом. Зазвонили во всех церквах. Погребальное шествие двинулось по Адмиралтейской набережной.

Шествие открывал эскадрон кавалергардов. Вслед за ним, выстроившись в ряд, шла вереница церемониймейстеров, несущих царские регалии покойного самодержца: короны, скипетры, державы, знамена и гербы Москвы, Киева, Владимира, Новгорода, Смоленска, Казани, Астрахани, Сибири, Волыни, Херсона, Польши, Ливонии, Эстонии и Курляндии, Карелии, Финляндии, Грузии и т. д. Перед каждым гербом двое конюших на поводу вели бранного коня, покрытого черной попоной и несущего щит с гербом данной области. Вслед за ними престарелый князь Суворов нес на золотой подушке корону, сверкавшую брильянтами, рубинами и топазами. Он нес ее с трудом, так как она очень тяжела: это императорская корона России.

Так прошла передо мною в живых образах история русских монархов от Владимира Святого и первых московских князей до последних Романовых. И тут я впервые понял глубокий смысл того, что русские цари назывались «собирателями земли Русской».

Эту величественную картину дополняли представители трех главных сословий: дворян, купцов и крестьян.

Два взвода кирасир замыкали первую часть шествия.

После небольшого перерыва шли певчие с горящими свечами, а за ними духовенство.

Величественная процессия священнослужителей в ризах из черного бархата, расшитого серебром, производила глубокое впечатление. В суровых митрах и византийских ризах, наполовину скрывающих их руки и лица, митрополиты и архиереи казались движущимися иконами.

Вслед за ними следовала траурная колесница, запряженная восемью черными лошадьми в траурных попонах с белыми султанами.

Внутри колесницы по углам гроба стояли четыре генерал-адъютанта. Сам гроб покрыт был горностаевым, вышитым золотом покрывалом.

За гробом следовал император Александр III с непокрытой головой, крепкий и величественный, в Андреевской ленте через плечо. Его сопровождали великие князья.

Императрица Мария Федоровна со своими детьми, великими княгинями и придворными дамами следовали за гробом в траурных каретах.

Шествие замыкал отряд гвардейцев.

Мы с генералом Шанзи пошли прямо в собор крепости. Подошли мы к нему одновременно с траурной колесницей. Император и великие князья сняли гроб и на плечах понесли его к катафалку.

Вслед за этим в ярко освещенной церкви перед таинственно сверкающим иконостасом началась дивная заупокойная литургия.

Императорская семья заняла место справа от катафалка.

Придворные чины, министры, генералы, сенаторы и высшие представители гражданской и военной власти стали в середине собора.

Иностранные послы, вместе с чинами посольств, заняли место за императором. Германию представлял генерал Швейниц; Австро-Венгрию — граф Кальноки; Англию — лорд Дюфрен; Италию — Нигра. Но и на этот раз лучше всех была представлена Франция. Своей внушительной внешностью, открытым и энергичным лицом, врожденным достоинством и изяществом манер, трезвостью своей речи генерал Шанзи блестяще олицетворял лучшие свойства французского характера.

Торжественное богослужение сосредоточивает мое внимание на усопшем, посиневшее лицо которого, освещаемое колеблющимся светом свечей, кажется трагическим: по православному обычаю гроб открыт.

Догадываясь о моих мыслях, Вопоэ сказал мне: «Вглядитесь в этого мученика! Он был великим царем и был достоин лучшей судьбы… Он не был блестящим умом, но он был великодушным, благородным и прямым. Он любил свой народ и питал бесконечную жалость к униженным и оскорбленным… Вспомните о его реформах. Петр Великий не совершил большего… вспомните о всех трудностях, которые ему надо было преодолеть, чтобы уничтожить рабство и создать новые основы для сельского хозяйства. Подумайте, что тридцать миллионов человек обязаны ему своим освобождением… А его административные реформы! Ведь он попытался уничтожить чиновничий произвол и социальную несправедливость. В устройстве суда он создал равенство перед законом, установил независимость судей, уничтожил телесные наказания, ввел суд присяжных. А ведь он был непосредственным преемником деспотичного Николая I!.. В иностранной политике созданное им не менее значительно. Он осуществил замыслы Екатерины II о Черном море, он уничтожил унизительные статьи Парижского трактата; он довел московские знамена до берегов Мраморного моря и стен Константинополя; он освободил болгар, он установил русское преобладание в Центральной Азии… И, наконец, в самое утро своего последнего дня он работал над преобразованием, которое должно было превзойти все остальные и которое неминуемо вывело бы Россию на путь мирного западноевропейского развития: он хотел дать конституцию… И в этот день революционеры его убили! Как загадочно-странно перекрещиваются линии истории и как издевается она над здравым смыслом. Освободитель американских негров Линкольн был также убит. А освобождение негров вызвало в другой части света освобождение крестьян. Александр II не хотел, чтобы Россия оставалась бы единственным христианским государством, в котором существовало бы рабство… Да, быть освободителем небезопасно!»

В это время хор начал петь «Вечную память». Вслед за этим священник прочел отпущение грехов и приложил ко лбу усопшего полоску пергамента с начертанной на ней молитвой.

Наступил момент последнего прощания.

Поднявшись по ступенькам катафалка с глазами, полными слез, Александр III склонился над гробом и запечатлел свой прощальный поцелуй на руке отца. Царица, великие князья и княгини последовали его примеру.

Вслед за ними послы с чинами посольства приблизились к гробу. Но в это время главный церемониймейстер, князь Ливен, попросил нас остановиться.

В глубине церкви из двери, ведущей в ризницу, вышел министр двора, граф Адлерберг, поддерживая хрупкую молодую женщину под длинным траурным вуалем. Это морганатическая супруга покойного императора, княгиня Екатерина Михайловна Юрьевская, урожденная княжна Долгорукая.

Неверными шагами поднялась она по ступенькам катафалка. Опустившись на колени, она погрузилась в молитву, припав головой к телу покойного. Через несколько минут она с трудом поднялась и, опираясь на руку графа Адлерберга, медленно исчезла в глубине церкви.

Вслед за этим дипломатический корпус прошел мимо гроба императора. Когда настал мой черед, я заметил, что вся нижняя часть тела усопшего, изуродованная взрывом, скрыта пышной мантией и что красная вуаль, закрывающая часть лица, скрывает две раны.

Из всех впечатлений, сохранившихся в моей памяти о моем первом пребывании в России, наиболее сильное было воспоминание о мимолетном появлении в соборе крепости княгини Юрьевской.

В течение следующих лет я видел ее несколько раз в Париже, где она вела обычную жизнь богатой иностранки. У нее не было никаких сердечных увлечений. Трое ее детей от Александра II, казалось, поглощали всю ее нежность. Она подолгу жила в Ницце, где и умерла 15 февраля 1922 года. Ее смерть была отмечена двумя-тремя газетными строками.

А между тем я знал, что ее личная жизнь была связана с большой политической тайной. Немногие в эту тайну посвященные ревниво ее оберегали или унесли с собой в могилу.

Отрывочные сведения, собранные мною во время моей службы в Петрограде, несколько писем, попавших в мои руки, и, наконец, откровенный рассказ лица, посвященного в эту тайну и доверившегося мне, дают мне возможность более точно определить то важное место, которое княгиня Юрьевская по праву должна занять в истории России.

ГЛАВА I

Княжна Екатерина Михайловна Долгорукая. — Ее предки. — Поместье Тепловка. — Разорение и смерть отца. — Княжна Долгорукая поступает в Смольный институт. — Встреги в Летнем саду с Александром II. — От сострадания к любви. — Бабигонский бельведер. — Странная клятва. — Комната Николая I в Зимнем дворце. — Связь становится известной. — Екатерину Михайловну увозят в Неаполь.

Княжна Екатерина Михайловна была дочерью Михаила Михайловича Долгорукого и его супруги Веры Гавриловны, урожденной Вишневецкой. Родилась она в Москве 2 ноября 1847 года.

Отец ее, унаследовавший крупное состояние, вел беспечный образ жизни и живал то в Петербурге, то в Москве, то в своем большом поместье Тепловке, вблизи Полтавы. Род Долгоруких идет по прямой линии от Рюрика, Владимира Святого и великомученика Михаила, князя Черниговского. Дочь одного из предков Долгорукого, Мария, в 1616 году вышла замуж за Михаила Федоровича Романова, основателя династии Романовых.

В августе 1857 года император Александр II, приехав на маневры, остановился в Тепловке. Не желая быть навязчивой, вся семья переехала в один из флигелей.

Однажды после обеда царь со своими адъютантами сидел на веранде, когда мимо него пробежала маленькая девочка. Царь окликнул ее: «Кто ты? И что ты ищешь?»

— Я — Екатерина Михайловна, — пролепетала девочка, смутясь, — мне хочется видеть императора.

Это рассмешило государя. Он усадил ее на колени, поболтал с нею и затем велел отвести к родителям.

Увидев ее на следующий день, император был поражен ее прирожденной грацией, прелестными манерами и большими глазами испуганной газели. Изысканно-любезно, как будто бы она была придворной дамой, царь попросил ее показать ему сад. Они долго гуляли вместе. Она была в восторге. Воспоминание об этом дне прочно закрепилось в детской памяти.

Год спустя Александру II вновь пришлось вспомнить о ней. Князь Долгорукий, безвольный и привыкший к широкому образу жизни, увлекшись спекуляцией, потерял все свое состояние. Деловые заботы расшатали его и так подорванное здоровье, и он вскоре умер. Дабы оградить семью от настойчивости кредиторов, царь принял Тепловку «под императорскую опеку» и взял на себя расходы по воспитанию шестерых оставшихся после смерти князя детей — четырех сыновей и двух дочерей.

Екатерина Михайловна и ее младшая сестра Мария поступили в Смольный институт, основанный Екатериной II в подражание Сент-Сирскому институту мадам де Ментенон. Великолепное по архитектуре здание этого Института благородных девиц раскинулось на воспетой Пушкиным Неве в том ее месте, где река делает крутой поворот. Начиная с Екатерины II все русские императоры и императрицы осыпали этот институт своими милостями. Они интересовались личностью воспитанниц, их работою и играми и часто посещали их.

В этом аристократическом учебном заведении юные княжны Долгорукие скоро выделились своей красотой. Обе стройные и с правильными чертами лица, они олицетворяли два разных типа женской красоты. Лицо старшей, Екатерины, было как бы выточено из слоновой кости и обрамлено каштановыми волосами; младшая, Мария, пышущая здоровьем, обещала стать красавицей блондинкой. Александр II часто и охотно беседовал с ними. Но вскоре можно было заметить, что с особенным вниманием он относится к старшей.

В 17 лет Екатерина Михайловна окончила институт. Получая скромную пенсию, она поселилась у старшего брата, князя Михаила Михайловича, женатого на прелестной неаполитанке, маркизе Вулькано де Черчемаджиоре. Зимой они занимали квартиру на Бассейной, а летом жили в скромной даче в Петергофе.

Однажды весной Екатерина Михайловна в сопровождении горничной проходила по Летнему саду, покрытому еще снежным ковром. Она увидела императора, совершавшего свою обычную прогулку в сопровождении адъютанта. Государь подошел к ней и, не обращая внимания на прохожих, наблюдавших за ними, увлек ее в одну из боковых аллей.

Ласковыми, нежными и соблазнительными речами царь глубоко смутил и взволновал неопытную, наивную девушку. Она хотела просить его замолчать, но, смущенная, не находила слов, застревавших у нее в горле.

С этого времени встречи стали довольно часты то в Летнем саду, то в извилистых аллеях Елагина острова, а летом под тенью векового леса в окрестностях Петергофа. Но тщетно государь говорил ей всякий раз о своей большой, властной и мучительной любви — она оставалась холодной, далекой и замкнутой.

Потом, в течение нескольких месяцев, Екатерине Михайловне удавалось избегать встреч с царем. Но вскоре он снова добился их.

Впоследствии, когда случилось неизбежное, она с недоумением вспоминала об этом периоде своей жизни и часто говорила своему верному другу госпоже Ш.: «Не понимаю, как я могла противиться ему в течение целого года, как не полюбила его раньше».

Полюбила она его не сразу. Однажды при встрече с Екатериной Михайловной царь показался ей таким беспомощным и несчастным, что в ней пробудились жалость и сострадание. В этот день она нашла простые, но очень нежные слова, бальзамом пролившиеся на его исстрадавшееся сердце. А когда они расстались, она упрекала себя в недостаточной нежности. Впервые со времени их знакомства она с нетерпением ждала следующей встречи.

При следующем свидании, лишь только их взгляды встретились, она вздрогнула от внезапного сердечного потрясения и как бы вся переродилась.

Наступил июль 1866 года. Двор, по обыкновению, находился в Петергофе в великолепном дворце, выстроенном на берегу Финского залива Петром Великим с тайным желанием затмить Версаль.

В конце парка, близ дороги, ведущей в Красное Село, возвышается павильон, украшенный колоннадой, нечто вроде бельведера. Этот бельведер, носящий имя Бабигона, был выстроен Николаем I в 1853 году для его супруги, императрицы Александры. Уединенный и окруженный зеленью и цветами, он господствует над волнистой поверхностью финских вод.

Здесь 1 (13) июля Екатерина Михайловна, взволнованная до потери сознания, отдалась не менее взволнованному императору Александру II. Расставаясь с ней и покрывая ее последними поцелуями, царь торжественно поклялся ей: «Увы, я сейчас не свободен. Но при первой возможности я женюсь на тебе, ибо отныне и навеки я считаю тебя своею женой перед Богом… До завтра!.. Благослови тебя Бог».

С тех пор Екатерина Михайловна часто приходила в павильон.

Когда же пасмурное сентябрьское небо и холодные осенние дожди вынудили двор вернуться в столицу, то встречи юной княжны с ее августейшим другом стали еще более частыми.

Три-четыре раза в неделю она тайно являлась в Зимний дворец. Собственным ключом открывала она низенькую дверь и проникала в уединенную комнату первого этажа, выходящую окнами на площадь. Эта комната соединялась потайной лестницей с царскими апартаментами второго этажа. В течение тридцати лет Николай I занимал эту комнату и отсюда управлял великой империей. Мебель, портьеры, картины, книги — вся обстановка, среди которой неумолимый самодержец обдумывал свои деспотические планы, обратилась теперь в рамку любовных свиданий.

О связи скоро узнали. Но в петербургских салонах говорили о ней лишь полушепотом и полусловами. Особа государя считалась священной, а вместе с тем управляемое графом Шуваловым Третье отделение имело повсюду уши, и сплетничать о личной жизни государя было далеко не безопасно.

Однако супруга старшего брата Екатерины Михайловны вскоре узнала, что в придворных сплетнях называют и ее имя, обвиняя ее в содействии сближению императора с молодой княжной и покровительстве этой связи. Возмущенная этой клеветой и боясь за будущность Екатерины, она решила увезти ее в Неаполь, где жили ее родные.

Случись это несколькими месяцами раньше, эта поездка могла бы иметь спасительное действие, но теперь она лишь разожгла страсть, тем более что возлюбленные ежедневно обменивались письмами.

ГЛАВА II

Чем объясняется любовь княжны Долгорукой к Александру II. — Обаятельность Александра II. — Чем объясняется любовь Александра II к княжне Долгорукой. — Роль женщин в жизни Александра П. — Первая любовь к Марии Гессенской. — Многогисленные любовные похождения. — Искренность чувства к княжне Долгорукой. — Отъезд княжны в Неаполь разжигает страсть

На первый взгляд эта сильная любовь между людьми, столь различными по возрасту и положению, может показаться непонятной.

Когда Екатерина Михайловна впервые принта в Бабигон, ей было только 17 лет, а Александру — 47. Он мог бы быть ей отцом и должен был ей казаться слишком старым.

Конечно, в ее глазах Александр был окружен таинственным и загадочным ореолом. Ведь он был императором, самодержавным царем всея Руси, помазанником Бога, неограниченным властелином величайшего в мире государства. Как могла она не поддаться очарованию блеска и пышности придворной жизни.

А русский двор никогда еще не блистал так ослепительно. Не говоря о величественной внешности императора и императрицы, вся царская семья должна была производить очень сильное впечатление. Редко приходилось встречать у ступеней трона такое большое количество выдающихся по красоте людей, как цесаревич Александр, великий князь Владимир, великий князь Константин, великий князь Михаил, великая княгиня Елена, великая княгиня Ольга, великая княгиня Мария, великая княгиня Александра и т. д. Празднества справлялись с неслыханной роскошью и великолепием.

Английский посланник, лорд Лофтус, бывший свидетелем этого блестящего периода жизни двора, так описал эту жизнь в своих «Мемуарах дипломата»: «Двор блистает и поражает своим великолепием, в котором есть что-то напоминающее Восток. Балы с их живописным разнообразием военных форм, среди которых выделяется романтическое изящество кавказских одеяний, с исключительной красотой дамских туалетов, сказочным сверканием драгоценных камней, своей роскошью и блеском превосходит все, что я видел в других странах».

Теофиль Готье, посетивший Россию в 1865 году и удостоившийся приглашения на один из придворных балов, должен был исчерпать все богатство своего языка, чтобы описать это празднество. Чтобы получить общее впечатление, он наблюдал за балом с хор Георгиевского зала. Вот что он пишет: «Когда вы впервые вглядываетесь в эту ослепительную картину, вас охватывает головокружение. В сверкающей массе свечей, зеркал, золота, брильянтов, драгоценных камней, шелка трудно различить отдельные очертания. Затем глаз несколько привыкает к ослепительному блеску и охватывает гигантских размеров зал, украшенный мрамором и лепными украшениями… Всеми цветами радуги переливаются военные мундиры, расшитые золотом, эполеты, украшенные брильянтовыми звездами, ордена и нагрудные знаки, осыпанные драгоценными камнями. Одеяния мужчин так блестящи, богаты и разнообразны, что дамам в их легких и изящных туалетах трудно бороться с этим тяжелым блеском. Не имея возможности превзойти мужчин богатством своих туалетов, они побеждают их своей красотой: их обнаженные шеи и плечи стоят всех блестящих мужских украшений».

Теофиль Готье набрасывает и портрет императора: «Александр И был одет в этот вечер в изящный военный костюм, выгодно выделявший его высокую, стройную и гибкую фигуру. Он был одет в белую куртку, украшенную золотыми позументами и спускавшуюся до бедер. Воротник и рукава были оторочены мехом голубого сибирского песца. Светло-голубые брюки в обтяжку, узкие сапоги четко обрисовывали ноги. Волосы государя были коротко острижены и хорошо обрамляли высокий и красивый лоб. Черты лица изумительно правильны и кажутся высеченными художником. Голубые глаза особенно выделяются благодаря коричневому тону лица, обветренного во время долгих путешествий. Очертания рта так тонки и определенны, что напоминают греческую скульптуру. Выражение лица, величественно-спокойное и мягкое, время от времени украшается милостивой улыбкой».

Могла ли княжна Долгорукая не быть покоренной этим величественным монархом, склонившимся перед ней?

И тем не менее, когда она согласилась прийти в Бабигон, ею руководили не тщеславные мечты, не пылкость воображения, но лишь голос ее сердца. Она отдалась не царю, но человеку.

И ее инстинкт не обманул ее. Александр Николаевич как человек в своей личной жизни обладал редкими достоинствами. Он отличался благородством, великодушием, спокойным мужеством, самообладанием, изяществом, тонкостью ума, изысканностью вкуса — он был джентльменом до мозга костей. И кроме всего этого, он был прекрасным собеседником и рассказчиком, полным юмора и веселья.

Можно ли удивляться, что Екатерина Михайловна боготворила его?

Но чем объясняется столь внезапное, страстное и постоянное чувство Александра II к семнадцатилетней девушке? Чем вызвана его клятва: «Увы, я сейчас не свободен. Но при первой возможности я женюсь на тебе, ибо отныне и навеки я считаю тебя своею женой перед Богом…»?

* * *

В жизни Александра женщины всегда играли большую роль.

Уже в 20 лет он пережил первое глубокое чувство.

В 1837 году по желанию Николая I он предпринял путешествие по Европе с образовательной целью. Он объехал Швецию, Австрию, Италию и подолгу задерживался в Берлине, Веймаре, Мюнхене, Вене, Турине, Флоренции, Риме и Неаполе. Из Неаполя через Швейцарию и Прирейнскую область он направился к своим родным в Штутгарт и Карлсруэ. Желая поскорее вернуться на родину, он захотел ускорить свою поездку в Лондон, последний этап его заграничного путешествия, и для этого решил сократить свой маршрут, вычеркнув из него мелкие столицы Германских союзных государств, как Дармштадт, Мекленбург, Брауншвейг и т. д. Престарелый великий герцог Гессенский Людовик II настоял, однако, чтобы Александр посетил его двор хотя бы на несколько часов. Молодой цесаревич вынужден был принять это предложение и нехотя прибыл в Дармштадт 12 марта 1837 года.

Это посещение сыграло большую роль в жизни Александра II. У Людовика II было четверо детей — три сына и одна дочь, которая была младшей в семье — в это время ей едва исполнилось 15 лет. Александр Николаевич страстно в нее влюбился.

В тот же вечер он сказал своим адъютантам — Орлову и Каверину: «Вот о ком я мечтал всю жизнь. Я женюсь только на ней». И он немедленно написал своим родителям, умоляя их разрешить ему просить руки принцессы.

Его ждали в это время в Лондоне, и он вынужден был прервать свое пребывание в Дармштадте. Но вскоре вновь туда вернулся.

Ответ родителей был малоободрительным. Ему было приказано как можно скорее вернуться в Россию; что же касается его брака, то этот вопрос нужно обсудить и во всяком случае отложить.

Тогда Александр решительно заявил Орлову и Каверину, что он скорей откажется от трона, чем от брака с принцессой Марией.

Вернувшись в Петербург, он подтвердил своим родителям непреклонность своего решения.

Но суровый самодержец Николай I и его горделивая супруга были неумолимы. А так как отказ лишь возбуждал любовь царевича, то они не скрыли от него причину своего упорства.

Великий герцог Людовик II женился в 1804 году на принцессе Вильгельмине Баденской, которой было тогда 16 лет. От их брака родилось два сына — Людовик в 1806 году и Карл в 1809 году. Вскоре вслед за этим семейные нелады повлекли за собой полное отчуждение супругов, что ни для кого не оставалось тайной. Великая герцогиня Вильгельмина вела самостоятельный образ жизни, и в Дармштадте открыто говорили о ее многочисленных сердечных увлечениях.

Весной 1823 года маленький Дармштадтский двор был взволнован известием о беременности великой герцогини. 15 июля того же года она родила третьего сына, принца Александра, который впоследствии стал родоначальником рода Баттенбергов. Охраняя честь своей короны и семьи, Людовик II признал ребенка своим сыном. Но все знали имя подлинного отца, хотя и не решались открыто его называть, столь низок был он по своему положению. На следующий год, 8 августа 1824 года, великая герцогиня произвела на свет другого ребенка от того же отца — принцессу Марию.

Раскрытие этой тайны, о которой говорили при всех немецких дворах, не поколебало ни чувств, ни решения цесаревича. «Что с того, — говорил он, — я люблю принцессу Марию, я женюсь на ней и скорее откажусь от трона, чем от нее».

Император Николай уступил. 16 апреля 1841 года в Зимнем дворце состоялось бракосочетание цесаревича Александра с принцессой Марией Гессенской. Несмотря на тайну, связанную с ее рождением, молодая царевна была приветливо встречена своей новой семьей и будущими подданными. По общему мнению, она была признана красавицей и прекрасно воспитанной. Несмотря на свою молодость, она проявляла всю серьезность своего характера; всей душой отдалась она делам благотворительности и восхищала Священный синод своим благочестием. При дворе ее упрекали лишь в суровости, замкнутости и в любви к этикету. Ее супруг осыпал ее знаками внимания и нежности.

При вступлении на престол 19 февраля (3 марта) 1855 года у них было шестеро детей. Но частая беременность (после вступления на престол императрица родила еще двух детей) подорвала ее здоровье. К тому же от природы она была не особенно сильной и с трудом переносила суровый петербургский климат.

Вынужденная по указанию врачей вести все более замкнутый образ жизни, она вскоре заметила, что император охладел к ней. Гордая, она молча страдала, продолжая, несмотря на переживаемое ею испытание, сохранять чувство благодарности к человеку, подарившему ей свою первую любовь и сделавшему из нее, незначительной принцессы, императрицу-повелительницу всея Руси.

А в это время у Александра II роман сменялся романом и увлечение увлечением.

Одно время казалось даже, что он захвачен серьезным чувством. Он увлекся молодой двадцатилетней девушкой, столь же замечательной своим умом, как и красотой, княжной Александрой Сергеевной Долгорукой — отдаленной родственницей Екатерины Михайловны. Как говорят, она послужила для Тургенева прототипом героини «Дыма». В 60-х годах, в эпоху великих реформ, она играла большую роль. Ясность ее ума и твердость характера часто заставляли Александра II настойчиво следовать по избранному им пути решительных преобразований. Ее называли; «La grande Mademoiselle».

Внезапно, по неизвестной причине, эта связь оборвалась. Александра Сергеевна вышла замуж за старого генерала Альбединского, которого царь поспешил назначить варшавским губернатором.

За этим увлечением следовали другие, быстро сменяя одно другое.

* * *

Избалованный быстрыми и легкими успехами, Александр Николаевич был изумлен сопротивлением Екатерины Михайловны. Он не мог понять, как могла избегать его, царя-самодержца всея Руси, семнадцатилетняя девчонка. Как могла она оставаться непреклонной, несмотря на все его настояния. С непокорной он впервые встречался на своем жизненном пути, и это раззадоривало его.

Но наконец она сжалилась над ним и пришла в Бабигон.

И тогда он испытал несказанное блаженство быть любимым не как царь, но как человек, быть любимым очаровательным и ласковым созданием, отдавшим ему свою душу и тело.

После нескольких месяцев блаженства ее отняли у царя: она уехала в Неаполь. Но он продолжал ее любить и ежедневно писал ей. Он, конечно, мог заставить ее вернуться и преодолеть сопротивление. Граф Шувалов и его агенты из Третьего отделения справлялись и с более трудными поручениями, остававшимися для всех тайной.

В это время за пределами России совершались важные события. Австрия потерпела поражение при Садовой. Германский союз перестраивался под владычеством Пруссии. Положение Люксембурга таило близкое столкновение Франции и Германии. Восстание на Крите вновь ставило в порядок дня Восточный вопрос. Но и монархи — люди. Не всегда они носят короны на своих головах, не всегда «мысли об их подданных и о собственной славе» (слова Боссюэ) стоят в центре их внимания.

И теперь, несмотря на воинственный шум оружия, наполнявший тогда Европу, несмотря на тяжелые государственные заботы, в душе Александра II естественно росло и крепло чувство любви. Раздуваемое разлукой, воспоминаниями и мечтами, это чувство обращалось в лихорадочную страсть — исключительную, настойчивую, становилось неизлечимой болезнью, тем более страшною, что оно переживалось уже немолодым человеком. Великий мастер латинской элегии Проперций в классических словах сказал: «Поздняя любовь часто пылает жарким огнем».

И такая поздняя страсть всецело захватила Александра II; она обратилась в главный импульс его жизни. Она подавила обязанности супруга и отца: она оказала влияние при решении основных политических вопросов: она подчинила его совесть и всего его вплоть до его смерти.

ГЛАВА III

Приезд Александра II в Париж в 1867 году. — Покушение Березовского. — Визит императрицы Евгении. — Княжна Долгорукая приезжает в Париж. — Возвращение княжны Долгорукой в Петербург. — Княжна Долгорукая повсюду следует за царем. — Император Александр II посвящает княжну во все политические тайны. — Пребывание в Эмсе в июне 1870 года; тайное соглашение Пруссии и России на случай франко-германской войны. — Приезд Тьера в Петербург после Седанского разгрома

В июне 1867 года, уступая настойчивым приглашениям Наполеона III, Александр II посетил всемирную выставку. В сопровождении своих сыновей, великих князей Александра и Владимира, император Александр II прибыл в Париж в субботу, 1 июня, и остановился в Енисейском дворце.

На следующий день Александр II присутствовал на скачках, после чего обедал в Тюильри. 3 июня было посвящено отдыху. 4-го царь посетил торжественное представление в опере. 5-го, во время посещения Sainte Chapelle, группе французских адвокатов пришла в голову «блестящая» мысль крикнуть царю прямо в лицо: «Да здравствует Польша». В четверг, 6-го, состоялся военный парад в Лоншане, на котором присутствовал и прусский король. Когда Александр возвращался с парада, польский эмигрант Березовский два раза выстрелил в царя, ехавшего в карете с Наполеоном III, — оба раза промахнувшись. Монархи отнеслись к покушению совершенно спокойно.

Годом раньше Александр II так же спокойно встретил выстрел Каракозова. Это спокойное мужество, столь часто проявляемое Александром II, не стоило ему никаких усилий, оно было прирожденным и поддерживалось фатализмом и верой в Бога. Поэтому он был очень изумлен, когда по возвращении в Елисейский дворец ему сообщили о прибытии императрицы Евгении.

Несчастная императрица была потрясена, и у нее дрожали руки. Французская империя переживала тогда тяжелые дни. Роскошь всемирной выставки никого не вводила в заблуждение. Снаружи и внутри здание императорской Франции давало повсюду трещины. В эти июньские дни 1867 года известия, полученные из Мексики, не оставляли никакого сомнения в неизбежности предстоящей катастрофы. Император Максимилиан был уже окружен в Кверетаро; со дня на день ждали известия о его гибели. Не меньше беспокойства внушала и Германия. Все это заставляло Наполеона III придавать особое значение посещению царя. Он надеялся очаровать своего гостя, рассеять его неудовольствие, вызванное политикой Франции в польском вопросе, и склонить его на свою сторону, чтобы задержать быстрый рост влияния Пруссии в Европе. Посещение царя, омраченное с самого начала оскорбительным возгласом в Sainte Chapelle, теперь заканчивалось покушением на убийство. Императрице Евгении было отчего волноваться. Она, однако, совершила свою обычную ошибку, послушавшись первого порыва своей экспансивной натуры. Когда царь к ней вышел, с ней случился нервный припадок. Великие князья Александр и Владимир уложили ее на диван, а император, взволнованный, позвал на помощь. Внезапно императрица поднялась, знаком объяснила, что она не может говорить, и быстро уехала, не проронив ни слова.

В последующие дни возобновились балы и празднества, но они плохо клеились. Боясь новых покушений, старались ускорить отъезд Александра II из Франции.

С обычной любезностью Александр II продолжал выражать искреннее удовлетворение приемом и окружавшими его знаками внимания. Однако он бывал часто рассеянным, и его взор проявлял какую-то тревогу.

Французская полиция, конечно, хорошо знала, чем вызывалась тревога царя.

После шестимесячной разлуки Екатерина Михайловна приехала в Париж.

Она поселилась в скромной гостинице на улице Басс-дю-Рампар. Всякий вечер она приходила в Елисейский дворец через калитку на углу авеню Габриель и авеню Мариньи.

Александр II проводил с нею все время, свободное от официальных приемов и празднеств. И в тенистом саду Елисейского дворца, где некогда любила гулять м-м де Помпадур, куда прибыл непосредственно после Ватерлоо Наполеон I, где он впервые осознал беспредельность своего крушения и пережил ужас безрадостного будущего, в этом саду царь вновь подтвердил свою клятву, данную им в Баби-гоне: «При первой возможности я женюсь на тебе, ибо навеки считаю тебя женой своей перед Богом».

Он сделал ей еще одно лестное для нее признание:

С тех пор, как я полюбил тебя, другие женщины перестали для меня существовать… В течение целого года, когда ты отталкивала меня, а также и в течение того времени, что ты провела в Неаполе, я не желал и не приблизился ни к одной женщине.

* * *

С этих пор их связь окончательно упрочилась.

В Санкт-Петербурге Екатерина Михайловна вновь поселилась у своего брата, но на этот раз в чудесном особняке на Английской набережной. Она заняла первый этаж особняка, имея отдельную прислугу и свой выезд. Это позволило ее брату Михаилу Михайловичу Долгорукому с большим достоинством выполнять ту трудную и двусмысленную роль, которую он должен был играть в качестве брата фаворитки.

Во время пребывания царя в Царском Селе, в Петергофе и в Ливадии Екатерина Михайловна жила в этих местах на даче.

В Зимнем дворце бывший кабинет Николая I вновь открыл свои гостеприимные для них двери.

В Царском Селе они встречались в маленькой комнате, расположенной в конце флигеля, выходящего на цветник Екатерины II. Обстановка комнаты была более чем скромная; комната, освещаемая одним окном, выходила непосредственно в прихожую личных апартаментов царя; в ней стояла лишь кровать, два стула, стол и туалетный столик.

В Петергофе свидания происходили в дорогом для них Бабигоне.

В Ливадии, где в то время царский дворец состоял лишь из скромного деревянного домика, Александр II приходил на дачу Екатерины Михайловны.

* * *

Вся поглощенная своей любовью, Екатерина Михайловна вела скромный и замкнутый образ жизни.

Она никогда не присутствовала на званых обедах, не ездила в театр. Она посещала лишь те балы, на которых бывал и император, так как она великолепно танцевала, и смотреть на ее танцы доставляло ему большое наслаждение.

Александр II назначил ее фрейлиной императрицы, дабы она могла бывать при дворе и украшать своим присутствием торжественные приемы. Покинутая царица, высокомерно-сухо и с холодной улыбкой приняла приветствия своей молодой соперницы. Она сильно ошибалась в оценке новой измены своего супруга, видя в ней лишь обычное увлечение, которое скоро ему надоест. Да и могла ли она думать иначе? Ее гордость и прямота, воспоминания взаимной любви, все это ей мешало почуять страшную клятву, данную Александром II в Бабигоне: «При первой возможности я женюсь на тебе». Возможность эта заключалась в ее смерти!

Частые встречи возлюбленных наполняли их редким счастьем. Александр Николаевич сумел создать из неопытной девушки упоительную возлюбленную. Она принадлежала ему всецело. Она отдала ему свою душу, ум, воображение, волю, чувства. Они без устали говорили друг с другом о своей любви. «Любовники потому никогда не скучают, — писал Ларошфуко, — что они всегда говорят о самих себе».

Однако скоро и политические вопросы стали предметом их бесед. Они занимали слишком большое место в жизни царя, возбуждали слишком много его забот, чтобы он мог замалчивать их перед Екатериной Михайловной. Александр II с наслаждением посвящал ее в сложные государственные вопросы, верховным судьей которых он был. Мало-помалу он начал с ней советоваться обо всем, не принимая без нее ни одного важного решения. Он говорил с нею о самых разнообразных делах, об общем управлении империей, о дипломатических переговорах, об административных реформах, об организации армии, полиции, о работах министров, о повышениях по службе, о наградах, выговорах, придворных интригах, о спорах и неладах в царской семье, обо всем том, что, благодаря самодержавию, тяжелой ношей ложилось на его плечи. Обладая ясным умом, трезвым взглядом и точной памятью, Екатерина Михайловна без труда принимала участие в таких беседах. Иногда даже метким замечанием она помогала государю найти правильное решение.

Самой большой услугой ее было, однако, то, что царь при ней мог думать вслух.

Глубокое сознание своей власти и своей ответственности заставляло Александра II замыкаться в себе. Он подолгу совещался со своими министрами, он требовал от них полной искренности, вызывая часто их на возражения. Но никогда не позволял он им принимать самостоятельные решения. Он боялся унизить себя в их глазах, открыв им свои сомнения, тревоги, всю предварительную работу, предшествующую окончательному решению. И это окончательное решение он высказывал им как проявление его самодержавной воли.

В противоположность этому с Екатериной Михайловной он мог обсуждать эти вопросы без боязни. Ей он доверял вполне. Он понимал, что она существовала только для него и что за ее спиной не таилось никаких интриг. Никто никогда не узнавал, о чем они говорили друг другу. И при всяком трудном политическом вопросе, волновавшем царя, он вместе с нею находил правильное решение. Уже одно то обстоятельство, что он мог свободно высказываться, давало ему возможность находить более отчетливое решение вопросов.

* * *

Скоро свидания с Екатериной Михайловной обратились для Александра II в необходимость. Он хотел, чтобы она его повсюду сопровождала, в частности в его ежегодных поездках на воды в Эмс.

Император со своей свитой занимал отель «Катр-Тур», а княжна Долгорукая и сопровождавшая ее госпожа Ш. останавливались в соседней вилле «Petit Elisée». В июне 1870 года на этой вилле Екатерина Михайловна была посвящена в государственные тайны, за которые дорого бы заплатило французское правительство.

Я имею в виду важные переговоры, которые происходили в то время между Александром II, Вильгельмом I, князем Горчаковым и Бисмарком.

Августейший друг Екатерины Михайловны объяснил ей всю запутанность европейского положения. Он рассказал о неизбежности военного столкновения и вытекающей отсюда необходимости для России возобновить свой союз с Пруссией, обеспечив России некоторые преимущества на Востоке.

Месяц спустя, когда кандидатура Гогенцоллерна сыграла роль спички в пороховом погребе, Александр сказал Екатерине Михайловне: «Видишь, я был прав!.. Вина Франции несомненна».

Его уверенность несколько изменилась после Седана. Внезапное крушение императорской Франции, победоносное шествие германской армии к Парижу, бешеное развитие германского национализма, неожиданное и чрезмерное усиление Пруссии заставили его задуматься. Несмотря, однако, на все это, его личные симпатии оставались на стороне его дяди Вильгельма, и он их открыто проявлял. К тому же царь считал себя неразрывно связанным с Пруссией Эмским соглашением.

29 сентября он принял Тьера, который умолял его стать во главе нейтральных государств, дабы обуздать вожделения Германии и принудить ее уважать европейское равновесие.

Многие полагали, что Тьер сделал неправильные выводы из приема, оказанного ему царем; говорят, что он приписал слишком большое значение сочувственным, любезным и похвальным словам, которые относились не столько к Тьеру как представителю Франции, сколько к нему лично, выдающемуся государственному деятелю, заслужившему всеобщее уважение.

А между тем, лишь только аудиенция была кончена, Александр I следующими словами охарактеризовал представителя Франции:

Он глубоко заинтересовал меня. Какой поразительный ум!.. И какая вера в возрождение Франции. Он так уверен в ее быстром возрождении, что предложил даже мне союз… Это благородный человек и большой патриот. Я охотно бы сделал что-нибудь для него.

Но Александр II не сделал ничего. Он не понимал еще тогда той опасности, которую представляет для России создание Великой Единой Германии. Понял он это три с половиной года спустя, когда наступил кризис 1875 года.

ГЛАВА lll

Беременность Екатерины Михайловны. — Тайные роды в Зимнем дворце. — Возмущение царской семьи и опасения за будущность династии. — Резкое осуждение светского общества. — Вторая беременность фаворитки. — Поведение царя возбуждает вновь негодование. — Граф Шувалов докладывает царю о неудовольствии, возбуждаемом его связью. — Отставка графа Шувалова и назначение его послом в Лондон. — Вопрос о гражданском состоянии незаконных детей. — Тайным указом Александр II возводит детей в княжеское достоинство и дает им фамилию Юрьевских. — Франко-германский кризис в 1875 году; воинственная политика Бисмарка. — Личное решающее вмешательство Александра II в пользу Франции. — Екатерина Михайловна сопровождает Александра II в Берлин. — Третья беременность

К концу осени 1871 года важное событие в жизни Александра Николаевича и Екатерины Михайловны грозило нарушить их спокойное счастье. Екатерина Михайловна почувствовала себя беременной.

В ней это событие вызвало лишь радость, гордую и восторженную радость первого материнства. Но Александр II был потрясен.

Он был испуган этим известием, считая, что материнство Екатерины Михайловны будет публичным доказательством ее бесчестья. Правда, страх перед тайной полицией внушал такое почтение по отношению к особе государя, что можно было быть спокойным, что никто не решится открыто злословить. Но чего только не будут говорить полушепотом при закрытых дверях?!

Его угнетала и другая мысль, ничего общего с моралью не имевшая. В страсти, питаемой им к Екатерине Михайловне, значительную роль играло эстетическое чувство. Он видел в ней совершенный образ женщины, и он боялся, что этот совершенный образ исказится в беременности и родах. И, наконец, суеверное предчувствие говорило ему, что роды подвергнут ее жизнь смертельной опасности.

Все, однако, обошлось благополучно. Беременность протекала нормально, без всяких осложнений. Внешний вид Екатерины Михайловны так мало изменился, что даже невестка ее, в особняке которой она занимала отдельное помещение, не подозревала о ее беременности.

Счастливый случай сделал то, что стройная фигура Екатерины Михайловны совершенно не изменилась. Это доказывает фотография, снятая на восьмом месяце.

29 апреля (11 мая) 1872 года под вечер Екатерина Михайловна почувствовала первые предродовые схватки. Желая сохранить все в абсолютной тайне, Александр II решил, что при первых схватках Екатерина Михайловна переедет в Зимний дворец в частные покои Николая I, бывшие обычным местом их свиданий.

Эта часть дворца была совершенно скрыта извилистыми коридорами, потайной лестницей и строгим запрещением проникать туда.

Не предупредив ни свою невестку, ни даже горничную, молодая женщина одна отправилась в карете в Зимний дворец, проникнув туда, по обыкновению, через низенькую дверь, ключ от которой хранился у нее.

Предупрежденный об ее приезде император немедленно пришел к ней и провел с нею около часу. Внезапно боли утихли. Решив, что тревога была ложной, Екатерина Михайловна забылась на простом диване, обитом синим репсом, в тяжелом сне. В комнате не было кровати, и вся обстановка сохраняла тот же вид, какой она имела при Николае I.

Убедившись, что боли прошли, Александр Николаевич вернулся в свои покои и также лёг спать. Екатерина Михайловна осталась совершенно одна. В ее распоряжении был лишь ветеринар-гренадер, стоявший на часах у дверей ее комнаты.

Старик солдат разбудил в 3 часа ночи царя. Доверенный слуга бросился за доктором Красовским и повивальной бабкой.

Острые родовые схватки сменяли одна другую. А врачебной помощи все еще не было, так как доктор жил далеко.

С минуты на минуту состояние Екатерины Михайловны, корчившейся в муках на диване, становилось все более тревожным. Александр II, бледный от волнения, держал ее за руки и нежно ободрял.

Наконец явился доктор Красовский в сопровождении повивальной бабки. Он не успел еще осмотреть больную, как царь тоном, которым он обычно давал приказания, сказал ему: «Если нужно, пожертвуйте ребенком, но ее спасите во что бы то ни стало».

Долго длились мучительные роды. Лишь к половине десятого утра Екатерина Михайловна родила сына.

Это было в воскресенье, и государь должен был ее оставить: весь двор ожидал его к обедне. Здоровый и красивый ребенок получил при крещении имя Георгия. В тот же день его перевезли в Мошков переулок, где жил генерал Рылеев, начальник личной охраны царя. Это место было избрано потому, что оно было довольно глухим и что проживание там генерала Рылеева делало естественным присутствие жандармской охраны, не позволявшей никому задерживаться на этой улице.

Новорожденный был поручен заботам русской кормилицы и гувернантки-француженки.

* * *

Несмотря на все принятые меры предосторожности, слух о родах быстро распространился.

Германский посол, князь Рейс, окруживший царя замечательно организованной сетью шпионажа, узнал об этом первый. Он и сообщил об этом невестке Екатерины Михайловны, для которой это известие, несмотря на то, что о связи государя с Екатериной Михайловной она была осведомлена лучше других, явилось полной неожиданностью.

Императорская семья и особенно приближенные цесаревичи были потрясены. Любимые братья императора, великие князья Константин и Николай, и особенно уважаемая Александром II кузина его, великая княгиня Елена Павловна, были страшно взволнованы. К их горечи и возмущению присоединились еще и предчувствия опасностей, которые угрожали существованию династии в случае введения в царскую семью этого незаконнорожденного ребенка.

Императрица Мария, конечно, не последняя узнала об этом событии. Но она оставалась молчаливой, холодной и замкнутой, ни с кем не делясь своими мыслями. Ее болезнь, однако, с этого времени стала развиваться быстро.

Волнение в императорской семье скоро передалось и аристократическим кругам Санкт-Петербурга и Москвы. Особенно много внимания рождению незаконнорожденного сына государя уделяли в семьях князя Паскевича, женатого на графине Воронцовой, князя Щербатова, женатого на графине Паниной, графа Орлова-Давыдова, женатого на княжне Барятинской, князя Воронцова, женатого на графине Шуваловой, и у княгини Куракиной, приближенной цесаревны. В этих кругах строго осуждали поведение государя. Если раньше закрывали глаза на его связь, то теперь эти круги скандализовала невозможность ее игнорировать. Возмущались тому, что 54-летний монарх, бывший уже дедом, не может обуздать своих страстей. Шокировала и громадная разница возраста Александра Николаевича и Екатерины Михайловны. Не без тревоги думали о том, не явится ли, ввиду тяжкой болезни императрицы, сегодняшняя фаворитка завтрашней законной супругой, если она даже и не пожелает подняться выше.

Неудовольствие еще усилилось, когда к концу 1873 года сделалось известным, что фаворитка родила второго ребенка — девочку, получившую имя Ольги.

На этот раз императору стало известным то неудовольствие, которое возбуждалось открытостью его связи. Граф Петр Шувалов, управляющий Третьим отделением, имел смелость сообщить об этом царю. Никто не мог лучше выполнить этого деликатного поручения. Прежде всего, граф Шувалов был обязан сделать это по долгу службы, так как в его обязанности входило следить за отношением общества к особе государя, а затем он мог опираться и на свой нравственный авторитет, основывающийся не столько на его служебном положении, сколько на его происхождении, богатстве и личных качествах. Несмотря на все доверие, которое питал к Шувалову царь, он выслушал его холодно и надменно и, казалось, нисколько не был смущен тем, что говорят и думают о его личной жизни.

Несколько времени спустя управляющий Третьим отделением, великий инквизитор русской империи, совершил, однако, серьезную оплошность. Он забыл, что система доносов, так успешно им организованная во всех слоях общества, применялась также и к нему. Беседуя однажды вечером в кругу своих близких друзей, на которых он, как ему казалось, мог вполне положиться, он высказал несколько резких мнений по адресу Екатерины Михайловны. Он говорил, что государь находится всецело под ее властью и способен на всякие безумства, чтобы доказать ей свою любовь; он так разошелся, что даже сказал: «Но я справлюсь с этой девчонкой».

На другой же день этот разговор был передан генералу Рылееву, который поспешил сообщить о нем государю.

Александр II не сделал никакого замечания Шувалову, но втайне решил удалить его от себя и устранить от заведывания охраной.

Вскоре, когда в начале июня 1874 года царь находился в Эмсе, управляющий Третьим отделением прибыл к нему с обычным докладом. Император встретил его сердечными словами:

— Поздравляю тебя, Петр Андреевич.

— Смею спросить, чем вызваны поздравления вашего величества?

— Я только что тебя назначил своим послом в Лондон.

Несколько сдавленным голосом Шувалов рассыпался в благодарностях. В преемники Шувалову по руководству тайной полицией император назначил не высокопоставленное лицо, какими были Петр Андреевич и его предшественники Бенкендорф, Долгорукий, Орлов, а скромного офицера, генерала Потапова. Он должен был быть при всех обстоятельствах слепым орудием царской воли.

* * *

Александр II был чрезвычайно озабочен судьбой своих незаконных детей. Желая скрыть их происхождение, он приказал их тайно окрестить и из особой предосторожности собственноручно уничтожил акт крещения.

Однако вскоре ему стали ясными все неудобства и унижения, с которыми придется столкнуться его по плоти и по крови детям, если как-нибудь не будет установлено их гражданское положение.

Основные законы империи предоставляли ему неограниченные возможности. 1-я статья этих законов гласила: «Император Всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной его власти, не токмо за страх, но и за совесть, сам Бог повелевает». А статья 70-я дополняла 1-ю следующим положением: «Высочайший указ, по частному делу последовавший, или особенно на какой-либо род дел состоявшийся, по сему именно делу или роду дел отменяет действия законов общих».

По смыслу этих законов всякое решение, носящее подпись царя, имело силу закона, вне зависимости от того, какие вопросы разрешались царским указом. По общему правилу императорские указы должны бы быть опубликованы Правительствующим сенатом, который, несмотря на свой громкий титул, был лишь судебным учреждением и имел функции пересматривать состоявшееся решение судов, а также опубликовывать законы. Государь, однако, имел право решать, чтобы тот или иной из его указов не был объявляем никому.

При таких условиях Александр мог легко создать своим незаконным детям законное гражданское положение.

Некоторое время он колебался над вопросом о том, какую дать им фамилию. Самым простым казалось бы закрепить за ними имя матери, славное имя Долгоруких. Но Александр не хотел, чтобы его дети силой были прикреплены к мужской линии рода, который мог от них отречься. Их отцом был Романов, и поэтому было естественно образовать из них новую ветвь, которая распустилась бы как свежая прививка на старом родословном дереве. Но при таком решении создавалось бы впечатление, что мать отказывается от них.

По мужской линии своего рода Екатерина Михайловна происходила от Рюрика и Владимира Мономаха. Одним из наиболее славных ее предков был князь Юрий Долгорукий" восьмой сын Владимира Мономаха, основавший в 1147 году Москву. Вдохновленный этими историческими воспоминаниями, Александр II пожаловал своим незаконным детям имя Юрьевских, присовокупив к нему титул светлейших князей.

11 (23) июля 1874 года он собственноручно составил указ, который должен был оставаться в тайне, и поручил хранение его своему верному адъютанту, генералу Рылееву. Этот указ гласил:

Указ Правительствующему сенату. Малолетним Георгию Александровичу и Ольге Александровне Юрьевским даруем мы права, присущие дворянству, и возводим в княжеское достоинство с титулом светлейших.

Александр.

Царское Село, 11 июля 1874 года.

Этим указом Александр II не только давал им фамилию, связывающую их с родом их матери, но, называя их Александровичами, как бы открыто признавал своими детьми.

* * *

Петр Шувалов, в неосторожных словах заявивший, что государь на все смотрит глазами своей фаворитки, не преувеличивал. Надо, однако, к этому прибавить, что Екатерина Михайловна видела все вещи в том свете, в котором их ей показывал ее августейший друг, и что таким образом Александр II находил в ней лишь отражение своих собственных взглядов.

Одного факта достаточно, чтобы показать, как посвящал Александр II ее в важнейшие политические вопросы.

1875 год начался с плохого предзнаменования. Столкновение между Францией и Германией казалось неизбежным.

Ссылаясь на некоторые выступления французских епископов в борьбе Германской империи с католической церковью, Бисмарк обвинял Францию в желании нарушить мир и подготовить реванш. Вскоре обнаружились и те цели, которые Бисмарк преследовал в своей клеветнической тактике. Князь Горчаков, взволнованный происходящим, преподал германскому Министерству иностранных дел советы умеренности. Атмосфера несколько прояснилась. Но вскоре германская печать возобновила свои нападки на Францию. Тогда Александр II почувствовал, что лишь он один своим личным вмешательством может обуздать германскую заносчивость, и он решил без замедления отправиться в Германию на свидание со своим дядей Вильгельмом I.

Несмотря на то, что его отсутствие должно было быть очень непродолжительным, несмотря на всю важность предстоящих переговоров, несмотря на то, что эти переговоры и официальные приемы должны будут отнять у него много времени, Александр II решил все-таки ехать вместе с Екатериной Михайловной.

28 апреля (10 мая) он в сопровождении князя Горчакова прибыл в Берлин и остановился в здании своего посольства на Унтер-ден-Линден. Княжна Долгорукая, приехавшая в тот же день, поселилась в соседней гостинице.

Император Вильгельм немедленно принял государя, который открыто заявил, что он не потерпит нападения на Францию. Престарелый Вильгельм с кроткой улыбкой ответил, что он об этом и не думает, но тотчас в суровых выражениях начал осуждать французское правительство и народ. При этом он сослался на своего канцлера, который подробно изложил Александру II причины неудовольствия, возбуждаемого Францией.

На следующий день Бисмарк в здании русского посольства был принят Александром II. Беседа длилась долго и имела решающее значение.

Простившись со своим посетителем, Александр II прошел в отведенную ему комнату. Верный своим скромным привычкам, он отказался занять парадные покои, выходящие окнами на улицу, и остановился в маленькой, скверно меблированной комнате с окнами во двор.

В этой комнате ждала его княжна Долгорукая. И он ей тотчас же передал содержание своего разговора с Бисмарком: "Бисмарк угостил меня своими запутанными рассуждениями, которые он уже изложил вчера Горчакову. Я дал ему высказаться. Но категорически предупредил его, что ни под каким предлогом не позволю напасть на Францию. Если я не сохраню нейтралитета, сказал я ему, Германия бессильна что-либо сделать. Так знайте же, я не останусь нейтральным… Тогда он попытался мне доказать, что Франция представляет опасность для германского народа, так как она слишком быстро оправляется. Нужно поэтому поспешить образумить ее до того, что она успеет восстановить свои военные силы. Он дошел даже до того, что сказал мне: "Сегодня еще мы без труда можем вступить в Париж. Скоро это сделается невозможным". Я прервал его, вновь повторив самым решительным тоном, что я никогда не допущу нападения на Францию. Он тут же начал мне клясться, что он лично не питает никаких воинственных замыслов… Не правда ли, я выбрал правильный тон для разговора с ним?"

В тот же вечер на придворном балу Александр II с полной искренностью заявил нашему послу, графу Гонто-Бирону: "Вы можете быть вполне спокойны, император уверил меня, что он не думает о войне, и он направит все свои усилия для сохранения мира".

Французский министр иностранных дел, герцог Деказ, осведомленный о милостивых словах царя, точно оценивал их значение. Он писал Гонто-Бирону: "Мы избегли страшной опасности. Нас хотели заставить разоружиться или подвергнуться новому нападению. Нам необходима была внешняя поддержка. Могли ли мы на нее надеяться? Старая Европа наконец пробуждается".

Обрадованный успешностью своей поездки и особенно тем, что ему удалось сохранить мир, Александр II вернулся в Санкт-Петербург. Его встретила там весна, прелестная на Русском Севере.

Июнь близился к концу, когда княжна Долгорукая вновь почувствовала себя беременной, в третий раз в течение четырех лет. 11 (23) марта 1876 года она родила сына, нареченного Борисом, который, однако, умер через несколько дней от детской болезни.

ГЛАВА V

Восстание на Балканах в 1876 году. — Возбуждение, вызванное этим восстанием в России. — Отвращение к войне у Александра II. — Александру II не удается избежать воины. — Пребывание Александра II в Кишиневе. — Приезд в Кишинев княжны Долгорукой. — Проливные дожди задерживают переправу русских войск через Дунай. — Военные успехи. — Радость в России. — Письма Александра II к Екатерине Михайловне: физическое и моральное отвращение Александра II к войне

В 1876 году Россию захватила националистическая горячка. Балканский полуостров был охвачен пламенем и залит кровью. От Дуная до Эгейского моря болгары, боснийцы, черногорцы и сербы в отчаянии пытались сбросить с себя турецкое иго.

Красноречие Аксакова, Самарина, Каткова, Тютчева взволновало общественное сознание и оживило идеи панславизма. В опьяняющей атмосфере Московского Кремля говорили лишь о Византии, о Царьграде, Золотом Роге, Святой Софии, завещании Петра Великого и об исторической миссии русского народа.

Приводили слова Аксакова, утверждавшего, что история России так же значительна, как Священное Писание, и что к ней должно относиться, как к житию святых. Вскоре все слои общества от дворянства до крестьян и от интеллигенции до купцов были охвачены националистическим бредом.

Немногие уцелели от этой заразы. Еще меньше было тех, кто открыто с ней боролся. Один из этих последних, князь Вяземский с изумительным ясновидением писал своему другу: "Все, что собираются делать для решения Восточного вопроса, кажется мне каким-то кошмаром. Неужели мы должны жертвовать нашей жизнью и кровью, а, быть может, также и нашим будущим для процветания сербов и болгар? Пусть сербы борются за сербов, болгары за болгар, русские за русских. Безумие — считать себя больше славянами, чем русскими. Религия тут ни при чем. Религиозная война — худшая из войн. Это нелепость и анахронизм. Нельзя турок осуждать за то, что Бог их создал мусульманами, и требовать от них христианских добродетелей. Это нелепо. Изгоните их из Европы, если вы это можете, окрестите их, если вы знаете, как за это приняться. Если же нет, то оставьте в покое и турок, и Восточный вопрос".

Эти взгляды совпадали с личными взглядами Александра II. Он много раз развивал их своим министрам. Он говорил о них и Екатерине Михайловне, прибавляя к этим политическим соображениям и признание своего непреодолимого отвращения к войне. Но воля даже самого могущественного самодержца ничто в сравнении с таинственными, глубокими, бессознательными импульсами, веками накопляющимися в душе народа.

Во второй половине марта 1877 года царь не смог более противиться общему желанию. Исчезали последние шансы на мирный исход. Переговоры между Санкт-Петербургом и Константинополем носили характер пустой формальности. Русские войска накоплялись в Бессарабии и на южной границе Кавказа. И теперь, когда жребий был брошен, надо было мужественно встретить испытание.

28 марта Александр II, производивший смотр войскам на юге России, писал княжне Долгорукой: "Из письма моего брата (великого князя Николая Николаевича, который должен был быть назначен главнокомандующим) я с радостью вижу, что войска смогут выступить, лишь только будет отдан приказ. Да поможет нам Бог и да благословит Он наше оружие! Ты лучше других поймешь, что я чувствую, ожидая начала войны, которой я так хотел избежать".

На следующий день Александр II вновь писал: "Я получил подтверждение отклонения протокола; но ни одного слова о приезде посла, что, вероятно, будет отклонено. Лишь тогда мы сможем определить время начала военных действий и обнародования манифеста. Признаюсь, что все это преследует меня, как кошмар".

С этого времени события идут быстрым темпом. 11 (23) апреля русский поверенный в делах Нелидов передал в Константинополь великому визирю объявление войны. В этот же день бессарабская армия под командованием великого князя Николая перешла Прут и направилась к Дунаю. Одновременно с ней кавказская армия под командой великого князя Михаила вступила в турецкую Армению. В четвертый раз за 68 лет двуглавый орел, унаследованный Московиею от Византии, нападал на Турцию.

* * *

Общественное мнение в России, нетерпеливое и возбужденное, испытало сразу разочарование.

Переправа войск через Дунай шла чрезвычайно медленно ввиду того, что в распоряжении Генерального штаба было всего две проселочных и одна железная дорога. Положение ухудшалось скверной погодой. В течение мая проливные дожди обратили молдавскую равнину в громадное болото, в котором войска изнемогали и которое служило препятствием к правильной организации доставки снабжения. Почти месяц ушел на то, чтобы переправить 233 000 человек на левый берег Дуная; стратегическое развертывание закончилось лишь к концу мая.

Тогда началась самая трудная операция переправы через реку.

Следуя примеру своего отца, Николая I, лично присутствовавшего в 1828 году при переправе, Александр II решил отправиться к войскам.

12 (24) апреля он прибыл в Кишинев, где собственноручно подписал первый приказ о выступлении. В торжественном манифесте царь обратился к солдатам, благословляя их, как собственных детей, на выступление против Турции.

Александр II остался сам в Кишиневе в ожидании сконцентрирования армии на северном берегу Дуная.

23 апреля (5 мая) к нему приехала княжна Долгорукая.

В середине мая великий князь Николай известил его, что переправа назначена на 25 мая (6 июня) и что она состоится в Зимнице, против Систова.

24 мая (5 июня) царь выехал к месту переправы.

Прощание Александра II с княжной Долгорукой было очень тяжелым. Они мало говорили друг с другом, и глаза их не увлажнились слезами. В глубоком волнении они не могли говорить, так как словами нельзя было выразить того, что они чувствовали. Они приникли лишь друг к другу, и в долгом поцелуе им казалось, что они прощаются навеки.

В сопровождении своих трех сыновей, великих князей Александра, Владимира и Сергея, канцлера князя Горчакова, военного министра генерала Милютина, бывшего посла в Константинополе генерала Игнатьева государь 25 мая (6 июня) прибыл в Плоешти (вблизи Бухареста).

Там его ожидала большая неприятность. Возобновившийся несколько дней тому назад проливной дождь не прекращался. Дунай катил свои мутные волны, и его полноводие было небывалым за последние 40 лет. Он затопил всю Валахскую равнину.

26 мая (7 июня) его уровень на пять метров превышал нормальный. Переправа, откладываемая со дня на день, могла начаться лишь 15 (27) июня. Хорошо подготовленная и умело проведенная операция удалась на славу. После жестокого боя войска закрепились на правом берегу.

Государь тотчас же переправился на другой берег, чтобы поздравить свои войска. Он с радостью вступил на болгарскую землю, которую он освобождал от иноземного ига во имя святой православной Руси. Вернувшись затем на левый берег, он приказал расположить царскую ставку в Зимнице, где саперы торопливо сооружали постоянный мост.

Русские войска блестяще развивали свой начальный успех. В несколько дней они заняли всю линию Янтры, а в то же время кавалерия, под командой генерала Гурко, смело втягивалась в дефиле Балканских гор. 25 июня (7 июля) русский флаг развевался в Тырнове, старой столице Болгарии.

В России нетерпение и разочарование последних месяцев уступило место бешеному воодушевлению. Ждали, что к концу июля будет взят Адрианополь, в августе Константинополь и вновь крест Спасителя заблистает на Святой Софии.

Европа с недоумением смотрела на быстрое развитие событий. Особенно сильное возбуждение было в Лондоне, где все газеты на разные лады повторяли одно и то же: "Надо остановить русских".

Не без тревоги следил государь в Зимнице за отношением Европы к войне. 18 (30) июня вот что он писал княжне Долгорукой: "Депеши из Вены удовлетворительные, из Лондона гнусные. Любопытно то, что в самом министерстве большинство высказывается против войны, что, конечно, не имеет никакого значения, так как дело решает… Биконсфильд в своей упрямой башке".

Но политические и стратегические заботы поглощали не все внимание Александра II. Зрелище войны, убитые, умирающие, раненые, пожарища, разрушения, зверства — все это заставляло трепетать его сердце. В своих ежедневных письмах к Екатерине Михайловне он все время среди слов нежности и любви пишет об этих ужасах войны. "После обеда, — пишет он 23 июня (5 июля), — я пошел посмотреть на двух несчастных болгар, зверски изуродованных турками. Наши казаки нашли их на дороге из Никополя в Систово и привезли их в госпиталь Красного Креста, находящийся в ста шагах от моего дома. Я предложил Уэльслею (полковник Уэльслей был английским военным атташе при Главной квартире), который обедал вместе со мной, пойти полюбоваться зверствами покровительствуемых англичанами турок. Один из этих несчастных только что скончался, и около его трупа была его жена. Его голова была раздроблена двумя крестообразными ударами сабли. У другого три раны. Надеются его спасти. При нем его молодая беременная жена".

ГЛАВА Vl

Турки начинают оказывать упорное сопротивление. — Отступление русских войск. — Необходимость прибегнуть к помощи румын. — Тяжкие неудачи русских войск в Армент. — Враждебное отношение Англии. — Александр II изливает свое возмущение Англией в письмах к Екатерине Михайловне. — Новое поражение русских под Плевной. — Военный совет. — Военные неудачи вызывают в России сильное неудовольствие. — Критика действий императора и недовольство самодержавием. — Тяжелые переживания Александра II, остающегося при армии до взятия Плевны. — Героическое сопротивление Османа-паши. — Критигеское положение русской армии. — Попытка гарнизона Плевны прорваться. — Сдача Плевны

В то время, как войска под командой великого князя Николая Николаевича продолжали развивать свое молниеносное наступление и генерал Гурко блестящим ударом занял перевал Шипки, турки, оправившись от первых поражений, начали проявлять стойкое сопротивление и выказали себя великолепными солдатами, каковыми они и были за все время своей истории.

8 (20) июля русские потерпели под Плевной страшное поражение. В тот же вечер Александр II писал княжне Долгорукой:

Величайшая ошибка заключалась в том, что генерал Крюденер, зная численное превосходство турок, решился все-таки их атаковать, исполняя полученный приказ. Если бы он имел мужество ослушаться приказа, то он сохранил бы более тысячи человеческих жизней и избавил нас от полного поражения. Счастье еще, что турки не преследовали уцелевшие остатки наших войск; в этом случае немногие бы из них спаслись.

Сегодня утром я получил более удовлетворительные известия из Лондона, что объясняется донесением Уэльслея. Англичане совершенно изменили свой тон, и они готовы оказать давление на Турцию, чтобы заставить ее просить у нас мира на условиях, которые мы предложим. Боюсь только, что разгром под Плевной даст им возможность вновь изменить тон и сделает турок еще более заносчивыми.

Поражение русских действительно носило характер разгрома, и оно было усилено десять дней спустя вторым поражением, еще более кровавым.

Надо было приостановить наступление по всей линии Балкан и даже приказать генералу Гурко очистить столь блестяще захваченные ими горные проходы. Ставка главнокомандующего, расположившаяся было в Тырнове, должна была быть поспешно перенесена на север в Белу, а императорская квартира была перенесена в деревню Горный Студень, в 25 километрах от Дуная.

И, наконец, как это ни было тяжело для русского самолюбия, пришлось обратиться к помощи румын, которые тотчас выставили подкрепление под командой князя Карла в количестве сорока тысяч солдат, занявших позиции под Плевной.

Не менее печально было положение на кавказском фронте. После счастливо начавшегося наступления войска великого князя Михаила вынуждены были снять осаду Карса и вслед за этим поспешно очистить Армению. Во время этого отступления Мухтар-паша наголову разбил русские войска при Кизил-Тепэ.

В довершение бед и дипломатический горизонт заволакивался тучами. Британский империализм, зародившийся в еврейской голове Дизраэли, увлекал честолюбие англичан; тон английского Министерства иностранных дел становился все более угрожающим; даже королева Виктория проявляла воинственные инстинкты. И гарнизон Мальты получал все время подкрепления.

Известия из Лондона выводили из себя Александра II. 16 (28) августа он писал княжне Долгорукой:

Уэльслей вернулся из Лондона. По его словам, общественное мнение Англии очень скверно к нам относится. Несмотря на это, он от имени своего правительства категорически заявил мне, что оно сохранит нейтралитет и желает нам успеха и скорейшего заключения мира. Но он, однако, предупредил меня, что если война затянется до будущего года, то Англия выступит против нас на стороне Турции. На мой вопрос, чем это объясняется, Уэльслей не нашел ничего иного, как сказать: "Британское правительство не сможет долее противиться желанию английского народа начать войну с Россией". Вот образчик английской логики… Какие негодяи!

17 (29) августа он вновь писал Екатерине Михайловне:

Я вновь имел продолжительную беседу с Уэльслеем и пришел к заключению, что английское правительство проявляет в настоящее время умеренность лишь потому, что надеется, что после перенесенных нами неудач мы не сможем до начала зимы начать наступление на Адрианополь и Константинополь. Если Бог смилостивится над нами и пошлет успехи нашему оружию, и мы все же начнем наступление, ничто не обеспечивает нас от объявления Англией войны еще в этом году, несмотря на якобы добрые пожелания успеха, переданные мне Уэльслеем от имени старой, сумасшедшей королевы; Уэльслей не посмел это отрицать. Я сказал ему, что сейчас не время подымать вопрос о мире, но что, когда наступит этот момент, мой долг по отношению к России будет заключаться в том, чтобы защищать лишь русские интересы, что является вполне справедливым, так как и Англия считается только со своими интересами.

31 августа (12 сентября) Осман-паша нанес русским третье поражение под Плевной. Из восьмидесяти тысяч солдат, осаждавших крепость, четырнадцать тысяч были выведены из строя в продолжение двух часов.

Под влиянием этой новой неудачи Александр II написал следующее письмо княжне Долгорукой: "Господи, помоги нам окончить эту войну, обесславливающую Россию и христиан. Это крик сердца, который никто не поймет лучше тебя, мой кумир, мое сокровище, моя жизнь!"

Поражение 31 августа (12 сентября) грозило всей русской армии серьезной опасностью.

На следующий день под председательством государя состоялся военный совет. Все были взволнованы, не зная, на что решиться… Новые подкрепления могли прибыть лишь через два месяца ввиду того, что в Молдавии была лишь одна линия железной дороги. С их помощью можно было бы начать лишь зимнюю кампанию, а зима в Болгарии была очень сурова. Уже в сентябре верхушки Балканских гор были покрыты снегом. Трудным вопросом был вопрос о снабжении армии в горной, бездорожной и совершенно разоренной стране. Не лучше ли было бы отступить на левый берег Дуная, прикрыв отступление гвардией, только что прибывшей на театр военных действий?

Примеры предыдущих войн с Турцией указывали на это последнее решение. В 1773,1809,1810 и 1828 годах русская армия вынуждена была очистить уже занятый правый берег Дуная, оставив там небольшие силы для защиты переправ, и провести зиму в Валахии…

Стратегически такое решение вопроса было, быть может, правильно, но этому мешали политические соображения. То, что было возможно в 1828 году, было невозможно в 1877 году, так как необходимо было считаться с общественным мнением. В течение нескольких недель полицейские донесения, получаемые государем, отмечали признаки сильного брожения. При таком положении можно ли было решиться на аннулирование всех достигнутых военных успехов и на откровенное признание, что шестьдесят тысяч солдат бесплодно принесены в жертву? Чем ответит страна на это национальное унижение, на это бегство перед турками?.. Надо было во что бы то ни стало остаться в Болгарии. Это мнение и возобладало в военном совете. Но ни император, ни великие князья и генералы, принимавшие участие в этом обсуждении, не скрывали от себя тех ужасных испытаний, которым подвергала армию зимняя кампания. Всем было ясно, что до возобновления наступления придется принести в жертву тысячи жизней. И все думали не только о потерях на полях битвы, под огнем неприятеля, но и о много более гибельных бичах, уничтоживших столько русских армий: об эпидемиях холеры, тифа и дизентерии.

Император покинул военный совет подавленным и взволнованным. По обыкновению, он облегчил свою душу письмом к княжне Долгорукой: у нее одной он искал опоры и утешения. Ей одной он признавался в непреодолимом физическом и нравственном отвращении, вызываемом у него войной, ее жестокостями и зрелищем раненых и изуродованных, с которыми он встречался при ежедневном посещении перевязочных пунктов и госпиталей. В этих письмах Александра II постоянно повторяется одна и та же жалоба: "При виде всего этого сердце обливается кровью, и я с трудом сдерживаю слезы".

* * *

Решив не прерывать на зиму военных операций, Александр II пожертвовал стратегическими соображениями, уступив политическим. И он был прав.

Ряд неудач в Болгарии и Армении поднял в России бурю негодования. Тщетно старалась цензура смягчить известия о неудачах: краткость официальных сообщений оставляла лишь больше места тревожным догадкам. Русское общество сперва недоумевало: оно не могло примириться с мыслью, что после двадцатилетней подготовки царское правительство обнаруживало перед всем миром те же недостатки и пороки, которые оно проявило во время Крымской войны. Недоумение сменилось гневом, гневом беспощадным и жестоким, особенно ярко проявившимся в националистических московских кругах. Повсюду обвиняли правительство в беспомощности и глупости, чиновничество в бездарности и продажности, генералов в невежестве и неспособности. Издевались над великими князьями Николаем, Михаилом, Александром и Владимиром, неспособными руководить военными операциями и удостоившимися высоких постов по милости государя.

В нападках не щадили и государя. Его обвиняли в бездеятельности. В газетах сообщалось, что государь принимал лишь парады, посещал госпитали, утешал раненых, награждал умирающих, молился за убитых. Это все, конечно, было очень трогательно, но разве этим могла исчерпываться деятельность монарха?

Государь не захотел принять на себя верховного командования. Почему же в таком случае он оставался на театре военных действий? Почему он не возвращался в свою столицу, чтобы вновь взять в свои руки бразды правления? Немало бы ему пришлось поработать, чтобы вернуть министров и чиновников к гражданскому долгу!

Возбужденное общественное мнение не ограничивалось вопросами личной ответственности, но доходило в своей критике до самых основ государственного порядка, указывая на неудовлетворительность абсолютной монархии. В некоторых московских салонах открыто говорили о необходимости изменить причинившее столько зол государственное устройство. И пылкий поборник православия и славянства, главный вдохновитель войны, Иван Сергеевич Аксаков имел мужество потребовать немедленного созыва представительного учреждения.

* * *

В первых числах октября начались суровые морозы. Дул северный ветер, и снежные ураганы бушевали в горах Болгарии.

Заключенный в скучной деревушке, царь переживал тяжелые дни. Тяжелые заботы и постоянные усилия не дать окружающим заметить всю тяжесть своих переживаний сильно отразились на его здоровье. Но самые суровые испытания для Александра II наступали по вечерам, когда он оставался один, читал письма княжны Долгорукой и когда ужасная тоска сжимала его сердце. Врачи, обеспокоенные его резким исхуданием и бессонницей, настойчиво советовали ему вернуться в Санкт-Петербург. Он отказывался категорически: "Я не брошу своей армии до взятия Плевны".

Армия Османа-паши, несмотря на холод и лишения, упорствовала в своем героическом сопротивлении. С 7 (19) июля, дня первого нападения, эти шестьдесят тысяч человек, плохо одетые, запертые в наскоро сооруженные укрепления, отрезанные от всего мира, мучимые голодом и эпидемиями, не получая ни пищи, ни снаряжения, ни под креплений, оказывали сопротивление трем русским корпусам, всей императорской гвардии и сорока тысячам румын.

Создавшееся положение сильно волновало Европу. Все противники России подняли головы. Венгры, которые не могли простить Романовым своего разгрома в 1849 году, открыто проявляли свои симпатии к Турции и старались втянуть своего монарха в войну. Но Франц-Иосиф, уже однажды — во время Крымской войны — удививший мир своей неблагодарностью, делал вид, что на этот раз он сочувствует русским неудачам… и пытался под шумок добиться от Турции платы за свой нейтралитет в виде права занять Боснию и Герцеговину. Венские интриги оживляли в душе Александра II старую ненависть к Габсбургам. "Телеграммы, полученные из Вены, испортили мне немало крови", — писал он 24 сентября (6 октября) княжне Долгорукой. В этом же письме он описывает княжне предательский план венгров, формирующих в Карпатских горах банды партизан, угрожающих путям сообщения русской армии в Румынии.

К середине октября стало очевидным, что Плевну не удастся взять силой и что нужно ограничиться осадой до тех пор, пока обстрел и голод не вынудят турок на капитуляцию. 31 октября (12 ноября) великий князь Николай узнал от захваченных при атаке одного из бастионов пленных, что ежедневный рацион солдат и офицеров состоит из осьмушки фунта хлеба, щепотки риса и трех головок кукурузы. Великий князь решил, что наступило время предложить Осману-паше сдаться "по долгу человечности", ибо всякое дальнейшее сопротивление бессмысленно. В заключение своего обращения он писал: "Я сумею отнестись к Вам и к доблестным войскам, находящимся под Вашим командованием, с тем уважением и вниманием, которое Вы заслужили". Осман-паша ответил на это: "Разделяя чувства человечности, которые Вашему Высочеству угодно было мне выразить, я все же не могу приказать своим доблестным солдатам положить оружие. Мои солдаты и я твердо решили пролить свою кровь до последней капли за честь нашей родины и в защиту ее прав".

Александр II был потрясен этим гордым ответом.

7 (19) ноября он получил, однако, и радостное известие. Генерал Лорис-Меликов захватил Карс, упорно сопротивлявшийся в течение четырех месяцев. Это известие ободрило войска, осаждавшие Плевну.

Но несколько дней спустя армию великого князя постигло новое несчастье. Неожиданный ледоход на Дунае снес мосты под Браиловом и Зимницей. Начни турки в этот критический момент наступление, вся русская армия должна была бы сдаться. Эти тяжелые дни, пока мосты не были восстановлены, Александр II прожил в смертельной тревоге, своей измученной душой стремясь к Екатерине Михайловне.

Наконец 28 ноября (10 декабря) на рассвете русские передовые отряды заметили большое движение в турецких траншеях.

Вскоре небольшая армия Османа-паши выстроилась и отважно бросилась на атаку русских позиций, желая прорвать их. В этом нападении принимал участие весь гарнизон — около 38 000 человек. После шестичасовой упорной борьбы турки захватили первую линию укреплений. Но тут они подверглись ожесточенному артиллерийскому обстрелу. Тогда, и только тогда, раненый Осман-паша склонился перед необходимостью. Отказавшись подписать капитуляцию, он сдался на милость победителей с остатками своих славных войск.

На следующий день Александр II велел отслужить благодарственный молебен в главном управлении завоеванной крепости. Вслед за этим он приступил к щедрой раздаче орденов и наград. Главнокомандующий, великий князь Николай, получил Георгиевский крест первой степени.

К концу торжества присутствующие были изумлены, увидя приближающуюся карету, в которой сидел раненый Осман-паша. Накануне, когда он находился на пути в Систово, откуда он должен был быть отправлен в Бухарест, был получен неожиданный приказ вернуть его в Плевну: государь требовал, чтобы он сам ему вручил свою шпагу. Узнав об этом жестоком требовании, тем более странном, что оно исходило от рыцарски благородного государя, Осман-паша просто сказал: "Я не заслужил такого страшного унижения".

Подъехав к месту, где его ждал император, окруженный своим штабом, Осман-паша вылез из кареты и с помощью двух солдат, поддерживавших его за руки, направился к Александру IL Повязки лишали его свободы движений, раны причиняли острую боль; несмотря на это, он сам вынул шпагу из ножен и благородным жестом передал ее своему победителю.

Александр II лишь прикоснулся к ней и сейчас же вернул ее со словами: "Я возвращаю вам вашу шпагу. Храните ее всегда, как выражение моего восхищения и уважения".

ГЛАВА VII

Новый фазис. — Возвращение Александра II в Санкт-Петербург. — Свидание с княжной Долгорукой. — Быстрое продвижение русских армий к Константинополю. — Сан-Стефанский мир. — Противодействие Англии. — Соглашение России с Англией. — Берлинский трактат. — Подавленность Александра II. — Переезд Екатерины Михайловны в Зимний дворец. — Возмущение в обществе ролью княжны Долгорукой

Взятие Плевны давало возможность русской армии возобновить свое продвижение через Балканы. Война вступала в новую фазу. Наскоро выработав со своим штабом план дальнейших военных действий, Александр II поспешил вернуться в Санкт-Петербург. Он прибыл туда 11 (23) декабря в 10 часов утра. Члены императорской семьи, придворные чины, высшее духовенство, министры, члены Государственного совета и Правительствующего сената в парадных мундирах ожидали его на площади Николаевского вокзала. Бесчисленное количество народа толпилось на площади, Невском проспекте и на прилегающих улицах. Это не была обычная толпа зевак, жадных до зрелищ. Настроение собравшихся людей было серьезным и сдержанным.

Лишь только государь показался, он был встречен бурей восторженных криков, как осуществитель всех честолюбивых мечтаний, всех упований святой православной Руси.

При этой встрече все были потрясены тем, что государь изменился до неузнаваемости. Один из очевидцев так отмечает общее впечатление: "Когда царь уезжал на войну, это был высокий и красивый военный, несколько склонный к полноте. Он вернулся дряблым, с померкшими глазами, согбенным и таким худым, что, казалось, его кости обтянуты кожей. В несколько месяцев он превратился в старика".

Освободившись от официальных приемов, царь провел остаток дня с княжной Долгорукой.

* * *

Население Петербурга не ошиблось, толкуя возвращение государя как признак успешного хода войны. Но день исполнения затаенных желаний националистов был еще далек. 14 (26) декабря Александр II, принимая нашего посла, генерала Ле Фло, которого он очень любил, откровенно изложил ему положение, в котором находилась русская армия после падения Плевны. Он закончил эту беседу следующими словами: "Мы многого добились, но, к сожалению, это еще не начало конца".

В конце декабря великий князь Николай начал переход через Балканы. В самый разгар зимы, при двадцатиградусных морозах, имея дело с противником, отчаянно цепляющимся за каждое естественное препятствие, русские войска заняли один за другим все укрепления, сооруженные турками на отвесных уступах Шипки. Военная история не знает второй горной войны, стоившей войскам таких усилий и жертв.

Занятие этого прохода со стратегической точки зрения имело громадное значение. Путь на Константинополь теперь лежал открытым; у турок оставались лишь обрывки армии; война фактически была окончена.

19 (31) января великий князь Николай и турецкие представители подписали в Адрианополе условия перемирия. А в это же время русская кавалерия быстро приближалась к Мраморному морю.

Это быстрое наступление чрезвычайно встревожило Европу, и особенно Англию. Британская эскадра тотчас же прошла Дарданеллы и бросила якорь у Принцевых островов в пяти милях от Константинополя. Тем временем великий князь Николай принудил турок подписать Сан-Стефанский договор, устанавливающий русскую гегемонию на всем Балканском полуострове от Дуная до Мраморного моря.

Тогда британское правительство, не желая допустить, чтобы Россия самостоятельно разрешила в своих интересах Восточный вопрос, объявило общую мобилизацию сухопутных и морских сил.

Сухопутное английское войско было немногочисленно и плохо обучено. Но английский флот был достаточно силен, чтобы разорить русские прибрежные области в Финском заливе, в Белом море, в Черном море и у Владивостока.

Решительная позиция, занятая Англией, вызвала в России взрыв негодования, выразившегося в объединявшем всех лозунге: "Сан-Стефанский договор неприкосновенен. Русский народ сказал свое последнее слово. Мы ответим войной на английскую наглость".

Но Александр II, князь Горчаков и сам великий князь Николай Николаевич сознавали, что нужно во что бы то ни стало избежать разрыва. Два важных основания, тщательно скрываемых, заставляли быть осторожными: имперская казна была совершенно истощена, а армия, стоявшая у ворот Константинополя, терпела страшный урон от тифа. Графу Шувалову было поручено начать конфиденциальные переговоры с лордом Сольсбери и согласовать Сан-Стефанский договор с требованиями Англии. Шувалов должен был отказаться от всех статей, устанавливающих гегемонию России на Балканском полуострове. Тайное соглашение, подписанное 18 (30) мая, разрешило кризис.

Два месяца спустя Берлинский конгресс торжественно провозгласил основы этого соглашения, отнимавшего у русского народа лучшие плоды его побед или, по крайней мере, те из них, которые более всего льстили его национальному самолюбию.

С горечью принял русский народ Берлинский трактат. Он увидел в нем лишь уколы национальному самолюбию и с пренебрежением отнесся к тем великим политическим и территориальным приобретениям, которые этот трактат обеспечивал России. Эти события странным образом отразились и на личной судьбе Александра II.

* * *

По возвращении Александра II в Санкт-Петербург возобновились его ежедневные свидания с Екатериной Михайловной. Испытания Балканской войны не только изнурили Александра II физически, но оставили глубокий след и на его духовном облике. Потребность в ласке и участии, бывшая всегда одной из основных черт его характера, еще более обострилась: он еще более привязался к княжне Долгорукой. Порой им овладевала тяжелая меланхолия, доходившая до глубокого отчаяния. Власть его более не интересовала. Все то, что он пытался осуществить, кончалось неудачей. Никто из других монархов не желал более его счастья своему народу: он уничтожил рабство, отменил телесные наказания, установил суд присяжных, провел во всех областях управления мудрые и либеральные реформы. В отличие от других царей, он никогда не стремился к кровавым лаврам славы. Сколько усилий потратил он, чтобы избежать турецкой войны, навязываемой ему его народом. И после ее окончания он предотвратил новое военное столкновение… Что получил он в награду за все это? Со всех концов России поступали к нему донесения губернаторов, сообщавших, что народ, обманутый в своих чаяниях, во всем винил царя. А полицейские донесения сообщали об угрожающем росте революционного брожения.

Смятенной душой он невольно стремился к единственному человеку, пожертвовавшему для него своей честью, светскими удовольствиями и успехами, к человеку, думавшему об его счастье и окружавшему его знаками страстного обожания.

Княжна Долгорукая сделалась для него столь необходимой, что он решил поселить ее в Зимнем дворце под одной крышей с императрицей.

В третьем этаже дворца княжне Долгорукой отвели три большие комнаты, точно соответствовавшие покоям государя во втором этаже и соединенные с этими последними подъемной машиной.

Императрица Мария Александровна, занимавшая покои, смежные с комнатами Александра II, вскоре узнала о странном, навязанном ей, соседстве. Без слова упрека встретила она это новое испытание. Терзаемая горем, снедаемая тяжким недугом, чувствуя приближение смерти, императрица, охраняя свое достоинство, нашла в себе силы, чтобы казаться еще более замкнутой и недоступной. Лишь один раз она не сдержалась и поделилась своим горем со своим единственным другом, графиней Александрой Толстой, бывшей воспитательницей ее дочери, великой княжны Марии до ее брака с герцогом Эдинбургским. Указав на комнаты своей соперницы, несчастная царица сказала: "Я прощаю оскорбления, наносимые мне как императрице. Но я не в силах простить мучений, причиненных супруге".

Водворение фаворитки в Зимнем дворце, величественная постройка которого как бы олицетворяла всю славу Романовых, вызвало страшное негодование. Это событие вскоре стало главной темой разговоров в светских салонах. Несмотря на всю замкнутость жизни, которую вела Екатерина Михайловна, несмотря на все принимаемые ею предосторожности и на то, что она старалась не выходить из своих комнат, ее присутствие во дворце проявлялось на каждом шагу. Живя во дворце, она естественно должна была пользоваться услугами дворцовой прислуги: ей прислуживали дворцовые лакеи, она ела пищу, приготовленную дворцовыми поварами, она выезжала в дворцовом экипаже. Связь, ранее тщательно скрываемая, сделалась открытой.

При таких условиях прежние нападки, забытые под влиянием волнений, связанных с Турецкой войной, возобновились с новой силой. К ним присоединились еще новые, главным объектом которых сделалась княжна: на нее возлагали значительную часть ответственности за печальный ход государственной жизни. Ее обвиняли в том, что она отвлекла царя от исполнения им своих обязанностей, что она усыпляла его любовными чарами, лишая силы и решимости. В доказательство приводили плачевное физическое состояние, в котором находился Александр II. Как изменился он! Впалые щеки, сгорбленная фигура, вялые движения, тяжелое дыхание — всему этому она была причиной.

Все эти крайне преувеличенные нападки стали сказываться в еще более резкой форме в сентябре 1878 года, когда узнали, что фаворитка разрешилась от бремени второй дочерью, получившей имя Екатерины.

ГЛАВА VIII

Революционное брожение. — Покушение Веры Засулич. — Демонстрации в Киеве, Москве, Харькове и Одессе. — Убийство генерала Мезенцева. — Эпидемия политических убийств. — Покушение Соловьева. — Введение осадного положения. — Назначение генерал-губернаторов. — Александр II уезжает в Ливадию

А между тем никогда Россия еще так не нуждалась в руководстве с ясным умом и твердой волей. Революционное брожение захватило теперь всю империю. Не проходило недели без какого-либо выступления революционеров.

24 января (5 февраля) 1878 года Вера Засулич открыла трагический период русской истории, тяжко ранив двумя выстрелами из револьвера санкт-петербургского полицмейстера, генерала Трепова. Вера Засулич, происходившая из аристократической семьи, сочла своим долгом отомстить за своего товарища — революционера Боголюбова, содержавшегося в крепости и подвергшегося по приказанию вышедшего из себя генерала Трепова телесному наказанию. 31 марта (12 апреля) Вера Засулич предстала перед уголовном судом, в котором ее дело, сообразно с новыми судебными постановлениями, должно было быть решено с участием присяжных заседателей. Решение суда не могло быть сомнительным ввиду того, что преступление было совершено среди бела дня и обвиняемая хвасталась своим деянием. Но лишь начался допрос свидетелей, в возбужденном зале произошла перемена ролей, обратившая обвиняемую в прокурора, а жертву в ответчика. И эта странная перемена ролей произошла несмотря на то, что присяжные принадлежали к высшим слоям общества, а билеты для входа выдавались с особым разбором и преимущественно попали в руки высшего чиновничества. При каждом новом показании свидетелей и при каждом ответе революционерки настроение в зале суда становилось все более возбужденным. Во время прения сторон атмосфера сделалась накаленной. Наконец присяжные удалились на совещание.

Через несколько минут они вынесли оправдательный вердикт.

Решив не осуждать обвиняемую, представители общественной совести без колебания заявили: "Нет, не виновна". Едва председатель закончил чтение этого необычного приговора, как все присутствующие разразились аплодисментами. Вера Засулич вышла из зала суда под гром приветствий, обратившихся во внушительную демонстрацию, когда она появилась среди толпы, ожидавшей ее перед зданием суда. Возбужденная толпа на руках понесла ее к дому генерала Трепова. Отряд жандармов и казаков задержал это торжественное шествие. Пехотные войска открыли огонь, под влиянием которого толпа разбежалась, оставляя за собою убитых и раненых. В общей суматохе Вере Засулич удалось при помощи своих друзей скрыться.

Отклики этого события пронеслись по России грозным эхом. В Киеве, Москве, Харькове, Одессе революционные манифестации следовали одна за другой, как бы порождая одна другую. Особенно серьезны были беспорядки в Одессе: они были организованы одним из наиболее опасных революционных вождей, Ковальским. Полиции удалось найти его прибежище и арестовать его. Присужденный к смерти, он был казнен 2 (14) августа.

Возмездие не заставило себя долго ждать.

Два дня спустя генерал Мезенцев, управляющий Третьим отделением, проходя в полдень по одной из самых оживленных улиц столицы, был убит ударом кинжала в грудь. Нападавший действовал с такой дерзостью и быстротой, с таким самообладанием и меткостью, что прохожие остолбенели, как бы пораженные громом. Никто даже не пытался преследовать убийцу, который так и не был обнаружен.

С этой минуты между революционерами и правительством завязалась борьба не на жизнь, а на смерть. Поклонники террора не гнушались никакими средствами, они не знали жалости, они не боялись репрессий. Тщетно полиция умножила число предупредительных арестов и ссылок в Сибирь.

Тщетно были изъяты из ведения судов присяжных преступления против общественного спокойствия и поручены не знавшим пощады военным судам. Гигантский заговор подрывал устои русского общества, и политические убийства, как страшное поветрие, распространялись в массах. Прокуроры, следователи, полицейские, жандармы, начальники тюрем повсюду становились мишенью революционеров.

Утром 2 (14) апреля 1879 года Александр II, по обыкновению, прогуливался вблизи своего дворца. Шедший ему навстречу молодой человек четыре раза выстрелил в него из револьвера. Четыре пули застряли в стене соседнего дома.

Преступник был тотчас арестован. По пути в полицию он пытался отравиться.

Это был Александр Соловьев, 30 лет, по профессии учитель. Он отказался дать показания о причинах и обстоятельствах, вызвавших его на преступление. Судебный следователь убеждал его быть откровенным, мягко указывая ему, что полное сознание облегчит его защиту. Он холодно ответил: "Не старайтесь, вы ничего от меня не узнаете, я уже давно решил пожертвовать своей жизнью. К тому же, если бы я сознался, меня бы убили мои соучастники… Да, даже в той тюрьме, где я теперь содержусь".

Покушение Соловьева зловещим светом осветило внутреннее положение России. Но что было делать? Смятение господствовало в среде правительства. Министры проводили время в бесплодных спорах, не будучи в состоянии найти какой-либо практический исход. Они все лишь сходились в нападках на тайную полицию и особенно на генерала Дрентельна, сменившего генерала Мезенцева на посту управляющего Третьим отделением. Александр II лично был противником крайних мер. Но он решился наконец на провозглашение военного положения в областях, особенно сильно захваченных революционным брожением.

В Петербург, в Москву, Варшаву, Киев, Харьков и Одессу были назначены генерал-губернаторы с широкими полномочиями, с правом арестовывать и высылать каждое подозрительное лицо, с правом приостанавливать и закрывать периодические издания, с правом по собственной инициативе принимать меры, необходимые для сохранения общественного порядка. В число этих шести первых генерал-губернаторов Александр II внес имена трех генералов, особенно отличившихся в течение последней войны, — генерала Тотлебена, захватившего Плевну, генерала Гурко, первым перешедшего Балканы, и генерала Лорис-Меликова, захватившего неприступную Карскую крепость.

Приняв эти не терпящие отлагательства решения, государь 12 (24) апреля выехал в Ливадию. Его сопровождала снедаемая тяжким недугом императрица, еле дыша, со смертельно бледным лицом, с горячечно горящими глазами.

Княжна Долгорукая выехала накануне, дабы встретить государя в дорогом для них Бьюк-Сарае, устроившись и отдохнув с дороги.

ГЛАВА IX

Борьба правительства с революционерами. — Победа правительства. Успокоение. — Александр II возвращается в Крым. — Отъезд императрицы Марии Александровны в Канн. — Ежедневные встречи Александра II с княжной Долгорукой в Ливадии. — Возвращение в Санкт-Петербург. — Покушение на взрыв царского поезда на вокзале в Москве. — Александр II становится главной мишенью революционеров. — Взрыв в Зимнем дворце. — Всеобщая растерянность и ожидание спасителя. — Назначение верховной комиссии для охраны общественного порядка. — Поручение председательства в ней Лорис-Меликову

Царь-самодержец, неограниченный властелин империи, не имел, однако, возможности долго задерживаться в Крыму. Он должен был вскоре вернуться в столицу, где завязавшаяся борьба с революционерами требовала его присутствия. Министр внутренних дел Маков, министр юстиции Набоков, военный министр генерал Милютин и начальник Тайной канцелярии генерал Дрентельн с помощью шести генерал-губернаторов вели эту борьбу с неослабеваемой энергией. Революционному террору они противопоставили террор правительства.

Правительственные возможности борьбы были усилены упрощением судопроизводства. По указу 5 (17) августа 1879 года каждый обвиняемый в политическом преступлении мог быть судим без предварительного следствия, осужден без свидетельских показаний и приговорен к смерти без права обжалования. Суровость этих мер оказалась действенной. К концу лета революционеры не давали больше поводов говорить о себе; эпидемия убийств казалась приостановленной. Пользуясь наступившим успокоением, Александр II в конце августа вернулся в Крым, рассчитывая там пробыть до зимы.

Императрица, истощенная до последней степени, отдыхала в Киссингене, откуда она должна была отправиться в Канн, где надеялась несколько восстановить свои силы.

Отъезд императрицы давал возможность Александру II еще более открыто и свободно посещать княжну Долгорукую, с которой он проводил все свободное от своих обязанностей время.

Он приезжал верхом на одном из трех великолепных жеребцов, подаренных ему султаном Абдулом-Гамидом. Она ожидала его, окруженная своими детьми.

Он играл сначала с ними, а затем уединялся с нею. Целые часы проводил он с нею то в саду, то на балконе, с которого открывался безграничный вид на серебристую лазурь Черного моря. В мельчайших подробностях рассказывая он ей все, что случилось за истекший день. Он рассказывал о посетивших его лицах, об обращенных к нему просьбах, о присланных донесениях, об отданных приказах. Их беседа оканчивалась бесконечной песнью любви.

Часто, вернувшись от нее, он вновь писал ей, чтобы высказать свое счастье, свою благодарность, свое обожание, свою ненасытную потребность быть около нее.

Александр II хотел бы навсегда продлить свою счастливую жизнь в Крыму. Но в середине ноября холодные ветры сделали необитаемым южное побережье, и легкие постройки Ливадии надо было сменить на торжественные и душные покои Зимнего дворца.

На обратном пути император остановился в Москве. Он прибыл туда 19 ноября (1 декабря) около 10 часов вечера. Его обеспокоила полученная им в пути телеграмма императрицы. Несчастная Мария Александровна тяжко страдала от припадков удушья. Александр II, прибыв в Кремль, телеграфировал ей:

Благополучно прибыл в Москву, где теперь 14 градусов морозу. Получил твою телеграмму в Туле. Огорчен, что ты все в том же состоянии. Чувствую себя хорошо и неутомленным. Нежно целую.

Александр.

Благополучно прибыл в Москву… Лучше было бы, если бы он туда не приезжал. Полчаса спустя после того, как он вышел с вокзала, раздался страшный взрыв, сбросивший с рельс подъезжавший поезд. В этом поезде находился багаж царя и личный состав его канцелярии: это был так называемый свитский поезд, который обычно шел на полчаса раньше царского; неисправность локомотива свитского поезда задержала его отъезд из Харькова и заставила переменить порядок поездов.

На глубине двух метров под полотном железной дороги были найдены остатки взрывчатого снаряда и обломки электрического прибора. От этого места шел подкоп длиною в 80 метров к сторожке, находящейся около самой линии дороги и снятой инженером, называвшимся Сухоруковым. После взрыва этот человек скрылся.

Александр II, узнав об опасности, которой он только что избег, воскликнул: "Что хотят от меня эти негодяи? Что травят они меня, как дикого зверя?"

* * *

Московское покушение было первым проявлением новой тактики революционеров. С этого времени все их помыслы и расчеты, вся их дерзость, вся их ненависть, все напряжение их темной и преступной воли сосредоточились на личности императора.

5 (17) февраля 1880 года в 6.30 вечера жители Санкт-Петербурга были испуганы страшным взрывом. В то же время над Зимним дворцом поднялось густое облако дыма. Столовая царского дворца оказалась взорванной.

В этот вечер Александр II пригласил к обеду своего племянника, принца Александра Баттенбергского, недавно избранного болгарским князем. Но несколько задержался в беседе с ним в своем рабочем кабинете, и эта случайная задержка спасла его.

Взрыв, однако, имел многочисленные жертвы. Разрывной снаряд взорвал караульное помещение, находившееся как раз под столовой, и обломками были покрыты 67 солдат Финляндского полка, из которых 19 было убито и 48 ранено.

Покои императрицы, смежные со столовой, подверглись страшному сотрясению. Мария Александровна только что возвратилась в Санкт-Петербург. Не надеясь на излечение, удрученная непрерывными покушениями на своего супруга, она покинула Канн, несмотря на мольбы врачей. Единственно, чего она хотела избежать, это ужаса смерти вдали от близких. Но в этот день 5 (17) февраля припадок удушья погрузил императрицу в полубесчувственное состояние. Она не слышала взрыва, она узнала о нем лишь на следующий день.

Сотрясение в комнатах княжны Долгорукой — этажом выше — было не менее сильным. Объятая ужасом, она схватила своих детей и бросилась к императору. Он встретил ее на пороге ее комнаты, ибо и его первой мыслью было броситься к ней.

Три дня спустя Александр II счел своим долгом присутствовать на похоронах солдат, умерших при охране его дворца.

С высоко поднятой головой он шел своим ровным и величественным шагом. Но его бледное, сморщившееся лицо обнаруживало глубокое страдание. Когда он подошел к выстроенным в ряд гробам, он не смог удержать рыдания и разбитым голосом прошептал: "Кажется, что мы еще на войне, там, в окопах под Плевной!"

* * *

Это новое выступление террористов вызвало во всех слоях русского общества подавленное чувство недоумения и ужаса. С недоумением и ужасом спрашивали себя, каким образом революционеры могли затеять, подготовить и свершить столь ужасное покушение. Каких сообщников нашли они среди дворцовой прислуги, если не среди личной охраны государя?

Несколько дней спустя была выяснена вся обстановка преступления. Революционер Халтурин, 28 лет, выдав себя за плотника, в течение нескольких месяцев работал в мастерской одного подрядчика, который очень ценил его за усердие, добрый нрав и хорошее поведение. Этот подрядчик получил работу по ремонту подвального помещения Зимнего дворца. На эту работу он отправил своих лучших мастеровых и среди них Халтурина, не возбуждавшего никаких подозрений. Утром и после обеденного перерыва при входе во дворец мастеровых подвергали тщательному осмотру. Вскоре, однако, к ним так привыкли, что осмотр прекратился. Халтурину даже удалось близко познакомиться с жандармом, на обязанности которого лежал этот осмотр, и добиться у него согласия на брак с его дочерью. При таких условиях Халтурину было нетрудно ежедневно проносить во дворец вместе с инструментами некоторое количество динамита, который он прятал в куче мусора. Когда он пронес таким образом около трех пудов, он уложил весь собранный динамит в специальное углубление и провел к нему длинный фитиль. Расчет его был столь точен, что, зажегши фитиль, он успел спокойно выйти из дворца.

Обнародование всех этих подробностей лишь увеличило растерянность общественного мнения. Чего еще можно было ждать от революционеров?.. Мельхиор де Вогюэ, состоявший тогда при французском посольстве, в захватывающих словах так изобразил общую панику: "Пережившие эти дни могут засвидетельствовать, что нет слов для описания ужаса и растерянности всех слоев общества. Говорили, что 19 февраля (2 марта) в годовщину отмены крепостного права будут совершены взрывы в разных частях города; указывали и улицы, где эти взрывы произойдут; многие семьи меняли квартиры, другие уезжали из города. Полиция, сознавая свою беспомощность, теряла голову; государственный аппарат действовал рефлекторно; общество чувствовало это, жаждало новой организации власти, ожидало спасителя".

* * *

Этот спаситель не замедлил явиться; его имя называли уже во многих кругах.

В первой половине февраля под председательством государя происходило важное совещание в Зимнем дворце. К участию в этом важном совещании Александр II привлек наследника цесаревича, великого князя Константина, председателя Государственного совета, канцлера князя Горчакова, министров, начальника Тайной канцелярии и генерал-губернаторов. Согбенный под тяжестью невзгод, с угрюмым видом, с нервными движениями рук, хриплым и глухим голосом царь открыл совещание. Лишенная руководства беседа приняла характер пустого обмена мнений, друг друга исключающих и наполненных нападками на прошлое. Лишь один из присутствующих, граф Лорис-Меликов, харьковский генерал-губернатор, сохранял молчание. Когда царь наконец попросил его высказаться, он уверенно набросал свою политическую программу, в которой принципы сильной власти удачно сочетались с либеральными принципами.

Изложение своей программы он закончил практическим предложением, стоявшим во главе всего его плана.

"Но прежде всего, — сказал он, — нам нужно обеспечить единство власти. Для этого вся власть должна быть сосредоточена в руках одного человека, пользующегося полным доверием вашего величества".

Александр II неожиданно поднялся, глаза его заблестели, и, как бы пробуждаясь от тяжелого сна, он прервал Лорис-Меликова.

"Ты будешь этим человеком", — сказал он и закрыл заседание.

12 (24) февраля императорским указом была учреждена Верховная распорядительная комиссия по охранению общественного порядка, председателем которой был назначен генерал-адъютант граф Лорис-Меликов.

Функции этой комиссии были неопределенны, а власть ее председателя неясно очерчена и очень широка. Председатель имел право давать приказы каждому представителю государственной власти и являлся личным сотрудником царя во всех государственных делах. Никогда еще ни один из подданных русского царя не пользовался такой властью.

ГЛАВА X

Армянское происхождение генерала Лорис-Меликова, его биография. — Покушение на Лорис-Меликова. — Его личная храбрость. — Казнь преступника. — Политическая программа Лорис-Меликова. — Либеральные настроения русского общества. — Роль великого князя Константина и великой княгини Елены в либеральных реформах нахала царствования. — Личный либерализм Александра II. — Разочарование и неудача реформ усиливают влияние реакционеров, группирующихся около наследника престола. — Трудности задачи Лорис-Меликова

Чем объясняется такое быстрое повышение Лорис-Меликова и назначение его диктатором?

Армянин по происхождению, 55 лет, он сделал свою карьеру в кавказских войсках, выделившись своими способностями.

В войне 1877 года Лорис-Меликов командовал одной из восточных армий и 6 (18) ноября захватил Карс, считавшийся неприступным, поддержав таким образом несколько славу русского оружия, которое в это время повсюду терпело неудачи. Затем он удачно выполнил трудное поручение во время эпидемии чумы на Волге и таким образом вновь привлек к себе общественное внимание. После покушения Соловьева он был назначен одним из шести генерал-губернаторов, то есть одним из проконсулов, которым государь поручил провести военное положение; ему было поручено харьковское генерал-губернаторство, бывшее в то время гнездом анархистов, убивших незадолго до этого харьковского губернатора князя Кропоткина. Лорис-Меликов блестяще справился с возложенной на него задачей, применяя то хитрость, то твердость и проявляя прирожденное искусство восточного политика. Несколько удачных мероприятий в области хозяйства привлекли к нему симпатии дворян-землевладельцев и купцов. Он сумел даже любезными и внимательными словами расположить к себе журналистов, профессоров и студентов, что не мешало ему, однако, беспощадно расправляться с заговорщиками и бунтовщиками. После двухмесячного генерал-губернаторства "герой Карса" добился широкой популярности, распространившейся далеко за пределы подчиненной ему области.

* * *

Счастливый случай позволил Лорис-Меликову вскоре после назначения на новый пост проявить свою личную смелость.

Однажды в два часа дня, когда он возвращался в свой дом на Морской, в него были произведены три выстрела из револьвера. Пули застряли в меху его шубы. Лорис-Меликов одним прыжком бросился на покушавшегося, сбил его с ног и передал в руки подбежавшего жандарма.

Это проявление хладнокровия и мужества привело в восторг общественное мнение, еще более удовлетворенное тем, что день спустя после быстрого суда покушавшийся, некий Молодецкий, был повешен среди бела дня на Семеновском плацу в присутствии громадной толпы народа. Впервые за полвека в Санкт-Петербурге казнь совершалась публично; расстрелы и повешения обыкновенно происходили тайно, без свидетелей, на рассвете в одном из бастионов крепости. Сотни и тысячи народу устремились на место казни. И зрелище это им наглядно показало необходимость противопоставить фанатизму революционеров всемогущество диктатора. Осужденного провезли по улицам города, посадив на скамейке телеги со связанными за спиной руками; на его груди висела надпись:

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК

Осужденный бросал высокомерно-насмешливые взгляды на тех, кто пришел смотреть на его смерть. Время от времени он даже выкрикивал грубые и угрожающие слова. У подножия эшафота во время чтения приговора он проявил еще большую смелость и бесстрашие. Он оттолкнул от себя священника, подносившего к его губам распятие. Наконец палач набросил на его голову белый саван, обхватив его шею веревкой, и выбил из-под ног скамейку.

Трудно было начать эпоху диктатуры с большим блеском и энергией. Консерваторы радовались, видя в диктатуре возвращение к традициям сильной власти. Не менее радовались и либералы, хорошо понимая, что политика реформ имела шансы на успех лишь под покровительством власти, беспощадной к анархистам.

Общественное доверие и симпатии вместе с неограниченной властью, находившейся в руках Лорис-Меликова, казалось, открывали перед ним широкое поле деятельности. Были ли, однако, также широки его фактические возможности?

* * *

Со времени вступления на престол Александра II в русском обществе существовала либеральная партия или, по крайней мере, многочисленная группа людей просвещенных, независимых, поклонников западноевропейских форм государственного устройства и стремившихся к тому, чтобы самодержавие уступило место более современным принципам государственной жизни. Эти люди, в число которых входили Милютин, Черкасов, Самарин, имели покровителя и на ступенях трона, в лице брата царя, великого князя Константина.

Энергичный и предприимчивый, обладающий живым умом и разносторонним образованием, Константин Николаевич с воодушевлением отнесся к великим административным и социальным реформам, покрывшим славою первые годы царствования Александра II. Он мечтал о том, чтобы дать возможность своей родине быть управляемой своими собственными силами, не прибегая к помощи "немцев", более или менее обрусевших, которые занимали все должности при дворе, в армии и в государственном управлении и закрывали дорогу продвижению русских.

По странному парадоксу в этом деле национального раскрепощения его главной помощницей была немка, женщина замечательного ума и редких душевных качеств, великая княгиня Елена Павловна, урожденная принцесса Вюртембергская, которая в 1824 году вышла замуж за великого князя Михаила, брата Николая I. Вокруг нее в ее салоне обыкновенно собирались поборники либеральной программы; она воодушевляла их своими советами и поддерживала своим влиянием против реакционной придворной группы. Александр II питал к ней большое уважение и любил беседовать с нею на политические темы. Он считал ее слишком решительной, не считающейся с препятствиями и увлекающейся иллюзиями, но не уступал ей в великодушии и в признании правильности либеральных идей.

Но время шло. Наступило разочарование. Реформы нисколько не улучшили работу государственной машины; препятствия возрождались с новой силой; злоупотребления не только не прекратились, но даже увеличивались, принимая новые формы. Утомленный и опечаленный бесконечной тщетной борьбой, не находя ни радости, ни утешения в успехе, царь-освободитель начал склоняться под тяжестью бесплодных усилий. Безнадежный скептицизм овладевал им. Вскоре он утратил всякую веру в свой народ.

Одновременно с этим росло и влияние группы реакционеров. Их главой и защитником неограниченного абсолютизма был наследник престола. Аничков дворец стал их генеральным штабом. Там не уставали говорить, что политика реформ является отрицанием царской власти, что она ведет Россию к гибели и что она не только гибельна, но и кощунственна, так как государь своими собственными руками уничтожал ту власть, которая была ему дана Богом. В Аничковом дворце, пользуясь каждым поводом, повторяли слова Николая I: "Склонившись перед первыми требованиями Французской революции, Людовик XVI изменил своему самому священному долгу. Бог покарал его за это".

Реакционные тенденции, исходившие из Аничкова дворца, мало-помалу стали оказывать свое влияние на Александра II. Если он еще не отказывался от своих прежних взглядов и не отрицал еще ни одного из либеральных принципов, то он грустно сознавался в необходимости отложить, быть может, на неопределенное время выполнение своих великих замыслов. Пользуясь этим, реакционные течения мало-помалу завладели всей внутренней политикой. Приближенные царя, к мнению которых он особенно охотно прислушивался, не скрывали своей приверженности к старым принципам; в число этих приближенных входили граф Шувалов, генерал Тимашев и граф Пален.

* * *

При таких обстоятельствах основной вопрос заключался в том, сможет ли Лорис-Меликов продолжить прерванную эпоху великих реформ.

Одаренный тонким, живым и осторожным умом и странным сочетанием отвлеченного идеализма с практическим макиавеллизмом, много читавший за время своего генерал-губернаторства в Харькове, Лорис-Меликов видел лишь одно средство для спасения России. Оно заключалось в безотлагательном даровании русскому народу всех свобод, совместимых с сохранением абсолютной власти, чтобы постепенно преобразовать эту власть в конституционно-монархическую.

По существу, это соответствовало требованиям умеренной части либералов, которая говорила о необходимости "приспособить старые принципы к новым потребностям жизни", обеспечить "законное развитие начатых реформ" и осуществить наконец "завершение здания". Но вожди либеральной группы под этими вынужденно завуалированными словами понимали больше: они хотели призвания народа к власти и немедленного установления представительного правления.

Диктатор скоро понял громадную трудность своей задачи. В его руках было достаточно власти, чтобы подавить революционеров, восстановить порядок в стране и, в случае необходимости, заменить несколько слишком износившихся колес старой системы. Но он был не властен затронуть прерогативы монарха и ввести в России правительство общественного мнения. Радикальное изменение самодержавия должно было исходить от монаршей воли, а Александр II, твердо решивший дойти до конца либеральных уступок, сильно колебался в возможности установления конституционного строя.

Лорис-Меликов вскоре заметил, что ему нелегко будет победить сопротивление царя. И тогда, желая удовлетворить нетерпение либералов, он постарался занять их внимание мелкими и призрачными реформами, естественно навлекшими на него нападки консервативной печати. После трех месяцев пребывания у власти изобретательный ум "спасителя" исчерпал все средства. Но в это время важное событие внезапно открыло перед ним новые возможности.

ГЛАВА XI

Смерть императрицы Марии Александровны. — Похороны в соборе Петропавловской крепости. — Тайный брак Александра II с Екатериной Михайловной. — Прогулка после брака. — Акт о бракосочетании. — Тайным указом Екатерине Михайловне присваиваются фамилия Юрьевская и титул светлейшей княгини. — Александр II сообщает Лорис-Меликову и наследнику о своем браке

22 мая (3 июня) 1880 года в 8 часов утра тихо скончалась императрица Мария Александровна. В течение целого месяца несчастная больная не подавала почти никаких признаков жизни и только тихо стонала. Легкое напряжение от кашля прервало ее жизнь. Это произошло так быстро и незаметно, что не успели даже позвать детей. Император в это время был в Царском Селе.

Четыре дня спустя бренные останки императрицы были перенесены из Зимнего дворца в собор Петропавловской крепости со всей пышной величественностью императорских похорон. По обычаю, Александр II с сыновьями собственноручно перенесли гроб с паперти на катафалк.

Под волнующие звуки песнопений санкт-петербургский митрополит начал служить величественную заупокойную литургию.

О чем думал тогда государь? И какое место среди этих дум занимало воспоминание о покойной, изможденное лицо которой в последний раз лежало перед ним в открытом гробу?

Какие невольные мысли, какие образы вставали перед ним и смущали его печаль?

Дальнейшие события вскоре ответили на эти вопросы.

* * *

Несмотря на звание фрейлины, княжна Долгорукая, конечно, воздержалась от присутствия на похоронах императрицы. Она осталась в Царском Селе.

Давно уже Александр II не возобновлял с нею разговоров о браке. Но она хорошо знала его и верила ему. Она не сомневалась, что рано или поздно, по истечении требуемого приличием срока, Александр II женится на ней.

На следующий день Александр II посетил ее в Царском, но не затронул этой щекотливой темы. В течение ближайших дней он подолгу обсуждал с Екатериной Михайловной многочисленные перемены, которые ему нужно произвести в связи со смертью императрицы в личном составе двора и в обиходе его жизни, но и тут он не проронил ни слова о браке.

25 июня (7 июля), ровно месяц спустя после того, как он похоронил императрицу, он неожиданно обнял княжну Долгорукую и сказал спокойно и серьезно: "Петровский пост кончится в воскресенье, шестого. Я решил в этот день обвенчаться с тобой перед Богом".

Самодержец до мозга костей, Александр Николаевич внутри себя вынашивал подготовку своих решений. Даже для самых приближенных и преданных ему людей он оставался непроницаемым. Он часто совещался с ними, но, выслушав их советы, он не высказывал, к какому решению он склоняется. Решения свои он высказывал в виде приказов. Его ближайшие друзья, граф Адлерберг и генерал Рылеев, узнали об его решении лишь 3 (15) июля. Придворного священника, отца Никольского, известили лишь в последний момент. Кроме них, никто не знал о предстоящем венчании.

Когда государь объявил о своем решении Адлербергу, этот последний изменился в лице. "Что с тобой?" — спросил у него Александр II. Министр двора пробормотал: "То, что мне сообщает ваше величество, так серьезно! Нельзя ли было бы несколько отсрочить?" — "Я жду уже четырнадцать лет. Четырнадцать лет тому назад я дал свое слово. Я не буду ждать более ни одного дня". Граф Адлерберг, набравшись храбрости, спросил: "Сообщили ли вы, ваше величество, об этом его императорскому высочеству наследнику-цесаревичу?" — "Нет, да он и в отъезде. Я скажу ему, когда он вернется, недели через две… Это не так спешно". — "Ваше величество, он будет очень обижен этим… Бога ради, подождите его возвращения". Царь коротко и сухо, своим обычным, не допускающим возражения тоном сказал: "Я государь и единственный судья своим поступкам".

Вслед за этим он отдал распоряжение об устройстве предстоящего венчания.

Венчание происходило 6 (18) июля в 3 часа дня в Большом Царскосельском дворце. Император, в голубом гусарском мундире, направился за княжной Долгорукой в маленькую комнату нижнего этажа, где обыкновенно происходили их свидания. Екатерина Михайловна только что при помощи своего друга, госпожи Ш., надела скромное светлое выходное платье; голова ее оставалась непокрытой. Поцеловав ее в лоб, царь просто сказал: "Пойдем". И он дал руку княжне, приглашая госпожу Ш. следовать за ними.

Были приняты меры, дабы никто из офицеров или из придворных слуг не заподозрил происходящего. Даже генерал Ребиндер, комендант императорской квартиры, имевший по своей должности право входа во все помещения, оставался в полном неведении.

По длинным коридорам Александр Николаевич и княжна Долгорукая прошли в уединенную комнату без всякой мебели, выходящую окнами во двор. Там уже находились протоиерей, протодьякон и дьячок. В середине комнаты стоял походный алтарь — простой стол, на котором находилось все необходимое для совершения обряда: крест. Евангелие, две свечи, венцы и обручальные кольца. Граф Адлерберг, генерал-адъютант Баранов и генерал Рылеев ожидали царя у дверей комнаты.

Служба началась тотчас же. Баранов и Рылеев, исполняя роль шаферов, держали венцы. За ними стояли госпожа Ш. и граф Адлерберг.

Протоиерей трижды повторил торжественные слова венчания, старательно упоминая каждый раз императорский титул супруга. Он исполнял при этом специальное приказание царя, сказавшего: "С Екатериной Михайловной венчается не просто Александр Николаевич, но император". И священник трижды повторил: "Обручается раб Божий благоверный государь император Александр Николаевич с рабой Божьей Екатериной Михайловной".

По окончании службы священник не решился обратиться к обвенчанным с обычными словами: "Облобызайтесь". Они не поцеловались и безмолвно удалились.

Теми же коридорами прошли они в комнаты княжны Долгорукой. Там Александр II своим обычным голосом попросил ее переодеться и совершить с ним прогулку в коляске. Обратившись к госпоже Ш., он прибавил: "Вы поедете тоже. Возьмите с собой двух старших детей".

Полчаса спустя он вернулся уже в темно-зеленой форме кавалергарда.

Все сели в коляску, государь с княжной на одной стороне, а против них госпожа Ш. с Георгием и Ольгой.

День был дивный, один из замечательных дней северного лета, чарующего мягкостью красок. Коляска въехала в тенистую дорогу, соединяющую Царскосельский парк с Павловским. Только тогда Александр II прервал молчание. Обратив к жене своей восторженный взгляд, он сказал: "О, как долго я ждал этого дня. Четырнадцать лет. Что за пытка! Я не мог ее больше выносить, у меня все время было чувство, что сердце не выдержит более этой тяжести".

Но внезапно его лицо приняло трагическое выражение: "Я боюсь своего счастья, я боюсь, что меня Бог слишком скоро лишит его".

После минутного молчания, он прибавил: "Если бы мой отец знал тебя, он бы тебя очень полюбил".

Потом, наклонившись к сыну Георгию и жадно глядя на него, он сказал: "Гого, дорогой мой, обещай, что ты меня никогда не забудешь".

Ребенок, не понимая, не знал, что ответить. Но отец, умоляя, повторял: "Обещай мне, дорогой, обещай". Мать пришла на помощь, и Георгий ответил: "Обещаю тебе, папа".

Император был растроган, но внезапно его лицо вновь омрачилось. Тайная и важная мысль пришла ему на ум; он задумался и вновь умолк. Неожиданно он указал пальцем на своего сына и, внутренне сдерживаясь, прошептал: "Это настоящий русский, в нем, по крайней мере, течет только русская кровь".

Излив свою душу, царь приказал кучеру ехать обратно.

Вечером этого же дня 6 (18) июля государь приказал составить акт о бракосочетании, копию с которого он засвидетельствовал собственноручной подписью:

Копия.

С подлинным верно.

Александр.

Царское Село, 6 июля 1880 г.

АКТ

Тысяча восемьсот восьмидесятого года шестого июля в три часа пополудни в походной церкви Царскосельского дворца Его Величество Император Всероссийский Александр Николаевич соизволил вторично вступить в законный брак с фрейлиной, княжной Екатериной Михайловной Долгорукой.

Мы, нижеподписавшиеся, бывшие свидетелями бракосочетания, составили настоящий акт и подтверждаем его нашими подписями 6-го июля 1880 года.

В подлиннике подписи:

Генерал-адъютант граф Александр Владимирович Адлерберг.

Генерал-адъютант Эдуард Трофимович Баранов.

Генерал-адъютант Александр Михайлович Рылеев.

Обряд бракосочетания был совершен протоиереем церкви Зимнего дворца Ксенофонтом Яковлевичем Никольским.

В тот же вечер царь подписал следующий указ:

Указ Правительствующему сенату.

Вторично вступив в законный брак с княжной Екатериной Михайловной Долгорукой, мы приказываем присвоить ей имя княгини Юрьевской с титулом светлейшей. Мы приказываем присвоить то же имя с тем же титулом нашим детям: сыну нашему Георгию, дочерям Ольге и Екатерине, а также тем, которые могут родиться впоследствии; мы жалуем их всеми правами, принадлежащими законным детям сообразно ст. 14 основных законов империи и ст. 147 учреждения императорской фамилии.

Александр.

Царское Село, 6 июля 1880 г.[1]

В этом указе Александр II признавал свое отцовство и создавал своим детям от Екатерины Михайловны законное положение.

16 (28) июля Лорис-Меликов был вызван в Царское Село. Заставив его предварительно поклясться, что он сохранит сказанное ему в тайне, Александр II сообщил ему о новом своем браке. К этому он прибавил: "Я знаю, что ты мне предан. Впредь ты должен быть также предан моей жене и моим детям. Лучше других ты знаешь, что жизнь моя подвергается постоянной опасности. Я могу быть завтра убит. Когда меня больше не будет, не покидай этих, столь дорогих для меня лиц. Я надеюсь на тебя, Михаил Тариелович".

После этих слов государь сейчас же перевел разговор на текущие дела.

Три дня спустя наследник-цесаревич, вернувшийся после окончания курса лечения в Гапсале, был вызван к отцу, который сообщил ему о своем браке и повторил просьбу, обращенную к Лорис-Меликову.

Набожный, целомудренный, с твердыми моральными и религиозными принципами, свято чтущий память матери, цесаревич в своем уважении к отцу и авторитету верховной власти нашел силы примириться с признанием, глубоко его опечалившим и потрясшим.

ГЛАВА XII

Неудовольствие общества медлительностью Лорис-Меликова. — Попытки Лорис-Меликова убедить царя, что дарование конституции оправдает в глазах народа возведение его морганатической супруги в сан императрицы. — Лорис-Меликов сопровождает Александра II в Крым. — Жизнь княгини Юрьевской с Александром II во дворце в Ливадии. — Доклады Лорис-Меликова о необходимости политических преобразований. — Колебания Александра II. — Общество вновь начинает волноваться. — Лорис-Меликов пытается выиграть время. — Завещательные распоряжения Александра II; письмо к наследнику. — Отъезд из Ливадии; завтрак у Байдарских ворот. — Возвращение в Санкт-Петербург; представление морганатической супруги царской семье

Политическая жизнь страны тем временем шла своим чередом. Общество по-прежнему находилось в возбужденном состоянии. Не видя осуществления ни одной из ожидавшихся реформ, либералы начали скептически относиться к человеку, принявшему на себя управление империей. Диктатор скоро почувствовал это и постарался вновь добиться популярности.

Для этого он прежде всего росчерком пера упразднил Третье отделение собственной Его Величества канцелярии. Со времени царствования Николая I это Третье отделение пользовалось такой мрачной известностью, что его даже избегали называть по имени и в газетах пользовались описательными намеками. С чувством глубокой радости Россия узнала, что царским указом было уничтожено это проклятое учреждение, это грозное орудие произвола и сыска. В общей радости незамеченным прошло, что весь аппарат Тайной канцелярии был просто перенесен в ведение Министерства внутренних дел, в лоне которого должна была быть сконцентрирована вся полицейская власть.

Второй шаг, которым Лорис-Меликов попытался вернуть свою популярность, был встречен не менее радостно. 6 (18) августа сделалось известным, что Лорис-Меликов испросил у государя разрешение снять с себя диктаторские полномочия, ставшие теперь излишними, и ограничить его обычными правами министра внутренних дел. Либеральная печать, то есть большинство газет, с глубоким удовлетворением встретила возвращение к законному порядку вещей. Она рассыпалась в похвалах патриотизму, скромности и великодушию диктатора, добровольно сложившего с себя диктаторские полномочия. Кое-какие газеты хотели увидеть в этом даже начало важных реформ — приступить к "закономерному развитию", и читатели в этих туманных словах ясно прочли слово "конституция".

Но Лорис-Меликову не удалось сломить сопротивление императора. Реакционные течения, все более укреплявшиеся в кругу цесаревича, беспокоили государя. Самого наследника было нетрудно переубедить, так как он был нерешителен и не обладал ясным и сильным умом. Но его окружение было силой, с которой нужно было считаться. В совещаниях в Аничковом дворце принимали участие несколько выдающихся людей страстной убежденности, отличавшихся знанием государственных дел, силой воли и политическим чутьем. В число этих людей входили граф Дмитрий Толстой, граф Воронцов, генерал Игнатьев, князь Мещерский и, прежде всего, красноречивый поборник славянства Катков и страстный защитник абсолютизма, фанатический приверженец православия Победоносцев. Вопрос шел о том, удастся ли устранить их влияние на набожного цесаревича.

Лорис-Меликов употребил все силы своего красноречия и настойчивости, чтобы сделать это. 13 (25) августа он встретился с наследником у государя и подробно изложил ему свои взгляды.

На следующий день состоялось их второе свидание с глазу на глаз, во время которого Лорис-Меликов постарался еще более настойчиво повлиять на цесаревича. Это свидание не прошло бесследно. Во всяком случае, в тот же вечер Лорис-Меликов писал госпоже Ш.: "Насколько я могу судить по внешним признакам, сообщение, сделанное мною сегодня наследнику, не произвело на него плохого впечатления. Слава Богу!"

Во время этого свидания министр внутренних дел, конечно, не раскрыл всех своих карт и не изложил своих затаенных желаний. Быть может, он не сделал еще этого даже перед государем.

Тайный брак царя" в который он, как один из немногих, был посвящен, давал ему новый и смелый способ добиться осуществления своей политической программы. Надо было доказать государю, что дарование конституции может оправдать в глазах народа возведение морганатической супруги в сан императрицы.

В конце лета обстоятельства так сложились, что Лорис-Меликову представился случай начать проведение своего плана: он получил приказ сопровождать царя в Ливадию.

* * *

Александр II с княгиней Юрьевской и двумя старшими детьми выехал 17 (29) августа.

Впервые Екатерина Михайловна ехала в царском поезде. Свита государя, адъютанты, церемониймейстеры и другие придворные чины были изумлены честью, оказанной царем княгине Юрьевской, и не понимали ее причин.

Изумление еще усилилось, когда княгиня Юрьевская остановилась не в Бьюк-Сарае, как раньше, но во дворце. Она жила там уже однажды, осенью предыдущего года, когда императрица Мария уезжала в Канн. Но тогда ее пребывание скрывалось. Теперь оно сделалось открытым.

С этих пор княгиня Юрьевская не покидала больше императора. Они вместе обедали, вместе выезжали в коляске и верхом, вместе проводили долгие часы на веранде, наблюдая за игрой детей или любуясь открывающимся перед ними видом. Подолгу засиживались они по вечерам, проводя время в тихих беседах под звездным небом и пользуясь полным и неомраченным счастьем.

В этой обстановке любви и семейного счастья Лорис-Меликов продолжал обсуждать с царем, почти всегда в присутствии светлейшей княгини, свои преобразовательные проекты.

Уже несколько раз в течение своего царствования Александр II останавливался на мысли о возможности введения в систему управления представительного начала. После отмены крепостного права он даровал дворянским собраниям значительное расширение их прав. В 1864 году были учреждены земства, вызывавшие по ассоциации представления о Земском соборе, игравшем роль представительного учреждения в Московской Руси. Вопрос, выдвигавшийся теперь на первый план, был много более обширен. Среди высших органов государственного управления, находившихся на вершине здания империи, были лишь два учреждения: Правительствующий сенат и Государственный совет. Правительствующий сенат был высшим судебным учреждением, в компетенцию которого входило также право обнародования законов. Что же касается Государственного совета, в состав которого входили великие князья, заслуженные генералы и чиновники, то, хотя в его права и входила важная обязанность составления законов, все же это учреждение не пользовалось ни правом инициативы, ни властью самостоятельного решения: он был лишь подсобным и послушным советчиком царя-самодержца, высшего законодателя, и исходящие от Государственного совета постановления нимало не связывали монарха, который мог утвердить их или изменить по своему желанию. Таким образом, вопрос шел об изменении основных принципов всей системы самодержавия.

В этом отношении были возможны несколько проектов. Можно было, например, предоставить Государственному совету известную независимость в деле издания законов и контроле над финансами; при этом можно было несколько расширить состав членов, привлекши ряд представителей страны, назначаемых государем из числа членов земского самоуправления. Можно было создать и новое совещательное учреждение, Думу, очень ограниченную в своей компетенции, стесненную строгим наказом, причем члены Думы могли бы избираться или земствами, или же отдельными избирательными коллегиями дворянства, духовенства, земельных собственников, купцов, университетов, крестьян и так далее. И, наконец, можно было более решительно приблизить Россию к типу западноевропейских государств и рискнуть ввести более последовательный парламентарный строй — тот строй, который обер-прокурор Священного синода Победоносцев называл в своих беседах с наследником "дьявольским измышлением".

Александр II не высказывался определенно ни за один из предлагаемых ему Лорис-Меликовым проектов. Он откладывал свое решение до возвращения в столицу, где он думал собрать под председательством наследника комиссию для выработки подробного проекта.

Но если Александр II не высказывался определенно по вопросу о размере и значительности предстоящей реформы, то в принципе на нее он был согласен. Он сейчас же увидел, насколько эта реформа удобна, чтобы узаконить в глазах народа возвышение морганатической супруги в сан императрицы.

В одной из своих бесед с государем в Ливадии Лорис-Меликов сказал: "Было бы большим счастьем для России иметь, как встарь, русскую императрицу". И он напомнил, что первый Романов, царь Михаил Федорович, был женат на Долгорукой.

В другой раз, когда император работал со своим министром на веранде, сын Александра II Георгий, игравший около них, вскарабкался к нему на колени. Поиграв с ним немного, Александр Николаевич сказал: "Теперь поди, мы должны работать". Лорис-Меликов, посмотрев вслед уходящему ребенку, о чем-то задумался, а потом, обратившись к царю, сказал: "Когда русский народ познакомится с сыном вашего величества, он весь, как один человек, скажет: "Вот этот наш"".

Эти слова произвели сильное впечатление на Александра И, так как ему показалось, что министр отгадал одну из самых заветных его мыслей.

30 августа (11 сентября) генерал от кавалерии, генерал-адъютант, министр внутренних дел граф Лорис-Меликов был удостоен величайшей царской милости. Государь пожаловал ему орден Андрея Первозванного, самый высокий знак отличия, которым может быть удостоен русский государственный деятель.

* * *

Общественное мнение было совершенно не осведомлено о том, что происходило и подготовлялось в Ливадии. И оно вновь заволновалось, видя, что ни одна из ожидаемых реформ не осуществляется. Каждое утро надеялись найти в "Правительственном вестнике" радостное известие, магические слова о неиспытанном лекарстве, которое должно было восстановить Россию. И каждое утро эти ожидания оказывались тщетными.

В либеральных кругах царило не только разочарование, но и возмущение Лорис-Меликовым. Его обвиняли в неисполненных и лживых обещаниях, в том, что он пользовался для создания популярности "невыносимым лицемерием", доходило даже до того, что называли его просто мошенником и с недоумением спрашивали себя: не надул ли нас армяшка?

Задетый этими обвинениями, Лорис-Меликов решил открыто выступить. Он призвал к себе всех редакторов больших газет и убежденно заявил им, что теперь больше чем когда бы то ни было он будет работать в согласии со свободной печатью. Вместе с тем, как бы призывая их в судьи, он изложил им всю невероятную трудность его задачи и умолял вооружиться терпением и не возбуждать общественного мнения бесплодными и гибельными иллюзиями.

В конце своей беседы он набросал свою политическую программу. По этой программе он постарается прежде всего облегчить деятельность земств. Он даст земству все необходимые права для успешного руководства местными делами и улучшения экономического положения страны. Вслед за тем он преобразует полицию, дабы сделать впредь невозможным тот произвол, который имел место раньше. И, наконец, он установит сенаторские расследования с целью точно узнать волю населения и согласовать старые порядки с новыми потребностями. Для проведения этой программы потребуется не менее пяти-шести лет. В настоящее время, по его словам, не может быть и речи об обращении к народу в форме созыва представительных собраний европейского типа или древних земских соборов. Все, что писалось об этом в последние месяцы, выдумки и мечтания.

Эти заявления произвели потрясающее впечатление. Лорис-Меликова нельзя было обвинять в лицемерии… После короткого обмена мнений редакторы газет удалились в подавленном настроении, к которому, однако, примешивалась и некоторая доля гордости, ибо впервые министр самодержавною царя снисходил до подобной откровенности в беседе с журналистами.

А на следующее утро тон либеральной печати резко изменился. В кое-каких органах появились заявления, что они никогда не распространяли выдумок и не питали мечтаний. Все газеты были сдержанны и опечалены.

* * *

В спокойной прелести крымской жизни Александр II не переставал думать о том, что готовит ему будущее.

Несмотря на свое мужество и присущий ему фатализм, император часто думал о том, что его жизнь подвергается ежедневной опасности. Он думал о новых покушениях, подготовляемых против него революционерами. Он думал о том, сколько раз еще Бог сохранит его жизнь.

Под влиянием этих мыслей Александр II решил обеспечить материально свою жену и детей, у которых не было никакого личного состояния, и 11 (23) сентября он составил следующее завещание:

Процентные бумаги, опись которых при сем прилагаю, внесенные от моего имени министром двора 5 сентября 1880 года в Государственный банк, в сумме трех миллионов трехсот двух тысяч девятисот семидесяти рублей, являются собственностью моей жены, светлейшей княгини Екатерины Михайловны Юрьевской, урожденной Долгорукой, и наших детей.

Ей одной я даю право распоряжаться этим капиталом при моей жизни и после моей смерти.

Александр.

Ливадия, 11 сентября 1880 г.

Несколько дней спустя полиция захватила кипу прокламаций, распространяемых по приказу исполнительного комитета среди студентов и рабочих. В этих прокламациях были перечислены имена всех революционеров, осужденных и казненных в течение последних месяцев. Прокламации называли их мучениками за свободу и грозили скорым и страшным мщением.

В эти дни наследник с женой приехали в Ливадию, чтобы остаться там в течение нескольких недель. Александр II, зная любовь сына к себе, без колебания поручил его заботам, в случае своей смерти, свою жену и детей. Александр Александрович поклялся, что он всегда будет их защищать.

Тогда царь к своему завещанию присоединил следующее письмо на имя наследника:

Ливадия, 9 ноября 1880 г.

Дорогой Саша!

В случае моей смерти поручаю тебе мою жену и детей. Твое дружественное расположение к ним, проявившееся с первого дня знакомства и бывшее для нас подлинной радостью, заставляет меня верить, что ты не покинешь их и будешь им покровителем и добрым советчиком.

При жизни моей жены наши дети должны оставаться лишь под ее опекой. Но если Всемогущий Бог призовет ее к себе до совершеннолетия детей, я желаю, чтобы их опекуном был назначен генерал Рылеев или другое лицо по его выбору и с твоего согласия.

Моя жена ничего не унаследовала от своей семьи. Таким образом, все имущество, принадлежащее ей теперь, движимое и недвижимое, приобретено ею лично, и ее родные не имеют на это имущество никаких прав. Из осторожности она завещала мне все свое состояние, и между нами было условлено, что, если на мою долю выпадет несчастье ее пережить, все ее состояние будет поровну разделено между нашими детьми и передано им мною после их совершеннолетия или при выходе замуж наших дочерей.

Пока наш брак не будет объявлен, капитал, внесенный мною в Государственный банк, принадлежит моей жене в силу документа, выданного ей мною.

Это моя последняя воля, и я уверен, что ты тщательно ее выполнишь. Да благословит тебя Бог!

Не забывай меня и молись за так нежно любящего тебя

Па.

Сняв с души своей тяжелое бремя заботы о будущем своей семьи, Александр II приказал готовиться к отъезду 19 ноября (1 декабря).

Приближенные думали с ужасом об этом отъезде, ибо за несколько дней до этого полиции удалось открыть взрывчатый снаряд, заложенный под полотном железной дороги около станции Лозовой.

По дороге в Севастополь Александр приказал остановиться у Байдарских ворот. Оттуда открывался чудесный вид на серебристые волны Черного моря и голубоватые склоны вершины Яйлы. Небо было ясным, и последний осенний день был сказочно прелестен.

Очарованный открывшимся перед ним видом, Александр II приказал накрыть стол на воздухе. Его сопровождали лишь близкие и преданные ему люди: его жена, его дети, госпожа Ш. и граф Адлерберг. Прислуживал единственный слуга. Обед прошел весело и оживленно, и счастье сияло на всех лицах.

Императорский поезд 21 ноября (3 декабря) около 12 часов дня прибыл в Санкт-Петербург. Он несколько задержался по дороге в Колпино, куда прибыли на встречу наследник с супругой, все великие князья и великие княгини. Александр II их вызвал в Колпино, чтобы представить свою жену в скромной, не требующей официальной пышности обстановке. Сделал это он еще и потому, что на официальном приеме она должна была по церемониалу следовать за великими княгинями ввиду того, что была лишь морганатической супругой.

Прием на Николаевском вокзале был отменен. Император, выйдя из поезда, сел в экипаж вместе с княгиней Юрьевской и проехал во дворец.

В Зимнем дворце княгиню Юрьевскую ждал приятный сюрприз. По приказу царя для нее были приготовлены большие и пышные покои вместо занимаемых ею раньше трех скромных комнат.

ГЛАВА XIII

Александр II соглашается на ограничение самодержавия. — Секретная комиссия под председательством наследника и при участии великого князя Константина вырабатывает проект политических реформ. — Подготовка к коронованию княгини Юрьевской. — Александр II хочет отказаться от престола. — День 28 февраля 1881 года. — Арест Желябова. — Тревожные слухи о готовящемся покушении. — Лорис-Меликов убеждает царя не ездить 1 марта на развод. — Александр II подписывает манифест, объявляющий введение в состав Государственного совета членов по избранию, и приказывает опубликовать этот манифест в понедельник, 2 марта. — Радость княгини Юрьевской. — Вечер 28 февраля; Александр II настаивает на своем желании присутствовать на разводе

1881 год счастливо начался для Лорис-Меликова. Его настойчивость и упорство должны были наконец увенчаться успехом. После нескольких новых отсрочек Александр II согласился ввести в государственный аппарат представительное начало. Мало того, наследник-цесаревич выразил свое полное согласие с волей отца, и это едва ли было не наибольшим успехом, увенчавшим настойчивость и ловкость министра. 17 (29) января, возвращаясь после продолжительной беседы из Аничкова дворца, Лорис-Меликов сказал Екатерине Михайловне: "Теперь наследник всецело с нами". И в это же время завсегдатаи дворца наследника, подавленные и возмущенные, говорили: "Россия погибла. Она на краю пропасти. Цесаревич попал в сети армянского шарлатана".

По существу, предполагаемая реформа была чрезвычайно скромной. Она расширяла только права земств, которые должны были посылать своих делегатов в Государственный совет и получали таким образом право принимать участие в выработке законов. Государственный совет и после реформы оставался лишь совещательным органом.

При всей своей скромности и ограниченности это нововведение тем не менее было значительно. Благодаря ему в государственные учреждения вводился основной западноевропейский принцип, принцип народного представительства. Впервые русский народ должен был принять участие в осуществлении законодательной власти. Преобразованный Государственный совет, конечно, не мог бы считаться парламентом, но он становился его зародышем и предшественником. В этом отношении император не обманывал себя, сознавая, что, раз встав на этот путь, он уже не сможет на нем остановиться. И в разговорах с великим князем Константином и Лорис-Меликовым, слишком рьяно расхваливавшими ему значение этой реформы, он неуклонно отмечал, что все несчастья Людовика XVI начались с того дня, когда он созвал нотаблей. Тем не менее он учредил комиссию под председательством наследника, в задачу которой входила разработка подробного проекта; в заседаниях этой комиссии принимал участие и великий князь Константин в качестве председателя Государственного совета.

Наряду с этим Александр II сам занялся изучением вопроса, много больше интересовавшего его: вопроса о возведении княгини Юрьевской в сан императрицы.

Этому вопросу он приписывал тем большее значение, что он не скрывал более своего брака, и Екатерина Михайловна открыто принимала участие в жизни двора и царской семьи.

Будучи лишь морганатической супругой, она должна была уступать место великим князьям и княгиням. Так, на семейных обедах по воскресеньям она сидела не против императора, но в конце стола между принцем Ольденбургским и герцогом Лейхтенбергским. Александр II мечтал как можно скорей избавить свою жену от этого унизительного положения.

Юридически коронация княгини Юрьевской не представляла никаких трудностей: достаточно было, чтобы царь подписал соответствующий указ. Практически, однако, возникал целый ряд щекотливых вопросов. Коронация императриц совпадала обычно с коронацией их супругов. Было лишь одно исключение при Петре Великом, когда он в 1711 году отстранил от себя царицу Евдокию, женился на Екатерине. Но в это время церемониал не отличался еще той сложностью и торжественностью, которые он приобрел после — при Екатерине II и Павле I. Таким образом, необходимо было установить новый церемониал, устранить кое-какие старые обычаи, установить кое-какие новые, что, принимая во внимание сложность, выработанность и внимание, с которым относились к сохранению старого этикета, было сделать нелегко. Князю Ивану Голицыну было поручено специальное изучение этого вопроса в московских архивах.

Кроме этого, необходимо было совершить еще некоторые формальности. Гражданское состояние Екатерины Михайловны, то есть ее положение законной супруги, имя княгини Юрьевской и титул "светлейшей" должны были быть засвидетельствованы сообразно всем требованиям законов. С этой целью царь передал министру юстиции Набокову подписанный им 6 (18) июля, в день бракосочетания, указ и приказал тайно зарегистрировать его в департаменте герольдии Правительствующего сената. Все это время Александром II руководило одно основное желание, о котором он не говорил ни с кем, за исключением, конечно. Екатерины Михайловны. Он хотел после обнародования политического преобразования и коронации своей супруги, то есть после того, как он исполнит свой долг по отношению к своему народу и избраннице своего сердца, снять с себя тяжкое бремя верховной власти. По истечении шести месяцев или, самое большее, через год он намеревался отказаться от престола в пользу наследника и покинуть Россию с женой и детьми. Он мечтал о том, чтобы, отказавшись от власти и величия и обратившись в простого смертного, пользующегося лишь сладостью личной жизни, поселиться где-либо во Франции, в По или в Ницце, чтобы прожить там остаток своих дней. И картины будущего тихого счастья вставали перед его глазами как райские видения.

* * *

Несмотря на все принятые меры для сохранения в полной тайне подготовляемых событий, в обществе кое о чем догадывались.

В столице циркулировали странные слухи. Без всякого доказательства и, казалось, без всякого основания утверждали, что в годовщину освобождения крестьян Александр II обнародует конституцию, которая уничтожит самодержавие и установит новый союзный договор между русским народом и династией Романовых. Эти слухи возбуждали у одних досаду и злобу, у других — надежду и радость. Но исторический день прошел, не принеся ничего нового. Тогда возбуждение еще более усилилось, и стали с новой настойчивостью ждать, что ожидаемая конституция будет обнародована 12 (24) апреля, в день Светлого Христова Воскресения.

В революционных кругах тоже царило возбуждение. Однако не потому, что в их глазах обнародование конституции имело какое-либо значение. Они стремились не к возрождению царской власти, но к ее уничтожению, не к улучшению существовавшего социального строя, а к его разрушению. Но они инстинктивно чувствовали, что наступило благоприятное время для того, чтобы проявить себя грозным революционным актом.

В конце января и начале февраля полиция установила оживление деятельности в революционном подполье. Ей удалось арестовать нескольких, считавшихся наиболее опасными, анархистов. Благодаря этим арестам полиция узнала, что исполнительный комитет партии "Народная воля" подготавливал серию покушений, которые должны были по своей жестокости превзойти все предыдущие; удары, подготовляемые революционерами, должны были быть так сильны и так близко следовать один за другим, что на этот раз революционеры были уверены, что царский режим рухнет. Руководителем анархистов был 29-летний Желябов, воплощавший в себе типичнейшие черты анархистов. Его фанатизм, непреклонная воля, холодная расчетливость, необычайная властность, страстность и смелость внушали страх даже его сообщникам, называвшим его "страшным Желябовым". Его возлюбленной была Софья Перовская, делившая с ним тревожную и полную опасности жизнь травленого зверя. Софья Перовская происходила из аристократической семьи, она была красивая, страстная, с непреклонной волей. По силе своего влияния она, быть может, даже превосходила Желябова, и про нее говорили, что она приказала некоторым своим сообщникам покончить жизнь самоубийством в наказание за проявленную слабость. Вокруг этих двух руководителей группировалась "боевая дружина", человек пятнадцать бесстрашных смельчаков, которые, пренебрежительно отнесясь к теории и пропаганде, посвятили себя террору, то есть изготовлению взрывчатых веществ и выполнению покушений. Инженер Гриневицкий, студент Рысаков, химик Кибальчич и Геся Гельфман, казалось, играли в этой дружине главную роль. Полиции удалось напасть на их след.

* * *

В субботу 28 февраля (12 марта), накануне Великого поста, император, согласно установившемуся обычаю, причастился в церкви Зимнего дворца. Княгиня Юрьевская со своими детьми, наследник и великие князья Владимир и Константин с супругами сопровождали его. Члены императорской семьи заняли место по правую руку от государя, княгиня Юрьевская с детьми по левую. Император по праву своей священной власти собственными руками причастился у алтаря плотью и кровью Христовой, после чего приблизились великие князья и княгини, чтобы получить причастие из рук священника. Не подошла к причастию лишь супруга великого князя Владимира, не перешедшая еще в православие из лютеранства. Вслед за этим Александр II вновь приблизился к Царским вратам, чтобы стоять рядом во время причастия жены и детей. Он даже поднес двух своих дочерей к чаше.

По окончании церковной службы государь вместе с княгиней Юрьевской отправился завтракать. Когда он вставал из-за пола, ему передали спешное письмо от министра внутренних дел, извещавшее его об аресте Желябова.

Несколько времени спустя Лорис-Меликов сам прибыл во дворец, чтобы в подробностях доложить, как удалось полиции захватить страшного анархиста. Он сообщил, что, по данным следствия, надо предполагать серьезное покушение в ближайшие дни. Он посоветовал ввиду этого не ездить на следующий день на развод. Александр II был очень изумлен этим советом: "А почему же мне не поехать на развод?" Министр, не будучи в состоянии привести никаких определенных данных, не счел себя вправе настаивать, тем более что государь тотчас перевел разговор на другую тему, заметив у министра папку с бумагами. Взяв из его рук папку, Александр II внимательно прочел один из документов и подписал его. Это был манифест, сообщавший русскому народу о введении в состав Государственного совета членов по избранию. Этот первый акт, ограничивавший самодержавие, должен был стать началом новой эры русской истории.

Александр И поспешно подписал еще две или три бумаги и, простившись с Лорис-Меликовым, прошел к княгине Юрьевской.

"Дело сделано, — сказал он со вздохом облегчения, — я только что подписал манифест, он будет обнародован в понедельник утром в газетах. Надеюсь, что он произведет хорошее впечатление. Во всяком случае, Россия увидит, что я дал все, что возможно, и узнает, что я это сделал благодаря тебе". — "Как я счастлива", — ответила княгиня Юрьевская.

В это же время госпожа Ш. в прихожей дворца встретилась с Лорис-Меликовым, который с сияющим видом спускался по лестнице. Он отвел ее в сторону и сказал: "Поздравьте меня, дорогая Варвара Игнатьевна… Это великий день в истории России".

Госпожа Ш. была давно посвящена во все подробности предполагаемой реформы и являлась ее жаркой сторонницей. Лорис-Меликов вынул из портфеля манифест, под которым она прочла три подписи:

Александр.

Александр, наследник-цесаревич.

Константин, генерал-адмирал.

Прощаясь с госпожой Ш., Лорис-Меликов сказал: "Я сейчас же отвезу его в типографию, чтобы он был опубликован послезавтра".

Вечером этого же дня император обедал с женой. Он просил госпожу Ш. прийти к девяти часам вечера, чтобы вместе с нею закончить ознаменовавшийся столь важным событием день. Когда она пришла, Александр II предложил ей сыграть партию в ералаш. До начала игры госпожа Ш. обратилась к государю и, основываясь на сообщении Лорис-Меликова о подготовляемом покушении, со всей силой настойчивости умоляла царя не ехать завтра на развод. Ее поддерживала княгиня Юрьевская, повторяя просьбу, высказанную уже ею за несколько часов до этого. Но Александр весело и беззаботно возразил: "А почему же мне не поехать? Не могу же я жить как затворник в своем дворце". Затем он переменил разговор и раздал карты.

ГЛАВА XIV

Трагический день 1 марта. — Церемониал развода. — Проезд по набережной Екатерининского канала. — Покушение. — Первая бомба. — "Не слишком ли рано вы благодарите Бога?" — Вторая бомба. — Умирающего Александра II привозят в Зимний дворец. — Новый император подтверждает Лорис-Меликову приказ опубликовать манифест. — В течение ноги этот приказ отменяется. — Роль обер-прокурора Священного синода Победоносцева. — Панихиды у гроба Александра II. — Победа реакционеров. — Россия вступает на гибельный путь

На следующий день, в воскресенье 1 (13) марта, прослушав обедню, приняв министра внутренних дел и наскоро позавтракав, Александр II пришел проститься с женой перед отъездом на развод. Держа на коленях одну из своих дочерей, царь сообщил княгине, как он проведет сегодняшний день. Через полчаса он поедет в Михайловский манеж на развод, после развода он заедет к великой княгине Екатерине, живущей вблизи манежа, и вернется без четверти три. "Тогда, если хочешь, мы пойдем гулять в Летний сад".

Княгиня Юрьевская согласилась, и было условлено, что ровно без четверти три она будет ждать его, уже одетая и в шляпе.

Александр II выехал из Зимнего дворца в три четверти первого в закрытой карете, сопровождаемый шестью терскими казаками; седьмой поместился на козлах слева от кучера. За царской каретой в двух санях поехали трое полицейских офицеров, среди которых был полковник Дворжицкий.

По неизменной традиции, установленной еще Павлом I, император каждое воскресенье присутствовал на разводе караулов. Развод обыкновенно происходил в одном из манежей, которыми гордился Санкт-петербургский гарнизон и где свободно могли разместиться несколько эскадронов. Царя сопровождали великие князья и генерал-адъютанты. На разводе присутствовали и послы, если они были военными. В этот день присутствовали генерал Швейниц, германский посол; граф Кальноки, австрийский посол, и генерал Шанзи, посол Франции. Во время развода государь удостоил каждого из присутствующих любезной улыбкой или приятным словом. Давно уже он не выглядел таким спокойным и непринужденным.

Вслед за этим он проехал во дворец великой княгини Екатерины, где выпил чашку чаю.

В два часа с четвертью он вышел, сел в карету и приказал спешно ехать обратно в Зимний дворец. И на обратном пути его сопровождали шесть казаков, ехавших рядом, седьмой сидел на козлах, а за каретой в двух санях ехали полицейские офицеры.

Проехав Инженерную улицу, карета выехала на Екатерининский канал и поехала вдоль сада Михайловского дворца. Место было совершенно пустынным, и царские орловские рысаки шли так быстро, что казаки поспевали за ними лишь скача в галоп.

Несколько полицейских агентов, расставленных по пути, наблюдали за проездом. По улице мальчуган тащил на салазках корзину. Прошел офицер, два или три солдата и молодой человек с длинными волосами, несший в руке небольшой сверток.

В то мгновение, когда императорская карета поравнялась с молодым человеком, он бросил свой сверток под ноги рысаков.

Раздался ужасный взрыв, поднялось густое облако дыма и снега, послышался звон разбиваемых стекол, а затем крики и стоны. Два казака и мальчуган, тащивший салазки, лежали на земле. Около них убитые лошади, лужи крови и осколки стекол.

Император, оставшийся целым и невредимым, бросился к раненым. Со всех сторон сбегался народ. Выскочив из своих саней, полицейские офицеры схватили преступника, пытавшегося убежать.

Полковник Дворжицкий, начальник охраны, умолял царя сесть в сани и ехать как можно скорее в Зимний дворец. Но Александр хотел увидеть анархиста, которого толпа грозила растерзать. Когда он направился к нему, кто-то подбежал к царю с вопросом: "Вы не ранены, ваше величество?" Он ответил: "Слава Богу, я цел". Тогда убийца, подняв голову, с злобным смехом прокричал: "Не слишком ли рано вы благодарите Бога?" В то же мгновение неизвестный, стоявший опершись на перила канала, что-то бросил в воздух. И второй ужасный взрыв поднял облако снега и дыма. Когда облако рассеялось, Александр II лежал на земле, пытаясь подняться; лицо его было окровавлено, пальто изорвано, ноги обнажены и раздроблены. Кругом валялись клочья вырванного мяса, он истекал кровью. Глаза его были открыты, но он, как кажется, ничего не видел. Его губы тихо шептали: "Помогите мне… Жив ли наследник?.. Снесите меня во дворец… Там умереть".

С большим трудом царя уложили в сани полковника Дворжицкого и ухмирающего отвезли в Зимний дворец.

Княгиня Юрьевская в пальто и шляпе спокойно ожидала возвращения супруга, когда вбежавший в комнату испуганный слуга пробормотал: "Княгиня, скорее, скорее… Его величеству дурно".

Не теряя ни на минуту присутствия духа, княгиня Юрьевская подбежала к шкафу, где хранились кое-какие лекарства, которыми Александр II иногда пользовался. Передав их слуге, она быстро спустилась в кабинет императора. В это время его как раз вносили.

Казаки уложили свою тяжелую и кровоточащую ношу на кровать, поставленную посреди комнаты. С редким самообладанием княгиня принялась ухаживать за раненым. Она растирала его виски эфиром, давала ему дышать кислород и даже помогла хирургам перевязывать ноги, чтобы остановить кровотечение.

Наследник с супругой, великие князья и княгини, прибывшие немного спустя, уступили ей первое место у постели умирающего. Император уже агонизировал, дышал лишь с перерывами, и зрачки его не реагировали уже на свет. Воспользовавшись минутным возвращением сознания, протоиерей Рождественский причастил его. Вслед за этим государь вновь впал в бессознательное состояние.

В три с половиной часа руки женщины, которую он так любил, закрыли навсегда ему глаза.

В ту же минуту в силу основных законов наследник-цесаревич сделался императором Александром III, и ему тотчас же пришлось проявить свою самодержавную волю.

В то же время, как врачи и слуги убирали еще тело покойного, граф Лорис-Меликов испрашивал царского решения по вопросу, не терпящему отлагательства. Он спрашивал у Александра III, должен ли он, согласно приказу, полученному им накануне, опубликовать в завтрашнем номере "Правительственного вестника" манифест, извещавший русский народ о преобразовании Государственного совета и вступлении на путь ограничения самодержавия народным представительством.

Нимало не колеблясь, Александр III ответил: "Я всегда буду уважать волю своего отца. Пусть завтра манифест будет опубликован".

Но в течение ночи министр внутренних дел получил приказ отложить печатание манифеста. Это было результатом тайного совещания собравшихся в Аничковом дворце реакционеров. Уступая страстным мольбам своих приближенных, Александр III неожиданно решил отложить исполнение отцовского завещания до тех пор, пока обстоятельства не позволили ему открыто отречься от него. Лишь пламенному красноречию его бывшего преподавателя, знаменитого обер-прокурора Священного синода, фанатика неограниченного самодержавия Победоносцева удалось сломить сопротивление прямого и набожного Александра III.

Лорис-Меликов, получив этот приказ, с горечью воскликнул: "Несчастный! Он уничтожил собственную подпись".

В последующие дни Победоносцев с еще большей настойчивостью подчинил своему влиянию своего августейшего ученика. В страстных речах он доказывал ему кощунственность "новых идей"; он напомнил ему, что самодержавие является одним из догматов православной веры; он убеждал его вернуться к священным идеалам Московских царей; он не уставая повторял ему: "Бегите из Петербурга, этого Богом проклятого города, поезжайте в Москву, перенесите правительство в Кремль… Но прежде всего и немедленно прогоните Лорис-Меликова, прогоните великого князя Константина, прогоните княгиню Юрьевскую".

И когда новый самодержец, молчаливый и подавленный, мучимый угрызениями совести, на несколько часов освобождался от настойчивого давления Победоносцева, тогда со всех сторон его приближенные обращались к нему с теми же словами и с теми же заклинаниями. Так вынуждали они Александра III мало-помалу отказаться от обещаний, данных им отцу.

В это время останки зверски убитого императора находились еще в Зимнем дворце. Император в гробу был одет в мундир Преображенского полка. Но вопреки обычаю, у него не было ни короны на голове, ни знаков отличия на груди. Он не захотел, чтобы эти суетные предметы следовали за ним в могилу. Говоря как-то с Екатериной Михайловной о своей смерти, он сказал: "Когда я появлюсь перед Всевышним, я не хочу иметь вида цирковой обезьяны. Не время тогда будет разыгрывать величественные комедии!"

Каждый день утром и вечером многочисленное духовенство служило вокруг гроба панихиды.

6 (18) марта, накануне погребения в Петропавловской крепости, Победоносцев присутствовал на панихиде. Вернулся он домой очень взволнованный, так как этот непреклонный человек имел нежное сердце. В тот же вечер он написал следующее письмо своей приятельнице: "Я присутствовал сегодня на службе во дворце. После того как служба окончилась и все разошлись, из соседней комнаты вышла вдова. Она еле стояла на ногах, и ее поддерживала сестра и под руку вел Рылеев. Она опустилась на колени около гроба. Лицо усопшего покрыто газом, который нельзя подымать. Но она наклонилась, резко сорвала газ и долгими поцелуями покрыла лоб и лицо; качаясь, она вышла затем из комнаты. Мне жаль эту бедную женщину".

Вечером того же дня Екатерина Михайловна вновь пришла к гробу. Она принесла сплетенный из своих дивных волос, составлявших ее славу, венок и набожно вложила его в руки усопшего. Это было ее последним даром.

Месяц спустя обер-прокурор Священного синода и его сторонники праздновали полную победу. Граф Лорис-Меликов, отставленный от занимаемой должности, возвращался на Кавказ. Великий князь Константин, испив до дна чашу горечи, унижаемый оскорбительными подозрениями, удалился от двора. Политическое завещание Александра II было уничтожено. Злоба и ненависть выметали с подножия трона все следы либеральных настроений. Александр III, в сознании своих былых заблуждений и в стремлении вернуться к идеалу царей Московских, обратился к народу с манифестом, в котором утверждались незыблемость самодержавной власти и исключительная ответственность самодержца перед Богом.

Русская империя вернулась, таким образом, на старые традиционные пути, на которых она когда-то нашла славу и благоденствие, но которые 35 лет спустя привели Россию к гибели, а Николая II к мученическому венцу.

РАСПУТИН

Суббота, 12 сентября 1914 г.

Распутин вылечился от своей раны и вернулся в Петроград. Ему не стоило труда убедить императрицу, что его выздоровление — блестящее доказательство Божественного покровительства.

О войне он говорит в выражениях туманных, двусмысленных, апокалиптических, из чего заключают, что он ее не одобряет и предвидит великие бедствия.

Воскресенье, 27 сентября 1914 г.

Я завтракал в Царском Селе у графини Б., сестра которой очень близко знакома с Распутиным. Я расспросил ее о "старце".

— Часто виделся он с царем и царицей после своего возвращения в Петроград?

— Не очень часто. У меня такое впечатление, что в данный момент их величества держат его в некотором отдалении. Так, например, позавчера он был в двух шагах отсюда, у моей сестры. Он при нас телефонирует во дворец, спрашивает госпожу Вырубову, может ли он вечером видеть императрицу. Госпожа Вырубова отвечает ему, что лучше подождать несколько дней. Он, по-видимому, был очень обижен этим ответом и тотчас покинул нас, даже не простившись. Раньше он не стал бы даже справляться, можно ли ему пойти во дворец, он отправился бы прямо туда.

— Чем вы объясняете эту внезапную перемену?

— Просто-напросто тем обстоятельством, что императрица оторвана от своей прежней меланхолической мечтательности. С утра до вечера она занята госпиталем, шитьем белья, санитарным поездом. У нее никогда не было такого здорового вида.

— Верно ли, будто Распутин заявил царю, что эта война будет печальной для России и что ее надо немедленно прекратить?

— Сомневаюсь… В июне, незадолго до покушения Хини Гусевой, Распутин часто повторял царю, что он должен остерегаться Франции и сблизиться с Германией; Распутин, впрочем, повторял лишь фразы, которым с большим трудом научил его старый князь Мещерский. Но после своего возвращения из Покровского он заговорил совершенно другим языком. Мне лично Распутин третьего дня заявил: "Я в восторге от этой войны, она избавила нас от двух великих бедствий: от пьянства и от немецкой дружбы. Горе царю, если он остановит борьбу раньше, чем Германия будет раздавлена".

— Браво… Но говорит ли он то же самое царю и царице? Дней пятнадцать тому назад мне сообщали о его речах совсем другого рода.

— Может быть, он и говорил их… Распутин не политик, имеющий свою систему, свою политику, которой он руководствуется при всех обстоятельствах. Это безграмотный мужик, импульсивный, ясновидящий, фантазер, полный противоречий. Но, так как он очень хитер, так как чувствует, что его положение при дворе пошатнулось, меня удивило бы, если бы он открыто объявил себя противником войны.

— А на вас он имеет влияние?

— На меня? Нисколько. Физически он во мне возбуждает отвращение; у него грязные руки, ногти с трауром и всклокоченная борода. Фу! Однако, признаюсь, он меня забавляет. Он поражает своим пылом и фантазией. Даже бывает иногда остроумен. Распутин обладает даром образности и глубоким чувством тайны.

— Неужели он так красноречив?

— Да, уверяю вас, в иные дни у него очень оригинальная и поразительная манера выражаться. Он попеременно фамильярен, насмешлив, резок, весел, нелеп и поэтичен. При этом — никакой позы. Наоборот, неслыханная бесцеремонность, ошеломляющий цинизм.

— Вы чудесно описываете его.

— Скажите откровенно, не хотите ли вы с ним познакомиться?

— Конечно, нет. Он слишком компрометирует. Но я прошу вас, держите меня в курсе его поступков и жестов, потому что он меня беспокоит.

Понедельник, 28 сентября 1914 г.

Я рассказал Сазонову, что графиня Б. поведала мне вчера о Распутине.

Лицо его исказилось.

— Помилуйте, не говорите мне об этом человеке! Он внушает мне ужас. Распутин не только авантюрист и шарлатан. Он — воплощение дьявола, антихрист.

Вокруг имени "старца" накопилось столько легенд, что я считаю небесполезным зарегистрировать несколько подлинных фактов.

Григорий Распутин родился в 1871 г. в Покровском, жалком поселке, расположенном на границе Западной Сибири, между Тюменью и Тобольском. Отец его был простой мужик, пьяница, вор и конно-барышник, по имени Ефим Новый. Прозвище Распутин, которым скоро наградили молодого Григория его товарищи, очень характерно для этого периода его жизни и является пророческим для позднейшего времени. Это слово, производное от "распутник", на языке крестьян означает "развратник", "сладострастник", "юбочник". Распутина не раз жестоко колотили отцы семейств, неоднократно даже наказывали публично кнутом по приказанию исправника. Наконец он нашел свой путь в Дамаск. Увещевание священника, которого он вез в Верхотурский монастырь, внезапно пробудило в Распутине мистические инстинкты. Но его могучий темперамент, пылкость чувств и необузданная смелость воображения почти тотчас же привели в непристойную секту бичующихся, или хлыстов.

Своей натурой Распутин предназначен был быть объектом "Божественного наития". Подвиги во время ночных "радений" скоро сделали его популярным, Одновременно развились мистические дарования Распутина. Странствуя по деревням, он произносил евангельские проповеди, рассказывал притчи. Мало-помалу он перешел к пророчествам, к заклинанию бесов, к колдовству. Он даже хвастал, будто совершал чудеса.

У него в это время, однако, были неприятные хлопоты с полицией. Из-за слишком нашумевших грешков Распутину пришлось бы плохо, но духовные власти приняли его под свое покровительство.

В 1904 г. слава о благочестии Распутина и аромат его добродетелей дошли до Петербурга. Известный Иоанн Кронштадтский пожелал познакомиться с молодым сибирским пророком. Он принял Распутина в Александро-Невской лавре. После этого первого появления своего в столице Распутин вернулся обратно в Покровское. Но с этого дня горизонт его жизни расширился. Он завязал сношения с целой шайкой попов, более или менее фанатичных, более или менее шарлатанов, беспутных, каких есть сотни среди подонков русского духовенства. В то же время его неизменным спутником стал монах, сквернослов, жестокий враг либералов и евреев, отец Иллиодор, который впоследствии взбунтовал в своем монастыре в Царицыне и наглостью реакционного фанатизма поставил в большое затруднение Синод.

Вскоре Григорий перестал довольствоваться обществом мужиков и попов. Его видели важно прогуливающимся с протоиереями и игуменами, с епископами и архимандритами, которые все, как Иоанн Кронштадтский, сходились в том, что признавали в нем "искру Божию". Между тем в Царицыне Распутин лишил невинности монахиню, из которой взялся изгнать беса. В Казани он, пьяный, вышел из публичного дома, бичуя поясом бежавшую перед ним голую девицу, что вызвало большой скандал в городе. В Тобольске он обольстил благочестивейшую супругу одного инженера, госпожу Л, и до того влюбил ее в себя, что она всем рассказывала о своей любви и хвасталась своим позором. Будто именно она познакомила его с утонченным развратом светских женщин.

Благодаря этим беспрерывно повторяющимся подвигам престиж святости Распутина возрастал с каждым днем. На улицах, когда он проходил, падали на колени, целовали ему руки, прикасались к краю его тулупа. Ему говорили: "Христос наш, Спаситель наш, молись за нас, грешных. Бог услышит тебя". Он отвечал: "Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого благословляю вас, братцы. Верьте, скоро вернется Христос. Терпите, памятуя о его мучениях. Из любви к нему умерщвляйте плоть вашу".

В 1905 г. архимандриту Феофану, ректору Петербургской духовной академии, духовнику императрицы, пришла в голову несчастная мысль вызвать к себе Распутина. Он ввел Распутина в круг своих благочестивых клиентов, среди которых было много спиритов. Во главе последних стояла очень влиятельная группа: Николай Николаевич, в то время командующий императорской гвардией, его брат Петр, затем их жены, Анастасия и Милица, дочери черногорского короля. Григорию достаточно было появиться, чтобы поразить и очаровать это праздное, легковерное общество, предающееся самым бессмысленным фокусам теургии и оккультизма. Во всех мистических кружках наперебой старались заполучить сибирского пророка, "Божьего человека".

Отличались экспансивностью своего поклонения черногорские великие княжны. Они даже устроили при русском дворе лионского мага Филиппа в 1900 г. Они же в 1907 г. представили Распутина царю и царице.

Перед тем, как назначить ему аудиенцию, царь и царица чувствовали некоторое сомнение и обратились за советом к архимандриту Феофану, который совершенно их успокоил. "Григорий Ефимович, — сказал он, — крестьянин, простец. Полезно будет выслушать его, потому что его устами говорит голое поле Русской земли. Я знаю все, в чем его упрекают. Мне известны его грехи: они бесчисленны и большей частью гнусны. Но в нем такая сила сокрушения, такая наивная вера в Божественное милосердие, что я готов был бы поручиться за его вечное спасение. После каждого раскаяния он чист, как младенец, только что вынутый из купели крещения. Бог явно отличает его Своей благодатию".

С первого появления во дворце Распутин приобрел необыкновенное влияние на царя и царицу. Он их обратил, ослепил, покорил. Это было какое-то очарование. Не то чтоб он льстил им. Наоборот. С первого же дня он стал обращаться с ними сурово, со смелой и непринужденной фамильярностью, с тривиальным и красочным многословием, в котором царь и царица, пресытившись лестью и поклонением, слышали наконец, казалось им, "голос Русской земли". Он очень скоро сделался другом госпожи Вырубовой, неразлучной подруги царицы, и был посвящен ею во все царские семейные и государственные тайны. Все придворные интриганы, все просители должностей, титулов, доходов, естественно, стали искать его поддержки. Квартиру, которую он занимал на Кирочной улице, а позднее на Английском проспекте, днем и ночью осаждали просители, генералы и чиновники, епископы и архимандриты, тайные советники и сенаторы, адъютанты и камергеры, фрейлины и светские дамы. Это была беспрерывная процессия. Когда Распутин не был занят у царя с царицей или у черногорских княжон, его чаще всего можно было встретить у старой графини Игнатьевой, которая собирала в своем салоне отъявленных защитников самодержавия и теократии. У нее любили собираться высшие духовные сановники: перемены в церковной иерархии, назначения в Синод, самые важные вопросы догматов, дисциплины и богослужения обсуждались в ее салоне. Ее всеми признанный моральный авторитет был для Распутина драгоценным вспомогательным средством.

В числе покровителей Распутина в начале его деятельности был также тибетский доктор Бадмаев, сибиряк из Забайкалья, монгол, бурят. Не имея университетского диплома, он занимался лечением не тайно, а совершенно открыто — лечением странным, с примесью колдовства. К концу войны с Японией один из его высокопоставленных клиентов из признательности отправил его с политическим поручением к наследственным правителям китайской Монголии. Для того чтобы обеспечить их содействие, Бадмаеву поручено было отдать им двести тысяч рублей. Вернувшись из Урги, он изложил в докладе блестящие результаты своей поездки и на основании этого письменного сообщения удостоился соответствующей благодарности. Но вскоре было замечено, что Бадмаев оставил себе эти двести тысяч рублей. Инцидент стал принимать скверный оборот, однако вмешательство высокопоставленного клиента уладило все. Доктор свободно вздохнул и снова принялся за свои каббалистические операции.

Никогда еще не было такого притока больных в его кабинет на Литейном, ибо распространился слух, что Бадмаев привез из Монголии всякого рода целебные травы и магические рецепты, с большим трудом полученные у тибетских шаманов. Сильный своими невежеством и фанатизмом Бадмаев без колебания брался за лечение самых трудных, самых темных случаев. Он, впрочем, оказывал известное предпочтение нервным болезням, психическим страданиям и загадочным расстройствам женской физиологии.

Бадмаев сам приготовлял прописываемые им лекарства под странными названиями. Он производил, таким образом, опасную торговлю наркотиками, заглушающими боль, анестезирующими, месячногонными и возбуждающими средствами. Он именовал их "Тибетским элексиром", "Порошком Нирвитти", "Цветами азока", "Ниэн-Ченским бальзамом", "Эссенцией черного лотоса". В действительности Бадмаев получал ингредиенты для лекарств у знакомого аптекаря.

Царь и царица несколько раз приглашали Бадмаева к цесаревичу, когда обыкновенные врачи оказывались бессильными остановить у ребенка приступы кровотечения. Там он и познакомился с Распутиным. В одно мгновение шарлатаны поняли друг друга и заключили союз.

Но с течением времени здоровые элементы столицы были взволнованы скандальными легендами, распространившимися о "старце" из Покровского. Частые визиты Распутина в царский дворец, его доказанное участие в некоторых произвольных и злополучных актах верховной власти, наглое высокомерие речей, нравственная распущенность вызвали наконец со всех сторон ропот возмущения. Несмотря на строгость цензуры, газеты разоблачали гнусную деятельность сибирского чудотворца, не осмеливаясь касаться личности императора, но публика понимала с полуслова. "Божий человек" почувствовал, что ему нужно бы испариться на некоторое время. В марте 1911 г. он вооружился посохом и отправился в Иерусалим. Это неожиданное решение наполнило поклонников Распутина печалью и восхищением: только святая душа могла так ответить на оскорбления злых людей. Затем Распутин провел лето в Царицыне у своего доброго друга и соратника, монаха Иллиодора.

Между тем царица не переставала писать и телеграфировать Распутину. Осенью она заявила, что не может больше выносить его отсутствия. К тому же кровотечения цесаревича стали повторяться чаще. А если ребенок умрет… Мать не успокаивалась ни на один день: беспрестанные нервные припадки, судороги, обмороки. Царь, любящий свою жену и обожающий своего сына, чувствовал себя глубоко удрученным.

В начале ноября Распутин вернулся в Петербург И тотчас же возобновились безумства и оргии. Но среди его поклонников обнаружились уже некоторые разногласия: одни считали Распутина стишком похотливым, других беспокоило его растущее вмешательство в церковные и государственные дела. Как раз в это время в духовных кругах волновались по поводу позорного назначения, полученного от царя благодаря его слабости: Григорий добился назначения тобольским епископом одного из друзей детства, безграмотного, непристойного, гнусного отца Варнавы. Одновременно стало известным, что обер-прокурор Синода получил приказание пожаловать Распутину сан иерея. На этот раз поднялся скандал.

29 декабря саратовский епископ Гермоген, монах Иллиодор и несколько иереев устроили ссору со "старцем". Они ругали его, толкали, обзывали: "Проклятый… богохульник… блудодей… скот смердящий… ехидна дьявольская…" Наконец они стали плевать в лицо Распутину. Сначала он растерялся, потом, припертый к стене, попробовал ответить потоком ругательств. Тогда Гермоген, колосс, с размаху нанес ему несколько ударов по черепу своим наперстным крестом, выкрикивая: "На колени, несчастный… На колени перед святыми иконами! Проси у Бога прощения за твои гнусные мерзости. Поклянись, что больше не осмелишься осквернять своей гнусной образиной дворец нашего любезного государя!" Распутин, дрожа от страха, с разбитым в кровь носом, ударяя себя в грудь, бормоча молитвы, дал клятву, что никогда больше не увидит царя. Наконец он вышел, осыпаемый градом последних проклятий и плевков. Едва спасшись из этой западни, он поспешил в Царское Село.

Распутину недолго пришлось ждать удовлетворения своей мстительности. Несколько дней спустя, по требованию обер-прокурора, Синод лишил Гермогена епископской кафедры и сослал его в Хировицкий монастырь, в Литву. Что касается монаха Иллиодора, то он был схвачен жандармами и заключен в исправительный Флорищевский монастырь, близ Владимира.

Полиция вначале была бессильна замять скандал. В Думе лидер октябристов Гучков в прозрачных выражениях осудил двор за сношения с Распутиным. В Москве самые признанные представители православного славянства, граф Шереметев, Самарин, Новожилов, Дружинин, Васнецов публично протестовали против раболепия Синода. Дошло до того, что они потребовали созыва всероссийского собора для реформы Церкви. Сам архимандрит Феофан, раскусив наконец "Божьего человека", никак не мог простить себе, что рекомендовал Распутина при дворе, и с достоинством возвысил свой голос против него. Вскоре Феофан, хотя он был духовником царицы, был сослан по постановлению Синода в Крым.

Председателем Совета министров был в это время Коковцов, временно управлявший и Министерством финансов. Он делал все возможное, чтобы представить своему государю в настоящем свете всю гнусность "старца". 1 марта 1912 г. Коковцов умолял царя разрешить отослать Григория обратно в его родную деревню. "Этот человек овладел доверием вашего величества. Это шарлатан и негодяй наихудшей породы. Общественное мнение против него. Газеты…" Царь прервал своего министра презрительной улыбкой. "Вы обращаете внимание на газеты?" — "Да, государь, когда они нападают на моего государя и от этого страдает престиж его власти. А в данном случае наиболее лояльные газеты оказываются наиболее суровыми в своей критике".

Со скучающим видом царь опять прервал его: "Эти критики бессмысленные. Я знаю Распутина". Коковцов гадал, стоило ли продолжать. Однако он закончил: "Государь, ради династии, ради вашего наследника, умоляю вас — дайте мне принять необходимые меры, чтобы Распутин вернулся в свою деревню и никогда больше не возвращался". Царь холодно ответил: "Я сам ему скажу, чтоб он уехал и не приезжал больше". — "Должен ли я считать это решением вашего величества?" — "Это мое решение". Затем, посмотрев на часы, которые показывали половину первого пополудни, царь протянул Коковцову руку: "До свидания, Владимир Николаевич, я вас больше не задерживаю".

В тот же день в четыре часа Распутин подозвал к телефону сенатора Д., близкого друга Коковцова, и насмешливо крикнул ему: "Твой друг, председатель, пытался сегодня утром напугать "папку". Он наговорил ему на меня всячески, но это не оказывает никакого действия. "Папка" и "мамка" любят меня по-прежнему. Ты можешь телефонировать об этом от моего имени Владимиру Николаевичу".

6 мая в Ливадии все министры в парадной форме собрались в царском дворце, чтобы принести поздравления царице по случаю ее тезоименитства. Проходя мимо Коковцова, Александра Федоровна отвернулась от него.

За несколько дней до этой церемонии "старец" уехал в Тобольск. Уехал он не по приказу, а по своей доброй воле — посмотреть, как идут дела в его небольшом имении в Покровском. Прощаясь с царем и царицей, Распутин произнес с мрачным видом: "Я знаю, что злые люди подкапывают под меня. Не слушайте их. Если вы меня покинете, вы потеряете в течение шести месяцев вашего сына и вашу корону". Царица воскликнула: "Как можем мы тебя покинуть! Разве ты не единственный наш покровитель, наш лучший друг?!" И, преклонив колени, просила ее благословить.

Октябрь царская семья проводила на даче в Спале, в Польше, где царь часто охотился в великолепном Крулевом лесу.

Однажды юный наследник, возвращаясь с прогулки в лодке на озере, плохо рассчитал свой скачок на берег и ушиб себе бедро о борт лодки. Контузия сначала казалась легкой и невинной. Но через две недели, 1 октября, появилась опухоль в паху, бедро распухло, затем внезапно поднялась температура. Поспешно вызванные доктора Федоров, Деревенко, Рауфус определили кровяной нарыв, кровяную опухоль и начинающееся заражение крови. Надо было немедленно произвести операцию, но предрасположение ребенка к кровотечению исключало возможность надреза.

Между тем температура с каждым часом все поднималась. 21 октября температура дошла до 39,8°. Родители не выходили из комнаты больного, ибо врачи не скрывали своего беспокойства. В церкви Спалы попы сменяли друг друга для молитвы днем и ночью. По распоряжению царя торжественная литургия была отслужена в Москве перед иконой Иверской Богоматери.

Утром 22 октября царица в первый раз зашла в салон, где собрались дежурный адъютант Нарышкин, дежурная фрейлина княгиня Елизавета Оболенская, Сазонов, прибывший для доклада царю, и начальник царской охоты в Польше граф Владислав Велепольский. Бледная, похудевшая Александра Федоровна, однако, улыбалась. На обращенные к ней тревожные вопросы она ответила спокойным тоном: "Врачи не констатируют еще никакого улучшения, но лично я уже не беспокоюсь. Я получила сегодня ночью телеграмму от отца Григория, которая меня совершенно успокоила". Затем она прочитала телеграмму: "Бог воззрил на твои слезы и внял твоим молитвам. Не печалься. Твой сын будет жить".

В течение 1913 г. несколько лиц снова осмелились открыть глаза царю и царице на поведение "старца" и его нравственную низость. Это были вдовствующая императрица Мария Федоровна, затем сестра царицы Елизавета Федоровна. И сколько других! Но всем предупреждениям, всем увещеваниям царь и царица противопоставляли один и тот же спокойный ответ: "Это все клеветы. Впрочем, на святых всегда клевещут".

В религиозных разглагольствованиях, которыми Распутин обычно прикрывал свой эротизм, постоянно повторялась идея: "Одним только раскаяньем мы можем спастись. Нам, значит, надо согрешить, чтоб иметь повод покаяться. Следовательно, если Бог посылает нам искушение, мы должны поддаться ему, чтобы обеспечить себе предварительное и необходимое условие плодотворного раскаяния… Впрочем, не было ли первым словом жизни и истины, которое Христос сказал людям: "Покайтесь!" Но как покаяться, предварительно не согрешивши…"

Безыскусные проповеди Распутина изобиловали хитроумными рассуждениями об "отпустительной ценности слез" и "искупительной силе сокрушения". Один из его любимых аргументов, действующих наверняка на его женскую клиентуру, сводится к следующему: "Чаще всего не отвращение к греху мешает нам уступить искушению, ибо, если бы грех в самом деле внушал нам отвращение, нас не тянуло бы грешить. Хочется нам когда-нибудь съесть чего-нибудь, что нам противно? Нет, что нас удерживает и пугает, так это испытание, которое раскаяние готовит гордости. Совершенное сокрушение требует абсолютного смирения. А мы не хотим смириться, даже перед Господом. Вот в чем секрет нашей борьбы с искушением. Но Всевышний Судия — Он не ошибается. И когда мы будем в долине Иосафата.

Он припомнит нам все случаи спастись, которые Он доставил нам и которые мы отвергли…"

В XI столетии нашей эры эти софизмы проповедовались уже фригийской сектой. Еретик Монтанус охотно доказывал их своим красивым последовательницам в Лаодикии, добиваясь тех же практических результатов, что и Распутин.

Если бы деятельность "старца" ограничилась областью сластолюбия и мистицизма, он был бы для меня лишь предметом более или менее интересного психологического или физиологического исследования.

Но силой обстоятельств этот невежественный крестьянин сделался политическим орудием. Вокруг него сгруппировалась клиентура влиятельных лиц, связавших свою судьбу с его судьбой.

Самым значительным из них является министр юстиции Щегловитов. Обладая живым умом и едким красноречием, он внес в осуществление своих идей много расчета и гибкости. Он, впрочем, недавно обращен в распутизм. Почти такое же значение имеет министр внутренних дел Николай Маклаков, любезная покладистость которого очень нравится царю и царице. Затем обер-прокурор Синода Саблер — у него презренный и раболепный характер; благодаря ему "старец" держит, так сказать, в руках весь епископат, все высшие духовные должности. Непосредственно после него я назову первого прокурора Сената Добровольского, затем члена Государственного совета Штюрмера, затем коменданта императорских дворцов зятя министра двора генерала Воейкова. Я назову, наконец, очень смелого и очень хитрого директора департамента полиции Белецкого. Легко представить себе огромную власть, которую представляет коалиция столь влиятельных лиц в таком самодержавном и централизованном государстве, как Россия.

В качестве противовеса вредному влиянию этой камарильи я вижу при царе и царице лишь одного человека: начальника Военной канцелярии князя Владимира Орлова, сына бывшего русского посла в Париже. У него прямой ум и гордое сердце. Орлов всей душой предан царю и с первого же дня объявил себя противником Распутина. Он без устали ведет борьбу против "старца", вызывая, конечно, враждебное отношение к себе со стороны царицы и госпожи Вырубовой.

Вторник, 3 ноября 1914 г.

Два дня тому назад я получил от графини Л. следующее письмо:

Мой дорогой друг!

Не подумайте, что я пишу в бреду. Но некто странный и таинственный просит меня перевести то, что он думает о Франции, и передать это Вам. Предупреждаю Вас, что это набор бессвязных слов.

Посылаю Вам также русский оригинал, если можно назвать оригиналом приложенную при сем пачкотню. Может быть, Вы найдете кого-нибудь компетентнее меня, кто проникнет в мистический, или даже пророческий, смысл этого листка. Мне прислала его госпожа Вырубова с просьбой перевести для Вас. Я полагаю, что эта идея исходит из высших сфер…

Ваш верный друг О.Л.

К этому письму приложен листок бумаги, исписанный крупным, неровным, тяжелым, грубым почерком, состоящим из прерывающихся, резких, приплюснутых линий. Буквы так топорны, так бесформенны, что их едва можно разобрать. Но вся страница в целом выразительна, как офорт. Подпись читаешь почти без труда: "Роспутин".

Копия факсимиле Распутина:

Давай бох по примеру жить расси оне укоризной страны напримерь нестожества сей минуты евит бох евленье силу увидите рать силу небес победа свами и вас роспутин.

Это означает: "Дай вам Бог жить по примеру России, а не критикой страны, например, ничтожество. С этой минуты Бог явит чудо силы. Ваша рать увидит силу небес. Победа с вами и на вас".

Госпожа Вырубова полагает, что это надо понимать так: Россию не следует попрекать ее монархизмом (примечание госпожи Л.).

У листка, на котором нацарапан этот логогриф, оторван верхний левый угол, где был императорский герб. Значит, Распутин писал в Царском Селе. После тяжелого раздумья я отправляю графине Л. туманный ответ, в котором развиваю следующую идею: "Французский народ, который одарен всей интуицией сердца, прекрасно понимает, что русский народ воплощает свою любовь к отечеству в особе царя…" Мое письмо кончается так: "Итак, пусть ваш пророк успокоится. На той высоте, на которую Россия и Франция вознесли свой общий идеал, они всегда поймут друг друга".

Среда, 4 декабря 1914 г.

Графиня Л. написала мне:

Вы прекрасно ответили на мое письмо, и Ваш ответ находится в августейших руках. Я с тех пор убедилась, что была права, предполагая, будто распоряжение перевести (письмо Распутина) исходило из высших сфер.

Ваш верный друг О. Л.

Среда, 9 декабря 1914 г.

Отсутствие сведений о военных операциях в Польше, предчувствие, оказавшееся слишком основательным, огромные потери, понесенные русской армией; наконец, эвакуация Лодзи — поддерживают в публике мрачное уныние. Мне всюду попадаются лишь люди подавленные. Эта подавленность проявляется не только в салонах и клубах, но и в учреждениях, в магазинах, на улицах.

Сегодня днем я зашел к антикварию на Литейном. Поторговавшись минут пять, он испуганно спросил меня:

— Ах, monsieur, когда кончится эта война… Правда ли, что мы потеряли у Лодзи миллион людей?

— Миллион людей! Кто вам сказал это? Ваши потери значительны, но уверяю, что они далеки от такой цифры. У вас в армии сын или родственник?

— Нет, слава Богу. Но эта война слишком затянулась, слишком ужасна. И потом, мы никогда не победим немцев. Так почему же не покончить с этим сразу?

Я его ободрял, как мог. Я доказывал, что если мы проявим упорство, то наверное победим. Он слушал со скептическим и унылым видом. Когда я замолчал, он сказал:

— Вы, французы, может быть, победите. Мы, русские, нет. Мы проиграем… Но тогда зачем же, Господи, убивать столько людей? Почему не покончить с этим сразу?

Увы! Сколько русских рассуждает так в настоящее время.

Вернувшись в посольство, я застал там старого барона Г., который лет десять тому назад играл политическую роль, но с тех пор участвует только в светских удовольствиях и сплетнях. Он говорил со мной о военных событиях.

— Плохо. Иллюзия рассеялась… Николай — бездарность… Бой у Лодзи — какое безумие, какое поражение! Наши потери больше миллиона людей… Мы никогда не одолеем немцев… Надо подумать о мире.

Я возражал, что три союзные страны обязаны продолжать войну до поражения Германии, потому как на карту поставлены их национальная независимость и целостность. Я добавил, что унизительный мир неизбежно вызовет революцию в России — и какую революцию! В заключение я заявил, что абсолютно убежден в верности императора нашему общему делу.

Г. возразил тихо, как если бы кто-нибудь мог нас услышать:

— О, император… император…

Он остановился. Я настаивал:

— Что вы хотите сказать? Говорите же!

Он продолжил принужденно, так как вступил на опасную почву:

— В настоящее время император не может спокойно говорить о Германии, но он скоро поймет, что ведет Россию к гибели… Ему дадут это понять… Я как будто слышу, как этот каналья Распутин говорит: "Да что же это! Долго ты еще будешь проливать кровь твоего народа? Неужели ты не видишь, что Бог тебя покинул…" В этот день, господин посол, мы будем близки к миру.

Я сухо прервал разговор:

— Это глупые сплетни… император клялся на Евангелии и перед иконой Казанской Божией Матери, что он не подпишет мира, пока на русской земле будет хоть один солдат. Никогда вы меня не заставите поверить, что он не выполнит подобной клятвы. Не забудьте, что в тот день, когда он произносил ее, император пожелал, чтобы я был возле него, чтобы я был свидетелем и порукой в том, в чем он клялся перед Богом. В этом пункте он останется непоколебимым. Он скорее умрет, чем нарушит свое слово.

Четверг, 7 января 1915 г.

Вот уже девять дней длится упорная борьба на левом берегу Вислы в секторе, расположенном между Бзурой и Равкой. 2 января немцам удалось занять важную позицию в Боржимове. Итак, их фронт атаки находится в 60 километрах от Варшавы.

Это положение вызывает в Москве очень суровую оценку, если верить тому, что сообщил мне английский журналист, буквально вчера обедавший в "Славянском базаре". "Во всех московских салонах и кружках проявляется большое раздражение по поводу оборота, какой принимают военные события, — сказал он. — Не могут понять этой остановки всех наступлений и этих постоянных отступлений, которые как будто никогда не должны кончиться… Однако обвиняют не Николая Николаевича, а царя и еще больше царицу. Об Александре Федоровне распространяют самые нелепые слухи. Обвиняют Распутина в том, что он подкуплен Германией, и царицу не называют иначе как "немкой"".

Уже в который раз я слышу, что царицу упрекают в том, будто она и на троне сохранила симпатии, пристрастия, привязанность к Германии. Несчастная женщина ни с какой стороны не заслужила такого обвинения, о котором она знает и которое приводит ее в отчаяние.

Александра Федоровна ни душой, ни сердцем никогда не была немкой. Правда, она немка по происхождению, по крайней мере с отцовской стороны, так как отцом ее был Людвиг IV, великий герцог Гессенский и Рейнский, но она англичанка по матери, принцессе Алисе, дочери королевы Виктории. В 1878 г., в возрасте шести лет, она потеряла мать и с тех пор обычно жила при английском дворе. Ее воспитание, образование, умственное и нравственное развитие были совершенно английские. Еще теперь она англичанка по внешности, по манере, по известному налету чопорности и пуританизма, по непримиримой и воинствующей суровости своего сознания, наконец, по многим интимным привычкам. Этим, впрочем, ограничивается все то, что в ней осталось от ее западного происхождения.

В сущности же она стала вполне русской. Во-первых, несмотря на легенду, которая, как я вижу, образуется вокруг императрицы, я не сомневаюсь в ее патриотизме. Царица горячо любит Россию. И как Александре Федоровне не быть привязанной к этой второй ее родине, которая воплощает для нее все ее интересы — женщины, супруги. Когда она вступала на трон в 1894 г., уже было известно, что она не любит Германию, в особенности Пруссию. В последние годы императрица чувствовала личное отвращение к императору Вильгельму, и она на него возлагает ответственность "за эту ужасную войну". Когда императрица узнала о сожжении Лувэна, она воскликнула: "Я краснею от того, что была немкой!"

Я уже отмечал болезненные предрасположения, наследованные Александрой Федоровной от матери, проявляющиеся и у ее сестры, Елизаветы Федоровны, в филантропической экзальтации, а у ее брата, великого герцога Гессенского — в странных вкусах. Так вот, эти наследственные наклонности, которые более или менее атрофировались бы в положительной и уравновешенной среде Западной Европы, нашли в России самые благоприятные условия для полного развития. Моральное беспокойство, хроническая тоска, неопределенные страхи, смена периодов возбуждения и подавленности, неотвязная мысль о невидимом и потустороннем, суеверное легковерие — все эти симптомы рельефно выступают в личности императрицы. Покорность, с которой Александра Федоровна подчиняется влиянию Распутина, не менее знаменательна. Видя в нем "Божьего человека", "святого", гонимого — как Христа гнали "фарисеи", — признавая в нем дар предвидения, способность совершать чудеса и изгонять бесов, ставя в зависимость от его благословений успех политического акта или военной операции, императрица ведет себя, как вели себя когда-то московские царицы. Она переносит нас в эпоху Ивана Грозного или Михаила Федоровича.

Русская армия отступает от района Тильзита на нижнем Немане до района Плоцка на Висле, то есть на фронте в 450 километров. Она потеряла свои позиции у Ангерапа и все проходы у Мазурских озер, которые были так удобны для защиты. Русская армия поспешно отступает по направлению к Ковно, Гродно, Осовцу и Нареву.

Этот ряд неудач доставляет Распутину случай утолить непримиримую злобу, которую он питает к великому князю Николаю.

В начале своей карьеры в Петербурге, в 1906 г., у "старца" не было более усердных покровителей, чем Николай Николаевич и Петр Николаевич, а также их супруги-черногорки — Анастасия и Милица. Но в один прекрасный день Николай сознал свою ошибку и постарался исправить ее. Он умолял, заклинал царя прогнать гнусного "мужика". Несколько раз он пытался осуществить это, ничего не вышло. С тех пор Распутин ждал случая отомстить.

Поэтому меня не удивило, когда я узнал, что он в присутствии царя и царицы беспрерывно ругает генералиссимуса. Со свойственным ему чутьем Распутин сразу же начал с обвинений, которые в их глазах могли иметь наибольшее значение. С одной стороны, он обвинил Николая Николаевича в том, что великий князь пускает в ход всякого рода лицемерные приемы, чтобы снискать популярность среди солдат и создать себе в армии политическую клиентуру.

С другой стороны, Распутин повторял: "Николаша не будет иметь успеха ни в одной из операций, потому что Бог никогда не благословит их. Как, в самом деле, может Бог благословить действия человека, который предал меня, Божьего человека?"

Среда, 24 февраля 1915 г.

Сегодня днем, в то время, как я был у госпожи О., принимающей деятельное участие в устройстве госпиталей, неожиданно с шумом открылась дверь гостиной. Человек высокого роста, одетый в длинный черный кафтан, какие носят по праздникам зажиточные мужики, обутый в тяжелые сапоги, подошел, широко шагая, к госпоже О. и громко поцеловал ее. Это был Распутин.

Бегло взглянув на меня, он спросил:

— Кто это?

Госпожа О. назвала мою фамилию. Он продолжил:

— А, это французский посол. Я рад с ним познакомиться, мне как раз надо кое-что сказать ему.

И начал быстро говорить. Госпожа О., которая служила нам переводчицей, не успевала переводить.

У меня, таким образом, появилась возможность рассмотреть его. Темные длинные и плохо расчесанные волосы, черная густая борода, высокий лоб, широкий выдающийся вперед нос, мускулистый рот. Но все выражение лица сосредоточено в глазах льняно-голубого цвета, блестящих, глубоких, странно притягательных. Взгляд одновременно пронзительный и ласкающий, наивный и лукавый, пристальный и далекий. Когда речь Распутина оживляется, зрачки его как будто заряжаются магнетизмом.

В кратких, беспорядочных фразах, используя обилие жестов, Распутин нарисовал мне патетическую картину страданий, которые война приносит русскому народу.

Затем он окинул меня недоверчивым взглядом и почесал свою бороду. Потом неожиданно выпалил:

— Везде есть дураки.

Он вернулся к своей первоначальной теме — к необходимости облегчить народные страдания.

После этого Распутин поцеловал госпожу О., прижал меня к своей груди и, широко шагая, вышел, напоследок хлопнув дверью.

Четверг, 15 апреля 1915 г.

Несколько дней тому назад в газетах писали, что Распутин уехал в Москву. Исполняя обет, который он дал в прошлом году, когда доктора вырвали его у смерти, Распутин отправился в Кремль помолиться на могиле патриарха Гермогена.

Когда наступил вечер, он перешел к подвигам другого рода. И хотя оргия происходила при закрытых дверях, но публике стало известно достаточно подробностей для того, чтобы вызвать во всех классах московского населения волнение, скандал, глухой ропот негодования и отвращения.

Вот эта история, как мне только что передал ее родственник московского градоначальника, генерала Адрианова, адъютант императора, прибывший из Москвы.

Сцена имела место в салоне ресторана "Яр", в Петровском парке. С Распутиным были два журналиста и три молодые женщины, из которых по крайней мере одна принадлежала к высшему обществу Москвы.

Ужин начался около полуночи. Было много выпито. Балалаечники исполняли национальные мотивы. Сильно разгоряченный Распутин принялся рассказывать с циничным воодушевлением о своих любовных похождениях в Петрограде, называя по фамилиям женщин, которые ему отдавались, сообщая о каждой какую-нибудь интимную особенность, какую-нибудь смешную или скабрезную подробность.

После ужина цыганки заменили балалаечников. Распутин, совершенно пьяный, принялся рассказывать об императрице, которую он называл "старушкой". Это смутило общество. Он продолжал, нисколько не обращая внимания. Показав вышитый жилет, который Распутин носил под кафтаном, он заявил:

— Этот жилет мне вышила "старушка". Я делаю с ней все, что хочу.

Светская дама, затесавшаяся в эту авантюру, запротестовала, хотела уйти. Тогда взбешенный Распутин, шатаясь, сделал непристойный жест.

Затем он кинулся к цыганкам. Те встретили его тоже неласково. Распутин стал ругать их, вплетая в эти ругательства имя царицы.

Между тем участники оргии боялись быть скомпрометированными в подобном скандале, о котором говорил уже весь ресторан и последствия которого могли оказаться серьезными ввиду оскорбления императрицы.

Потребовали счет. Как только человек принес счет, светская дама бросила на стол пачку рублей, сумму, сильно превышавшую то, что было нужно заплатить, и поспешно вышла. Цыганки последовали за ней.

Остальное общество тоже быстро удалилось. Распутин покинул ресторан последним, бранясь, рыгая и шатаясь.

Суббота, 24 апреля 1915 г.

Московский градоначальник, генерал Адрианов, хотел доложить непосредственно царю о скандале, произошедшем недавно в ресторане "Яр", который возмутил все население Москвы. Итак, вчера утром Адрианов явился в парадной форме в Царское Село просить аудиенции. Но комендант императорских дворцов, генерал Воейков, не допустил его к царю.

Генерал Адрианов обратился тогда к генералу Джунковскому, командиру корпуса жандармов, товарищу министра внутренних дел по полицейским делам, который уже двадцать раз пытался разоблачить пред царем всю гнусность "старца".

Этим окольным путем до Николая II дошли все малейшие подробности оргии в ресторане "Яр". Не доверяя, однако, полученному сообщению, он приказал произвести дополнительное следствие, которое поручил своему любимому адъютанту, интимному фавориту царицы, капитану фрегата Саблину. Последний, несмотря на близкое знакомство с Распутиным, вынужден был признать совершенную справедливость всех заявлений генерала Адрианова.

Ввиду установленных фактов, царь, царица и госпожа Вырубова сообща пришли к заключению, что адские силы расставили их святому другу страшную ловушку и что "Божий человек" не отделается так дешево без Божьей помощи.

Вторник, 27 апреля 1915 г.

Великий князь Николай и его Главный штаб сопровождали императора во время недавнего посещения царем Галицийского фронта.

Все были поражены индифферентностью, даже холодностью, с какими армия встретила царя. Легенда, создавшаяся вокруг императрицы и Распутина, нанесла чувствительный удар по престижу императора среди солдат и офицеров. Никто не сомневается, что в Царском Селе скрывается гнездо измены. Близ Львова один из моих офицеров подслушал следующий разговор поручиков:

— О каком Николае ты говоришь?

— Да разумеется, о великом князе. Другой ведь всего только немец.

Среда, 26 мая 1915 г.

Беспрерывные неудачи русской армии дают Распутину повод удовлетворить давнишнюю злобу, которую он питает к Николаю. Распутин не перестает порицать генералиссимуса, которого обвиняет в том, что он ничего не понимает в военном искусстве и заботится исключительно о создании в войсках своей нездоровой популярности, втайне надеясь занять императорский трон. Характер и вся прошлая жизнь великого князя в достаточной мере опровергают это обвинение, но я знаю, что царя и царицу оно беспокоит.

С другой стороны, до меня дошли сведения, что в последнее время Распутин снова принялся проповедовать свою старую тему: "Эта война неугодна Богу".

Воскресенье, 30 мая 1915 г.

Видя все возрастающее влияние Распутина и его роковое влияние на русскую политику, я порой задавал себе вопрос: не следовало ли бы союзникам попытаться эксплуатировать в свою пользу мистические и иные дарования чудотворца, подкупив его? Мы, таким образом, направляли бы вдохновения Распутина, которые теперь нас беспрерывно беспокоят, стесняют, парализуют. Признаюсь, меня соблазняла такая операция, но я понимал, что она была бы бесплодной, компрометирующей и даже опасной.

Я недавно пробовал заговорить об этом с высокопоставленным лицом, Э., который лишний раз излил предо мной свой энергичный национализм. После того как он с отвращением перечислил последние непристойности и сумасбродства Гришки, я сказал:

— Разрешите мне один вопрос… Почему ваши политические друзья не пытаются привлечь Гришку на свою сторону? Почему они его не подкупят?

Покачав головой и подумав, он ответил:

— Распутина нельзя подкупить.

— Такой уж он добродетельный?

— О, нет… У этого подлеца нет ни малейшего морального чувства, и я считаю его способным на всякую гадость. Но он не нуждается в деньгах. Он получает их гораздо больше, чем ему нужно… Вы знаете, как он живет? Кроме небольшой квартиры на Гороховой, какие у него расходы? Он одевается, как мужик, его жена и дочери — как нищие. Его стол ничего ему не стоит; он ест всегда вне дома. Его удовольствия приносят ему доход: грязные самки, молодые и старые, которые его окружают, беспрерывно шлют ему подарки. Потом, царь и царица беспрерывно осыпают его деньгами. Наконец, вы догадываетесь, сколько он выжимает из просителей, которые приходят ежедневно умолять его походатайствовать за них? Так что, у "святого мужа" нет недостатка в средствах.

— Что делает он со всеми этими деньгами?

— Распутин очень щедр: он много денег раздает. Потом, он покупает землю в своем селе, в Покровском, и строит там церковь. У него есть кой-какие капиталы в банках на черный день, потому что он довольно сильно беспокоится о своем будущем.

— То, что вы рассказываете мне, укрепляет меня в моей первоначальной идее… У Распутина есть уязвимое место, если он любит расширять свои земельные владения, строить церкви, делать вклады в банк. Ваши политические друзья должны были бы попытаться подкупить его.

— Нет, господин посол, затруднение не в том, как предложить Распутину денег — он примет деньги от кого угодно. Трудно заставить его играть роль, потому что он никакой роли повести не способен. Не забывайте, что Распутин — безграмотный мужик.

— Он, однако, не глуп.

— Он прежде всего хитер. Его кругозор очень узок. Он ничего не понимает в политике. Нельзя его ввести в курс непривычных для него идей и соображений. Никакая связная беседа, никакая серьезная и последовательная дискуссия с ним невозможны. Он умеет лишь повторять подсказанное ему.

— Распутин, однако, много прибавляет от себя.

— Да, он прибавляет непристойные жесты и мистическую чепуху. Но люди, пользующиеся им, присматривают. И Распутин знает, что за ним шпионят, что читают его корреспонденцию, следят за его поведением и знакомствами. Под предлогом охраны дворцовая полиция генерала Воейкова неотступно следует за ним по пятам. Распутину известно, что в его собственной партии есть враги, соперники, завистники, которые стараются под шумок очернить его перед царем и царицей, подставить ему ножку. Наконец, он боится, как бы ему не нашли замену. Вы, вероятно, слышали разговоры о черногорском красавце, отце Мардарии, и об идиоте Мите Коляба, его нынешних соперниках. И есть, должно быть, другие, которых нам готовят за кулисами. Распутин слишком хорошо понимает опасность своего положения и слишком умен, чтобы не оставаться верным своей партии. Будьте уверены, если бы ему сделали подозрительное предложение, он немедленно сообщил бы об этом Воейкову…

На этом наш разговор оборвался. Сегодня я снова завел беседу почти в тех же выражениях с одним из моих информаторов, С., принадлежащим к националистским и православным кругам Москвы.

— Увы, — сказал он мне, — боюсь, что мы на днях падем еще ниже Распутина.

— Возможно ли это?

— Не сомневаюсь… В области несуразного нет пределов. Если бы Распутин исчез, мы не преминули бы сильно пожалеть о нем.

— Кто же мог бы заставить нас пожалеть?

— Митя Коляба, например…

Для обоснования своих опасений С. сообщил мне некоторые сведения об этой личности, о которой мне известны только ее прежние сношения с монахом Иллиодором Царицынским и отцом Иоанном Кронштадтским.

Митя Коляба такой же слабоумный, блаженный, юродивый, как тот, который произносит роковые слова в "Борисе Годунове". Он родился около 1865 г. в окрестностях Калуги. Митя — глухой, немой, полуслепой, кривоногий, с кривым позвоночником, с двумя обрубками вместо рук. Его мозг, атрофированный, как и его члены, вмещает лишь небольшое число рудиментарных идей, которые он выражает гортанными звуками, заиканием, ворчанием, мычанием, визжанием и непорядочной жестикуляцией своих обрубков. В течение нескольких лет его призревали из милости в монастыре в Оптиной пустыни, близ Козельска. Однажды в Мите заметили странные приступы волнения с промежутками оцепенения, похожие на экстаз. В 1901 г. его повезли в Петроград, где царь и царица высоко оценили пророческое ясновидение Мити, хотя они были в то время в полном подчинении у мага Филиппа. Во время несчастной Японской войны Митя Коляба, казалось, призван был сыграть крупную роль. Но неловкие друзья впутали его в эпическую ссору Распутина с епископом Гермогеном. Митя вынужден был на время исчезнуть, чтобы избежать мести своего страшного соперника. В настоящее время он живет в небольшой тайной секте и ждет своего часа.

Пятница, 11 июня 1915 г.

Несколько дней тому назад Москва заволновалась. В народе стали распространяться слухи об измене, громко обвиняли царя, царицу, Распутина и всех лиц, пользующихся влиянием при дворе.

Серьезные беспорядки вспыхнули вчера и продолжаются сегодня. Большое число магазинов, принадлежащих немцам или с немецкими фамилиями на вывесках, разгромлено.

Воскресенье, 13 июня 1915 г.

Московские беспорядки носили серьезный характер, о котором не упоминали отчеты прессы.

На знаменитой Красной площади, свидетельнице стольких исторических событий, толпа поносила царя и царицу, требуя заключения царицы в монастырь, низложения царя, передачи короны великому князю Николаю, повешения Распутина.

Шумные манифестации отправились к Марфа-Мариинскому монастырю, где игуменьей состоит Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова Сергея. Эту женщину, которая все свое время посвящает исправительным и благотворительным учреждениям, осыпали оскорблениями, так как население Москвы давно уверено, что она германская шпионка и даже скрывает в монастыре своего брата, великого герцога Гессенского.

Известия об этих событиях привели в уныние Царское Село. Императрица обвиняет князя Юсупова, московского генерал-губернатора, который, по непредусмотрительности и слабости, не сумел защитить царскую семью от таких оскорблений.

Царь принял вчера председателя Думы Родзянко, который изо всех сил настаивал на немедленном созыве Думы. Царь благосклонно слушал, но ничем не обнаруживал своих намерений.

Воскресенье, 18 июля 1915 г.

За последние три дня опасность положения русских войск значительно возросла: им приходится не только бороться с неудержимым натиском австро-германцев между Бугом и Вислой — им приходится также выдерживать двойное наступление, недавно начатое неприятелем на севере, между На-ревом и Курляндией.

В районе Нарева германцы заняли укрепленные линии на Млаве, где они взяли 17 000 пленных. В Курляндии немцы переправились через Виндаву, захватили город Виндаву и угрожают Митаве, которая находится всего в 50 километрах от Риги.

Это положение, по-видимому, укрепляет царя в тех намерениях, о которых он так кстати возвестил в своем манифесте от 27 июня. Он только что дал отставку обер-прокурору Синода, Саблеру, орудию мирной и германофильской партии, вассалу Распутина. Саблера заменил Александр Дмитриевич Самарин, предводитель дворянства Московской губернии. У Самарина высокое общественное положение, широкий и сильный ум. Выбор царя превосходен.

Понедельник 19 июля 1915 г.

Опала, поразившая вчера главного прокурора Синода, настигла сегодня министра юстиции Щегловитова, по духу абсолютизма и реакции нисколько не уступавшего Саблеру. Его преемник Александр Алексеевич Хвостов — член Государственного совета, честный и нейтральный чиновник. После отставки Маклакова, Сухомлинова, Саблера, Щегловитова в правительстве не остается ни одного министра, который не был бы сторонником союза с Францией и Великобританией и продолжения войны с Германией и Австро-Венгрией. С другой стороны, отмечают, что Саблер и Щегловитов были главными союзниками Распутина.

Графиня Н. сказала мне: "Царь воспользовался своим пребыванием в Ставке для того, чтобы принять эти важные решения… Он ни с кем не советовался, даже с царицей… Когда известие об этом дошло до Царского Села, Александра Федоровна была потрясена. Она даже отказывалась верить этому… Госпожа Вырубова была в отчаянии… Распутин заявляет, что все это предвещает великие бедствия".

Четверг, 22 июля 1915 г.

Распутин только что уехал в свое родное село Покровское, возле Тюмени, в Тобольской губернии. Его поклонницы, "распутницы", как их прозвали, уверяют, что он отправился отдохнуть "по совету своего врача" и скоро вернется. На самом же деле царь предписал ему покинуть столицу.

Это новый обер-прокурор Синода добился приказа о выезде.

Едва вступив в должность, Самарин заявил царю, что не в состоянии будет исполнять свои обязанности, если Распутин продолжит вмешиваться за кулисами в церковное управление. Затем, ссылаясь на свое старинное московское происхождение, на свой титул предводителя дворянства, Самарин описал прискорбное раздражение, которое вызывают в Москве скандалы Гришки и которое наносит урон престижу августейшего имени. Наконец Самарин решительно заявил:

— Через несколько дней соберется Дума. Я знаю, что несколько депутатов намерены интерпеллировать меня о Григории Ефимовиче и его закулисных махинациях. Моя совесть обязывает меня сказать все, что я думаю.

Царь ответил только:

— Хорошо. Я подумаю.

Четверг, 29 июля 1915 г.

Проходя через сквер на берегу Фонтанки, у мрачного дворца, в котором 23 марта 1801 г. Павел I так ловко был спроважен в лучший мир, я встретил Александра Сергеевича Танеева.

Государственный секретарь, гроссмейстер двора, член Государственного совета, директор Собственной его величества канцелярии, Танеев, отец Анны Вырубовой и один из главных покровителей Распутина.

Мы вместе сделали небольшой круг по скверу. Он расспрашивал меня о войне. Я выразил абсолютный оптимизм и ждал, что он ответит. Сначала Танеев как будто соглашался со всем, что я говорю, но скоро во фразах, более или менее прикрыто, он начал изливать свои беспокойство и печаль.

Он сказал: "Ища аргументов в пользу вегетарианства, Толстой кончает одну из своих статей описанием отвратительной бойни: "Резали свинью. Один из ассистентов полосовал ей ножом шею. Животное издавало пронзительное и жалобное хрюканье: был момент, когда оно вырвалось из рук своего палача и побежало, обливаясь кровью. Издали, так как я близорук, я не различал подробностей сцены; я видел только тело свиньи, розовое, как тело человека, и слышал ее отчаянное хрюканье. Но кучер, сопровождавший меня, пристально смотрел на все, что происходило. Свинью снова поймали, повалили и довели до конца кромсанье. Когда хрюканье прекратилось, кучер испустил глубокой вздох. Возможно ли, сказал он наконец, возможно ли, чтоб они не ответили за это"".

За три месяца, с тех пор, как русская кровь течет беспрерывно на равнинах Польши и Галиции, сколько мужиков должны были подумать: "Возможно ли, чтоб они не ответили за все это"!

Пятница, 30 июля 1915 г.

Сессия Думы откроется через три дня. Но много депутатов уже съехалось в Петроград, и Таврический дворец очень оживлен.

Из всех губерний несется один и тот же крик: "Россия в опасности. Правительство и режим ответственны за военные неудачи. Спасение страны требует прямого содействия и беспрерывного контроля народного представительства. Более чем когда-либо русский народ готов продолжать войну до победы…" Слышны также почти во всех группах резкие, открытые протесты против фаворитизма и взяточничества, против германских влияний при дворе и в высшей администрации, против Сухомлинова, Распутина, царицы.

С другой стороны, депутаты крайней правой фракции, члены "Черного блока", оплакивают уступки, сделанные царем либерализму, и энергично высказываются за резкую реакцию.

Пятница, 13 августа 1915 г.

Очень активный и даже несколько экзальтированный корифей "либерального национализма", бывший гвардейский офицер С., просил меня вчера принять его для продолжительной конфиденциальной беседы.

Я принял его сегодня днем. И, как бы ни привык к пессимизму, был поражен серьезным, сосредоточенным, скорбным выражением его лица.

— Никогда я так не беспокоился, — сказал С. — Россия в смертельной опасности. Ни в один из периодов своей историй она не подвергалась большей опасности. Немецкий яд, два века действующий в ее жилах, убивает страну. Россию может спасти только народная революция.

— Революция во время войны… Вы забыли о войне…

— Нет, право, не забыл. Революция, какой я ее предвижу и какую желаю, была бы единовременным освобождением всего народного динамизма: великолепным освобождением всей славянской энергии… После нескольких дней неизбежных потрясений, допустим даже месяца смуты и паралича, Россия восстала бы в величии, какого вы и не подозреваете. Вы увидели бы тогда, какие запасы моральной энергии таятся в русском народе. Он обладает неисчислимыми резервами мужества, воодушевления, благородства. Это величайший в мире очаг идеализма.

С. продолжал превозносить магическое действие возрождения, которого он ждет от народного восстания.

— Прежде всего надо бить в верхушку, в голову, — сказал он. — Царь мог бы быть оставлен на троне, потому что, если ему и недостает воли, он в сущности все-таки патриот. Но царицу и ее сестру, великую княгиню Елизавету Федоровну, московскую игуменью, надо бы заточить в монастырь на Урале, как делали некогда при наших великих царях. Затем весь "потсдамский двор", всю клику балтийских баронов, всю камарилью Вырубовой и Распутина надо сослать в глубь Сибири. Наконец, великий князь Николай Николаевич должен немедленно сложить с себя обязанности главнокомандующего…

— Великий князь Николай Николаевич… Вы не верите его патриотизму? Вы не считаете его достаточно русским, достаточно антинемцем? Чего же вам еще надо?..

— Я согласен с вами, что он патриот, что он обладает волей. Но он слишком плохо справляется со своей задачей. Это не вождь, это икона. А нам нужен вождь.

С. закончил разговор, набросав портрет армии, который оказался слишком верным:

— Армия все еще поражает героизмом и самоотверженностью, но она не верит больше в победу, она наперед осознает себя принесенной в жертву, как стадо, которое ведут на бойню. В один прекрасный день, может быть скоро, наступят полное уныние, пассивная покорность, армия будет без конца отступать, не станет больше бороться, сопротивляться.

Я возразил, что военное положение, как бы оно ни было плохо, далеко не отчаянное. Народное движение, во главе которого стала Дума, обнадеживает. И при методичности, упорстве и энергии все прошлые ошибки могут быть еще исправлены.

— Нет! — воскликнул С. с мрачной энергией. — Нет! Дума не в состоянии бороться с официальными и закулисными силами, которыми располагает немецкая партия.

Воскресенье, 22 августа 1915 г.

Распутин недолго оставался в своей сибирской деревне. Он вернулся три дня тому назад, у него уже были продолжительные беседы с царицей.

Царь на фронте.

Среда, 25 августа 1915 г.

Когда я вышел сегодня утром к Сазонову, он немедленно объявил мне бесстрастным официальным тоном:

— Господин посол, я должен сообщить вам о важном решении, только что принятом его величеством императором. Прошу вас хранить это в тайне. Его величество решил освободить великого князя Николая Николаевича от обязанностей главнокомандующего, назначив его наместником на Кавказ, вместо Воронцова-Дашкова, которого состояние здоровья вынуждает выйти в отставку. Его величество лично принял высшее командование армией.

Я спросил:

— Вы сообщаете мне не о намерении, а о твердом решении?

— Да, это непреложное решение императора, он объявил его вчера своим министрам, добавив, что он не допускает никакого обсуждения.

— Будет ли император фактически главнокомандующим?

— Да, в том смысле, что впредь он будет жить в Ставке и высшее руководство операциями станет исходить от него. А что касается подробностей командования, то их император поручит новому начальнику Главного штаба, которым станет генерал Алексеев. Впрочем, Ставка будет переведена ближе к Петербургу, вероятно в Могилев.

Мы некоторое время молчали и смотрели друг на друга. Потом Сазонов продолжил:

— Теперь, когда я официально сообщил вам все, что должен был, мой дорогой друг, могу вам признаться, что я в отчаянии от принятого царем решения. Вы помните, что в начале войны он хотел уже стать во главе своих войск, и все его министры, я первый, умоляли его не делать этого. Наши возражения имеют теперь еще больше оснований. По всей вероятности, наши испытания не скоро кончатся. Нужны месяцы для того, чтобы реорганизовать армию и дать ей возможность продолжать бой. Что произойдет в это время? До каких пор мы вынуждены будем отступать? Не страшно ли подумать, что впредь царь лично будет ответственен за все несчастья, которые нам угрожают. И если по вине одного из наших генералов мы потерпим поражение, это будет не только военное поражение, но одновременно поражение политическое и династическое.

— Но по каким мотивам царь решился на такую важную меру, не пожелав даже выслушать своих министров? — спросил я.

— По многим мотивам. Прежде всего, потому что великий князь Николай не справился со своей задачей. Он человек энергичный, пользуется доверием в армии, но у него нет ни знаний, ни кругозора, необходимых для руководства операциями такого масштаба. Как стратег, Алексеев стоит гораздо выше его. Поэтому мне было бы вполне понятно, если бы Алексеев был назначен главнокомандующим.

Я настаивал:

— Какие еще мотивы заставили царя решиться принять командование на себя?

Сазонов на мгновение остановил на мне печальный и усталый взгляд. Затем как-то неуверенно ответил:

— Царь, вероятно, хотел показать, что для него настал час использовать высшую прерогативу монарха — стать во главе своих войск. Никто не сможет впредь усомниться в его юле продолжать войну до последних жертв. Если у него были еще другие мотивы, я предпочитаю не знать их.

После этих сибиллических слов я расстался с Сазоновым.

Вечером я узнал из надежного источника, что опала великого князя Николая давно готовилась его непримиримым врагом, бывшим военным министром, генералом Сухомлиновым, который, несмотря на свои скандальные злоключения, сохранил тайное влияние на царя и царицу. Ход военных операций, в особенности в последние месяцы, доставлял ему слишком много поводов списать все несчастья армии на неспособности главнокомандующего. Кроме того, именно Сухомлинов, при поддержке Распутина и генерала Воейкова, мало-помалу убедил царя и царицу, что великий князь Николай старается создать себе в войсках и даже в стране нездоровую популярность в надежде занять трон при помощи восстания. Приветствия в адрес великого князя во время недавних беспорядков в Москве дали его врагам в руки очень сильный аргумент.

Царь, однако, не решался на такую важную меру, как смена главнокомандующего, в самый критический фазис общего отступления. Участники интриги представили тогда царю дело так, что терять время больше нельзя. В самом деле, генерал Воейков, который заведует царской охраной, заявил, что его полиция напала на след заговора против царя и царицы, главным участником которой был один из состоящих при них офицеров. Царь все еще противился. Тогда апеллировали к религиозному чувству. Царица с Распутиным неустанно повторяли императору: "Когда трон и отечество в опасности, место самодержца — во главе его войск. Предоставить это место другому значит нарушить волю Божью".

Впрочем, "старец", чрезвычайно болтливый от природы, не скрывает того, каким языком он говорит в Царском Селе. Он вчера рассказывал об этом в тесном кругу, где битых два часа разглагольствовал с тем импровизированным, стремительным и беспорядочным воодушевлением, которое делает его иногда очень красноречивым. Насколько я могу судить по дошедшим до меня обрывкам речей Распутина, доводы, которые он приводит царю, выходят далеко за пределы актуальных вопросов политики и стратегии: Распутин защищает тезис религиозный. Из его красочных афоризмов, из которых многие, вероятно, просуфлированы друзьями Распутина в Синоде, выступает доктрина: "Царь не только вождь и светский повелитель своих подданных. Священное помазание коронования налагает на него по отношению к ним бесконечно высокую задачу; оно делает его их представителем, заступником и ходатаем перед Всевышним Судией. Таким образом, оно обязывает царя принимать на себя все ошибки и несправедливости так же, как и все испытания и страдания своего народа, отвечать за первые и вести счет вторым перед Богом…"

Воскресенье, 29 августа 1915 г.

Впервые за Распутина взялась пресса. До сего дня цензура и полиция защищали его от всякой критики в газетах. Кампанию открыли "Биржевые ведомости".

Откровенно рассказано о прошлом Распутина, его темном происхождении, воровстве, кутежах, разврате, интригах, скандальных связях с высшим обществом, с высшими сановниками и высшим духовенством. Но с большим тактом автор избежал всякого намека на близость Распутина к царю и царице.

Автор этих разоблачений задается вопросом: как это может быть, чтобы такой гнусный авантюрист мог так долго издеваться над Россией? Не поразительно ли, что официальная Церковь, Священный синод, аристократия, министры, Сенат, множество членов Госсовета и Думы могли сговориться с таким канальей? Не является ли это самым страшным обвинением, какое только можно формулировать против режима?.. Вчера еще политический и социальный скандал, вызываемый именем Распутина, казался совершенно естественным. Сегодня Россия требует прекращения его…

Хотя сообщенные "Биржевыми ведомостями" факты и анекдоты давно всем известны, разоблачение тем не менее производит сильное впечатление. Восхищаются тем, что новый министр внутренних дел князь Щербатов разрешил напечатать эту диатрибу, но все единодушно предсказывают, что он недолго сохранит свой портфель.

Воскресенье, 5 сентября 1915 г.

Царь выехал вчера в Ставку, где он сегодня приступает к исполнению обязанностей главнокомандующего.

Перед отъездом царь подписал изумившее и огорчившее всех постановление: он без всякой мотивировки дал отставку начальнику своей военной канцелярии князю Владимиру Орлову.

Связанный с Николаем двадцатилетней дружбой, посвященный, благодаря своей должности, в повседневную и интимную жизнь царя, но всегда сохранявший независимость характера и откровенность с императором, Орлов не переставал вести борьбу против Распутина. Впредь среди приближенных царя и царицы не останется ни одного лица, которое не было бы покорно "старцу".

Воскресенье, 12 сентября 1915 г.

Положение русских войск в Литве быстро ухудшается. К северо-востоку от Вильны неприятель форсированным маршем продвигается через Вилькомир к Двинску. Кавалерийские патрули противников доходят уже до железной дороги у Свен-цян, единственной артерии, соединяющей Вильну с Двинском, Псков с Петроградом. Южнее, после упорных боев при впадении Зелвянки в Неман, неприятель у Лиды угрожает большой дороге из Вильны в Пинск. Следовательно, придется поспешно эвакуировать жителей Вильны.

Вот несколько точных сведений об условиях, при которых князю Владимиру Орлову пришлось оставить ответственный пост, который он в течение стольких лет занимал при царе.

Владимир Николаевич узнал о своей опале косвенно и случайно. Царь, извещая великого князя Николая о том, что он назначается наместником на Кавказе, прибавил к своему письму постскриптум: "Что касается Владимира Орлова, которого ты так любишь, я уступаю его тебе; он сможет быть тебе полезным в гражданских делах". Великий князь, близкий друг Орлова, тотчас послал к нему одного из своих адъютантов спросить, что означало это неожиданное решение. Спустя несколько часов Орлов узнал, что царь, готовясь выехать в Ставку, вычеркнул его фамилию из списка лиц, которым назначены места в царском поезде. Из этого Орлов сделал вывод, что Николай не хочет его больше видеть. С полным достоинством Орлов воздержался от всякой жалобы, от всякого упрека и отправился в Тифлис.

Среда, 15 сентября 1915 г.

Вечером я обедал в одном нейтральном доме с Максимом Ковалевским, Милюковым, Маклаковым, Шингаревым, с Главным штабом, с цветом либеральной партии. В любой стране этот обед был бы вещью самой естественной. Здесь же пропасть между официальным миром и прогрессивными элементами так глубока, что я ожидаю, как сильно будут критиковать меня в благонамеренных кругах. А между тем это люди безупречной честности, глубоко культурные, меньше всего революционеры. Весь их политический идеал резюмируется конституционной монархией. Поэтому Милюков, крупный историк, автор "Очерков по истории русской культуры", мог сказать в первой Думе: "Мы не оппозиция против его величества, мы оппозиция его величества".

Когда я пришел, все окружали Ковалевского и с удрученным видом о чем-то оживленно говорили. Они только что узнали, что правительство решило отсрочить созыв Думы. Таким образом, розовые надежды, возбужденные шесть недель тому назад в начале сессии, уже сведены к нулю. Создание ответственного министерства — химера. Победил "черный блок" — это торжество личной власти, самодержавного абсолютизма и закулисных сил…

Весь обед проходил в расшифровывании мрачных перспектив, открывающихся благодаря этому неожиданному возвращению реакции.

После ужина какой-то журналист сообщил, что указ об отсрочке созыва Думы был подписан сегодня днем и будет опубликован завтра.

Я, Ковалевский и Милюков уединились в углу салона. Они сообщили мне, что ввиду оскорбления, нанесенного народному представительству, хотят уйти из смешанных комиссий, недавно образованных при Военном министерстве для интенсифицирования работы заводов.

Я энергично указал на то, насколько такое их поведение было бы неуместно, даже преступно.

— Не мое дело входить в оценку ваших мотивов и ваших политических расчетов. Но как посол союзной Франции, принявшей участие в войне для защиты России, я имею право напомнить вам, что перед лицом неприятеля вы должны воздержаться от всякого акта, от всякой манифестации, которые могли бы ослабить вашу военную мощь.

Они обещали мне подумать. В заключение Ковалевский сказал:

— Эта отсрочка созыва Думы — преступление. Если бы хотели ускорить революцию, нельзя было бы придумать ничего лучше.

Я спросил его:

— Вы думаете, что настоящий кризис может привести к революционным потрясениям?

Он обменялся взглядом с Милюковым. Затем, устремив на меня свой светлый, умный взгляд, он ответил:

— Поскольку это будет зависеть от нас, во время войны революции не будет… Но скоро, может быть, это не от нас будет зависеть.

Вторник, 12 октября 1915 г.

Госпожа Вырубова сказала вчера вечером в некоем благочестивом доме, где молятся на Распутина, что хорошее настроение, уверенность, бодрость, наблюдаемые мною у царя, вызваны главным образом восторженными похвалами, которыми осыпает его царица с тех пор, как он ведет себя "настоящим самодержцем". Императрица беспрерывно повторяет царю: "Теперь вы достойны ваших величайших предков. Я уверена, что они гордятся вами и с высоты небес благословляют вас… Теперь, когда вы вступили на путь, указанный Божественным провидением, я больше не сомневаюсь в нашей победе как над внешними, так и над внутренними врагами. Вы спасаете одновременно страну и трон… Как мы были правы, что послушались нашего дорогого Григория. Как его молитвы перед Богом помогают нам…"

Оказывает ли Распутин на царя такое же влияние, как и на царицу? Нет, разница значительная.

Александра Федоровна по отношению к "старцу" находится как бы в состоянии гипноза. Какое бы он ни высказал мнение, какое бы желание ни формулировал, она тотчас соглашается, повинуется. Идеи, которые он ей внушает, входят в ее мозг, не вызывая ни малейшего сопротивления. Со стороны царя подчинение гораздо менее пассивно, гораздо менее полно. Он, конечно, верит, что Григорий "человек Божий", однако сохраняет по отношению к нему большую долю своей свободной воли. Он никогда не уступает ему сразу. Эта относительная независимость обнаруживается в особенности, когда "старец" вмешивается в политику. Тогда Николай II отделывается молчанием и недомолвками. Он уклоняется от тягостных вопросов, оттягивает решительный ответ; во всяком случае, подчиняется лишь после долгой внутренней борьбы. Но в области нравственной и религиозной царь сильно подчинен влиянию Распутина. Император черпает в этом подчинении много силы и спокойствия, как он признался недавно одному из своих адъютантов, Д., сопровождавшему царя во время прогулки.

"Я не объясняю себе, почему князь Орлов был так вооружен против Распутина, — сказал ему царь. — Он не переставал дурно отзываться о нем и повторял мне, что дружба с Распутиным гибельна для меня.

Как раз наоборот. Вот посмотрите: когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтоб тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели…"

Суббота, 9 ноября 1915 г.

Реакционное влияние, унесшее месяц тому назад министра внутренних дел Щербатова и обер-прокурора Синода Самарина, получило еще одну жертву: министр земледелия Кривошеин освобожден от исполнения своих обязанностей под туманным предлогом состояния здоровья.

С качествами прекрасного администратора Кривошеин соединяет редко встречающийся в России темперамент государственного человека. Он, без сомнения, самый выдающийся представитель либерального монархизма. Кривошеин пал по вине Распутина, обвинявшего его в сношениях с революционерами. А между тем я не думаю, чтобы конституционный идеал Кривошеина выходил за пределы французской хартии 1814 г. И за его религиозное благочестие я готов поручиться не меньше, чем за его лояльность по отношению к династии.

Итак, правительство, возглавляемое Горемыкиным, насчитывает только двух либеральных министров: Сазонова и генерала Поливанова.

Суббота, 8 января 1916 г.

Под влиянием Распутина и его шайки моральный авторитет русского духовенства падает с каждым днем.

Одним из последних фактов, шокировавших сознание верующих, является конфликт, возникший этой осенью между Варнавой и Синодом по поводу канонизации архиепископа Иоанна Тобольского.

Два с половиной года тому назад Варнава был невежественным и беспутным монахом, когда Распутину, другу детства и веселому собутыльнику из Покровского, пришла в голову фантазия сделать его епископом. Это назначение, против которого Синод протестовал, открыло эру крупных религиозных скандалов.

Едва облаченный высоким саном преосвященный Варнава задумал создать в своем епископате место поклонения, которое служило бы одновременно интересам святой Церкви и его личным интересам. Туда стекались бы, конечно, паломники, а также дары, ибо за чудесами дело не стало бы. Распутин сразу же оценил прекрасные перспективы этого благочестивого предприятия. Он, однако, полагал, что для того, чтобы сделать чудеса более надежными, более обильными, более поразительными, следовало бы добыть мощи нового святого или, еще лучше, мощи святого, нарочно для этого случая канонизированного. Распутин часто наблюдал, что новые святые любят проявлять свою чудотворную силу, тогда как давно прославленные, по-видимому, не находят в этом никакого удовольствия.

Под рукой были как раз новые мощи — труп архиепископа Иоанна Максимовича, умершего в Тобольске в 1715 г. Преосвященный Варнава немедленно приступил к процедуре канонизации, но Синод, узнав всю подноготную, приказал отложить церемонию. Епископ ослушался и собственной властью, вопреки всем правилам, издал постановление о причислении архиепископа раба Божьего Иоанна к лику святых. Затем он обратился непосредственно к царю за конфирмацией, необходимой заключительной формальностью всякой канонизации. Царь и на этот раз уступил царице и Распутину: он лично подписал телеграмму, возвещавшую преосвященному Варнаве августейшую конфирмацию.

В Синоде клика Распутина ликовала. Но большинство членов коллегии решили не допускать такого скандального нарушения канонических законов. Обер-прокурор Самарин, которого, по настоянию московского дворянства, царь как раз в это время выбрал в преемники подхалиму Саблеру, всеми силами поддерживал протестантов. Не доложив даже царю, он вызвал из Тобольска преосвященного Варнаву и велел ему отменить постановление о канонизации. Епископ ответил решительным и дерзким отказом: "Мне все равно, что может говорить и думать Синод. С меня довольно телеграммы о конфирмации, которую я получил от его величества…" Тогда, по инициативе Самарина, Синод постановил, что презревший канонические законы епископ будет лишен кафедры и сослан в монастырь. Но на это тоже надо было получить санкцию царя. Самарин мужественно взялся уговорить царя. Он употребил все свои красноречие, энергию и благочестие. Николай II слушал его с выражением досады, нервно жестикулируя. Наконец он сказал: "Моя телеграмма епископу была, может быть, очень некорректна. Но что сделано, то сделано. И я сумею заставить всех уважать мою волю".

Через восемь дней обер-прокурор Самарин был заменен никому не известным раболепным чиновником, приятелем Распутина, Александром Волжиным. А вскоре председатель Синода, преосвященный Владимир, митрополит Петроградский, был переведен митрополитом в Киев, чтобы уступить высший религиозный сан в империи другой креатуре Распутина, архиепископу Владикавказскому, преосвященному Питириму.

Четверг, 3 февраля 1916 г.

Одновременно с выходом в отставку председателя Совета министров Горемыкина получил отставку министр внутренних дел Алексей Николаевич Хвостов. Штюрмер займет оба эти поста.

Опала Хвостова — дело рук Распутина. С некоторого времени между ними шла борьба не на живот, а на смерть. На этот счет распространяются самые вздорные, самые фантастические слухи. А именно утверждают, что Хвостов хотел убить Распутина при помощи преданного ему агента Бориса Ржевского совместно с бывшим другом Распутина, ставшим его злейшим врагом, монахом Иллиодором, проживающим в настоящее время в Христиании. Но директор департамента полиции, креатура Распутина, перехватил доказательства заговора и передал их прямо царице. Вот чем объясняется неожиданное смещение министра.

Суббота, 5 февраля 1916 г.

Последние три дня я со всех сторон собирал сведения о новом председателе Совета министров, и то, что я узнал, меня не радует.

Будучи шестидесяти семи лет, он ниже посредственности: ограниченный ум, мелочная душа, низменный характер, никакого опыта, никакого знания в крупных делах. При этом он обладает довольно изощренным талантом к хитрости и лести.

Семья его — германского происхождения, как показывает уже фамилия; он внучатый племянник барона Штюрмера, бывшего комиссаром австрийского правительства, сторожившим Наполеона на острове Святой Елены.

Ни личные качества Штюрмера, ни его административная карьера, ни общественное положение не давали права на высокий пост, который ему вверен, ко всеобщему удивлению. Но назначение Штюрмера становится понятным, если допустить, что его выбрали, как орудие, то есть именно за незначительность и гибкость. Выбор этот был сделан под влиянием камарильи царицы и энергично поддержан Распутиным перед царем, с которым Штюрмер близко связан. Это предвещает нам "счастливые" дни.

Среда, 9 февраля 1916 г.

Вот точное изложение таинственных обстоятельств, приведших к опале министра внутренних дел Алексея Хвостова. Они дают грустное освещение внутренней подоплеке режима.

Когда в октябре прошлого года Алексей Хвостов получил портфель министра внутренних дел, назначение это было сделано царем в том числе по настоянию Распутина и госпожи Вырубовой. Великосветский мошенник, князь Андронников, близкий приятель "старца", его обычный маклер, главный сводник, играл в этом деле очень активную роль. Таким образом, назначение Хвостова было победой камарильи царицы.

Но скоро возник личный конфликт между новым министром и его товарищем министра, хитрым директором департамента полиции Белецким. В этом мире низких интриг, ревнивого соискательства и тайного соперничества царят взаимное недоверие и бесконечные ссоры. Хвостов, таким образом, мало-помалу оказался в ссоре со всей шайкой, поставившей его у власти. Тогда, чувствуя себя погибшим, он тайно направил пушки на своих. А так как его честолюбие состоит главным образом из цинизма, смелости и гордости, Хвостов тотчас сообразил, какую великолепную роль он мог сыграть, избавив Россию от Распутина.

Как раз в это время он узнал, что монах Иллиодор, известный своей прежней связью со старцем, ставший потом его смертельным врагом и вынужденный в настоящее время жить в изгнании в Христиании, закончил книгу, полную скандальных разоблачений его сношений со двором и Гришкой.

Хвостов немедленно сделал попытку приобрести рукопись, в которой он надеялся получить всемогущее орудие для того, чтобы заставить царя прогнать Распутина, а то и развестись с царицей. Но, вполне основательно не доверяя официальной полиции, Хвостов не хотел посвящать в это дело охранку и отправил в Христианию одного из своих личных агентов, журналиста, уже неоднократно подвергавшегося осуждению, Бориса Ржевского. В то время, когда последний готовился пробраться через Финляндию в Норвегию, его жена, оставшаяся в Петрограде и хотевшая ему отомстить за грубость, донесла о всей махинации Распутину, который немедленно призвал своего друга Белецкого. Этот сановник обладает всеми профессиональными качествами, находчив и хитер, не знает колебаний, не допускает другого принципа, кроме государственной пользы, и способен на все для сохранения царской милости. Он немедленно решил схватить своего министра с поличным.

Маневр был деликатный. Белецкий поручил осуществить его одному из своих лучших исполнителей, жандармскому полковнику Туфаеву, который был в тот день дежурным в Белоострове на финляндской границе. По прибытии поезда на эту станцию Борис Ржевский устремился в буфет. Полковник Туфаев, поджидавший при проходе, сделал вид, будто Ржевский толкнул его, и, якобы теряя равновесие, сапогом наступил журналисту на ногу. Ржевский взвыл от боли, а офицер притворился, будто принял этот крик за оскорбление. Поставленные тут же два жандарма схватили нахала и отвели в помещение бюро. У нею потребовали документы, обыскали. Ржевский сначала заявил, что едет по поручению министра внутренних дел с целью, в которой он никому, кроме его превосходительства, отчета давать не обязан. Ему якобы не поверили, стали донимать его вопросами… как умеет охранка донимать людей, которые попадаются ей в руки. Ржевского основательно "обработали". Испугавшись и сообразив, чего добивается охранка, Ржевский заявил наконец, что получил от Хвостова поручение организовать вместе с Иллиодором убийство Распутина… Его показания записали в протокол, который был отправлен к директору департамента полиции, а последний немедленно доставил документ в Царское Село. На следующий день Хвостов больше не был министром.

Воскресенье, 13 февраля 1916 г.

Возрастающее расположение царицы, которым, по-видимому, пользуется Штюрмер, и доверие, которое ему в кредит оказывает царь, поддерживают сильное брожение в Синоде. Вся распутинская клика торжествует. Митрополит Питирим, епископ Варнава и Исидор чувствуют себя уже хозяевами духовной иерархии. Они возвещают близкую и радикальную чистку высшего духовенства, то есть принесение в жертву всех епископов, игуменов и архимандритов, которые еще отказываются преклониться перед мистиком-эротоманом из Покровского потому, что видят в нем антихриста. В последние дни распространяются списки подлежащих опале и смещению, даже списки подлежащих ссылке в те отдаленные сибирские монастыри, откуда никто не возвращается.

Поют осанну и у "матерей Церкви", у графини И. и госпожи Г.

Бывший министр Кривошеин, подавленный, с отчаянием и отвращением сказал мне вчера:

— То, что происходит, и то, что готовится, отвратительно. Никогда еще Синод не падал так низко… Именно так надо было бы действовать, стремясь истребить в народе всякое уважение к религии, всякую веру. Что вскоре останется от Православной церкви? В тот день, когда царизм, находясь в опасности, захочет опереться на нее, он не найдет ничего… Я тоже начинаю верить, что Распутин — антихрист.

Вторник 15 февраля 1916 г.

Несколько дней тому назад великая княгиня Мария Павловна дала мне понять, что ей приятно было бы пообедать в посольстве, "в тесном кругу". Я пригласил ее на сегодняшний вечер. Я позвал также Сазонова и госпожу Сазонову, сэра Джорджа и леди Джорджину Бьюкенен, генерала Николаева, князя Константина Радзивилла, Димитрия Бенкендорфа.

Согласно этикету императорского двора, я ожидал великую княгиню внизу, у лестницы, где предложил ей руку. Пока мы поднимались по лестнице, она сказала мне:

— Я счастлива находиться в французском посольстве, то есть на французской территории. Я уже давно научилась любить Францию. И с тех пор всегда верила в нее… В настоящее время я чувствую по отношению к вашей родине не только привязанность, но и восхищение и обожание.

Обменявшись несколькими словами с другими гостями, мы направились в столовую. Опираясь на мою руку, великая княгиня тоном признательности прошептала мне на ухо:

— Благодарю вас за то, что вы выбрали мне такое приятное соседство. С вами, с Сазоновым, Бьюкененом я чувствую себя совершенно спокойной. А у меня такая потребность чувствовать себя спокойной… Я уверена, что прекрасно проведу вечер.

За столом мы касались различных злободневных сюжетов, исключая политику. Затем великая княгиня заговорила со мной о своей благотворительной работе в лазаретах, санитарных поездах, приютах для беженцев, профессиональных школах для слепых и увечных и пр. Она вкладывает в эту работу много энергии, ума и души. Затем великая княгиня сообщила мне о проекте, который она выработала в качестве председательницы Императорской академии художеств.

— Немедленно по окончании войны я хотела бы организовать в Париже выставку русского искусства. У нас в церквах скрыты сокровища живописи и ювелирного искусства. Я могла бы показать вам средневековые иконы, такие же прекрасные, такие же трогательные, как фрески Джотто. Можно было бы выставить также декоративные изделия наших крестьян, все эти "кустарные вещи", которые свидетельствуют об оригинальном и многогранном вкусе нашего народа. Пока я держу свою идею про себя. Впрочем, она еще не созрела. Но скоро я постараюсь распространить ее в публике. Злые языки не преминут заявить, что идея преждевременна. Во всяком случае, она доказывает, что я не сомневаюсь в нашей победе…

После обеда она долго разговаривала с Бьюкененом, затем знаком пригласила Сазонова, который сел возле нас.

Сазонов с уважением и симпатией относится к великой княгине Марии Павловне. Он считает ее мужественной, благородной, рассудительной, уверяет, что она никогда не имела случая проявить себя. Сазонов объясняет ее суетность второстепенностью ролей, какие ей всегда отводились. Однажды он даже проговорился: "Вот ей бы быть императрицей. Вначале она, может быть, плохо справлялась бы с задачами, лежащими на царице, но со временем привыкла бы, прекрасно поняла бы свои обязанности и мало-помалу довела бы их исполнение до совершенства".

Я издали наблюдаю за их беседой. Великая княгиня слушала с серьезным вниманием, лицо ее время от времени расцветало искусственной улыбкой. Но Сазонову, такому нервному по темпераменту, такому прямому и искреннему в своих словах, не знакомо искусство владеть лицом и жестами. Так, по одному блеску его глаз, по подергиваниям на лице, по дроби, которую отбивали пальцы на колене, я догадывался, что он изливает перед великой княгиней всю горечь, которая накопилась у него в душе.

В тот момент, когда он уступил место Джорджине, вошла певица Лирического театра Бриан, у которой очень чистое и прелестного тембра сопрано. Она спела нам мелодии Балакирева, Массне, Форе, Дебюсси. Во время антрактов вокруг великой княгини продолжалась оживленная беседа.

Когда подали чай, я подошел к Марии Павловне, которая под предлогом осмотра гобеленов посольства предложила пройтись с ней по салонам. Перед великолепной декорацией Труа "Торжество Мардохея" она меня остановила.

— Сядем, — сказала она грустно. — Все, что Сазонов мне только что рассказывал, ужасно. Царица помешалась, царь ослеплен, ни он, ни она не видят, не хотят видеть, куда их ведут.

— Неужели нет никакой возможности раскрыть им глаза?

— Никакой.

— А вдовствующая императрица?

— Я недавно провела два часа с Марией Федоровной. Мы могли только излить друг перед другом свои жалобы.

— Почему она не поговорит с царем?

— У нее для этого достаточно и мужества, и желания. Но лучше ей воздержаться. Она слишком откровенна, слишком вспыльчива. Лишь только начнет журить сына, сразу раздражается. Она говорит ему иногда противоположное тому, что следовало бы сказать. Она оскорбляет сына. Тогда он становится на дыбы, напоминает матери, что он царь. И они расстаются в ссоре.

— Итак, Распутин все еще на пике славы.

— Более, чем когда-либо.

— Думаете ли вы, ваше высочество, что наш союз в опасности?

— О, нет. Царь останется верен союзу, ручаюсь вам в этом. Но я боюсь, что мы идем к крупным внутренним потрясениям. И, конечно, это отразится на нашей военной промышленности.

— Это равносильно тому, что Россия, не отказываясь прямо от своей подписи, не выполнит всех своих обязанностей союзницы. В таком случае какую пользу может она надеяться извлечь от результатов военных операций? Если русские войска не будут напрягать своих усилий до конца с величайшей энергией, то огромные жертвы, которые вот уже двадцать месяцев приносит русский народ, окажутся совершенно напрасными. Россия не только не получит Константинополя, но потеряет Польшу и, может быть, еще другие территории.

— Это мне только что говорил Сазонов. Он печален, озабочен, очень раздражен противодействием, которое встречает со стороны некоторых из своих коллег. Но, слава богу, он не обнаружил никакого уныния. Наоборот, полон одушевления и решительности.

— Это благородная душа и полный достоинства характер.

— Могу вас уверить, что он очень дружественно относится к Бьюкенену и к вам. Он так свыкся с вами обоими… Но уже становится поздно, мой дорогой посол, надо мне проститься с вами и с вашими гостями.

Когда она простилась со всеми, я предложил ей руку, чтобы проводить ее до вестибюля. Спускаясь по лестнице, она замедлила шаг, чтобы сказать мне:

— Мы, очевидно, вступаем в период тяжелый, даже опасный, приближение которого я давно чувствовала. Мое влияние невелико, и, по многим мотивам, мне приходится соблюдать полную осторожность. Но я вижусь со многими лицами, которые иногда имеют возможность заставить себя выслушать. В этих пределах я буду помогать вам всем своим влиянием. Рассчитывайте на меня.

— Я глубоко признателен вашему императорскому величеству.

Четверг, 24 февраля 1916 г.

Сегодня вечером у меня обедала княгиня П. Я пригласил, кроме того, моего итальянского коллегу маркиза Карлотти и еще человек двадцать, в том числе генерала Николая Врангеля, адъютанта великого князя Михаила.

Открытие Думы послужило главным сюжетом разговоров. Княгиня П. горячо одобрила присутствие царя на церемонии.

— Я не удивлю вас, что этот либеральный жест пришелся очень не по вкусу царице, которая до сих пор не может успокоиться, — заметила она.

— А Распутин?

— "Божий человек" изливается в жалобах и дурных предзнаменованиях.

Генерал Врангель, тонкий скептик, не придал особого значения манифестации царя.

— Поверьте мне, — сказал он. — Для его величества императора самодержавие всегда останется незыблемой догмой.

Суббота, 26 февраля 1916 г.

Недавнее назначение преосвященного Питирима митрополитом Петроградским сделало Распутина полным хозяином Церкви.

Так, Священный синод вынужден был капитулировать, торжественно утвердив канонизацию "раба Божьего" Иоанна Тобольского.

Друг Распутина, циничный епископ Варнава не рассчитывал на такую скорую блестящую победу. В довершение ко всему он будет возведен в сан архиепископа.

Четверг, 23 марта 1916 г.

Обед в посольстве. Я пригласил человек двадцать русских, в том числе Шебеко, бывшего посла в Вене в 1914 г., затем несколько поляков, в том числе графа Потоцкого с супругой, князя Станислава Радзивилла, графа Владислава Велепольского, наконец, несколько приезжих англичан.

После обеда я вел сепаративную беседу с Потоцким и Велепольским. Оба, намекая на сведения, полученные ими из Берлина через Швецию, сказали: Франция и Англия, может быть, победят со временем, но Россия уже проиграла войну; во всяком случае, она никогда не получит Константинополя и за счет Польши помирится с Германией. Орудием этого примирения будет Штюрмер.

Затем одна из приглашенных русских, княгиня В. — благородное сердце, живой и развитой ум, — знаком пригласила меня сесть возле нее.

— В первый раз вы видите меня совершенно обескураженной. — Она вздохнула. — Бодрость меня не покидала до последнего времени. Но с тех пор, как этот ужасный Штюрмер стоит у власти, у меня нет больше надежды…

Я утешил ее лишь наполовину для того, чтобы заставить вполне высказаться. Я настаивал, однако, на гарантии, которую представляет патриотизм Сазонова, в энергичном продолжении войны.

— Да… Но как долго останется он еще у власти? Что готовится без его ведома? Вам известно, что царица его терпеть не может, потому что он никогда не хотел склониться перед подлым негодяем, который позорит Россию. Я вам не называю его, этого бандита, я не могу произнести его имени без того, чтобы не плюнуть…

— Что вы беспокоитесь, огорчены, — это я понимаю. До известной степени я разделяю вашу тревогу. Но опускать руки — о, нет… Чем тяжелее времена, тем более должны мы проявлять твердости. А вы должны проявить твердость более, чем кто-либо, потому что пользуетесь репутацией женщины мужественной и ваше мужество поддерживает многих других.

Она с минуту молчала, как будто прислушивалась к внутреннему голосу. Затем продолжила с серьезной и грустной покорностью:

— То, что я вам сейчас скажу, покажется вам педантичным, несуразным. Тем хуже… Но я очень верю в рок, верю в него, как верили древние писатели — Софокл, Эврипид, которые были убеждены, что боги Олимпа сами подчинены судьбе.

— Me quoque fata regunt… Вы видите, что из нас двоих педант — я, потому что я цитирую вам латынь…

— Что значит ваша цитата?

— Это слова, которые поэт Овидий вкладывает в уста Юпитера и которые значат: "Я тоже подчиняюсь судьбе".

— Ну что же… Со времен Юпитера положение не изменилось. Судьба все правит миром, и само Провидение покорно року. То, что я говорю вам, не очень в духе православия, и я не повторила бы этого перед Синодом. Но меня не оставляет мысль, что рок приближает Россию к катастрофе. Я страдаю от этой мысли, как от кошмара.

— Что вы понимаете под роком?

— О! Я никогда не смогу объяснить вам этого. Я не философ. Каждый раз, когда открываю книгу по философии, я засыпаю. Но очень хорошо чувствую, что такое рок. Помогите мне выразить это.

— Ну, это сила вещей, закон необходимости, естественный порядок вселенной… Эти определения вас не удовлетворяют?

— Нет, совсем не удовлетворяют. Если бы рок был только этим, он не пугал бы меня. Потому что, в конце концов, хотя Россия и очень большая империя, но я не думаю, чтобы ее победа или поражение могли сильно интересовать естественный порядок вселенной… Посмотрите на царя. Разве он не явно предназначен судьбой погубить Россию? Не поражает ли вас его неудачливость? Можно ли накопить в одном царствовании столько разочарований, неудач, несчастий? Все, что он предпринимал — его самые здоровые идеи, самые благоразумные намерения, — все потерпело неудачу или даже обратилось против него. Логически каков должен быть его конец? А царица? Знаете ли в античной трагедии более жалкое создание? А гнусный негодяй, которого я не хочу называть? Он тоже достаточно отмечен роком… Как объясните вы, что в такой исторический момент эти три существа держат в своих руках участь обширнейшей империи? Вы не видите в этом действия фатума? Ну, будьте же откровенны!

— Вы очень красноречивы, но меня отнюдь не убеждаете. Фатум для слабых душ служит лишь предлогом, чтобы покориться… Так как я с самого начала был педантичен, то останусь таковым до конца. Снова приведу вам латинскую цитату. Есть у Лукреция изумительное определение воли: "Fatis avlesa potestas". Это можно перевести так: "Сила, вырванная у рока". Самый пессимистический из поэтов признавал, что можно бороться против рока.

После паузы княгиня В. продолжила с печальной улыбкой:

— Вы счастливы, что можете так думать. Сразу видно, что вы не русский. Я, однако, обещаю вам поразмышлять о ваших словах. Но, ради бога, мой дорогой посол, забудьте все, что я вам сказала. И никому этого не рассказывайте, потому как мне стыдно, что я так разоткровенничалась перед иностранцем.

— Перед союзником.

— Да, перед другом. Но все же — перед иностранцем… Я рассчитываю на вашу скромность. Вы сохраните про себя мои жалобы, не правда ли? А теперь присоединимся к остальным гостям.

Среда, 29 марта 1916 г.

Был у меня сегодня в посольстве бывший председатель Совета министров Коковцов, в котором я очень ценю дальновидный патриотизм и серьезный ум. Он, как всегда, очень пессимистически настроен. У меня даже возникло впечатление, что он сдерживался, чтобы не обнаружить передо мной всего своего отчаяния.

Я заметил, что Коковцов в своем общем диагнозе внутреннего состояния России придает большое значение демократизации русского духовенства. С грустью, от которой дрожал его серьезный голос, он в заключение сказал мне:

— Религиозные силы страны недолго выдержат отвратительное испытание, которому их подвергают. Епископат и высшие духовные должности в настоящее время почти совершенно подчинены клике Распутина. Это какая-то гнусная болезнь, какая-то гангрена, которая скоро разрушит все высшие органы Церкви. Когда я думаю о позорной торговле, которая происходит в известные дни в канцелярии Синода, я плачу от стыда. Но для религиозного будущего России — и я говорю о близком будущем — есть другая опасность, которая представляется не менее страшной: это успех революционных идей в низшем духовенстве, в особенности между молодыми священниками. Вам известно, как плачевно положение наших попов в материальном и моральном отношении. Священник в сельских приходах живет почти всегда в крайней нужде, которая слишком часто заставляет его забывать всякое достоинство, всякий стыд, всякое уважение к своим одеянию и функции. Крестьяне презирают его за лень и пьянство. Кроме того, они беспрерывно ругаются со священником из-за цены треб и таинств и не стесняются при случае даже поколотить. Вы себе не представляете, сколько обиды и злобы накопляется иногда в душе священника… Наши социалисты очень ловко использовали это жалкое положение низшего духовенства. Вот уже лет двадцать, как они ведут деятельную пропаганду среди деревенских священников, в особенности среди молодых. Они завербовывают таким образом не только солдат для армии анархии, но и апостолов и вождей, которые, естественно, оказывают влияние на наши невежественные, мистически настроенные массы. Вы помните гибельную роль, которую играл поп Гапон в беспорядках 1905 года? Он распространял вокруг себя своего рода магнетизм… Человек хорошо осведомленный на днях уверял меня, что революционная пропаганда проникла теперь в духовные семинарии. Вы знаете, что все семинаристы — сыновья священников? Большинство лишено всяких средств. Воспоминания о деревне делают многих из них, по выражению Достоевского, "униженными и оскорбленными", так что их мозг слишком расположен к восприятию семян социалистического евангелия. И в довершение их еще возбуждают против церковной иерархии, рассказывая о скандалах Распутина.

Вторник 25 апреля 1916 г.

Сегодня днем я пил чай у княгини Л., очень приятной седой старой дамы с лицом, сохранившим тонкость черт, и всегда живой речью, обнаруживающей в очаровательной форме широкий кругозор, богатое сердце, снисходительную рассудительность существа, много любившего. Я застал ее вдвоем с верной подругой, графиней Ф., муж которой занимает одну из высших должностей при дворе.

Мой внезапный приход прервал их диалог, должно быть о предмете неприятном: у обеих вид удрученный. Графиня Ф. почти тотчас же ушла.

Я вступил в беседу с княгиней и, кажется, заметил в глубине ее глаз присутствие скорбной неотвязной мысли, что заинтриговало меня.

Тогда я, вспомнив, что граф Ф. стоит в повседневной жизни очень близко к царю и царице и что он не имеет тайн от своей жены, задал своей собеседнице коварный вопрос:

— Как поживает государь? Давно уже я не имел о нем известий.

— Государь все еще в Ставке, и я думаю, он никогда не чувствовал себя так хорошо.

— Он, значит, не приезжал в Царское Село на Пасху?

— Нет. Он даже впервые не был на пасхальной службе с царицей и детьми. Но он не мог уехать из Могилева: говорят, наши войска скоро перейдут в наступление.

— А что поделывает императрица?

На этот простой вопрос княгиня ответила взглядом и жестом, полным отчаяния. Я стал умолять ее объясниться. Она наконец сказала:

— Представьте себе, что в прошлый четверг, когда царица причащалась в Федоровском соборе, она пожелала, она приказала, чтобы Распутин причастился вместе с нею! Об этом и говорила со мной минуту тому назад графиня Ф., мой старый друг. Не плачевно ли это?.. Видите, я все еще не могу успокоиться…

— Да, это прискорбно. Но, в сущности, императрица вполне последовательна. Ведь она верит в Распутина, видит в нем праведника, святого, преследуемого клеветой фарисеев, как преследовали они страдальца Голгофы… Так как он является для нее духовным руководителем и покровителем, ее заступником перед Христом, свидетелем и ходатаем перед Богом, не естественно ли, что она хочет чувствовать его рядом с собой при совершении важнейшего акта ее религиозной жизни?.. Признаюсь, эта бедная, заблудшая душа внушает мне глубокую жалость.

— О, да, пожалейте ее, господин посол, и нас тоже. Потому что, в конце концов, это готовит нам такое будущее!..

"Ничего". Это слово, несомненно, чаще всего можно услышать от русских. Каждую минуту, по всякому поводу вы слышите, как они произносят его с жестом беспечности и покорности: "Ничего". "Это ничего не значит".

Слово это так употребительно, так распространено, что его приходится признать чертой национального характера.

Всегда были эпикурейцы и скептики, проповедующие тщетность человеческих усилий, утешавшиеся мыслью о всеобщей иллюзии — шла ли речь о могуществе, о сладострастии, о богатстве, о наслаждении, Лукреций никогда не упускал случая вставить: "Тщетно".

Совсем другое значение у русского "ничего". Эта общая манера обесценивания предмета желания или утверждения наперед суетности предприятия служит обыкновенно лишь предлогом перед самим собой к тому, чтобы не упорствовать в усилии.

Вот несколько дополнительных подробностей от секретного источника о совместном причащении Распутина и царицы.

Отец Васильев служил обедню в таинственном и сияющем золотом Федоровском соборе — это небольшая церковь архаической формы, стройный купол которой так своеобразно обрисовывается на фоне деревьев императорского парка, как пережиток или призрак московской старины. Царица присутствовала со своими тремя старшими дочерьми. Григорий стоял за ней вместе с госпожой Вырубовой и госпожой Турович. Когда Александра Федоровна приблизилась к иконостасу, чтобы получить причастие, она подмигнула "старцу", который, подойдя, вслед за ней причастился. Затем перед алтарем они обменялись лобызанием мира, причем Распутин поцеловал царицу в лоб, а она у него руку.

В предшествовавшие этому событию дни "старец" проводил долгие часы в молитве в Казанском соборе, где в среду вечером исповедался у отца Николая. Горячие поклонницы Распутина, госпожи Г. и Т., которые почти не покидали его, были поражены его грустным видом.

Распутин уехал вечером в Страстную пятницу в свое село Покровское, куда вслед за ним отправились госпожи Т. и Г.

Пятница, 26 мая 1916 г.

Итог моего дня.

Утром П. принес мне тревожные известия о революционной пропаганде на заводах и в казармах.

В пять часов графиня Н., которая хотя и не принадлежит к партии императрицы, зато близко знакома с госпожой Вырубовой, рассказала мне, что Распутин на днях доказывал царице: "Должны беспрекословно повиноваться Божьему человеку". Затем сообщил ей, что после Пасхи, со времени своего последнего причастия, он чувствует в себе новые силы против своих врагов и считает себя более, чем когда-либо, защитником, посланным Провидением царской фамилии и святой Руси. Тогда Александра Федоровна припала к его ногам со слезами восхищения, моля о благословении.

Сегодня вечером в клубе я подслушал разговор, а котором прозвучала следующая фраза: "Если не распустят Думу, мы погибли". Далее следовала длинная тирада о необходимости немедленно вернуть царизм к чистым традициям московского православия.

В заключение я повторю афоризм, произнесенный госпожой де Тансен о французской монархии в 1740 г.: "Если только Бог сам не приложит руку, физически невозможно, чтобы государство не рухнуло".

Но я думаю, что не пройдет и сорока лет, а то и сорока месяцев, как рухнет русское государство.

Вторник, 30 мая 1916 г.

Графиня Н., подруга госпожи Вырубовой, таинственно пригласила меня на чашку чая. Взяв с меня обещание сохранить тайну, она сказала.

— Я думаю, что Сазонову будет дана отставка, и я хотела сейчас же вас предупредить. Их величества относятся к нему весьма неблагосклонно. Штюрмер ведет против него очень активную кампанию за кулисами.

— Но что же он ставит ему в вину?

— Его либеральные идеи и осторожное отношение к Думе. А также… Вы пообещали сохранить тайну… А также то, что Сазонов слишком подчиняется вашему влиянию и влиянию Бьюкенена… Вы знаете, что царица, к несчастью, терпеть не может Сазонова. Не может простить его отношения к Распутину, которого он называет антихристом. Между тем как Распутин, напротив, утверждает, что Сазонов отмечен печатью диавола.

— Но Сазонов — воплощенное благочестие… А царь что говорит?

— В данный момент он в полном подчинении у императрицы.

— Вы узнали об этом от госпожи Вырубовой?

— Да, у Ани… Но, ради бога, ничего никому не говорите!

Среда, 31 мая 1916 г.

После воцарения Штюрмера авторитет Распутина сильно вырос. Мужик-чудотворец на глазах превращается в политического авантюриста и мошенника. Шайка банкиров и скомпрометированных спекулянтов, Рубинштейн, Манус и пр., снюхалась с ним и щедро заплатила. По их указаниям Распутин посылает записки министрам, банкам, всем влиятельным лицам. Я видел несколько таких записок, написанных безобразным почерком и в грубо повелительном стиле. Никто никогда не осмеливается уклониться от просьб Распутина. Назначения, повышения, отсрочки, помилования, освобождения, субсидии — ему не отказывают ни в чем. Когда дело более важное, он подает записку непосредственно царице и говорит: "Вот возьми. Сделай это для меня".

И она тотчас отдает распоряжение, не подозревая, что работает для Мануса и Рубинштейна, которые, со своей стороны, явно работают для Германии.

Среда, 28 июня 1916 г.

Из интимного и надежного источника.

Царица переживает дурную полосу. Чрезмерные молитвы, посты, аскетические испытания, беспокойство, бессонница. Она все больше увлекается и проникается идеей, что ей выпала миссия спасти православную Русь и что для успеха в этом необходимы указания и покровительство Распутина. По всякому поводу она посылает к "старцу" просить совета, ободрения, благословения.

Сношения царицы и Гришки остаются тем не менее очень секретными. Ни одна газета никогда на это не намекает. И светские люди говорят об этом только шепотом, между собой, как об унизительном секрете, о котором лучше не распространяться. Впрочем, не стесняются выдумывать тысячи фантастических подробностей.

В принципе Распутин довольно редко переступает ограду царской резиденции. Его встречи с царицей происходят почти всегда у госпожи Вырубовой, в небольшом особняке на Средней. Он остается здесь иногда часами, один с обеими женщинами, между тем как полицейские генерала Спиридонова охраняют дом и никого туда не пропускают.

Обычно беспрерывные сношения дворца со "старцем" и его кликой происходят с помощью полковников Лемана и Мальцева.

Полковник Леман, помощник коменданта императорских дворцов и Федоровского собора, состоит личным секретарем Александры Федоровны и пользуется ее полным доверием. Он взял себе в помощники для ежедневных сношений с Распутиным артиллерийского полковника Мальцева, которому вверена воздушная защита Царского Села.

Для интимных поручений императрица пользуется молодой черницей, прикомандированной к дворцовому военному госпиталю, сестрой Акилиной.

Четверг, 20 июня 1916 г.

Придя сегодня утром к Нератову, я и Бьюкенен были поражены его серьезным видом. Он сказал нам:

— Я имею серьезные причины думать, что мы скоро потеряем Сазонова.

— Что случилось?

— Вы знаете, что против Сазонова давно ведется война. Кем она ведется, вам тоже известно. Его успех по вопросу о Польше был использован против него. Лицо, очень близкое к Сазонову и внушающее мне всяческое доверие, уверяет меня, что царь освободит его от обязанностей.

Со стороны столь сдержанного и осторожного человека, как Нератов, такие слова не оставляют никакого места сомнению.

Бьюкенену и мне не нужно совещаться, чтобы осознать все последствия того, что готовится.

Бьюкенен спросил:

— Каково ваше впечатление: Палеолог и я, мы могли бы еще воздействовать, чтобы помешать опале Сазонова?

— Может быть.

— Но что делать?

Чтобы уяснить себе положение, я попросил Нератова точнее сообщить нам те сведения, которые так основательно вызвали его беспокойство.

— Лицо, от которого я получил эти сведения, — сказал он. — видело проект письма, которое царь велел приготовить и которое, хотя составлено в дружеских выражениях, просто освобождает Сазонова от исполнения его обязанностей ввиду состояния здоровья.

Я ухватился за эти последние слова, которые, как мне кажется, дают послам Франции и Англии законный повод ко вмешательству. Затем, присев на несколько минут к столу Нератова, я составил телеграмму, с которой Бьюкенен и я обратились к начальникам наших военных миссий в Могилеве, предлагая показать телеграмму министру двора. Вот текст этой телеграммы:

Мне сообщают, что здоровье господина Сазонова заставило его просить у Его Величества отставки. Благоволите проверить весьма официально эту новость у министра двора.

Если это так, соблаговолите спешно представить графу Фредериксу, что ободрительное слово Его Величества без сомнения заставит господина Сазонова сделать новое усилие, которое позволило бы довести до конца его задание.

В самом деле, мой английский коллега и я (французский…), мы не можем не быть взволнованными при мысли о комментариях, которые не преминет вызвать в Германии отставка русского министра иностранных дел, ибо утомления, от которого он страдает в настоящее время, конечно, недостаточно было бы для того, чтобы объяснить данную отставку.

В этот решительный момент войны все, что рискует показаться переменой в политике союзников, могло бы иметь самые печальные последствия.

Нератов вполне одобрил эту телеграмму. Мы, Бьюкенен и я, возвратились в свои посольства, чтоб отправить ее в Могилев.

Днем я получил из хорошего источника кое-какие сведения об интриге, которая велась против Сазонова. Моя осведомительница не знает еще, как далеко зашла интрига, и я остерегаюсь сообщить ей об этом. Она сказала:

— Положение Сазонова очень скомпрометировано. Он потерял доверие их величеств.

— Но что же ему ставят в вину?

— То, что он не ладит со Штюрмером и, наоборот, слишком ладит с Думой… И потом, Распутин его терпеть не может, а этого достаточно.

— Так царица действует заодно со Штюрмером?

— Да, вполне… Штюрмер человек ловкий, успел убедить ее, что только она одна может спасти Россию. Она как раз в данный момент спасает ее, ибо вчера вечером царица неожиданно выехала в Могилев.

Воскресенье, 23 июня 1916 г.

Сегодня утром газеты официально сообщили об отставке Сазонова и назначении на его место Штюрмера. Никаких комментариев. Но первые впечатления, о которых мне рассказали, — изумление и возмущение.

Вечером я обедал в Царском Селе у великой княгини Марии Павловны с княгиней Палей, госпожой Еленой Нарышкиной и дежурными из свиты.

После обеда великая княгиня увела меня в глубь сада, усадила подле себя, и мы стали беседовать.

— Я не могу вам выразить, как удручена настоящим и беспокоюсь за будущее… По-вашему, как все произошло? Я, со своей стороны, сообщу вам то немногое, что я знаю.

Мы поделились друг с другом своими сведениями.

Вот наши заключения.

Между царем и Сазоновым было полное единство по вопросам внешней политики. Они согласны были также в вопросе о Польше, потому что царь одобрил все идеи своего министра, даже поручил ему приготовить манифест к польскому народу. По другим вопросам внутренней политики либеральные тенденции Сазонова не имели в данный момент случая проявиться, к тому же он мог их представить лишь как свое мнение, и они были из самых умеренных. Наконец, Сазонов был в наилучших отношениях с генералом Алексеевым. Таким образом, его явная опала не может быть объяснена никаким благовидным мотивом. Объяснение, которое, к несчастью, напрашивается, заключается в том, что камарилья, орудием которой является Штюрмер, вздумала наложить руку на Министерство иностранных дел. Вот уж несколько недель, как Распутин повторяет: "Надоел мне Сазонов. Надоел…" Побуждаемый царицей Штюрмер отправился в главную квартиру просить отставки Сазонова. На помощь ему потом приехала царица. Царь уступил.

Великая княгиня в заключение спросила меня:

— Так, не правда ли, ваше впечатление плохое?

— Да, очень плохое… Французская монархия тоже видела, как отставляли превосходных министров под влиянием придворной камарильи — Шуазеля и Неккера. Вы знаете, что затем последовало…

На Волыни, при слиянии Липы со Стырью, армия генерала Сахарова обратила в бегство австро-германцев и захватила 12 000 пленных.

Четверг, 3 августа 1916 г.

Сазонов, вернувшись из Финляндии, вчера простился со своим персоналом в Министерстве иностранных дел и пришел повидаться со мной.

У нас была продолжительная задушевная беседа, Я увидел его таким, каким и ожидал: спокойным, полным достоинства, без малейшей горечи, счастливым лично за себя от вновь обретенной независимости, огорченным и встревоженным за будущее России.

Он подтвердил все, что я узнал об обстоятельствах его опалы:

— Вот уж год императрица относится ко мне враждебно. Она никак не могла мне простить, что я умолял императора не брать на себя командования войсками. Она так настаивала на моей отставке, что император наконец уступил. Так легко было подготовить мою отставку под предлогом состояния моего здоровья… Я так лояльно пошел бы этому навстречу. Затем, наконец, император оказал мне такой полный доверия торжественный прием в последний раз, когда я его видел…

Потом с глубокой грустью он резюмировал, так сказать, то, что с ним произошло:

— Император царствует, но управляет императрица… Под указку Распутина.

Вторник 29 августа 1916 г.

Так как бывший председатель Совета министров Коковцов находится проездом в Петрограде, я пошел сегодня днем с ним повидаться.

Я нашел его более чем когда-либо пессимистом. Отставка Сазонова и генерала Беляева в высокой степени его беспокоит.

— Теперь, — сказал он мне, — царица всемогуща. Штюрмер, человек бездарный и тщеславный, но не лишенный лукавства и даже тонкости, когда дело касается его личных интересов, прекрасно сумел овладеть императрицей. Он регулярно является к ней с докладом, обо всем информирует ее, обо всем советуется, обращается с ней, как с правительницей; поддерживает в ней идею, что император, получив власть от Бога, ответственен пред одним только Богом, а кто позволяет себе перечить царской воле, совершает святотатство. Вы представляете себе, как действует подобный язык на мозг мистически настроенной женщины… Таким образом, Хвостова, Кривошеина, генерала Поливанова, Самарина, Сазонова, генерала Беляева и меня считают теперь революционерами, предателями, нечестивцами.

— И вы не видите никакого выхода из этого положения?

— Никакого… Это положение трагическое.

— Трагическое… Это слишком сильное слово.

— Нет, поверьте мне! Это положение трагическое! Лично я поздравляю себя с тем, что больше не министр, не несу никакой ответственности за катастрофу, которая готовится. Но как гражданин я плачу о своей стране.

Глаза его наполнились слезами. Чтобы овладеть собой, он раза два или три пересек свой кабинет. Потом заговорил со мной о царе — без горечи, без упреков, но с глубокой грустью:

— Царь рассудителен, умерен, трудолюбив. Его идеи чаще всего здравы. У него возвышенное представление о своей роли и полное осознание своего долга. Но ему недостает образования, и величие проблем, которые он призван решать, слишком часто выходит за пределы его ума. Император не знает ни людей, ни дел, ни жизни. Его недоверие к себе самому и к другим заставляет царя остерегаться всех, кто выше. Поэтому он терпит возле себя одни ничтожества. Наконец, его величество очень благочестив, узким и суеверным благочестием, которое заставляет его ревниво охранять верховную власть, потому что она дана ему Богом.

Мы опять вернулись к императрице.

— Я протестую изо всех моих сил против гнусных слухов, которые распространяют о ней по поводу Распутина, — сказал Сазонов. — Это очень благородная и очень чистая женщина. Но она больна, страдает неврозом, галлюцинациями и кончит мистическим бредом и меланхолией… Я не забуду странных слов, которые она сказала мне в сентябре 1911 года, когда я заменил Столыпина на посту председателя Совета министров. Я стал говорить о трудности моей задачи и сослался на пример моего предшественника, тут она резко остановила меня: "Владимир Николаевич, не говорите мне больше об этом человеке! Он умер, потому что Провидение судило так, что он исчезнет в этот день. О нем, значит, кончено. Никогда больше не говорите о нем". Она, кстати, отказалась пойти помолиться у его гроба, и император не изволил присутствовать на похоронах, потому как Столыпин, как он ни был предан царю и царице, предан до смерти, осмелился им сказать, что социальный строй нуждался в некоторой реформе.

Четверг, 14 сентября 1916 г.

Некоторое время ходил слух, что Распутин и Штюрмер не ладят больше друг с другом. Их больше не встречали вместе, они больше не ходили друг к другу.

Между тем они видятся и совещаются ежедневно. Их совещания происходят вечером в самом секретном месте Петрограда — в Петропавловской крепости.

Губернатором бастилии Романовых состоит генерал Никитин, дочь которого принадлежит к самым пламенным поклонницам "старца". Вот через нее и обмениваются посланиями Штюрмер и Гришка. Она отправляется за Распутиным в город и привозит его в своем экипаже в крепость. Оба заговорщика встречаются в доме губернатора, в комнате самой Никитиной.

Почему они окружают себя такой тайной? Почему выбрали это укромное место? Почему сходятся лишь после наступления ночи? Может быть, чувствуя на себе бремя всеобщей ненависти, они хотят скрыть от публики интимность своих отношений. Может быть, боятся, как бы бомба анархиста не помешала их свиданиям.

Но среди всех трагических сцен, о которых хранит воспоминания страшная государственная тюрьма, есть ли зрелище более страшное, чем ночные встречи этих двух злодеев, губящих Россию?

Вторник 3 октября 1916 г.

Штюрмеру удалось устранить своего смертельного врага — министра внутренних дел Хвостова. Ему, значит, больше нечего бояться дела Мануйлова.

Новый министр внутренних дел — один из вице-председателей Думы, Протопопов. До сих пор царь очень редко выбирал своих министров из среды народного представительства. Выбор Протопопова отнюдь не представляет, однако, эволюции в сторону парламентаризма. Далеко не так.

Протопопов был известен как октябрист, то есть очень умеренный либерал. В июне он входил в состав парламентской делегации, отправившейся в Западную Европу. Как в Лондоне, так и в Париже он заявил себя горячим сторонником войны до конца. Но на обратном пути, во время пребывания в Стокгольме, Протопопов позволил себе странную беседу с германским агентом, Паулем Варбургом, и хотя дело остается довольно темным, он несомненно высказался в пользу мира.

Вернувшись в Петроград, Протопопов сошелся со Штюрмером и Распутиным, которые тотчас представили его императрице. Возвышение произошло очень быстро. Протопопов тотчас был допущен на тайные совещания в Царском Селе. Ему давало на это право знание тайных наук, в особенности самой глубокой и темной из них: некромантии. Я знаю, кроме того, наверное, что он когда-то болен был заразной болезнью, что у него осталось после этого нервное расстройство и что недавно в нем наблюдались признаки, предвещающие общий паралич. Итак, внутренняя политика империи в хороших руках!

Четверг, 5 октября 1916 г.

Сегодня в посольстве завтракал высокопоставленный придворный сановник Э. Чтобы он чувствовал себя как дома, я никого больше не пригласил.

Пока мы оставались за столом, он сдерживался ввиду присутствия прислуги. Но по возвращении в гостиную выпил один за другим два стакана "Фин шампань", налил третий, закурил сигару и, высоко подняв раскрасневшееся лицо, смело задал мне вопрос:

— Господин посол, чего ждете вы и ваш английский коллега, чтобы положить конец измене Штюрмера?

— Мы ждем возможности сформулировать против него определенное обвинение… Официально мы ни в чем не можем его упрекнуть. Его слова и действия совершенно корректны. Он даже заявляет нам каждую минуту: "Война до конца… Нет пощады Германии". Что касается его интимных мыслей и секретных маневров, у нас имеются лишь впечатления, интуиция, которые — самое большее — дают основание для предположений, подозрений. Вы оказали бы нам выдающуюся услугу, если бы могли сообщить положительный факт в подтверждение вашего убеждения.

— Я не знаю ни одного положительного факта. Но измена очевидна. Неужели вы ее не видите?

— Недостаточно ее видеть. Надо еще, чтобы я мог показать ее сначала моему правительству затем царю… Нельзя начинать такое серьезное дело, не имея доказательств.

— Вы правы.

— Так как мы вынуждены ограничиваться гипотезами, скажите мне, пожалуйста, что вы называете "изменой Штюрмера"?

Тогда Э. сообщил мне, что Штюрмер, Распутин, Добровольский, Протопопов и компания сами по себе имеют значение второстепенное и подчиненное, что они являются простыми орудиями в руках анонимного и немногочисленного, но очень могущественного синдиката, который, устав от войны и из страха перед революцией, требует мира.

— Во главе этого синдиката, — продолжил Э., — вы найдете, естественно, дворянство прибалтийских губерний и всех высших придворных сановников. Затем, есть еще ультрареакционная партия Государственного совета, Думы, наши синодские преосвященные, наконец, все крупные банкиры и промышленники… Через Штюрмера и Распутина они держат в руках царицу, а через царицу — царя.

— О, царя они еще в руках не держат… И никогда держать не будут. Я хочу сказать, что они никогда не заставят его покинуть союзников.

— В таком случае они его убьют или заставят отречься от престола.

— Отречься?.. Вы представляете себе отречение царя? И в пользу кого?

— В пользу своего сына, под регентством царицы. Будьте уверены, что в этом заключается план Штюрмера или, скорее, тех, кто его направляет. Для достижения своих целей эти люди не остановятся ни перед чем. Они провоцируют стачки, восстания, погромы, кризисы нищеты и голода; они создадут повсюду такую нужду, такое уныние, что продолжение войны станет невозможным. Вы их не видели за работой в 1905 году.

Я резюмировал все то, что он мне сказал, и сделал вывод:

— Первое, что надо сделать, это убрать Штюрмера. Я над этим поработаю.

Понедельник, 9 октября 1916 г.

Новый министр внутренних дел Протопопов афиширует ультрареакционные убеждения и программу. Он не побоится, как сам утверждает, открыто выступить против сил революции. Если нужно, даже спровоцирует их, чтобы сразу сломить. Он чувствует себя достаточно сильным, чтобы спасти царизм и святую Русь православную. Он их спасет… Вот какие речи ведет министр в кругу близких, осыпая собеседников неиссякаемым многословием и самодовольными улыбками. Между тем еще несколько месяцев тому назад его считали одним из умеренных либералов в Думе. Тогдашние друзья Протопопова, которые уважали его достаточно для того, чтобы сделать товарищем председателя Думы, теперь не узнают министра.

Внезапность превращения объясняется, как меня уверяют, состоянием его здоровья: резкие перемены характера и экзальтация воображения составляют типичные признаки, предвещающие общий паралич. С другой стороны, несомненно — это я только что узнал, — его свел с Распутиным врач, терапевт Бадмаев, этот монгольский шарлатан, который применяет к своим пациентам магические фокусы и изумительную фармакопею тибетских знахарей. Я уже упоминал о союзе, заключенном некогда у изголовья маленького цесаревича между лекарем-спиритом и "старцем".

Давно посвященный в тайные науки, Протопопов был самой судьбой предназначен стать клиентом Бадмаева. Последний, постоянно занятый какой-нибудь интригой, тотчас сообразил, что товарищ председателя Думы был бы ценным рекрутом для камарильи царицы. Во время своих каббалистических операций ему нетрудно было приобрести влияние на этот неуравновешенный ум, на этот больной мозг, в котором уже проявляются симптомы, предвещающие манию величия. Вскоре Бадмаев познакомил Протопопова с Распутиным. Невропат-политикан и мистик-чудотворец очаровали друг друга. Несколько дней спустя Григорий указал царице на Протопопова как на спасителя, которого Провидение сохранило для России. Штюрмер рабски поддержал кандидатуру. А царь и на этот раз уступил…

Суббота, 21 октября 1916 г.

Из всех тайных агентов Германии, которых она имеет в русском обществе, я думаю, нет более активного, ловкого организатора, чем банкир Манус.

Он добился разрешения проживать в Петрограде и последние годы приобрел значительное состояние с помощью куртажа и спекуляции. Чутье заставило его искать союза с самыми неприступными защитниками трона и алтаря. Так, он рабски пресмыкался перед князем Мещерским, известным редактором "Гражданина", бесстрастным паладином православия и самодержавия. В то же время его скромная и тактичная щедрость снискали ему мало-помалу расположение всей клики Распутина.

С самого начала войны Манус ведет кампанию за скорейшее примирение России с германскими державами. К нему очень прислушиваются в финансовом мире, он завязал связи с большинством газет. Манус находится в беспрерывных сношениях со Стокгольмом, то есть с Берлином. Я сильно подозреваю, что он является главным распределителем немецких субсидий. Каждую среду у него обедает Распутин. Адмирал Нилов, генерал-адъютант царя, состоящий при его особе, приглашается принципиально за то, что отлично умеет пить. Другой неизменный гость — бывший директор департамента полиции, страшный Белецкий, в настоящее время сенатор, но сохранивший свое влияние в охранке и поддерживающий через Вырубову постоянные сношения с царицей. Есть, конечно, несколько милых женщин для оживления пира. В числе обычных участниц пира — очаровательная грузинка, госпожа Э., гибкая, вкрадчивая и обольстительная, как сирена. Пьют всю ночь напролет. Распутин очень быстро пьянеет: он тогда без конца болтает. Я не сомневаюсь, что подробный отчет об этих оргиях с комментариями и точными деталями отправляется на следующий день в Берлин.

Субота, 28 октября 1916 г.

Припоминая свою вчерашнюю беседу с великой княгиней Марией Павловной, я говорю себе следующее. В общем, если не считать мистических заблуждений, у царицы более закаленный характер, чем у царя, более упорная воля, более сильный ум, более активная добродетель, душа более воинствующая, более властная. Ее идея спасти Россию, возвратив страну к традициям теоретического самодержавия, — безумие. Но высокомерное упорство, которое при этом обнаруживает царица, не лишено величия. Роль, которую она присвоила себе в делах государства, гибельна. Однако, по крайней мере, она исполняет ее как царица… Когда она предстанет "в этой ужасной долине Иосафата", о которой беспрерывно говорит ей Распутин, императрица сможет сослаться не только на безупречную искренность своих намерений, но еще и на полное соответствие ее деяний началам Божественного права, на которых основывается русское самодержавие.

Был сегодня на заседании Государственной думы.

Как только в дверях зала показались министры и среди них узнали Протопопова, поднялся шум.

Трепов взошел на трибуну, чтобы прочитать декларацию правительства. Крики усилились. "Долой министров! Долой Протопопова!"

Очень спокойный, с прямым и надменным взглядом, Трепов начал чтение. Три раза крики крайней левой фракции заставляли его покинуть трибуну. Наконец ему дали говорить.

Декларация была такова, какой он излагал мне позавчера. Параграф, в котором правительство заявляет о своем решении продолжать войну, был встречен горячими аплодисментами.

Но фраза, относящаяся к Константинополю, упала в пустоту, пустоту индифферентности и удивления.

Когда Трепов кончил чтение, заседание было прервано. Депутаты рассеялись по кулуарам. Я вернулся к себе в посольство.

Мне сообщили, что вечером продолжение заседания было отмечено двумя речами, столь же неожиданными, сколь резкими, двух лидеров правой фракции, графов Владимира Бобринского и Пуришкевича. К изумлению своих политических единомышленников, они произвели стремительную вылазку против "позорящих и губящих закулисных сил". Пуришкевич даже воскликнул: "Надо, чтобы впредь недостаточно было одной рекомендации Распутина для назначения самых гнусных кандидатов на самые высокие посты! Распутин в настоящее время опаснее, чем был когда то Лже-дмитрий… Господа министры! Если вы истинные патриоты, поезжайте в Ставку, бросьтесь к ногам царя, имейте мужество заявить ему, что внутренний кризис не может дальше продолжаться, что слышен гул народного гнева, что грозит революция и что не подобает темному мужику дольше управлять Россией".

Суббота, 9 декабря 1916 г.

Тревожный клич, раздавшийся в Думе из уст Бобринского и Пуришкевича, этих двух паладинов махрового самодержавия, нашел отзвук даже в архаической цитадели абсолютного монархизма, в Госсовете.

Высокое собрание осмелилось сегодня сделать заявление политического характера, в котором предостерегает царя против губительного действия закулисных влияний. Это (столь робкое) заявление протеста вызывает оживленные комментарии.

История представляет лишь длинный ряд повторений. В марте 1830 г. парижская палата депутатов тоже довела до сведения Карла X почтительный совет о благоразумии. Но воспользовался ли кто-либо когда-либо уроками истории?

Воскресенье, 10 декабря 1916 г.

Что политику России делает камарилья императрицы, факт несомненный. Но кто руководитель самой этой камарильи? От кого получает она программу, направление?

Конечно, не от императрицы. Публика любит простые идеи и общие олицетворения и не имеет точного представления о роли царицы… А потому расширяет и значительно искажает ее. Александра Федоровна слишком импульсивна, слишком заблуждается, слишком неуравновешена, чтобы создать политическую систему и следить за ее применением. Она является главным и всемогущим орудием заговора, который я постоянно чувствую вокруг нее. Однако царица — не более чем орудие.

Точно так же лица, которые группируются вокруг нее: Распутин, Вырубова, генерал Воейков, Танеев, Штюрмер, князь Андроников и пр., - суть лишь подручные, статисты, подобострастные интриганы или марионетки. Министр внутренних дел Протопопов, у которого более внушительный вид, обязан этой обманчивой внешностью раздражению мозговых оболочек. За экспансивными бахвальством и шумной активностью нет ничего, кроме раздражения спинного мозга. Это мономан, которого скоро запрут в дом умалишенных.

В таком случае кто же руководит царскосельской камарильей?

Я тщетно расспрашиваю тех, кто, казалось бы, скорей всего могли бы удовлетворить мое любопытство. Я добился лишь неопределенных или противоречивых ответов, гипотез, предположений.

Тем не менее если бы я был принужден сделать вывод, то сказал бы, что гибельную политику, за которую императрица и ее клика будут нести ответственность перед историей, внушают им четыре лица: председатель крайней правой фракции Госсовета Щегловитов, петроградский митрополит преосвященный Питирим, бывший директор департамента полиции Белецкий и, наконец, банкир Манус.

Кроме этих четырех лиц, я вижу здесь лишь игру анонимных, коллективных, рассеянных, иногда бессознательных сил, которые являются, может быть, проявлением действия вековой машины царизма, проявлением его инстинкта самосохранения, остатка его органической жизненности и приобретенной скорости.

В этом квартете я приписываю особую роль банкиру Манусу — он обеспечивает сношения с Берлином. Именно через него Германия заводит и поддерживает интриги в русском обществе. Манус является распределителем немецких субсидий.

Пятница, 23 декабря 1916 г.

Союз земств и Союз городов, съезд коих недавно был воспрещен, приняли, однако, тайное постановление, которое распространяется в публике и главный пункт коего гласит:

Наше спасение — в глубоком сознании нашей ответственности перед родиной. Когда власть становится препятствием на пути к победе, ответственность за судьбу России падает на всю страну. Правительство, превратившееся в орудие закулисных сил, ведет Россию к гибели и колеблет императорский трон. Надо создать правительство, достойное великого народа в серьезнейший момент его истории. Пусть же Дума в решительной борьбе, начатой ею, оправдает ожидания страны. Нельзя терять ни одного дня.

Графиня Р., которая провела три дня в Москве, где заказывала себе платья у известной портнихи Ламановой, подтвердила то, что мне недавно сообщали о раздражении москвичей против царской фамилии.

"Я обедала ежедневно в различных кругах, — сказала она. — Повсюду сплошной крик негодования. Если бы царь в настоящее время показался на Красной площади, его бы встретили свистом. А что касается царицы, ее растерзали бы на куски… Великая княгиня Елизавета, такая добрая, благотворительная, чистая, не осмеливается больше выходить из своего монастыря. Рабочие обвиняют ее в том, что она морит народ голодом… Во всех классах общества чувствуется дыхание революции…"

Суббота, 30 декабря 1916 г.

Около семи часов вечера превосходный осведомитель, состоящий у меня на жалованье, сообщил мне, что Распутин был убит сегодня ночью во время ужина во дворце Юсупова. Убийцы, как говорят, — молодой князь Феликс Юсупов, который женился в 1914 г. на племяннице царя, великий князь Дмитрий Павлович и Пуришкевич, лидер крайней правой фракции в Думе. В ужине принимали участие две-три женщины из общества. Новость пока еще хранится в строгом секрете.

Прежде чем телеграфировать в Париж, я попытался проверить полученное сообщение.

Я тотчас отправился к госпоже Д. Она телефонировала своей тетке, госпоже Головиной, большой приятельнице и покровительнице Распутина. Заплаканный голос ответил:

— Да, отец исчез сегодня ночью. Неизвестно, что с ним сталось… Это ужасное несчастье.

Вечером новость распространилась в яхт-клубе. Великий князь Николай Михайлович отказывается верить.

— Десять раз уже сообщали нам о смерти Распутина, — напомнил он. — И каждый раз он воскресал более могущественным, чем когда-либо.

Он, однако, телефонировал председателю Совета министров Трепову, который ответил:

— Я знаю только, что Распутин исчез. Предполагаю, что он убит. Я не могу знать ничего больше. Начальник охранки взял дело в свои руки.

Тело Распутина не обнаружено.

Царица обезумела от горя. Она умоляла царя, который находится в Могилеве, немедленно вернуться к ней.

Мне говорили, что убийцы — князь Феликс Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович и Пуришкевич. За ужином не было дам. В таком случае как же Распутина заманили во дворец Юсупова?..

Судя по тому немногому, что мне известно, присутствие Пуришкевича сообщает драме ее настоящее значение, ее политический интерес. Великий князь Дмитрий, изящный молодой человек двадцати пяти лет, энергичный, горячий патриот, способный проявить храбрость в бою, но легкомысленный, импульсивный, необдуманно, как мне кажется, впутался в эту историю. Князь Феликс Юсупов, двадцати восьми лет, обладает живым умом и эстетическими наклонностями, но его дилетантизм слишком склонен к нездоровым мечтам, к литературным образам Порока и Смерти, И я боюсь, что он видел в убийстве Распутина прежде всего сценарий, достойный его любимого автора, Оскара Уайльда. Во всяком случае, инстинкты, лицо, манеры Юсупова делают его похожим скорее на героя "Дориана Грея", чем на Брута или Лорензаччо.

Пуришкевич, которому перевалило за пятьдесят, наоборот, человек идеи и действия. Он поборник православия и самодержавия.

Он поддерживает с силой и талантом тезис: "Царь-самодержец, посланный Богом". В 1905 г. Пуришкевич был председателем знаменитой реакционной лиги, "Союза русского народа". Он-то и вдохновлял, направлял страшные еврейские погромы. Его участие в убийстве Распутина освещает все поведение крайней правой фракции в последнее время. Это означает, что сторонники самодержавия, чувствуя, чем им угрожают безумства царицы, решили защищать царя, если понадобится, против его воли.

Вечером я отправился в Мариинский театр, где шел живописный балет Чайковского "Спящая красавица" с участием Смирновой.

Естественно, только и говорят что о вчерашней драме, а так как не знают ничего определенного, русское воображение разыгрывается вовсю. Прыжки, пируэты и "арабески" Смирновой менее фантастичны, чем рассказы, которые распространяются в зале.

В первом антракте граф Нани Мочениго, советник итальянского посольства, сказал мне:

— Ну, что же, господин посол, мы, значит, вернулись к временам Бордуста. Не напоминает ли вам вчерашний ужин знаменитый пир в Имоле?

— Аналогия отдаленная, тут разница не только во времени, но в различии цивилизаций и характеров. По коварству и вероломству вчерашнее происшествие, конечно, достойно сатанинского цезаря. Но это не belissimo inganno, как говорил валенсиец.

Не всякому дано величие в сладострастии и преступлении.

Понедельник, 1 января 1917 г.

По распоряжению царицы генерал Максимович, адъютант царя, арестовал вчера великого князя Дмитрия, который оставлен под надзором полиции в своем дворце на Невском проспекте.

Вторник, 2 января 1917 г.

Тело Распутина нашли вчера во льдах Малой Невки у Крестовского острова, возле дворца Белосельского. До последнего мгновения царица надеялась, что "Бог сохранит ей ее утешителя и единственного друга".

Полиция не разрешает печатать никаких подробностей драмы. Впрочем, охранка продолжает свои расследования в такой тайне, что еще сегодня утром председатель Совета министров Трепов отвечал на нетерпеливые вопросы великого князя Николая Михайловича: "Клянусь вам, великий князь, что все делается без меня, и я ничего не знаю о следствии".

Узнав позавчера о смерти Распутина, многие обнимали друг друга на улицах, шли ставить свечи в Казанский собор.

Когда стало известно, что великий князь Дмитрий был в числе убийц, стали толпиться у иконы святого Дмитрия, чтобы поставить свечу.

Убийство Григория — единственный предмет разговора в бесконечных хвостах очередей женщин, ожидающих в дождь и ветер у дверей мясных и бакалейных лавок распределения мяса, чая, сахара и пр.

Они рассказывают друг другу, что Распутин был живым брошен в Невку, одобряют это пословицей: "Собаке — собачья смерть".

Другая народная версия: "Распутин еще дышал, когда его бросили под лед в Невку. Это очень важно, потому что он, таким образом, никогда не будет святым". В русском народе существует поверье, что утопленники не могут быть канонизированы.

Среда, 3 января 1917 г.

Едва вытащили из Невки тело Распутина, оно было таинственно доставлено в убежище ветеранов Чесмы, находящееся в пяти километрах от Петрограда по дороге в Царское Село.

После того как профессор Косоротов осмотрел труп и констатировал следы ран, он ввел в залу, где происходило вскрытие, сестру Акилину, эту молодую послушницу, с которой Распутин познакомился когда-то в Охтайском монастыре. По письменному распоряжению царицы, она приступила с одним только больничным служителем к последнему одеванию трупа. Кроме нее, никто не был допущен к покойнику. Вдова Распутина, дочери" самые горячие его поклонницы тщетно умоляли разрешить им видеть тело в последний раз.

Благочестивая Акилина, бывшая одержимая, провела половину ночи в омовении тела, наполнила благовониями раны Распутина, одела в новые одежды и положила в гроб. В заключение она положила ему на грудь крест, а в руки вложила письмо императрицы. Вот текст этого письма, как мне сообщила госпожа Т., приятельница "старца", которая очень дружна с сестрой Акилиной:

Мой дорогой мученик, дай мне твое благословение, чтобы оно постоянно сопровождало меня на скорбном пути, который мне остается пройти здесь, на земле. И вспоминай о нас на небесах в твоих святых молитвах.

Александра

На следующий день утром, то есть вчера, царица и госпожа Вырубова пришли помолиться над прахом их друга, который они покрыли цветами и иконами.

Сколько раз во время моих поездок в Царское Село я проезжал мимо Чесменского приюта (бывшей летней резиденции Екатерины II), который с дороги виден сквозь деревья. В это время года в своем зимнем виде на беспредельной туманной и холодной равнине — место зловещее и печальное. Это как раз подходящая декорация для вчерашней сцены. Царица и ее зловредная подруга в слезах перед распухшим трупом развратного мужика, которого они так безумно любили и которого Россия будет вечно проклинать, — много ли более патетических эпизодов создал великий драматург истории!

Около полуночи гроб был перенесен в Царское Село под присмотром госпожи Головиной и полковника Лемана, затем поставлен в часовне в императорском парке.

Четверг, 4 января 1917 г.

Я нанес визит Коковцову в его апартаментах на Моховой.

Никогда еще бывший председатель Совета министров, пессимизм коего столько раз оправдывался, не формулировал при мне таких мрачных предсказаний. Он предвидит в близком будущем дворцовый переворот или революцию.

— Уже очень давно я не видал его величество. Но у меня есть близкий друг, который часто видится с царем и царицей и который в последние дни работал с царем. Впечатления, переданные мне этим другом, грустные. Царица с виду спокойна, но молчалива и холодна. У царя глухой голос, впалые щеки, взгляд недобрый; он с горечью говорит о членах Госсовета, которые, твердя о своей верности самодержавию, позволили себе обратиться к нему с заявлениями. Поэтому он решил сменить председателя и товарища председателя этого высокого собрания, полномочия коих истекают 14 января, но которые обычно остаются на своих постах… Раздражение царя против Госсовета старательно раздувается царицей, которую уверили, что некоторые члены крайней правой фракции Госсовета говорили о расторжении ее брака с царем и заключении ее в монастырь. Теперь я скажу вам по секрету: Трепов был у меня сегодня утром и заявил, что не хочет больше нести ответственность за власть — он просил царя освободить его от обязанностей председателя Совета министров. Вы понимаете, что у меня есть основание беспокоиться.

— В общем итоге, — сказал я, — настоящий конфликт принимает все больше характер конфликта между царем и естественными присяжными защитниками самодержавия. Если царь не уступит, вы полагаете, что мы вновь будем свидетелями трагедии Павла I?

— Я этого боюсь.

— А левые партии — как они поведут себя?

— Левые партии — имею в виду думские фракции — останутся, вероятно, в стороне. Они знают, что последующие события могут принять лишь благоприятный для них оборот, и будут ждать. А что до народных масс, это другой вопрос…

— Вы уже предвидите их выступление?

— Я не думаю, чтобы инцидентов текущей политики или даже дворцового переворота достаточно было для того, чтобы поднять народ. Но в случае военного поражения или голодного кризиса восстание вспыхнет немедленно.

Я сообщил Коковцову, что намерен просить у царя аудиенции.

— Я официально буду иметь возможность говорить только о делах дипломатических и военных. Но если увижу, что он в доверчивом настроении, то попытаюсь перевести разговор на почву внутренней политики.

— Ради бога, скажите ему все, без колебаний.

— Если он согласится меня выслушать, я буду говорить по существу. Если он станет уклоняться, я ограничусь тем, что дам понять, как меня беспокоит все, что происходит и о чем я не имею права ему сказать.

— Вы, может быть, правы. В том настроении, в каком находится царь, к нему надо подходить осторожно, но так как знаю, что он к вам расположен, то я не удивился бы, если он позволит себе быть до известной степени откровенным с вами.

С тех пор, как великий князь Дмитрий находится под домашним арестом в своем дворце на Невском проспекте, его друзья не вполне уверены в его личной безопасности. На основании сведений, источник коих мне неизвестен, они боятся, что министр внутренних дел Протопопов решил убить князя с помощью одного из полицейских, приставленных для охраны. Махинация, замышленная охраной, будет заключаться в том, что симулируют попытку бегства — полицейский устроит так, будто великий князь угрожал и вынудил его защищаться оружием.

На всякий случай председатель Совета министров Трепов отдал генералу Хабалову, губернатору Петрограда, приказание поставить пехотный караул во дворце великого князя. Впредь, таким образом, на каждого полицейского придется по часовому, который за ним наблюдает.

Пятница, 5 января 1917 г.

Чтобы направить в другую сторону предположения и искания общего любопытства, охранка распространяет слух, что гроб Распутина был перевезен не то в Покровское, не то в монастырь на Урале.

В действительности вчера ночью в Царском Селе происходили очень таинственные похороны.

Гроб был закопан под иконостасом в строящейся часовне Святого Серафима на опушке императорского парка.

Присутствовали только царь, царица, четыре молодые княжны, Протопопов, госпожа Вырубова, полковники Леман и Мальцев, наконец — в качестве священнослужителя — придворный архиерей отец Василий.

Царица потребовала себе окровавленную сорочку "мученика Григория" и благоговейно хранит ее, как реликвию, как палладиум, от которого зависит участь династии.

Вечером крупный промышленник Богданов давал обед, на котором присутствовали члены императорской фамилии, князь Гавриил Константинович, несколько офицеров, в том числе граф Капнист, адъютант военного министра, член Госсовета Озеров и несколько представителей крупного финансового капитала, в том числе Путилов.

За обедом, который прошел очень оживленно, говорили исключительно о внутреннем положении. Под влиянием шампанского его изображали в самых мрачных тонах с чрезмерным пессимизмом, любезным русскому воображению.

Обращаясь к князю Гавриилу, Озеров и Путилов изложили единственное, по их мнению, средство спасти царствующую династию и монархический режим: созвать всех членов императорской фамилии, лидеров партий Госсовета и Думы, а также представителей дворянства, армии и торжественно объявить императора слабоумным, непригодным для лежащей на нем задачи, неспособным далее царствовать. А царем нужно объявить наследника под регентством одного из великих князей.

Нисколько не протестуя, князь Гавриил ограничился формулировкой некоторых возражений практического характера, однако пообещал передать услышанное своим дядям и двоюродным братьям.

Вечер закончился тостом за "царя умного, сознающего свой долг и достойного своего народа".

Царь отказался принять отставку Трепова, ничего не объясняя.

Вечером я узнал, что в семье Романовых — сильные возбуждение и волнение.

Несколько великих князей, в числе которых мне называют трех сыновей Марии Павловны, Кирилла, Бориса и Андрея, говорят ни больше ни меньше как о перевороте. С помощью четырех гвардейских полков, лояльность которых будто уже поколеблена, ночью пойдут на Царское Село, захватят царя и царицу, царю докажут необходимость отреченья, царицу заточат в монастырь, затем объявят царем наследника Алексея, под регентством великого князя Николая Николаевича.

Инициаторы этого плана полагают, что великий князь Дмитрий, учитывая его участие в убийстве Распутина, делается самым подходящим руководителем заговора, способным увлечь войска. Его двоюродные братья, Кирилл и Андрей Владимирович, отправились к нему во дворец на Невском проспекте и изо всех сил убеждали "продолжить до конца дело национального освобождения". После долгой борьбы со своей совестью Дмитрий Павлович решительно отказался "поднять руку на императора". Напоследок он сказал: "Я не нарушу своей присяги в верности".

Гвардейские части, в которых организаторы заговора успели подготовить себе единомышленников: Павловский полк в казармах на Марсовом поле, Преображенский полк в казармах у Зимнего дворца, Измайловский полк в казармах у Обводного канала, гвардейские казаки в казармах за Александро-Невской лаврой, наконец, эскадрон гусарского императорского полка, входящий в состав гарнизона Царского Села.

Все происходившее в казармах почти тотчас стало известно охранке. Белецкому поручено произвести расследование, продолжая дело Распутина. Главным сотрудником Белецкого в его розысках является жандармский полковник Невдалов, начальник охраны особы императора, недавно заменивший генерала Спиридовича.

Суббота, 6 января 1917 г.

Об убийстве Распутина продолжают циркулировать самые противоречивые, самые фантастические версии. Тайна тем более непроницаема, что с первого же часа императрица лично поручила вести следствие Белецкому, бывшему директору департамента полиции, знаменитому Белецкому, ныне сенатору. Он тотчас приступил к делу вместе с начальником охранки, жандармским генералом Глобачевым, и его ловким помощником, полковником Кирпичниковым. Требуя, чтобы все полномочия охранки для ведения следствия были сосредоточены в руках Белецкого, царица энергично повторяла: "Я доверяю ему одному… Я поверю лишь тому, что мне скажет он один…"

Из двух различных источников (один из них очень интимный) я получил в итоге сведения, дающие мне возможность восстановить главные фазы убийства. Меня уверяют, что эти подробности совпадают с фактами, установленными в настоящее время полицейским следствием.

Драма произошла в ночь с 29 на 30 декабря во дворце князя Юсупова, на Мойке, № 94.

До тех пор у Феликса Юсупова с Распутиным были весьма неопределенные отношения. Чтоб заманить его к себе в дом, он прибег к довольно неэлегантной уловке. 28 декабря он отправился к "старцу" и сказал ему:

— Моя жена, прибывшая вчера из Крыма, безумно хочет с тобой познакомиться. И она хотела бы видеть тебя совершенно интимно, чтобы спокойно поговорить с тобой. Не хочешь ли прийти завтра ко мне домой выпить чашку чаю? Приходи попозже, так в половине двенадцатого, потому что у нас будет обедать моя теща, но к этому времени она уже уедет.

Мысль завязать сношения с очень красивой княгиней Иреной, дочерью великого князя Александра Михайловича и племянницей императора, тотчас же раззадорила Распутина, и он обещал прийти. Впрочем, вопреки уверению Юсупова, княгиня Ирена еще в Крыму.

На следующий день, 29 декабря, около 11 часов вечера все заговорщики собрались во дворце Юсупова в одном из салонов верхнего этажа, где был сервирован ужин. Князя Феликса окружали великий князь Дмитрий, депутат Пуришкевич, капитан Сухотин и польский медик доктор Станислав Лазоверт, прикомандированный к одной из крупных военных санитарных организаций. Что бы ни рассказывали, никакой оргии в этот вечер во дворце Юсупова не было. На собрании не присутствовало ни одной женщины: ни княгини Р., ни госпожи Д., ни графини П., ни танцовщицы Коралли.

В четверть 12-го князь Феликс отправился на автомобиле к Распутину, который жил на Гороховой, № 69, приблизительно километрах в двух от Мойки.

Юсупов ощупью поднялся по лестнице к Распутину, так как свет в доме был уже погашен, а ночь стояла темная. В этом мраке он плохо ориентировался. В тот момент, когда Юсупов позвонил, он испугался, что ошибся дверью, а может быть, этажом. Тогда он мысленно произнес "Если я ошибусь, значит, судьба против меня и Распутин должен жить".

Он позвонил. Распутин сам открыл ему дверь. За хозяином следовала его верная служанка Дуня.

— Я за тобой, отец, как было условлено. Моя машина внизу.

И в порыве сердечности Юсупов по русскому обычаю звонко поцеловал "старца".

Тот, охваченный инстинктивным недоверием, насмешливо воскликнул:

— Ну и целуешь же ты меня, милый!.. Надеюсь, это не иудино лобзание? Ну, пойдем… Ступай вперед! Прощай, Дуня…

Через десять минут, то есть около полуночи, они вышли из автомобиля у дворца на Мойке.

Юсупов ввел своего гостя в небольшие апартаменты нижнего этажа, выходящие в сад. Великий князь Дмитрий, Пуришкевич, капитан Сухотин и доктор Лазоверт ожидали в верхнем этаже, откуда доносился время от времени звук граммофона, танцевальные мотивы.

Юсупов сказал Распутину:

— Моя теща наверху с несколькими нашими знакомыми молодыми людьми, но все они собираются уходить. Моя жена присоединится к нам, как только они уйдут. Сядем.

Они уселись в большие кресла и беседовали об оккультизме и некромантии.

"Старец" никогда не нуждался в стимуле, чтобы без умолку говорить о подобных вещах. К тому же он был в ударе. Глаза его сверкали, и вид у него был очень самодовольный. Чтобы встретить молодую княгиню Ирену во всеоружии средств обольщения, Распутин надел свой лучший костюм, костюм знаменательных дней: на нем широкие бархатные шаровары, запущенные в высокие новые сапоги, белая шелковая рубаха, украшенная голубой вышивкой, наконец, пояс из черного сатина, расшитый золотом, подарок царицы.

Между креслами, в которых развалились Юсупов и его гость, заранее помещен был круглый стол, на котором стояли две тарелки пирожных с кремом, бутылка мадеры и поднос с шестью стаканами.

Пирожные, поставленные возле Распутина, были отравлены цианистым калием, доставленным врачом Обуховской больницы, знакомым князя Феликса. Каждый из трех стаканов возле этих пирожных содержал по три дециграмма цианистого калия, растворенного в нескольких каплях воды.

Едва началась беседа, Юсупов небрежно наполнил по стакану из каждой серии и взял пирожное с ближайшей к нему тарелки.

— Ты, значит, не пьешь, отец Григорий? — спросил он "старца".

— Нет, мне пить не хочется.

Они продолжили оживленную беседу о чудесах спиритизма, колдовства и ворожбы.

Юсупов во второй раз предложил Распутину выпить вина и съесть пирожное. Тот снова отказался.

Когда часы пробили час ночи, Гриша внезапно впал в раздражение и грубо крикнул:

— Да что же это жена твоя не идет… Знаешь, я ждать не привык. Никто не позволяет себе заставлять меня ждать, никто… Даже сама императрица!

Зная, как вспыльчив Распутин, князь Феликс примирительно пробормотал:

— Если через несколько минут Ирены здесь не будет, то я пойду за ней.

— Ты хорошо сделаешь, потому что здесь становится скучно.

С развязным видом Юсупов попытался возобновить беседу. Внезапно "старец" выпил свой стакан. И, щелкнув языком, сказал:

— "Марсала" у тебя знатная. Я б еще выпил.

Машинально Юсупов наполнил не протянутый Гришкой стакан, а два других стакана с цианистым калием.

Распутин схватил и единым духом выпил стакан. Юсупов ждал, что жертва свалится в обмороке.

Но яд все не оказывал действия.

Третий стакан. Все никакого действия.

Убийца, обнаруживший до этого момента замечательное хладнокровие и непринужденность, начал волноваться. Под тем предлогом, что он идет за Иреной, Юсупов вышел из салона и поднялся на верхний этаж, чтобы посоветоваться со своими сообщниками.

Совещание продолжалось недолго. Пуришкевич энергично высказался за ускорение развязки.

— Негодяй от нас уйдет! — заявил он. — И так как он уже по крайней мере наполовину отравлен, мы подвергнемся всем последствиям убийства, не получив от него никакой пользы.

— Но у меня нет револьвера, — возразил Юсупов.

— Вот мой револьвер, — сказал великий князь Дмитрий.

Юсупов спустился в нижний этаж, держа револьвер великого князя в левой руке за спиной.

— Моя жена в отчаянии, что заставила тебя ждать, — сказал он Распутину. — Ее гости только что ушли. Она сейчас придет.

Но Распутин едва слушал его. Он ходил взад и вперед, отдуваясь и рыгая. Цианистый калий начал действовать.

Юсупов, однако, не решался воспользоваться своим оружием. А если он промахнется… Хрупкий и изнеженный князь боялся открыто напасть на коренастого мужика, который мог бы раздавить его одним ударом кулака. Однако нельзя было терять ни одной минуты. Вот-вот Распутин мог заметить, что попал в ловушку, схватить своего противника за горло и спастись, переступив через его труп.

Совершенно овладев собой, Юсупов сказал:

— Так как ты на ногах, пройдем в соседнюю комнату. Я хочу тебе показать очень красивое итальянское распятие эпохи Ренессанса, которое я купил.

— Да, покажи его мне. Никогда не мешает посмотреть изображение нашего распятого Спасителя.

Они пошли в соседнюю комнату.

— Вот посмотри, на этом столе, — сказал Юсупов. — Не правда ли, красиво?

Когда Распутин склонился над святым изображением, Юсупов встал слева и почти в упор выстрелил два раза ему в бок.

Распутин вскрикнул и всей своей массой рухнул на пол.

Юсупов склонился над телом, пощупал пульс, осмотрел глаза, подняв веко, и не констатировал никаких признаков жизни. Сверху на выстрел сбежались сообщники. Великий князь Дмитрий заявил:

— Теперь надо поскорей бросить его в воду… Я пойду за своим автомобилем.

Его спутники поднялись на верхний этаж, чтобы сговориться относительно перевозки трупа. Минут десять спустя Юсупов вошел в салон нижнего этажа посмотреть на свою жертву. И в ужасе отступил.

Распутин наполовину поднялся, опираясь на руки. В последнем усилии он выпрямился, опустил тяжелую руку на плечо Юсупова и сорвал с него эполет, выдохнув:

— Негодяй! Завтра ты будешь повешен… Потому что я все расскажу императрице.

Юсупов с трудом вырвался, выбежал из салона, поднялся на верхний этаж. И бледный, покрытый кровью, прерывающимся голосом крикнул своим сообщникам:

— Он еще жив! Он говорил со мной…

Затем он свалился в обмороке на диван. Пуришкевич схватил его сильными руками, встряхнул, поднял, взял у него револьвер и вместе с другими заговорщиками спустился в апартаменты нижнего этажа.

Распутина уже не было в салоне. У него хватило энергии открыть двери в сад, и он полз по снегу.

Пуришкевич послал ему одну пулю в затылок, другую в спину, и в это время Юсупов, взбешенный, рыча, схватил бронзовый канделябр и нанес им жертве несколько страшных ударов по черепу.

Четверть третьего утра.

В этот момент к садовой калитке подъехал на автомобиле великий князь Дмитрий.

С помощью надежного слуги заговорщики надели на Распутина шубу и даже галоши, чтобы во дворце не оставалось никаких вещественных доказательств. Они положили тело в автомобиль, куда быстро сели великий князь Дмитрий, доктор Лазоверт и капитан Сухотин.

Затем под управлением Лазоверта автомобиль полным ходом понесся к Крестовскому.

Капитан Сухотин еще накануне обследовал берега. По его указаниям автомобиль остановился у небольшого моста, ниже которого скорость течения нагромоздила льдины, разделенные полыньями. Там трое сообщников не без труда пронесли тяжеловесную жертву к краю проруби и столкнули в воду. Но материальная трудность операции, густой ночной мрак, пронзительный вой ветра, страх быть захваченными врасплох, нетерпение покончить со всем до крайности напрягли их нервы. И заговорщики не заметили, что, сталкивая труп, уронили одну галошу, которая затем осталась на льду. Три дня спустя полиция нашла эту галошу, которая открыла место погружения трупа в воду.

Между тем как на Крестовском острове совершалась эта жуткая работа, произошел инцидент во дворце на Мойке, где князь Феликс и Пуришкевич, оставшись одни, были заняты поспешным уничтожением следов убийства.

Когда Распутин покинул свою квартиру на Гороховой, агент охранки Тихомиров, который обычно приглядывал за "старцем", тотчас стал дежурить у дворца Юсупова. Начало драмы, несомненно, ускользнуло от его внимания.

Но если до него не донеслись первые револьверные выстрелы, ранившие Распутина, он точно услышал выстрел в саду. Обеспокоенный Тихомиров поспешил предупредить полицейского пристава соседнего участка. Когда они оба вернулись, то увидели, как автомобиль выехал из ворот дворца Юсупова и понесся с бешеной скоростью к Синему мосту.

Полицейский пристав хотел войти во дворец. Но дворецкий князя принял его на пороге и сказал:

— То, что произошло, вас не касается. Великий князь Дмитрий доложит завтра, кому следует. Уходите.

Энергичный пристав проник в дом. В вестибюле он встретил Пуришкевича, который ему заявил:

— Мы только что убили человека, позорившего Россию.

— Где труп?

— Этого вы не узнаете. Мы дали клятву сохранить абсолютную тайну обо всем, что произошло.

Пристав поспешно вернулся в участок на Морской и телефонировал полковнику Григорьеву, полицеймейстеру 2-й части. Не прошло получаса, как градоначальник, генерал Балк, командующий отдельным корпусом жандармов, генерал граф Татищев, начальник охранки, генерал Глобачев, наконец, директор департамента полиции Васильев прибыли в Юсуповский дворец.

Понедельник, 8 января 1917 г.

По высочайшему повелению великий князь Дмитрий сослан в Персию, в Казвин, где он будет состоять при Главном штабе одной из действующих армий. Князь Феликс Юсупов выслан в свое имение в Курской губернии (в Южной России). Что касается Пуришкевича, то престиж, которым он пользуется в реакционной партии как один из вождей "черной сотни", привел императора к мысли, что его было бы опасно трогать. Пуришкевич оставлен на свободе. Но на следующий день после убийства он выехал на фронт, где за ним следит военная полиция.

Мысль убить Распутина возникла в уме Феликса Юсупова, по-видимому, в середине ноября. Он говорил об этом с одним из лидеров кадетской партии, блестящим адвокатом Василием Маклаковым, но поначалу рассчитывал убить "старца" с помощью наемных убийц. Адвокат благоразумно отговорил его от такого способа: "Негодяи, которые согласятся убить Распутина за плату, как только получат от вас задаток, предадут вас охранке". Озадаченный Юсупов спросил; "Неужели нельзя найти надежных людей?" На что Маклаков остроумно ответил: "Не знаю, я не содержу бюро убийц".

Только 2 декабря Феликс Юсупов окончательно решил действовать лично.

В этот день он находился в ложе против трибуны на публичном заседании Думы. Пуришкевич только что поднялся на трибуну и громил в страшном обвинительном акте "закулисные силы, позорящие Россию". Когда перед взволнованной аудиторией оратор воскликнул: "Встаньте, господа министры! Поезжайте в Ставку, бросьтесь к ногам государя…" — Юсупов затрепетал от сильного волнения. Госпожа П., сидевшая возле него, видела, как он побледнел и задрожал.

На следующий день он отправился к Пуришкевичу. Взяв с него слово сохранить все в абсолютной тайне, он рассказал, что с некоторого времени ведет знакомство с Распутиным с целью проникнуть в интриги, которые затеваются при дворе, и что он не останавливается ни перед какой лестью, чтобы овладеть доверием Распутина. Юсупову это чудесно удалось, потому как он только что узнал от самого "старца": сторонники царицы готовятся свергнуть Николая II, цесаревич Алексей будет объявлен императором под регентством матери, а первым актом нового правительства будет предложение мира Германской империи. Затем, видя, что его собеседник поражен этим разоблачением, Юсупов рассказал о проекте убить Распутина и заключил: "Я хотел бы иметь возможность рассчитывать на вас, Владимир Митрофанович, чтобы освободить Россию от страшного кошмара, в котором она мечется". Пуришкевич, у которого пылкое сердце и скорая воля, с восторгом согласился. В один момент они составили программу засады и установили дату осуществления задуманного — 29 декабря.

Пятница, 23 марта 1917 г.

Вчера вечером гроб Распутина был тайно перенесен из царскосельской часовни в Парголовский лес, в пятнадцати верстах от Петрограда. Там, на прогалине, несколько солдат под командой саперного офицера соорудили большой костер из сосновых ветвей. Отбив крышку гроба, они палками вытащили труп, так как не решались коснуться его руками, вследствие его разложения. Они не без труда втащили останки Распутина на костер. Затем все полили керосином и зажгли. Сожжение продолжалось больше шести часов, вплоть до зари. Несмотря на ледяной ветер, на томительную длительность операции, на клубы едкого, зловонного дыма, исходившего от костра, несколько сот мужиков всю ночь толпами стояли вокруг костра — боязливые, неподвижные, они с оцепенением растерянности наблюдали за святотатственным пламенем, медленно пожиравшим "мученика-старца", друга царя и царицы, "Божьего человека". Когда пламя сделало свое дело, солдаты собрали пепел и погребли его под снегом.

Примечания

1

Дети, происшедшие от брачного союза лица императорской фамилии с лицом, не имеющим соответственного достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому царствующему или владетельному дому, на наследование престола права не имеют.

Лицо императорской фамилии, вступившее в брачный союз с лицом, не имеющим соответственного достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому царствующему или владетельному дому, не может сообщить тому прав, принадлежащих членам императорской фамилии.

Content

Палеолог Морис Тайный брак императора: История запретной любви

ТАЙНЫЙ БРАК ИМПЕРАТОРА

ВСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА lll

ГЛАВА V

ГЛАВА Vl

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

РАСПУТИН

Примечания