Павел Н. Лаптев

СКАЗКИ УЛИЧНОГО ФОНАРЯ

Повести

ОСЕННИЙ ГОСТЬ

I

Холодная дорога с красно-жёлтыми мазками надежды на тепло, на уют семейный далёкий, что когда-нибудь приведёт она по долгим верстам к любимой — Натали. А волнопад тоскливых рифм, как листьев осенних стелет и стелет под колеса кибитки:

«Куда же ты? — В Москву, чтоб графских именин

Мне здесь не прогулять.

— Постой, а карантин!

Ведь в нашей стороне индийская зараза,

Сиди, как у ворот угрюмого Кавказа,

Бывало, сиживал покорный твой слуга;

Что, брат? уж не трунишь, тоска берет — ага!..»

И так всюду в России — только тёплые мазки надежды — на свободу, на счастье, на любовь на фоне регулярной серости. И так всюду сейчас здесь — в девятнадцатом веке, в тридцатом году, в октябре, потому что — осень.

Ах, осень! Она крадёт тепло и отдаёт одновременно чуть лучиками солнечными сквозь вековые сосны. Она заточает в свои холодные стены и, претворяясь музой, опутывает вдохновением. А он, стремительный гений уже мчался и от неё и к ней одновременно по ризадеевской дороге, вдоль Верхнего пруда — в Выксу.

— Но-о, пошли! — пробасил в бороду извозчик и опустил кнут на спины двойки, когда она начала вязнуть в дорожной жиже.

— Погоди, не тряси так! — крикнул как можно сильней Александр Сергеевич, приоткрыв левую дверь кибитки. — Я хочу посмотреть.

— Смотрите, барин! — ответил ему, еле услышав, глуховатый извозчик, не оборачиваясь.

Сидящий с извозчиком рядом на облучке камердинер Прохор ткнул его локтем в бок, сказав усмехнувшись:

— А чего смотреть, всё одно и то ж. Тамошний лес и тутошний тоже лес-от…

— Ну, не скажи, Прохор! — возразил слуге Пушкин. — Какая пора стоит чудесная! — провожал взглядом сосны. — И не одно и то же, ни одного нет одинакового вида, везде разный лес. В этом и чудо божьего мира — в разнообразии единство! — крикнул и закрыл дверь.

— Чаво лес? — переспросил глухой извозчик.

— Да, ладно, — закрыв дверь крикнул Пушкин глухому извозчику. — Сколько мы вёрст проехали — и в Арзамас, и в Лукоянов, и в Выксу вот, а везде лес разный.

— Что лес? — сказал извозчик. — Лес — он кормилец! Или избу поставить, или из зверя какого шубу справить…

— Шубу? — посетовал Пушкин. — Вот ведь чёртово племя… Вы шире смотрите глазами. На красоту смотрите!

— А на что она нам простолюдинам красота? — разобрав, ответил извозчик и повернулся, — С красоты сыт не будешь. А вот завязнем, будет красиво. Но-о! — тряхнул поводья.

— Ох! — вздохнул Александр Сергеевич, снова приоткрыл левую дверь, разглядывая шапку соснового бора на противоположном берегу большого пруда, — Красота-то какая! Осень… Но в Болдине она всё равно немного другая.

— Ну, красота, пошли! — приказал извозчик лошадям и приложил по спинам кнутом.

Те дернулись, повели в сторону и кибитка, завязнув, сильно накренилась на бок.

Камердинер с извозчиком не удержавшись один за другим рухнули с облучка на землю.

— Едритвою! — ругнулся извозчик, вставая из лужи и вытирая грязные руки о зипун, — Приехали!

— Как не ловко! — зло крикнул ему чуть не вывалившийся из открытой дверки Пушкин.

— Поправим сщас, — невинно улыбнулся ему невидимыми в бороде губами извозчик.

Александр Сергеевич прыгнул через грязь из кибитки, поправил плащ и шляпу и спустился по рыжему игольнику к воде.

«Бабушка московская Мария Алексеевна здесь была» — вспомнил он, рассматривая трепещущий простор пруда, взяв одной рукой другую под локоть, и вслух себе сказал:

— И родила мою матушку.

— А? — не расслышал Прохор, помогая извозчику с экипажем, думая, что к нему барин обращается.

— Я говорю, матушка моя Надежда Осиповна родилась в этих местах! — громче сказал Пушкин.

— Далеко как забрались. А зачем-от? — спросил камердинер, толкая сзади кибитку.

— Да… Дед Осип Абрамович Ганнибал был флотским офицером и принимал здесь пушки, — неохотно поведал поэт своему камердинеру. — Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят… — представил белоснежный парусник, величественно волнующий воды пруда.

— И чего? — зачем-то спросил извозчик, всё равно ничего не услышав, вылезая ещё грязнее из-под кибитки.

Поэт ничего ему не ответил, вдыхая свежесть осени своей.

«Русь, Россия!» — вздохнул он, погладив бакенбарды, положив свой взор на пыльную траву, на вековые сосны, на пруд колыхающийся и вспомнил бабушкин Марии Алексеевны рассказ о встрече ее с окаянным Емелей Пугачевым. — «Наверняка, где-то в этих местах, может и здесь вот на этом месте». Пушкин оглядел пыльную кривую версту, представив измученного бородатого дядьку в грязном тряпье на телеге в деревянной клетке о двух колес, имевшего несчастье родиться в этой державе, жить в это екатерининское время, в этом униженном, недовольном жизнью, озлобленном сословии; имеющего смертный грех гордыни возомнить себя помазанником Божиим.

— Россия, Русь! — сказал вслух поэт. — Вот где мается душа от несоответствия красоты и гармонии в природе и беспутной жизни людской. А ведь всё божье творение, из одного котелка вытащено — и сосны и человеки…

— Так ведь рукотворённое вся ента балясина, пруд-от, — крикнул ему на это, тяжело выпрямившись Прохор.

— Рукотворенное, говоришь? — удивился Александр Сергеевич. — Ну, чудо, чудо ведь, а! Сродни в Петербурге Неву в гранит заковать. А тут лопатами такую махину земли поднять. Не весть как осьмое чудо света, а, Прохор? — повернулся Пушкин к кибитке.

Камердинер не понял про чудеса света, только головой покивал, пробурчав извозчику на облучке:

— Чудеса… А сколько душ сгубили поди на энтой подсобке… — и снова к колесу нагнулся и, немного погодя, уже вылазя за экипажем из лужи, крикнул. — Всё!

Пушкин опустил руки и сделал несколько вдохов полной грудью. Потом подошёл к выехавшей на возвышение дороги кибитке, где на облучок к извозчику уже забрался тяжело дышавший Прохор. Наступив на мягкое возле экипажа Пушкин обнаружил, что вляпался в лошадиный навоз.

— Ай! — досадно вытер о траву подошву, — Чудеса, да и только…

— Бом-бом-бом! — колыхающаяся вода принесла колокольный благовест с того берега.

Александр Сергеевич вгляделся на чуть пробивающийся сквозь сосны источник — белоснежный корабль храма с блистающими крестами.

— Ныне какой праздник? — тихо спросил он.

— Бом-бом-бом! — прокатилось по воде уже мерно и застряло в соснах.

— Бог весть… Ивана Богослова рано ещё, — ответил барину Прохор.

— Бом-бом-бом! — ласково погладил волны трезвон.

Показалось поэту, что они сразу вспучились боле и накатили пуще на берег.

— Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет, он бежит себе в волнах на поднятых парусах, — произнес он, представляя картину эту, взглянул на Прохора с извозчиком, которые часто крестились. — Иоанна Богослова девятого октября, а нынче пятое, — подтвердил слуге и тоже перекрестился.

Мимо них пробежал подросток, довольно по-летнему одетый, в лаптях.

— Эй, человек! — остановил его Пушкин, — Скажи-ка, голубчик… — и подумал что бы спросить, — А как проехать к вашему барину?

— Туды! — пропищал мальчик, показав рукой вперед, — Токо никого нету. В господской церкви оне, — и побежал далее.

— Вот как! — и озаботился и обрадовался одновременно литератор и крикнул ему вслед, — А куда ж ты спешишь, голубчик, аж запыхался весь?

Паренек отдышался немного и, тряся головой запричитал:

— А корова, дура такая, запропастилась. Матушка послала искать ея. А то, не ровен час, как волки зарежут, — и добавил испуганно шёпотом, оглядываясь по сторонам — А, могет, дух разбойника Рощина утащил!

— И много ли волков здесь? — поинтересовался Пушкин, не обратив внимания на последнюю фразу.

— Здеся? — задумался паренек, как считал. — Да много, небось. Барин наш еща всех не стребил на охоте.

Пушкин участливо покачал головой и махнул мальчику рукой — мол, беги. Тот тоже кивнул и помчался по дороге.

— Ну что, барин! Пожалуйте взад, ехать! — перебил его думы, пригласив снова в кибитку, камердинер.

— Фу-ты! — фукнул Пушкин. — Ты, Прохор, божье творение, а выражаться не умеешь. Ну что это — пожалуйте взад?

— Дак, енто… — замялся, увидев гнев барина, слуга. — Садиться то бишь.

Пушкин ещё раз вздохнул глубоко и подошел садиться в кибитку, сказав:

— Воистину, что дано Юпитеру, не дано…

— Эт Вы, барин, сочинитель-то! — перебил его старый слуга. — Умеете говорить, а я что — далее кобылиной жо… зада и не видывал ничего в жизни. Откуда научаться.

— Откуда… — задумался поэт. — Вот покойная два года как, твоя Арина Родионовна, царство ей небесное, и то выражаться умела.

— Ну, так они бабы, божьи создания, аки ангелы, потому и язык у них длинней. А мы мужики все от лукавого, — засмеялся вместе с извозчиком Прохор.

— Ладно, лукавый ты мой! — засмеялся и Александр Сергеевич, открыл дверку кибитки, подпрыгнул на подножку и сел. — Как не скажешь, все эфир сотрясать. Русский язык изящен.

— Ка-ак? — смеялся Прохор.

— Богат, богат! — крикнул Александр Сергеевич. — А я только благодаря бабушке своей и научился ему, смальства говорил только по-французски.

— Да ну! — удивился Прохор.

— Вот — да ну. И немного по-английски.

— Французский слышал частенько, а англицкий не доводилось.

А вот послушай, Прохор, — Пушкин взял с сидения сборник «The Portical Works of Milman, Bowles. Wilson, and Barry Cornwall», открыл, полистав, и прочел у Барри Корнуолла:

Here’s a health to thee, Mary,

Here’s a health to thee;

The drinkers are gone,

And I am alone,

To think of home and thee, Mary…

— Что тот, что энтот — лягуха ква-ква, язык сломлешь, тфу. — сухо плюнул Прохор, — А про чаво хыть енто?

— Это про то, как все кто пил за здоровье барышни Мери, умерли от пиянства, и только один любовник остался, — объяснил поэт.

— Сколько ж они выпили за неё? — оживился, услышав про выпивку, извозчик.

— Бог его знает… — ответил, поморщась Пушкин, и к Прохору:

— А вот, Прохор по-русски на эту тему, ежели –

Пью за здравие Мери,

Милой Мери моей.

Тихо запер я двери

И один, без гостей,

Пью за здравие Мери.

— Ва! По русски-то красивше и понятнее, а то ква, да ква! — обрадовался камердинер.

— Да уж, наш русский богаче, — радовался и поэт. — Как саданёшь по-русски поперек хребта трехвершинным — пошёл твою не мать через зад колоду — и всем чертям тошно! — крикнул Пушкин и закрыл дверку.

Прохор засмеялся звонче вместе с подхватившим смех услышавшим последнюю фразу барина извозчиком и закашлялся громко, спугнув большую птицу, которая поднялась шумно из сосняка и проохала над головами мужиков. Они невольно нагнулись и проводили её взглядом. Извозчик тряхнул вожжи и весело приказал вперёд:

— Пошли твою не мать через зад колоду!

Лошади дернувшись, потащили с пригорка кибитку, которая вот уже понеслась по окатанной глубокой колее, разбрызгивая осеннюю грязь под себя и по разные стороны. Мальчишка, с которым только что разговаривал Пушкин и уже далеко убежавший еле успел отпрыгнуть на обочину, но попал ногой в яму, выругался, сплюнул, отер лапоть о жухлую траву и снова теперь уже медленно пошёл возле дороги за экипажем.

II

Кибитку качало из стороны в сторону и Пушкин, подпрыгивая в ней, еле успевал рассмотреть пролетавшие избы.

«Здесь побогаче будут крестьяне», — подумал поэт, сравнивая с виденными ранее — везде были добрые крыши и дворы-балясины.

Дорога вильнула круто влево, потом тут же вправо и перед взором слева пролетела улица, в конце которой стоял тот белый храм, который виднелся с пруда. Александр Сергеевич хотел было крикнуть извозчику повернуть, но тот уже разогнался вперёд, а тут и дорога повернула влево, упершись в чугунную изгородь парка. Пушкин пересел к правой стороне, любуясь благородной, сравнимой с изгородью Александровского сада решётку. Но и она кончилась, и дорога повернула снова вправо. Служба в храме, похоже, только что кончилась и несколько знатных людей вышли изнутри.

Пушкин приоткрыл левую дверь и крикнул на облучок:

— Постой-ка!

Извозчик остановил лошадей и поэт начал разглядывать приближающихся особ. Среди них выделялись особо одеждой высокий усатый с седыми бакенбардами немолодой мужчина в треугольной шляпе и шинели с красным воротником и три молодых человека подле — шедший на шаг впереди парень в широком плаще с бобровыми воротником и две девицы в широких беретах и собольих салопах, держащих военного мужчину под обе руки. Они тоже заметили экипаж и все четверо быстрее зашагали к нему. И в подошедшем уже ближе мужчине путешественник узнал генерал-лейтенанта Шепелева. Поэт сошёл из кибитки и тоже быстро направился к нему. Шепелев отпустил девушек, которые вместе с молодым человеком мелко поклонились незнакомому господину и пошли вперёд, а сам поравнявшись с на голову ниже себя Пушкиным обнял его крепко и расцеловал своими пухлыми с колючими усами губами.

— Надо же! Вот кого-кого, а Вас никак не ожидал здесь увидеть! — радостно сказал Шепелев, разглядывая смутившегося поэта, — Какими судьбами в нашем дремучем краю?

Пушкин неловко отцепившись от генерала и отводя взгляд, как храм разглядывая, поведал:

— Да вот, Дмитрий Дмитриевич, заключен в ваши дремучие леса, словно какой отступник и никак не выберусь.

— Ну-у! — протянул Шепелев. — Я подумал ко мне погостить, такая честь, Александр Сергеевич. Сам царь-поэт Пушкин пожаловал к старику в его пинаты!

— Да, как получится… И погостить тоже может… — неохотно успокоил Пушкин.

— Вот и славно! — сказал радостно Дмитрий Дмитриевич.

Пошли потихоньку. Поравнявшись с экипажем Пушкина, Шепелев скомандовал извозчику и камердинеру:

— Вы, давайте, поезжайте вперед, во-он! — рукой показал по дороге вдоль пруда. — За молодыми господами. А возле дома погодите нас.

Извозчик испуганно посмотрел на незнакомого военного барина, сравнивая и находя сходство с Пушкиным — такие же круглые выпученные глаза с длинными дугами бровей, острый нос и бакенбарды, посмотрел на Пушкина, который ему кивнул, и тронул вперед.

— Как заключен? — спросил Шепелев тут же Пушкина, слегка поддерживая одной рукой его за талию, другую заложив за свою спину.

Тихонько пошли так.

— Что? А! — задумался поэт, провожая взглядом свой экипаж. — Да вот, Дмитрий Дмитриевич, из Болдина проездом. Понаставили в связи с холерой пять карантинов до Москвы, не пробиться никак. Первый в Сиваслейке притормозил. Почтовая станция, остановиться негде. Написал прошение о подорожной в Нижний Новгород, меня в Лукоянов послали с этим… Ульянкиным… Ну никак не пробиться. Вот решил чрез ваши места. Здесь ведь есть перевозы через Оку?

— Перевозы? — переспросил Шепелев. — В Досчатом перевозят и в Шиморском…

— Колера морбус, хищница такая, вот и мы тут из-за неё… — посетовал, вздыхая хозяин.

— Да что Вы говорите? — терял надежду на переправу Пушкин.

— Да. А там, откуда Вы, любезный Александр Сергеевич, позвольте спросить — холеры нет? — пристально рассматривал лицо Пушкина Шепелев.

— Нет! — категорично ответил Пушкин.

— Ну и прекрасно! — воскликнул и широко улыбнулся Дмитрий Дмитриевич.

— Прекрасно? — удивился Пушкин.

— Прекрасно, что Вы здоровы и невредимы! И все взрослые и дети здоровы и невредимы…

Внизу, на берегу пруда несколько мальчишек удили рыбу. Один мальчик у воды вытащил рыбу, закричал звонко и другие, гогоча, к нему подбежали смотреть. Пушкин, наблюдал за ними, прищурившись от близорукости своей, что слезы чуть выступили из глаз. Он протер их платком и перевел взгляд на молодых людей впереди, еще меньше ему видимых.

— А эти, Дмитрий Дмитриевич Вам как?.. — спросил про них уже почти исчезнувших из вида, рукой показав, но Шепелев опередил:

— Дети мои — Ваня, Настасья и Анюта. Уже как двенадцать лет без матери, — вздохнул генерал. — Вырастил, что ж…

— Извините, — извинился поэт, потревожив память о супруге.

— Да, ладно Вам, Александр Сергеевич, посмотрите какие невесты-женихи! Ваня всё театром бредит, всё в турков супостатов рядится, молодёжь… А девочки… чем девочки бредят…

— Женихами, — нашелся Пушкин.

— Верно! — засмеялся Дмитрий Дмитриевич вместе с подхватившим Пушкиным.

— А я тоже почти жених! — сообщил Александр Сергеевич.

— Вот как! И кто же это счастливица? — загорелся узнать Шепелев.

— Натали Гончарова.

— Гончарова… — пытался вспомнить Дмитрий Дмитриевич, — Не знаю. Красивая?

— Первая красавица столицы. Шестого мая мы помолвлены, — радостно похвалился Пушкин и процитировал. -

Исполнились мои желанья. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, Моя мадонна,

Чистейшей прелести, чистейший образец…

— Замечательно! — сиял Шепелев.

— И думаем в феврале венчаться.

— Замечательно! А, позвольте спросить Вас, Александр Сергеевич, откуда Вы едете? Ах, да из Болдино… — вспомнил Дмитрий Дмитриевич, — Простите старика, памяти нет… Болдино. И сколько до него?

— От Москвы пятьсот с небольшим верст по симбирскому тракту.

— Пятьсот верст… — прикидывал Шепелев. — А что там, в Болдине, Ваше имение?

— Да, имение отца моего, Сергея Львовича. По случаю моей женитьбы он отдал мне его и Кистенёвку с двумястами душами. Вот я ездил туда оформлять дела.

— Прелестно! — радовался за поэта Шепелев.

— Потому что теща моя будущая не даёт приданого, потому как нет.

— Вот как?

— Да мне оно и не нужно, — протянул Пушкин. — Но она настаивает, чтобы приданое предоставил я… Вот такие дела.

— Ну, дела не самые плохие, — улыбался Шепелев, — Всё уладится у Вас. Право, у меня как раз всё было наоборот. Вот оно приданое, — отпустил Пушкина и описал круг руками, — Вся Выкса! Тесть мой, Иван Родионович покойный оставил нам с Дарьюшкой заводы эти, да полтора миллиона рублей, да тысячи душ. А мне, знаете, любезный Александр Сергеевич, это все богатство наращивать в тягость. Да и не лежит душа гусарская раздольная моя к этому железу, — кружил руками хозяин.

Пушкин смущенно покачал головой и вспомнил:

— Да, душа гусарская! Напомнили про гусар. Вам поклон от Дениса Давыдова.

— От Дениса? Давненько его не видел, — обрадовался Шепелев фронтовому товарищу.

— А я только в августе гостил с ним в Арефьево у Вяземского, и он Вас вспоминал добрым словом и жалел очень, что фронтовики никак не могут встретиться, — сообщил Александр Сергеевич.

— Да… — пожалел и Шепелев. — И Вы, Александр Сергеевич, коли увидите его, непременно поклонитесь.

— Непременно, конечно же… — пообещал Пушкин, — Я, было, собирался на мальчишник его пригласить по случаю венчания, да вот никак… Эх! Ну, не судьба, если мне под венец пойти, уеду, как Вы на войну в Польшу.

— Полно-те, Александр Сергеевич, уж война не Ваш фронт. Лира! Поэзия! — как пропел Дмитрий Дмитриевич и легонько похлопал Пушкина по плечу.

— Пусть… Зато пророчество сбудется, — сказал загадочно поэт, — Какой-нибудь Вайскопф меня убьет…

— Полно, полно! — успокаивал генерал, — Ведь, ежели, не дай Бог, Вас убьют… А на войне ведь взаправду убивают, навсегда, — хитро прищурился. — То наступит в литературе тьма.

— Ой! Полно-те и Вам, — повторил за Шепелевым поэт. — Много хороших литераторов в отечестве нашем.

— Много-то — много, а Вы один наш светоч…

Кончился пруд, и дорога вышла на площадь перед домом в английском стиле о трех этажах, сажень на двадцать с двухэтажным флигелем в турецком стиле, пристроенным справа. У парадного подъезда крыльцо было с шестью белыми колоннами. Портики с колоннадами опоясывали и весь правый флигель здания.

Возле крыльца ждал экипаж, но Прохора видно не было.

— Роскошно! — восхитился Александр Сергеевич дворцом. — И кто же архитектор?

— На сколько помню… Кисельников — помнил Дмитрий Дмитриевич.

— Кисельников? Не знаю, — не знал Пушкин.

— Крепостной.

— Крепостной? — понравилось Пушкину.

— Тестя моего, в семидесятых годах прошлого века… А! Два этажа кирпичные были сначала, потом тестю Ивану Родионовичу захотелось третий, поставили деревянный. Ну в кирпиче третий позже… А Вы, Александр Сергеевич архитектурой интересуетесь? — заметил Дмитрий Дмитриевич.

Вдруг из ворот завода, что напротив дома по другую сторону площади двое парней в непонятных зеленых мундирах вывели под руки вырывающегося старого слугу Прохора. Он, увидав барина, начал кричать:

— Барин! Помозите! Скрутили окаянные!

Шепелев сразу же им крикнул, чтобы отпустили старика. Те разжали руки, толкнув вперед и Прохор, чуть не упав, матерясь и поправляя зипун подошел обиженно к господам.

Один охранник крикнул барину серьёзным басом:

— Шныр какой! Мы сперва за покойного Рощина приняли его. Уж больно похож по виду. Да в дыму метался, аки дух какой!

— А я что, я токмо посмотреть, да и токмо. Интерес у меня… ведь всё гудит-от … ну… — начал оправдываться Прохор.

Пушкин смущенно посмотрел на Шепелева, сказал смущенно:

— Извините, Дмитрий Дмитриевич, ну что с мужика взять…

— Да, ничего, у меня здесь охрана, свои рунты, — улыбался, дабы смягчить ситуацию Шепелев. — А он не знал, конечно… Ты, — обратился к Прохору, — поезжай вот туда, — кивнул на дорогу по левую сторону площади. — Там сразу за домом поворот направо и увидишь за домом рунтов конюшню. Скажешь, я велел накормить лошадей. А после устроитесь с извозчиком в людскую сюда, — показал на дом.

Понурый Прохор с минуту переваривал слова большого барина, боясь переспросить, что не запомнил, поглядел на Пушкина, как бы спрашивая разрешение и его, потом мелко поклонился и удалился к экипажу.

— Что за Рощин такой здесь у Вас бродит? — поинтересовался Александр Сергеевич, провожая взглядом свой экипаж.

— А! — махнул рукой Шепелев, — В прошлом веке был в этих местах разбойник с Тамболеса. Уж сколько лет прошло, а тут все словно с ума посходили, мол, видели снова. Чушь собачья!

Дмитрий Дмитриевич обнял легонько Пушкина за плечо и пригласил:

— А мы, любезный Александр Сергеевич, пройдемте ко мне откушать хлеб-соль…

III

Вошли внутрь в небольшую прихожую залу. Пушкин сразу обратил внимание на стене из розового мрамора справа от двери на огромный лепный герб со львами, всадником и рукой с кинжалом.

— Красивый герб, наверняка, Вашего рода? — поинтересовался поэт, раздеваясь и отдавая плащ и шляпу подошедшему в расшитой ливрее лакею. Сам, оставшись в синем фраке, он начал у зеркала разглаживать кудри.

— Вы верно подметили, Александр Сергеевич, Шепелевых, — рассматривал его шевелюру Дмитрий Дмитриевич, — Знаете, Шепелевы старинный служивый дворянский род. Ещё прародитель швед служил у литовского князя Ольгерда…

— У! Мы с Вами, Дмитрий Дмитриевич, корнями схожи. Предки обоих с запределов отечества. Только мои далече, — сказал поэт, разглаживая волосы.

— Правда? — осматривал Шепелев смуглый неславянский профиль Пушкина.

— Да. Прадед мой Осип Ганнибал из Африки.

— Вот как! — сравнивал Шепелев лицо Пушкина с виденными негроидами с широкими носами и не находил сходство.

— Арап. Эфиоп то бишь, — пояснил Александр Сергеевич, поправив бакенбарды и разглаживая фрак. — У Петра Великого крестник… А Ваш швед в России как оказался?

— Шель? В Россию он прибыл на службу к великому князю и остался. Из двоих сыновей его старшего звали Шепель, от него и фамилия.

Генерал снял свою шинель с помощью лакея и остался в послевоенном темно-зеленом вицмундире с георгиевским малым крестом на шейной ленте.

— Да, Александр Сергеевич, приучили меня, старого вояку носить мундир, — заметил интерес Пушкина к одежде. — У нас с этим было ой, как строго. Вот, извольте, — как раз тут еще не устроенный портрет, — показал на стоящую на полу в дальнем углу картину. — Копия, что в Зимнем дворце, в галерее героев отечественной войны. На днях прислали из столицы. Здесь со всеми регалиями. Похож ли?

— Похож! — сравнил Пушкин старика с портретом молодого красавца в мундире со скошенным красными воротником и обшлагами и золотыми трёхзвёздочными эполётами, с орденами Святых Георгия, Анны и Владимира.

Поэт невольно вытянулся от величия заслуг генерала и нервно поправил свой фрак.

— А я Вас в Москве ещё хотел спросить про ордена, генерал-лейтенант, — как отрапортовал Александр Сергеевич. — Да как-то не удавалось…

— Это долго, Александр Сергеевич, я генерал в отставке, и Вы не мой солдат, — улыбался Шепелев. — Вообще-то это Вы поэтический генерал по сравнению со всеми этими нижними чинами от литературы… Гм… А эти награды… — показал Дмитрий Дмитиревич. — Ну, вот этот крест получил в двадцать три года за польское сражение при Хелме, этого уже в седьмом году за французов при Гут-штадте…

— А чины?

— Чины? Полковника за Швейцарию в девяносто девятом, флигель-адъютант со второго года, генерал-майор после Фридланда, генерал-лейтенанта получил в тринадцатом году после взятия Кенигсберга. А ныне, любезный Александр Сергеевич, Ваш покорный слуга на отдыхе… Ох! — вздохнул Дмитрий Дмитриевич. — Вся жизнь гусарская в кампаниях прошла. С кем только не воевал старый кавалерист — и со шведами, с немцами, с французами, а самые ожесточенные битвы с кем? — хитро прищурился.

— С кем?

— С дамами! — весело сказал Шепелев.

Посмеялись вдвоём от души.

— Да, дамы, дамы… ну, вот, — перевел Шепелев внимание на дворец. — Первый этаж. Здесь у меня всякое… Ну, а мы теперь пройдемте наверх.

Слева от парадной двери поднималась литая чугунная лестница с промежуточной площадкой и Пушкин ступил на неё, любуясь и отмеряя каждый шаг. По стенам лестницы висели небольшие портреты. А вот и второй этаж предстал парадным залом. Сразу привлекла внимание большая, словно паникадило люстра со свечками. На паркетном полу были уютно установлены диваны и кресла, мебель из красного и орехового дерева, инкрустированные столики и зеркала. По углам стояли в кадках длиннолистые пальмы.

На штофных стенах из голубого шелка и картинами в шикарных золоченых рамах особо выделялся огромный портрет Петра Великого в латах и малиново-красной мантии, подбитой горностаем; были портреты поменьше Екатерины, Елизаветы Алексеевны, императора Александра и ещё меньше неизвестных Пушкину особ.

— Здесь у меня парадные… — поведал хозяин, — А выше, на третьем этаже жилые комнаты, мой кабинет, библиотека…

— Да-а, — иронично сказал поэт, разглядывая стены с картинами. — Такой галереи и в столице не встретишь! А это? — спрашивал, показывая на картины домочадцев.

— А это как раз господа Баташовы, построившие всё это. Вот мой тесть Иван Родионович… вот его брат Андрей… А это моя Дарьюшка.

— Красивая… была, — сказал Александр Сергеевич.

— Хмм, — хмыкнул Шепелев. — Вы не видели бюст её из чугуна… как живая! Есть ведь и тестя моего покойного и императора Петра… А это Левицкий, вот Боровиковский, знаете? Портреты эти домашних Аргунова… Кораблев, Колынин… не знаете… — показывал на картины Шепелев, — Так, обед готов ли? — спросил подошедшего дворецкого.

— Готов, — отчеканил дворецкий, поклонившись господам.

— Хорошо, сейчас мы с Вами, Александр Сергеевич, отобедаем, в том зале столовая…

Они ещё прошли молча по залу, немного погодя хозяин поведал:

— Да, это мастера кисти и холста прошлые. А вот есть у меня современый, сейчас… — сказал Шепелев, подошел к столику и достал из лежащего на нем альбома несколько рисунков. — Посмотрите, каково! — открыл альбом. — Самородок выксунский! Да сын ещё крепостного.

— Бывший? — понравилось Пушкину.

— Да. Его отцу Максиму Перфильевичу покойный Иван Родионович за талант и радения вольную дал со всеми его домочадцами. И сделал управляющим Выксунскими заводами. Но, к сожалению, он рано помер. Вот сынок тоже талант, глядите, подает надежды?

— И кто это? — поинтересовался Пушкин рассматривая пейзажи.

— Алеша Горностаев… Да, кстати, был у меня соличный литератор Свиньин в начале двадцатых, году в двадцать третьем, помнится… Кстати, а сами Вы с ним не имеете честь быть знакомы?

— А как же! — знал Пушкин. — Павел Петрович, знаком, как же, — усмехнулся Александр Сергеевич. — Уж русский жук ещё тот…

— Какой жук? — не понял шутки Шепелев.

— Из моей прошлогодней эпиграммы, — пояснил поэт и прочитал:

Мое собранье насекомых

Открыто для моих знакомых:

Ну что за пестрая семья!

НеЗа ними где не рылся я!..

Ну и там разные сравнения, а русский жук — это между нами, литераторами — соврать, что в воду плюнуть. Натура такая литературная…

Куда их много набралось!

Опрятно за стеклом и в рамах

Они, пронзенные насквозь,

Рядком торчат на эпиграммах…

Вот Павел Петрович тоже приколот… Умеет, знаете ли, описывать места в которых никогда не бывал.

— Но, здесь-то был! — развел руками Дмитрий Дмитриевич.

— Здесь был… наверно… — усмехнулся Пушкин. — А в Бессарабии как-то на ярмарке приняли его за ревизора, да все почести по этому поводу оказали, а он ещё к дочери губернатора сватался.

— Да-а, — понравился Шепелеву рассказ. — Прямо сюжет какой-нибудь пьесы.

— Колоритный персонаж, — согласился Пушкин. — В этом году избран членом Академии Художеств, знаете?.. А у еще Сомова, кажется, про Павла Петровича есть стишок, на сколько помню, э-ээ:

Хвала, неукротимый лгун,

Свиньин неугомонный,

Бумаги дерзостный пачкун

Чужим живиться склонный!

Писатель, химик, астроном

И дипломатик славный,

Художник, врач и эконом,

Во всем нулю лишь равный.

И засмеялся Пушкин вместе с Шепелевым.

— А, кстати, Павел Петрович со мной в далеке в родстве, — добавил.

— Мир тесен! — ответил Шепелев. — И вот… Алеша Горностаев… — вернулся к альбому, — Показал я Павлу Петровичу эти рисунки, вот он взялся продвинуть Алешу в столице. Сейчас он в Царском селе пишет.

— Правда? — удивился Пушкин. — Но, на сколько я знаю, у Свиньина дела не важны сейчас. Вот и Отечественные записки закрылись. И будут ли еще выходить, Богу весть…

— Ну, в любом случае, будете в Царском Селе — непременно поинтересуйтесь…

— Непременно, — заверил Александр Сергеевич, давно ощущая неудобство в животе, и нетерпеливо ожидая окончания шепелевского экскурса, и скромно спросил:

— А-а… куда у Вас здесь цари пешком ходят?..

Обедали за большим длинным столом друг против друга. За открытой дверью суетились несколько человек обслуги, которые время от времени подходили сменить блюда или налить вина.

— У Вас есть любимые блюда? — поинтересовался хозяин у гостя.

— Есть, — с иронией ответил поэт, наслаждаясь видом сервированного стола. — Картошка по пушкински.

— Извольте… — Шепелев жестами руководил слугой с бутылкой вина.

— Да, просто все, — в нетерпении, что живот свело, говорил Пушкин. — Картошка варится в мундире, после чистится, и в постном масле обжаривается…

— Прелесть… Бургунское, — видя нетерпение Пушкина, хозяин уже поднял бокал. — Я, право, по службе к пиву привык, но этикет обязывает почитать вино…

После нескольких ложек оливье поэт похвалил яства, гостеприимство хозяина и, понимая нерадужную перспективу долгой остановки в Выксе, всё-таки напомнил о своей проблеме:

— Подорожную в связи с холерой мне не дадут. Вот я пытаюсь без неё проникнуть в Москву, — и решил спросить про Ульянкина. — А Вы, Дмитрий Дмитриевич, случайно в Сергаче предводителя Лукояновского уездного дворянства некого господина Ульянкина не знаете?

— В Сергаче? Ульянкина? — переспросил Шепелев. — Да, вроде нет. Не имел чести… Не было сношений.

— А, ну ладно, — оставил тему Пушкин.

— Нет, а что он Ульянкин? — всё же выпытывал Дмитрий Дмитриевич.

— Да… пытался я проникнуть через него, а он меня мало того не пустил, да еще и хотел смотрителем по холере сделать.

— А Вы отказались?

— Конечно! — удивился Пушкин. — Какой я смотритель? Мне в Москву надо к невесте! И, потом, этот Закревский придумал карантины, обрекая население в них на вымирание. Огромные скопления людей у этих карантинов приводят к ещё большему распространению холеры! Что за негуманные методы? Где здесь законы? Этот Арсеник-паша наводит собственные порядки, не считаясь ни с чем! — эмоционально, что покраснел, выпалил поэт.

— Что сделаешь, что сделаешь. Как на войне… — ответил спокойно Шепелев. — Как ещё остановить заразу эту?

— Вряд ли так остановишь! — категорично парировал Пушкин.

— Ну, если все будут рваться к невестам в Москву, то конечно… Не обижайтесь, любезный Александр Сергеевич… Насколько мне известно, генерал-майор ныне с инспекцией в южных провинциях, уж он то, поверьте мне, оседлает холеру, — жевал Шепелев.

— Закревский в отъезде? — полюбопытствовал Пушкин, не обратив внимание на первые слова. — Агрипина, супруга, значит одна в Петербурге. Знаете, — весело проговорил Александр Сергеевич, — довольно бурная особа, аки комета, увлекается поэтами, определила даже меня в свои наперсники, еле отвязался, — и рассмеялся звонко.

— Да уж, — усмехнулся и Шепелев. — С этими существами дамами справиться тяжельше, чем с холерой.

— А уж для генерал-майора и подавно! Только генерал-лейтенанту под силу, — пошутил Пушкин.

Дмитрий Дмитриевич сначала не понял намек, но тут же определил на себя и залился смехом, чуть не подавившись. И уже прокашлявшись, чуть успокоясь, подтвердил:

— Уж рассмешили, Александр Сергеевич, так рассмешили! Дамы, дамы… А Вы знаете ли, как мы с моей Дарьюшкой познакомились?

— Нет, извольте, — заинтересовался поэт, отправляя ложку щей из серой капусты в рот.

— В бытность уже не молодую в году, этак… — вспоминал Дмитрий Дмитриевич. — Десятом, кажется, остановился я вместе с гусарами недалече отсюда. Прознал, что у заводчика Баташова Ивана Родионовича имеется внучка на выданье. Да в то время дела мои изрядно поиздержались. Ну, поехал знакомиться, да карета моя перевернулась прямо возле этого дома, аккурат на площади вот здесь, — на окно показал. — Ногу я повредил. Пришлось меня Дарье Ивановне лечить. Ну, и долечила до мужей своих.

Пушкин хитро прищурился.

— А карета-то специально перевернулась? А? — спросил лукаво.

Шепелев тоже прищурился, но ничего не ответил, только покашлял, потом после нескольких ложек щей, поведал:

— А я, Александр Сергеевич, бывалость в гусарах тоже стишатами баловался, глядя на Давыдова. Ветер в голове, знаете, женщины… — но опомнился тут же Дмитрий Дмитриевич. — Помилуйте, конечно, стихи не от ветра в голове, хорошие, вроде Ваших. А что я рифмодуй, то бишь… — задумался Шепелев. — Ах, кокетки, конфетки, нимфетки. Трепещу, как осиновый лист. Я пред вами наивен и чист. В этом роде…

— Не дурственно, — похвалил ради приличия Пушкин.

— Да, ладно, ветер и есть ветер, — махнул рукой Шепелев, что капуста с ложки упала на скатерть. — А Вы, что новенького… Э-э…

— Ох, Дмитрий Дмитриевич, — обрадовался Пушкин. — Как ныне этой осенью в Болдине, нигде так не вдохновлялся… ну, вот извольте из Евгения Онегина, Вы первый — отложил прибор и процитировал себя торопливо, с желанием удивить хозяина. -

Блажен, кто смолоду был молод,

Блажен, кто вовремя созрел,

Кто постепенно жизни холод

С летами вытерпеть умел;

Кто странным снам не предавался,

Кто черни светской не чуждался,

Кто в двадцать лет был франт иль хват,

А в тридцать выгодно женат;

Кто в пятьдесят освободился

От частных и других долгов,

Кто славы, денег и чинов

Спокойно в очередь добился,

О ком твердили целый век:

D.D. прекрасный человек…

Шепелев сначала несколько мгновений призадумался, переваривая пушкинские рифмы, пробурчал:

— Д.Д. прекрасный человек, — потом дернулся и легонько похлопал в ладоши, выпалив. — Преклоняюсь!

Пушкин как не заметил этот жест, сказал снова о своём:

— Вот думал сам дела на неделю. А ведь тут из-за карантина месяц в заточении. Невесть сколько времени еще промотаюсь. Оно с одной стороны, благо для уединенного творчества, с другой, в Москве ждет невеста. Да и в Санкт-Петербурге батюшка беспокоится, как дела…

— Столицы. Москва, Санкт-Петербург, — прожёвывал каждую букву Шепелев. — Свет весь там, а я средь этого железа, — кивнул в сторону завода. — В Москве меня тоже ждет дом на Швивой горке. А в Петербурге… Есть там родственник по супруге Сила Андреевич, полковник отставной лейб-гвардии, в нонешним годе уволенный со службы по болезни.

— А я слышал, — вспомнил знакомое имя Пушкин. — Сила Андреевич Баташов, как же. У него и проживает ныне Петр Андреевич Вяземский. Ну да, у Прачешного моста.

— Вот как! Мир, как всё говорят, тесен! — посмеялся Дмитрий Дмитриевич.

Опять посмеялись вместе, и среди смеха Александр Сергеевич вспомнил про спор с Вяземским:

— Не знаете, случаем, Дмитрий Дмитриевич, здоров ли Полиньяк?

— Как? — не понял Шепелев.

— Да, вспомнил, что до моей поездки в Нижегородскую губернию поспорил с Петром про переворот во Франции. На бутылку шампанского. Я полагаю, что Полиньяка за то должно приговорить к смерти. А Вяземский, что это не законно и аморально. Ну…

Шепелев пожал плечами, сказав нетвердо:

— Да… Наверняка, уж Луи Филипп посадит его. Франция это не Россия. Не Выкса, ежели хотите… Вы, наверно, про Выксу с её заводами читали у Свиньина. И что-нибудь помните? — вернул Шепелев в Выксу.

— Да… Ну — замялся Александр Сергеевич. — Статью читал несколько лет назад, всё разве упомнишь? Баташовы основатели, рукотворные пруды…

— Покажу я Вам в натуре, будьте покойны! — округлил глаза Шепелев.

— Не знаю… Стоит ли, — не захотел Пушкин. — Далек я от этого. И потом, ведь тороплюсь, Дмитрий Дмитриевич. Невеста ждёт… Я и здесь-то, по большому счёту, чтобы пробиться домой.

— Александр Сергеевич! Два-три дня невеста подождет, целей будет, — развел руками улыбаясь во все усы Шепелев. — У меня для Вас найдется досуг. Библиотека у меня большая, приобрел у Чаадаева — пятнадцать тысяч томов. Извольте. Охота? Пожалуйте. А я, — как-то сердито уже говорил генерал. — Разве Вам герой отечественной войны не интересен?

— Интересны, Дмитрий Дмитриевич, как же, — показно вздыхая, успокаивал поэт.

— Я Вам скрашу здесь эту временную потерю невесты, уж будьте покойны — будут дела!

— Да дела, Дмитрий Дмитриевич, — корчась и глупо улыбаясь говорил Пушкин. — совсем противоположные Вашим планам меня здесь увлечь.

— Успокойте старого гусара, что несколько дней, аккурат до престольного праздника погостите, — настойчиво уговаривал Шепелев. — Тем более, что и для Вашего нелегкого писательского ремесла найдутся темы.

Пушкин вздохнул глубоко, достал платок и прикоснул к губам.

— Да… — спрятал платок, — Дмитрий Дмитриевич, оно, конечно, спасибо… А не слышали ли про моего деда Осипа Ганнибала, имевшего честь служить здесь? — вспомнил Александр Сергеевич.

— Ганнибала? — задумался Дмитрий Дмитриевич. — Это, наверно, при тесте моем Иване Родионовиче? Не знаю… А знаете, кто может знать? — нашелся Шепелев. — Древний Константинов в Решном. Вот он, наверняка и помнит.

— Вот как? — оживился Александр Сергеевич, — А как свидеться с ним?

— Свидетесь, непременно свидетесь. Только сначала…

— Охота!

— Так точно!..

После обеда господа вознамерились выйти в парк и, проходя к выходу на первом этаже, подошли к чудесной винтовой лестнице.

— А вот, любезный, Александр Сергеевич, посмотрите на диво — винтушка, — похвалился Шепелев, когда первый вошел в ещё одну комнату, поменьше, а Пушкин за ним, разглядывая еще предыдущую. — Поверите, что из чугуна? — показывая Пушкину винтовую лестницу. — Голандец смастерил один… Она как раз уходит вниз, в подвал… И в подземный ход. Хотите туда?

— Нет! — сразу отказался поэт.

Внизу возле лестницы стоял человек с коротенькой бородкой, опрятно одетый.

— Молодец! — улыбаясь и одновременно нахмуря брови, крикнул ему Шепелев.

Молодец вытянулся и с беспристрастным лицом отрапортовал:

— Рад стараться!

— Рунты мои, круглосуточная охрана. Удальцы, по шесть часов стоят, хоромы охраняют, — ткнул вверх пальцем Дмитрий Дмитриевич. — Ну, там не интересно, — улыбнулся застенчиво и почему-то шёпотом. — Винтушку Баташовы для девок сотворили. Ши-ирк! — кивнул вверх. — И в спальне.

Пушкин тоже улыбнулся и кивнул понимающе.

— А пойдем мы с Вами, любезный Александр Сергеевич, в парк…

IV

В парке возле одного из партерных гротов со статуями времен года, недалеко от липовой аллеи несколько подростков с граблями стояли и были удивлены неожиданно появившимся барином с гостем. Дмитрий Дмитриевич не обратил на них внимания, обратившись к осматривающему парк поэту:

— Вот мы и на воле, здесь и сад, здесь и парк, этакий курдонер. Дышите, наслаждайтсь, Александр Сергеевич! Спасибо Ивану Родионовичу за столь чудный партер. Пойдемте…

Они пошли несколько по аллее и Шепелев рассказал:

— Здесь вот парк, французский. Замечаете руку человека-творца, нарисовавшего природу?..

— Не хуже, например, Петергофа, — сравнил Пушкин иронично.

— Обижаете, лучше! Лучше Версаля и Сан-Суси, вместе взятых! Уж повидал я в кампаниях предостаточно, поверьте…

Они шли по аллее вдоль подстриженных деревьев и кустарников в виде геометрических фигур, ваз и колонн, пересекая кое-где в перекрестках примыкающих под разными углами меньших аллей мифологических статуй, фонтанов и беседок.

Шепелев обратил внимание, в первую очередь, на шесть оранжерей. Показал двухэтажную, примыкающую к господскому дому с правой стороны с заморскими растениями и цветами. Слева от дома чуть вдали возвышалась ротондой вторая, фруктовая. Дальше в конце липовой аллеи ещё четыре. Абрикосы, вишни, сливы, ананасы и виноград выращивались в них.

Слева от аллеи фырчало круглое каменное здание. Как объяснил Дмитрий Дмитриевич, водокачная паровая машина для подачи воды во всё это растительное великолепие.

— Вот мы с Вами почти дошли до границы из света прямиком в дикую природу. Там далее уже другая часть… Но мы туда не пойдем, — сказал Шепелев, остановившись и показав вперёд рукой на канавы.

— Да, Дмитрий Дмитриевич! — все не мог налюбоваться парком поэт. — Уж какие видывал поместья, а у Вас тут регулярный рай. Да тут и Англия, здесь и Франция и Германия с Люксембургским садом.

— Помилуйте, Александр Сергеевич! — оправдывался Шепелев. — Какая заграница? Столица с Царским Селом, и та… увольте… Хотя, вот, — дошли до оперного театра с полукруглым проездом. — Театр, разве что Одессе, да в Риге такой сыщешь.

— Так это Мариинский театр! — воскликнул Пушкин.

— Да. Похож, — спокойно сказал Шепелев. Ведь тот же автор — Ринальди…

— Чудно! — восхищался Пушкин.

На небольшой цилиндрической афише рядом красовалось: «Своя семья или замужняя невеста» — комедия-водевиль в трех действиях.

— И давно построен сей театр? — спросил Пушкин.

— Давно? — переспросил Шепелев. — Вы, Александр Сергеевич, временем всё, как заметил интересуетесь, аки историк, на прозу поэзию жизни переводите, — улыбнулся Дмитрий Дмитриевич. — В пятнадцатом году мы с Дарьей Ивановной строили, да с газовым освещением! Но… вот через три года ее не стало, а я один развлекаюсь. Хотя, не один — абонементы продаю всем желающим по рублю на год… Вам, ежели, желаете — полцены скидка, — мелко засмеялся Дмитрий Дмитриевич, снимая со шляпы Пушкина оранжевый липовый листок и отдавая ему. — Труппа первоклассная, вожу её Москву на зиму. Пятьдесят музыкантов… — играют на скрыпках Гварнери! — показал Шепелев весёлым жестом. — Сорок хористов! Да Вы её видели в прошлом году у меня на Сущевском валу!

— Да, на Сущевском валу, а как же… — согласился Пушкин, теребя и разглядывая в руке лист. — Мы с князем Вяземским Дон Жуана слушали.

— Дон Жуана, — вспомнил генерал. — А, сейчас, увы, труппу отпустил на сборы перед дорогой. Хотели уезжать, было, а тут — холера.

— Холера… — вздохнул поэт и подбросил листок.

Из-за лип вдруг выбежал человек, споткнулся о корень, упал, поднялся и запыхавшись и кашляя, протараторил:

— Ваше превосходительство, еле нашел!

— Что еще? — грозно спросил Шепелев.

— Там, это… Человек в домну упал.

— Ну и что? — удивился заводчик.

— А это… Незнамо, работать далее али нет?

Шепелев весь покраснел, насупился и начал кричать уже другим наверное выработанным в войнах командным голосом:

— Есть же управляющий! Вот досталось! Конечно работать! Ишь, человек провалился. На войне армиями гибнут, а тут человек. Экая напасть! — и к Пушкину уже прежним тоном. — Александр Сергеевич, извиняйте, дела, — своими большими сильными руками тонкие руки Пушкина пожал, — Библиотека в Вашем распоряжении. А я на заводы. Гуляйте, наслаждайтесь парком! Там за театром зверинец. Справа два озерца с лебедями. Посмотрите, посмотрите! — приказал генерал, развернулся по-солдатски и зашагал за человеком по аллее прочь.

Александр Сергеевич побрел по аллеям один. Он, наслаждаясь осенними рукотворными видами прошёл мимо павильона с распушенными павлинами, возле длинного зверинца, где мирно гуляли серны, олени и дикие козы с вычурными рогами.

Взобравшись на небольшой холм, поэт ахнул — пред ним открылось прелестное райское озерцо с небольшим островком, где вольготно и величественно плавали любвеобильные лебеди. А через несколько шагов от этого озерца была и впрямь сказка — большой водоём с огромным островом, где вместе с лебедями и утками мерно покачивались на волнах венецианские гондолы и прогулочные плотики.

Пушкин обошёл Лебединку вокруг, нашёптывая дуэтом с пешим ветерком:

Ветер весело шумит,

Судно весело бежит

Мимо острова Буяна,

В царство славного Салтана —

И желанная страна

Вот уж издали видна…

Недалеко от озер стояла из неочищенной берёзы беседка с кудряво украшенными берестой карнизами окон и капителями колонн. Александр Сергеевич рассматривая её, вдруг заметил, что из-за одного угла то появляется, то исчезает, появляясь из-за другого, бородатый человек.

Пушкин протёр ладонями глаза, поморгал — мужик более не появлялся.

Но жуткий мужицкий крик среди парка, улетающий в эхо:

— Отдай образ! Отдай образ!..

Внезапно порыв сильного ветра сорвал с клёнов и дубов листья, что густо осыпали поэта. И птицы закричали тут же на воде и суше, захлопали крыльями. И животные забегали, заметались по зверинцу.

И Александр Сергеевич почувствовал озноб и, сильнее укутавшись в плащ, пошёл быстрым шагом к дому.

V

А на следующее утро уже так легко молодой поэт перемахнул через жеребца, будто рифму оседлал, прочувствовав удобство и мягкость седла, как в Болдине недавно на утренних прогулках, поправил съехавшую шляпу и погнал за уже далеко отъехавшими Шепелевым с борзятниками. Чёрные как уголь гончие сначала тоже слегка поотстали, пошныряв возле барского дома, да для порядка погоняв кошек, потом услышав свист впереди, как одна устремились за «равняшкой» — ровным строем гнедых лошадей и белоснежных с чёрными и коричневыми мазками борзых в сворке.

— Каковы, а? — спросил Дмитрий Дмитриевич догнавшего Пушкина.

— Лошади? — переспросил поэт.

— Собаки, собаки! — уточнил Шепелев, у меня на Скотном, — показал на тот берег Верхнего пруда. — Псарня. Хотите глянуть?

— Не знаю, — не хотел Александр Сергеевич.

— Ну, как хотите, — понял его Шепелев. — На любителя. Э-эй! Красавцы, красавцы! — и свистнул.

В тональность его свиста затрубил медный рог. Собаки залаяли с ним и рванули сильней вперёд.

За ночь подморозило оземь и слегка тронуло коркой. Но вот, совсем некстати заморосил местами мелкий дождик. Ехали вдоль пруда, по ризадеевскому лесу, ставшему уже знакомым поэту, вот и он стал редеть, кое-где оголяя поле, кое-где втыкая кустарники, нарезая дороги и лаская слух мягким топотом коня по жухлой листве в такт строчек:

Октябрь уж наступил — уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей;

Дохнул осенний хлад — дорога промерзает,

Журча еще бежит за мельницу ручей,

Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает

В отъезжие поля с охотою своей,

И страждут озими от бешеной забавы,

И будит лай собак уснувшие дубравы…

Вдруг перед всеми на перерез выскочил заяц. Собаки тут же залаяли, рванули за ним, натянув сворку. Борзятник с криком — Ату! Ату! выпустил веревки и собаки, прочувствовав свободу, ринулись за зверем.

— Оп! Оп! Оп! — прокричал Шепелев стремительным псам, нырнувшим в кусты.

Борзятник слез с лошади и побежал за ними и, через минуты три возвратился радостный, держа за уши серый комок.

— Вот, барин, косой, — показал.

Заяц живой, дрожащий, выпученными глазами смотрел на своих хищников.

Борзые и гончие, как ни в чем не бывало, как будто зайца взять для них вслепую, медленно подошли к борзятникам, важно смотря вишнями глаз.

— С полем! — поздравил Дмитрий Дмитриевич всех с удачным началом и цепь «равняшка» тронулась дальше…

— Каковы, а! — немного погодя хвалил и восхищался он собаками. — Я Вам непременно презентую щенка…

— Ой, спасибо, Дмитрий Дмитриевич, только пропадет он, — отказался Пушкин. — Куда мне в столицу его. Дела другие ждут…

— Как хотите, — отрезал, нахмурившись Шепелев. — Знаете, Александр Сергеевич, борзые — золото. Вот за взятие Пугачева графа Панина наградили тремя. Как орденами. Как хотите… Вон те сучки, видите с пятнами по бокам ещё от Андрея Родионовича, из его псарни.

— Андрея Родионовича? А он…

— Покойный, в Гусь Железном могила его… Право, о покойниках плохо не говорят, но… сволочь была изрядная.

— Да что Вы так? — Пушкин погладил жеребца по холке, тот в ответ тряхнул головой.

— Знаю, о чем говорю… — резко сказал Шепелев. — Желаете узнать, как валял он имение своё округлял?.. Бывало пригласит помещика к себе, мол, продай, друг деревню. Тот, конечно, в отказ. Ну, приглашает ещё на мировую, выпивают, закусывают… А в это время приказчик платит мужикам его и увозит… Всю деревню по бревнышку разбирают, вспахивают… Тот приезжает — нет деревни! Ну, приводит свидетелей на место. А те куплены, тайно насыпают в лапти баташовской земли для клятвы, что на ней стоят. Во как!

— Интересно, — сказал Пушкин и ещё погладил коня.

— Да, Александр Сергеевич. Не всё жизнь поэзия… Жуть здесь всюду просвечивается сквозь сосны эти…

Выжлятник завыл впереди, через время ему ответил волк. Волкогоны гончие тут же погнали на вой и скрылись в кустах. Все погнали следом и, немного погодя, когда услышали визг и рычание, выжлятник отпустил борзых, и те понеслись вперед. Вся «равняшка» бросилась за ними…

Александр Сергеевич нёсся среди дерев, по кустам, не думая об охоте, а размышляя над шепелевскими словами о бывшем хозяине Выксы. «Жуть просвечивает сквозь сосны» — ну надо же как литературно… Сколько земли в России — Сибирь на пол-мира, а все за аршин готовы глотку порвать. И крестьян забрать себе… А? Может, прав Пестель, прав может Рылеев страдальцы, что крепостное право отменять нужно и свободу давать народу…

— Чу! Чу! — крикнул то ли коню, то ли себе поэт, — «Двести душ только оставить, чтобы в опекунский банк сдать, а то жениться не на что. Ха!» — улыбнулся в бакенбарды своим мыслям…

По крикам выжлятника Александр Сергеевич понял, что собаки бросили волчий след и бросились с лаем неведомо за кем или чем в сторону, уведя всех всадников далеко в лес. Только странно сделав большой круг, псы привели снова на прежнее место.

— Что такое? Ничего не понимаю! — слышал Пушкин ругань Шепелева.

— Рощин, гад, мутит! — кружились вокруг сосен вопли выжлятника…

Через время рог протрубил отбой, «равняшка» сломалась и борзые и гончие, до этого натянутые как нерв, как одна остановились и уже пошли медленно и чинно, словно в покоях барских.

— Хороша охота, азартна! — поблагодарил Александр Сергеевич Шепелева.

— Какой там! Хороша! — резанул зло хозяин. — Такого не было никогда, что волк ушёл, как сквозь землю провалился! — и, немного погодя, добавил тихо. — Поверишь тут в этого кузьму-волчара.

— Рощина? — догадался Пушкин.

— Ну… Лучше не называть имя. Про волка речь, а он навстречь!

И в тиши лесной вдруг раздался громкий продолжительный волчий вой.

— Слышите? — испуганно сказал генерал, пригнувшись к холке. — На войне хоть неприятеля видать. А в этой брани с невидимым противником…

И чтобы как-то разрядить гнетущую атмосферу Александр Сергеевич прервал Шепелева:

— Мой сосед рядом с Болдиным Валерьян Ермолов тоже охотник, звал меня на охоту, теперь непременно съезжу и с ним… если вернусь.

— Да знаю я его! — обрадовался Шепелев. — Он племянник заядлого борзятника Николая Петровича Ермолова. На выставках встречал их. Да уж, собаки ермоловские отменные! Непременно езжайте и сравните с моими…

— Непременно, — пообещал Пушкин и вспомнил про перевоз назавтра. — Вы, Дмитрий Дмитриевич, сказывали про решенского Константинова, мне хотелось бы завтра к нему заехать.

— Воля Ваша, Александр Сергеевич, дорогу Вам покажут, всего каких-то десять вёрст. Доедете до реки, там будет Азовка, Судное, Рудное и Татарское… Кстати, как подъедете к Оке, обратите внимание на охотничий домик слева. Там последние семь лет жил болезный Дарьюшкин отец. Сейчас же он охотничий… После повернёте направо и там вдоль реки поедете и увидите дом Константинова, — и Шепелев засмеялся. — Забавный старикашка! — и пришпорив и ускакав порядком вперед, опомнился. — Вечером жду Вас за ужином!.. За зайцем!.. Оп! Оп! Оп…

VI

И вот утро опять стелет своим мягким жёлто-красным покровом и согревает, заставляя щуриться от солнца своего, прикрывшись шляпой и заманивает, заманивает в словесные сети и убаюкивает в рифму –

Уж реже солнышко блистало

Короче становился день

Лесов таинственная сень

С печальным шумом обнажалась

Ложился на поля туман

Гусей крикливых караван

Тянулся к югу приближалась

Довольно скучная пора

Стоял сентябрь уж у двора…

Стоял октябрь уж у двора…

Стоял ноябрь уж у двора… у двора…

— Тпру-у! Твою… — извозчик осадил лошадей.

Кибитка дернулась и остановилась.

— Вот все время ты дергаешь! — очнулся поэт от дремы, приоткрыл дверь. — Словно дровеньки везешь.

— Извините, барин, не можу боле никак этих охристей осадить. Ну, черти, ей богу! — оправдывался извозчик.

— А я что-то задремал, а-а, — зевнул Пушкин. — Видать вчера утомился.

— Эт ничаво! — улыбался бородой извозчик. — Оно вздремнуть завсегда хорошо. Я бывало, на дрожках засыпаю тоже. Смотрю, смотрю на кобыльи зада и кудай-то проваливаюсь, — грубо засмеялся извозчик. — А тут в Петербурхе аккурат возле Аничкого моста чуть в Неву не гроханулся, еле увёл.

— Да, чудно, как в можно в Петербурге заснуть? — усмехнулся Пушкин и слез на землю, огляделся — впереди внизу мерно колыхалась Ока, чуть ближе видать перевоз с несколькими лодками, сзади осталось Досчатое с низенькими избами, а слева в версте на глаз была пойма заливных лугов и на краю береговой террасы красовался двухэтажный из красного кирпича дом состоящий из прямоугольной цилиндрической части и террасой на крыше.

Камердинер тоже его заметил необычной архитектуры строение и рукой показал на него Пушкину, сказав:

— Веселый домик, где-то я такие встречал-от, может в Москве?

— Веселый? А по мне так мрачный, — возразил поэт слуге. — И я встречал в Москве. Уж не Баженова ли творение?..

У реки перевоза не было. Лодки стояли без людей. Пушкин решил съездить к Константинову и нашел облезлый потрескавшийся двухэтажный дом. Никем не встреченный он вошёл, да чуть не упал через высокий порог в тёмную комнату с несвежим воздухом, где из-за почти задвинутых грузных штор с бахромой едва пробивалось солнце, лучи которого высвечивали частую пыль. Голубые пукетовые обои с цветами дополняли несколько редких картин с охотничьими натюрмортами и сценами из греческой мифологии. По стенам стояли столик и зеркало с канделябрами. В центре стоял большой круглый стол со скатертью цвета аделаиды до самого пола. На столе присутствовали бронзовый подсвечник в виде обнаженной девы и стопка жёлтых газет. Стол окружали четыре высоких обитых синим атласом кресел, за одним из которых почти не заметно сидел и спал старик в потертом полосатом шлафроке на вате с длинными седыми волосами, свисающими из-под скуфьи. Руки его костлявые с длинными ногтями лежали на коленях.

— Здравствуйте! — и приветствуя и пробуждая сказал ему Александр Сергеевич.

Старик открыл глаза и с минуту смотрел на поэта безразличным взором. Потом дернулся и закряхтел:

— Мил мой! — и опять на минуту погрузился в дрёму.

— Александр Пушкин, чиновник из Санкт Петербурга, — представился Пушкин.

Старик на удивление сразу представился, как спросил:

— Константинов? Помещик из Решного? — и дёрнулся.

— Очень рад, — подошёл Александр Сергеевич поближе.

— И я рад, — прокряхтел Константинов. — Какими судьбами в наши края?

— Проездом. Из Москвы в Петербург, — пошутил Пушкин.

— Хорошо, — ничуть не прореагировал Константинов. — А я вот сижу еще и никуда не еду.

— Понятно, — зачем-то сказал Пушкин.

— Понятно? — как обиделся Константинов. — Ничего хорошего. Тоска! — и спросил. — И как там в Москве? Усы еще не разрешили носить офицерам?

— Да… нет, — несколько растерялся Александр Сергеевич, — Уланы и гусары носят.

— А остальные? — допытывался помещик и не получив ответ, улыбнулся и предложил. — Садись, Александр…

Пушкин отодвинул стул, сел за стол.

— Вот… — не знал о чем говорить Пушкин. — Холера кругом.

— О, да! — пожевал губами Константинов. — Жди теперь бунта.

— Как? — не понял Александр Сергеевич.

— Бунта холопьего. Емеля Пугачев тоже с чумы семьдесят первого года начал лихоимствовать, понял?

Пушкин кивнул.

— Я у Шепелева остановился, в Выксе, — сказал. — И он мне рекомендовал Вас посетить, поскольку Вы, наверняка многое помните, например, мою бабушку… — сказал Пушкин о задуманном.

— Как? — сощурился Константинов и глаза его склеились. Он протер их дрожащими руками, поморгал.

Александр Сергеевич напомнил про Пугачева:

— Мне бабушка рассказывала как в 1774 году в этих местах она даже видела Пугачева.

— Как? — то ли не расслышал, то ли не понял Константинов — Кого?

— Пугачева в клетке везли по дороге на Муром.

— Пугачева везли, мил мой. Прямо тут и везли, рассказывали мне. И везли его два графа Суворов, да Панин, а с ними ещё был Рунич, будущий сенатор. Не читал его дневники? А! Ничего не читал ты, Александр… — махнул тощей кистью помещик. — В деревянной клетке сидел проходимец, понял? И знаешь, кто туда его посадил?

Пушкин не знал, головой помотал.

— Суворов! — радовался и трясся помещик. — Понял?

— Понял, — согласился Александр Сергеевич.

— Ну вот. И у Понычева помещика ночевали тута недалеко.

— Понятно, — Пушкин хотел поболе выведать про бабушку, — А бабушка моя с супругом Осипом Ганнибалом…

— Ганнибалом? — обрадовался знакомому имени помещик. — Знал я артиллериста Осипа Абрамовича Ганнибала! Красавец чернокожий. Любил он девок, как я, — улыбался помещик. — И вино тоже, как я…

— Вот оно как? Расскажите, будьте любезны, — заинтересовался Александр Сергеевич.

— Чего рассказать, про вино? Про него нужно пить, а не рассказывать. Маруся! — крикнул он противным сиплым голосом.

Никто не вошел.

— Опять убежала. Был бы я помоложе… Маруся!

Никого не было.

— А бабушку мою Марию Алексеевну вы не помните? — допытывался Александр Сергеевич.

— Марию? Помню Екатерину Устинову, — выковыривал из памяти Константинов. — Да-а, — протянул, вроде как… но лицо не помню. А почему помню? — помещик хитро прищурился. — Потому что сам присутствовал на тайном венчании Осипа и Устиньи.

— Марии? — уточнил Пушкин.

— Не Марии, а Устиньи, потому Осип был двоеженец, понял?

Пушкин знал про это, но пожал плечами.

— Объявил себя вдовцом, — продолжил Константинов. — Потому что с Марией твоей не жил и венчался с новоржевской помещицей Устиньей Толстой, понял? Прямо в её доме. Пригласили попа и я, как венчальный отец еще с одним помещиком.

— Вот как? — показывал удивление Александр Сергеевич.

— Да. А потом брат твоей Марии прознал про это венчание и началась тяжба. Даже матушка Екатерина вмешалась, расторгла второй этот брак и сослала Осипа твоего на турецкую кампанию. Интересно?

— Интересно, — согласился Пушкин.

— Да. И Устинья тоже на него в суд подала за то, что он долги ей наделал. В общем, проныра был хороший, твой Осип! — сипло засмеялся Константинов.

В комнату вбежала высокая плешивая собака непонятной породы и, обнюхав гостя ноги, подошла к Константинову и тявкнула на него.

— Дурака! — крикнул на нее помещик. — Пошёл вон, нет у меня для тебя ничего!

Собака еще несколько раз тявкнула, обежала, обнюхав пол вокруг стола, и выбежала вон.

— Но, это после всё… — стал снова допытывать Пушкин про своих предков, — А сначала здесь у них родилась дочь Надежда, моя мать, как бабушка мне рассказывала. Может даже вот в этом доме? — предположил Александр Сергеевич.

— Да что ты говоришь, мать твоя?! — как впервые услышал о родстве Константинов.

— Да.

— Ну, время летит… — задумался помещик. — Я бывало по молодости тоже с девками… А, — рукой махнул, — Ну их!.. Может здесь, — осматривал комнату, словно воображая роженицу. — Может здесь… Но здесь жил другой помещик, Арапов. А я в те времена был…

— А может и в Выксе родилась, в барском доме, — перебил Пушкин.

— А может в Выксе, — безучастно повторил помещик. — А я был в то время… А в каком году родилась твоя матушка?

— В одна тысяча семьсот семьдесят пятом.

— Ну, я жил в то время в Петербурге, — сказал Константинов.

— А, случайно, не Вы были у Екатерины библиотекарем?

Константинов усмехнулся, челюсть его задрожала, он пожевал губами.

— Меня уже спрашивали об этом как-то. Отвечаю — не я. То был тоже Константинов, женатый на дочери Михайлы Ломоносова, а умер он в осьмом году. А я живой ещё. Понял?

— Понял. А чем Вы занимались в Петербурге? — спросил Пушкин.

— Гулял! — серьезно ответил помещик.

— Хорошее занятие, — улыбнулся Пушкин. — А где, с кем?

— Мил мой! Разве всех упомнишь? Вот Ганнибала твоего помню. А сколько девок было! Тьма! А-а! — зевнул во весь рот помещик, что на некоторое время рот не смог закрыть и Пушкин еле удержался от смеха.

— А! Смазать надо старую карету. Маруся! — сердито крикнул Константинов и пропел противно. — Вино на радость нам дано! — и снова позвал громче. — Маруся!

В комнату наконец вошла опрятная девушка с косой в сарафане.

— Куда запропастилась? Опять по женихам? Ай-я! Был бы я моложе… При неси-тка нам винца, детка, — скомандовал ей сипло Константинов.

— А надо-ли? Мало уж, — сказала, посмотрев на поэта Маруся.

— Ну, гость же! — развел дрожащие руки помещик.

Маруся вздохнула, нахмурилась и удалилась.

— Так и прячут от меня винцо. А я всю жизнь молюсь богу Дионису, мил мо-ой! — ещё больше затрясся, смеясь Константинов. — А ты?

— А я шампанское боле, — ответил Пушкин.

— Фу-у, — протянул помещик. — хранцузская кислятина!

Вошла Маруся, держа в руках графин с красным и два фужера. Поставила на стол.

Константинов ловко открыл трясущимися руками графин и розлил до краев в фужеры.

— Моё-ё, — потянул он. — Сам готовлю из яблык. — он говорил «ы» в слове яблоки. — Но, теперя готовлю, право, не сам, а руководствую. А нонем году яблык мало. Это из прошлогодних, — поднял фужер, чокнулся с Пушкиным и отпил залпом весь. — Красота! — достал из халата платок, губы протёр, потом налил себе ещё вина до краёв.

Александр Сергеевич тоже пригубив приторно-сладкое вино, смотрел на Константинова и жалел о времени, потраченном у него, поставив фужер, сказал:

— Вкусное вино. Ну, мне пора…

— Вкусное! — тут же обрадованно отреагировал помещик. — Бывало-ть ещё вкуснее делал, мил мой. А вот прошлом веке яблык было ещё больше. И почему это? Не знаю… Почему?.. Не знаю…

Помещик закрыл глаза, накренился на бок и мерзко захрапел.

Александр Сергеевич обрадовался этому, что не нужно фамильярностей прощания, встал из-за стола и вышел на когда-то пышный заброшенный сад с облупившимися статуями девушек-муз.

На давно не крашеной скамейке сидел маленький старичок со сломанным кривым носом и что-то рисовал прутиком на песке. Увидав молодого барина, он быстро стёр лаптем рисунок и поклонился сидя. Пушкин из интереса сел подле, спросив:

— Что, родимый, давно ль тут живешь?

— Давно-о, барин, — ответил старичок, — Ещё у Арапова тутошнего жил.

Прибежала прошлая собака, снова понюхав Пушкина.

— Уйди! — прогнал её поэт, а старичка спросил. — А флотского Ганнибала, проживающего здесь не знал ли?

— Как? Ганебала? Не-а, — протянул старичок. — А в каком годе?

— Давно. Лет шестьдесят назад.

— Ну-у. Я мальцом тады был… Вот помню, палили тады сильно, грохот стоя-ял! Пушки спытывали. Во-он там, — рукой махнул в сторону. — Бегали мы робятами опосля, сколков от пушек завсегда тьма была.

— Пушки, говоришь испытывали?

— Ну, да.

— А что, много осколков было?

— Много, барин. Дерьма, знать гнали много на баташовских заводах, — сказал старичок и снова начал рисовать каракули на песке.

— Вот оно что… — наблюдал поэт за движениями прутика. — Ну, а сейчас как у Вас тут жизнь? — перевел взор свой на запущенный сад с неубранной травой и повсюду валяющимися гнилыми яблоками и терновником.

— Да уж лучше, чем в Сибири! — усмехнулся старичок.

— В Сибири? А за что же тебя в Сибирь сослали?

— Не… Я не был, — ответил старичок.

— А кто был?

— Братка мой был.

— Брат? А за что?

— А за то, что в ватаге был, у Рощина.

— Рощина? Какого Рощина? — словно не слыша прежде, спросил Пушкин.

— Да-а, — потянул старичок, — Богу весть какого…

— Расскажешь? — задела Александра Сергеевича сея история.

Рядом со скамейкой, чуть не на Пушкина упало яблоко и покатилось на рисунок старичка. Тот взял его, отер о штаны и звонко откусил двумя единственными резцами. Пожевал, прищурясь, потом откусил ещё, ещё и кинул лежащей недалеко собаке. Та, виляя хвостом, подбежала к огрызку, понюхала, фыркнула и снова легла в песок.

Старичок с трудом дожевал и крикнул, брызгая слюной:

— Мару-усь!

Сзади вынырнула прошлая девица Маруся, подошла к собаке и дала ей кость. Та жадно начала её грызть.

— Откушать чаво есть? — спросил старичок девушку.

Она ничего не ответила, вытерла руки о передник и убежала.

— Так расскажешь про Рощина? — опять спросил Пушкин.

— Чаво рассказывать! — повернулся, как впервые увидел Пушкина старичок. — Ежели хошь, поезжай ко братке моему в Шиморское, он старший — ужотко сто лет ему, могеть помнит чаво. А я что, мальцом был тогда…

Стукнулись о землю ещё два яблока один за другим, старичок подбежал, взял их и, сунув в карман, попятился боком и скрылся за деревами…

VII

По дороге в Шиморское встретилось большое село Песочное. И весь путь Александр Сергеевич под впечатлением бедной константиновской усадьбы с её жителями безынтересно глядел на пролетающий разноцветный деревостой. И оживился уже в самом Шиморском, подъехав к реке. Здесь в одном месте стояло скопление лодок и ботиков и камердинер выведал у местных рыбаков, что за рубль переправиться можно, но на том берегу на дороге в Касимов не пущают. Так что рисковать смысла нет — большая оказия возвращения назад. Да и как, куда барину пешком по этой глухомани? Но, как говаривал Прохор, с паршивой овцы хоть шерсти клок — раз приехали в Шиморское, можно найти древнего шиморского деда.

И нашли ведь быстро, первый же ответчик сразу показал на почти самом краю села дом. Ветхий, с покосившимися воротами, с несразу замеченным слившимся с домом возле ворот на заваленке дедом, похожим на брата как два кленовых листа, только с целым носом.

— Здорово, сынок! — как ждал, сказал он сиплым голосом, похожим на голос брата из Досчатого, — Садись уж-ть, побалакаем…

Пушкин сел рядом.

— Ты как с барином разговариваешь? — ревниво крикнул с экипажа Прохор.

— Ладно! — манул рукой ему Пушкин.

— Дык пред Богом все одинаковы, все голенькие, что холоп, что барин! — крикнул слуге дед.

— Александр, — зачем-то представился Пушкин.

— Пускай-ть, — ответил дед, а я уж забыл своё имя-ть. Зачем оно мне? Бог и так всех знает по делам их…

Александр Сергеевич погладил бакенбарды, снял шляпу, начав теребить её в руках, спросил:

— Ты, дед, случаем не знал разбойника Рощина?

— Дык кому разбой, а кому отец родной! — дерзко ответил дед. — А на кой тебе?

— Да вот… пишу немного, — зачем-то сказал поэт.

— Писать — бумагу марать, — сказал дед.

— Интерес у меня — с чего люди в разбой подаются.

— Во как! — покивал головой дед. — Интерес, знать… А ты как веруешь — в духе или глазами? Внутри себя или на иконы молишься?

— Как? — не понял Александр Сергеевич.

— Рассказни как пишешь? С думы али в сполохе?

— Да… — дивился поэт дедом. — По разному. Бывало как озарение…

— Во! — ткнул дед корявым пальцем воздух. — Озарение. Вот и в разбой уходил я в озарении. Духом уверовал в правое дело. А оказалось — коса супротив камня…

— Расскажешь? — уже не надеялся что-либо выведать Пушкин.

— Для дела али забавы ради?

— Для дела, для дела, — нетерпеливо заёрзал Пушкин по скамейке.

— Ну, вали уж… — сказал дед, наконец, и поковырял пальцем в носу. — Егорку, знавал я, да случаем с ним и разбойничал. Потому как занятие это поначалу праведное было…

— Что ж праведного в разбое? — перебил Пушкин.

— А слушай. Ето село и евонную деревню Тамболес в семисьпятом году скупили у Салтыкова Баташы барины…

— Баташовы, — поправил Александр Сергеевич.

— Оне мужиков захотели на завод сволить. А у тех охотки не было в дудки лезть. Егорка выступил с языком, а новый барин Андрей его выпорол при людях.

— Выпорол, — повторил, нахмурясь, Александр Сергеевич.

— Вот он так осердчал и ушёл лихоиметь к речке Старице.

— Как Пугачев… — сравнил Пушкин.

— Куда до Пугачева! — усмехнулся дед. — Слаба армия… Хотя, орудие было у них, с завода скрали… Весной ранней пытались мы попасть в Выксу, да получили отпор…

— В семьдесят пятом году, значит? — уточнил Александр Сергеевич и вспомнил, что в этот год, как раз в мае Осип Ганнибал с супругой отправились отсюда — уж не из-за этих ли разбойников?

— В семисьпятом, — подтвердил шиморский дед. — Наша ватага в селе Воютине пожгла дом у Чаадаева, который сделку на куплю заверял с Баташами… Ну, в отместку… Питейное заведение в Муроме ограбили… Лодки на Оке грабили… Ой, лихие были!.. Такие, барин, годы лихие были!

— Да… лихие, — задумался Александр Сергеевич.

— Дык! — вздохнул дед. — Любовь у Егорки была! Да такая, что, — посмотрел на Пушкина, широко раскрыв глаза, — вам, барям, не ведома.

— Что ж так? — поспорил с дедом поэт, подумав о Наташе своей. — Ведома.

Дед поковырял в носу, отёр палец о лавку и сказал:

— Дуняшу немую сиротку любил Егорка, что в семье у них жила приёмышем. Но… — вздохнул дед, погрузившись в печаль. — Но, нет у людей волюшки. У вас, барьев есть, а у нас нет…

— Ты чего это вольности говоришь? — крикнул ему, слушая разговор, Прохор.

Дед покряхтел недовольно, зло посмотрев на Прохора, и к Пушкину живо:

— Дык как были они крепостные, так Андрей старшой дабы щедрость показать и подарил Дуняшу Ганнибалу.

— Ганнибалу? — обрадовался Пушкин.

— Дык был тут… — хотел продолжить дед.

— Дед мой! — выпалил Александр Сергеевич.

— Опа! — выпалил дед. — Знать, тебя сам Бог привёл в наши края.

— Что так? — заволновался поэт, чувствуя озноб.

— Дык как оно… Говаривают душа окаянная Егоркина бродит по лесам, да страх наводит. Прямо перед тобой появилась, — посмотрел дед вопросительно на Пушкина и плечами пожал.

— Дела… — покачал головой Александр Сергеевич. — А что с этим Егором Рощиным потом стало и с его ватагой? — поинтересовался он.

Дед тоже головой покачал, плечами пожал.

— Богу весть, — ответил. — Могет в Сибирь сослали, апосля меня. А могет и повесили… Могет и четвертовали… Богу весть…

Богу весть, когда дождь хлынет и хлынул ведь внезапно, почти из ясного неба и Пушкин бросил огляд вверх на куцее облачко, а когда опустил голову, обнаружил отсутствие столетнего деда, словно под лавку провалился. Делать нечего — ехать надо в Выксу…

«Дубровский стан… — уже размышлял Александр Сергеевич в кибитке. — Приеду в Болдино, зачну роман подобно Рейнальдо Ренальдини о благородном разбойнике, как вон Рощин этот здешний… Ну да, где еще как не в этих лесах разбою быть и в тексте выплыть — от Арзамаса до Мурома торговый путь, рядом Ока. И дела лихие окаянные шайки Рощина туточки — сожжен завод Сноведской, сожжён барский дом предводителя дворянства Чаадаева… — задумал Александр Сергеевич про себя. — Где-нибудь середина семидесятых. Бедный, но благородный дворянин. Да, Рощин — чем не сюжетец, Видоку на зависть. Да и придумывать не надо — все персонажи на яву — всесильный и жесткий Андрей Баташов с его многочисленными слугами, гаремом, псарнями, рунтами — колорит для хозяина округи! Гусар Шепелев — измученный богатством граф, изнуренный всякими излишествами, — вылепливал в памяти образ Шепелева, — выгодно женившийся на молодой и богатой внучке Ивана Родионовича Баташова Дарье — в тему… Села местные — Песочное, Верея, Верейский… А названия тоже вот, нате — в Покровское село родное бабушки Марии Алексеевны можно Выксу снарядить, Ардатов в осьмнадцати верстах от Выксы, ну можно в Арбатов перекроить, Верея та же, Песочное вот село… — наблюдал поэт из окошка пролетавшее село. — Рощин, роща, дубровка, дубрава, Дубровский! — перемешивал Пушкин слова. — Ух! — улыбнулся замыслам своим. — Дубровский, Дубровский…» — кружился словопад осенний, убаюкивая в сон…

— Тпру! — с возгласом извозчика кибитка резко затормозила, заставив слететь с сиденья, что шляпа его слетела и вылетела в открывшуюся тут же дверь.

Пушкин вышел из неё, увидев несколько человек с ружьями в обветшавших зипунах. И одного высокого, спервоначалу показавшегося стариком но, приглядевшись, обнаружил молодым красавцем с поднятой шляпой в руках.

— Ваша шляпа, милый Ляксандр Сергеич! — услышал его голос из закрытого рта, из-под маленькой бородки.

— Кто таков? — спросил как можно сердито Пушкин и взял резко свою шляпу.

— Рощин я Егор, — услышал знакомое имя.

— Рощин? — удивился Александр Сергеевич. — А ты же помер!

— Как помереть! Я ждал тебя!

— Ждал? — спросил удивленно поэт.

— Ужотко ещё с Черной речки, с Кулебак вижу — едет барин весь в духе и слава его впереди бежит далеко-далеко за дремучие веки. А на животе его красное пятно!

— Пятно? — не понял Пушкин странные слова и осмотрел плащ.

— Должок, Ляксандр Сергеич, есть от рода твоего! — услышал поэт дерзкое из закрытых уст.

— Должок! Должок! — эхо разбойников среди ельника.

— Богу весть… — не желая продолжать разговор, Пушкин надел шляпу, поправил её, поставил ногу на подножку и ощутил руку Рощина на своём плече.

— Нет спокоя душе моей, — всё тот же не раскрывающийся рот услышал.

— Нет покоя! Нет покоя!.. — басили разбойники.

— Андрей Баташов насмеялся надо мной при людях, — сказал Рощин.

— Выпорол! — усмехнулся Пушкин.

— Выпала у меня в тот момент иконка Егория Победоносца, с коей не расставался я никогда и коя приносила мне удачу… Да, забрал её Осип Петрович… Верни, уж, барин!

— Верни! Верни! — голосили лихие люди.

— Иконку? — резко увернулся Александр Сергеевич от руки Рощина, выхватил из правого кармана плаща дорожный пистолет и выстрелил в разбойника.

Увидел дым, окутывающий эфир, разглядел в нём нескольких птиц сорвавшихся с веток, услышал стонущий голос Егора:

— Не разбойники мы, какие, а воины за веру православную! Потому как барин Андрей Баташов есть раскольник из бегунов! Против его егерского полку, который в образинах своих грабил купцов мы и воевали!

Пушкин быстро вытащил из левого кармана второй пистолет и нажал на курок, чем оглушил себя ещё больше, но не увидел уже ничего в дыму, быстро сел в экипаж, сказав Прохору ехать и, закрывая дверку, почему-то крикнул неведомому разбойнику:

— А где тебя четвертовали?

И увидел, обернувшись уже в легкой рассеивающейся дымке исчезающих разбойников чернильную вязь:

— Богу весть… Богу весть… весть…

VIII

Богу славословие и молитва, когда на следующий день в престольный праздник Иоанна Богослова Александр Сергеевич служил обедню.

Только еле отстоял он, промучившись. Потому как не в службе Богу сердце участвовало, а в думах прошлодневных пребывало.

«Приснилось, или нет? — гадал поэт, — Конечно приснилось! Не ходят покойники по земле. Вздор!.. И Прохор вон с извозчиком молчат, как сговорились. Не помнят, видишь ли…Только… Почему пистолеты не заряжены и порохом пахнут…»

— Отче Иоанне! Моли Бога о нас! — пропел поп и Александр Сергеевич наверно только третий раз за всю службу перекрестился…

И среди писклявого старушечьего пения с клироса, от которого не то, что у людей духовное рвение, у бесплотных сил силы пропадут, услышал шёпот, как будто за спиной -

Снег, пистолеты, Чёрная речка.

Что же не бьёшься, Наташи сердечко.

Честь и долги, тридцать семь лет.

В зимнюю вечность прицелил поэт.

Александр Сергеевич посмотрел по сторонам — Шепелев с детьми своими, другие люди — все устремив взоры горне, прилежно молятся. Обернулся — поодаль стоят несколько человек.

Пушкин перекрестился.

И чуть позже снова в дыме ладанном кадящего священника, как ветер шелестящий:

Пуля на плоть — душа на ладошке,

Больно, ведь больно, дайте морошки!

Где же попы, приведите детей!

Тронет карету французский злодей.

Непонятные рифмы пролетели и исчезли где-то под куполом вместе с литургией — поэт не запомнил их…

Только уже под конец службы, при отпусте, когда прихожане выстроились в очередь приложиться ко кресту, к Пушкину подошла уродливая на лицо женщина с закрытыми глазами в чёрном одеянии, вероятно, местная юродивая и, не открывая глаз прошептала:

Плачет поэт по невольнику чести,

Сердце под крестиком требует мести.

Рады масоны, рад Николай,

Злая немая Россия гуляй!..

И страшно и противно засмеялась женщина и в припрыжку убежала вон из храма…

А уже после быстрого и молчаливого обеда в господском доме, тепло попрощавшись с хозяином с обещанием непременно свидеться в Москве, озадаченный поэт отбыл в Болдино.

Снова цветнолёт лесной, и снова дорога назад всё дальше от столицы, от любимой, во вдохновенье осенней тишины.

И смена красок небесного художника от теплых тонов до серо-холодных, заставляющих долгими вечерами уютиться возле печки с редким потрескиванием поленьев, с проблесками из пичурки пламени по стенам, с пролетающими в них образами Дон Жуана, Моцарта и Сальери, барышни-крестьянки Лизы, Евгения Онегина… Улетающими в первый снег и первые морозы с подтаявшей на блеклом солнце надеждой на женитьбу. С далекой, но почти уже родной миниатюрой Наташи на столе возле чернильницы. С пером — белым снегом, летающим над гладью листа, выстилая позёмкой вечные вопросы:

Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний.

Чтож непонятная грусть тайно тревожит меня?

Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный,

Плату приявший свою, чуждый работе другой?

Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,

Друга Авроры златой, друга пенатов святых?..

Конец уж ноября — вот и весточка двадцать седьмого числа пришла в Болдино про снятые карантины и можно гнать эту птицу-экипаж по вечерней колее темниковского тракта, вдоль холста пруда загрунтованного искрящимся в утренних лучах снегом с чёрными мазками рыбаков, с теперь уже на другом берегу храмом Иоанна Богослова, мимо шумного завода и тихого шепелевского дома с закатными солнечными бликами в окнах, чрез овражную Выксу снова до Шиморского.

— Стой! — скомандовал Александр Сергеевич на облучок, когда кибитка проезжала возле шиморского храма Успения.

— Не успеем к постоялому двору-то в Ляхах, барин, — предупредил съёжившийся на облучке Прохор и, взглянув на храм, перекрестился рукавицей.

— Я быстро! — сказал Пушкин, спрыгнул и, прищурившись, огляделся в темноте.

Лошади перетоптывали скрипучий наст, выпуская пар из ноздрей.

Толпа зевак возле храма перешептывалась меж собой.

Пушкин зашёл в ладанный аромат притвора, окутывающий свечной полусвет таинств, потянул сладко воздух, перекрестился неловко, купил две свечки и поставил на помин.

— Кому, барин, ставите? — спросила стоявшая подле и непрестанно крестившаяся старушка.

— Егору и Дуне, — ответил Александр Сергеевич, вытащил из кармана пальто монетку и дал старушке.

Та поклонилась и записала у себя — Георгий и Евдокия.

Пушкин распахнул пальто и снял с шеи каменный образок Георгия Победоносца.

«Вожу с собой Дуняшин подарок долгие годы, а только здесь и узнал его тайну, — подумал Александр Сергеевич, погладив рельеф иконки. — Дуня, Дуня, добрая немая старушка на смертном одре передала мне этот образок как самое драгоценное, что у неё было»

Поэт, найдя на стене икону святого Георгия, подошёл и повесил на помутневшую ризу каменье.

— Так лучше, — сказал.

— Так лучше, лучше… — услышал шёпот сзади, обернулся и никого уже в храме не увидел — все со всеночной вышли.

Александр Сергеевич вышел из храма и поднял взор свой вверх — луна как раз вышла из-за тучи, осенив светом своим купольный крест, и тот засиял единственный светлый здесь на земле в темноте пришедшей ночи. Поэт сел в экипаж и закрыл дверку.

— Пошли твою не мать через зад колоду! — приказал лошадям запорошенный снегом извозчик и те понесли к белой ленте реки, слитой с чёрным звёздным небом приближающимися Ляхами под пушкинскую рифму:

Надо мной в лазури ясной

Светит звездочка одна,

Справа — запад темно-красный,

Слева — бледная луна.

СКАЗКИ УЛИЧНОГО ФОНАРЯ

Динозавр

Родители маленькой Риты купили квартиру из трёх комнат на третьем этаже пятиэтажного дома. Из окна своей новой комнаты девочке, поднявшись на цыпочки, нравилось смотреть на новый двор, где играла ещё незнакомая детвора и ходили в разных направлениях совсем незнакомые взрослые. А недалеко от окна, прямо напротив него метрах в десяти стоял Уличный Фонарь. Как старичок сгорбившись, а может как галантный молодой кавалер в поклоне он, после дневного сна с наступлением темноты приветствовал радостно двор.

— Привет! Привет! Да будет свет! — мерцал Уличный Фонарь.

— Приветик! — говорила Рита ему каждый раз, когда вечером смотрела в окно, и как-то поведала. — Я болею.

— Не правда, — моргнул сразу Уличный Фонарь.

— Почему — неправда? — удивилась девочка. — У меня температура, кашель. Кхы! Кхы! Вот.

— Потому что, — поведал Уличный Фонарь, — мы болеем ровно на столько, на сколько верим, что болеем. Закрывай глаза и думай, что ты уже здорова и, когда проснёшься завтра утром, будешь бодрая и здоровая. А я расскажу тебе историю о динозавре, который думал, что он…

— О динозавре! — обрадовалась Рита.

— Угу, — мигнул Уличный Фонарь. — Посмотри на меня. И я на самом деле не фонарь, а динозавр с длинной шеей.

— Да? — воскликнула Рита и закашляла.

— Тихо, тихо, — успокоил её Уличный Фонарь. — Это я так, фантазирую. И вот история про ещё одного фантазёра. Очень давно, когда не было ещё на земле людей, жил один динозавр вместе с такими же гигантами в тёмной сырой пещере. И, выходя из неё и наблюдая в ярком красочном небе за птицами, захотел иметь то, что есть у них — крылья и часто представлял себя парящим в небе под тёплым ласковым солнцем. И, со временем заметил, да и все заметили, что на спине появились два горба и нос начал удлиняться — жуть! Сородичи испугались этих его перемен и выгнали из пещеры. Так стал он жить отшельником в лесу, тоскуя, пока не начались долгие ливни. Они шли дни, недели, пока не затопили всю землю вместе с родной пещерой динозавра. Он залез на дерево и сидел там, пока волна не скрыла последнюю ветку. И уже по колено в воде динозавр увидел среди дождевых струй в тёмном небе — птиц. Ему так захотелось к ним, что он подпрыгнул и полетел. Да, Да! За время жизни в лесу у него выросли крылья. Счастливый динозавр полетел за птицами и после долгого полёта над водой он приземлился на скалу, где к удивлению своему встретил таких же крылатых динозавров мечтателей. Среди них он нашёл себе и подругу. А через время у них вылупились из яиц крылатые динозаврики. Вот так вера что у тебя уже есть то, что ты хочешь, спасает и здоровье и жизнь, — закончил историю Уличный Фонарь.

Но девочка уже не расслышала последнюю фразу, потому что заснула. И приснился ей красочный мир из далекого прошлого, где жили одни динозавры. Огромные и поменьше, с длинными шеями, рогами и страшными зубами. Одни паслись на лугу, другие охотились, а третьи, самые красивые и грациозные летали в небе.

А когда Рита проснулась утром, на самом деле почувствовала себя лучше. Она встала с постели, подбежала к окну, за которым стоял, словно динозавр Уличный Фонарь. И — спал. Потому что, в отличие от некоторых существ, вёл ночной образ жизни.

Дом

Знаете ли вы, что дома растут из кирпичей?

И маленькая девочка Рита знала, потому что ей рассказал об этом Уличный Фонарь за окном. Рита решила вырастить свой дом и сказала об этом папе.

— Ну, — протянул многозначительно отец. — Нужно посадить кирпич и поливать. Всё просто.

— А пошли? — не терпелось Рите вырастить свой дом.

— Ну, пошли, — вздохнул отец и, подумав, ещё добавил. — Я знаю место посадки.

На пустыре, за забором они закопали нашедший здесь красный кирпич и Рита ещё полила его из лейки.

— Ну, придём через неделю, — сказал отец, — и ещё польём.

— Почему так поздно? — обиделась Рита.

— Дом растёт медленно и не нужно ему мешать, — ответил хитро отец.

И, правда, через неделю дом поднялся из земли. Только рядом ходили люди и, как думала девочка, мешали его росту.

— Что, опять через неделю? — предположила Рита.

— Теперь дольше. Мы же едем к морю. Как раз, когда вернёмся, то дом и вырастит, — ответил дочери отец.

Через две недели они увидели на этом месте красавец дом с красной металлочерепичной крышей. В нём, как принято, уже поселились люди.

Рита радовалась выращенным домом и очень гордилась, что смогла помочь людям обрести жильё.

А фонарь, узнав о выращенном доме, поведал девочке, что вера в чудо есть самое прекрасное чувство на свете, особенно когда осуществляется то, чего ожидаешь.

Ломтик

Ломтик ржаного хлеба родился не вместе с буханкой в печи хлебозавода, не из-под ножа женщины на кухне, отрезавшего его одним резким движением, а после намазав подсолнечным маслом, посолив и отдав своему маленькому сыну. А тогда, когда мальчик, вынеся его во двор, уронил на землю. В момент падения грязный ломтик вдруг осознал своё «я», свою самость.

— Я — есть! — крикнул, как мог, ломтик своей поджарой коркой, но никто его не услышал, даже плачущий рядом ребёнок.

Так ломтик пролежал некоторое время в песке, слушая щебетание птиц и шум моторов, рассматривая мир — деревья, многоэтажный дом, небо, солнце. Как высоко, любовался он солнцем и мечтал быть таким же большим и круглым.

Вот собака схватила ломтик зубами и понесла куда-то. Но не долго, на неё набросилась другая, пытаясь отнять еду. Ломтик выпал из собачьей пасти в траву, откуда его сразу подобрала прилетевшая ворона к жалости собак.

— Вероятно, — думал ломтик вслух, поднимаясь всё выше. — Этот двор делится на две части: одни едят других. И я в числе вторых.

— Рождение определяет участь, — рассуждал он в гнезде из прутьев. — Меня же никто не спрашивал, хочу ли я родиться ломтиком. Как, наверно, никто не спрашивал ворону или собаку.

— Но вот смешно! — смеялся ломтик прокушенной дыркой. — Все живут так, как будто это они сами хотели родиться тем, кем являются.

Как только ворона собралась съесть ломтик, раскрыв широко клюв, дети выстрелили из рогатки по гнезду и оно рассыпалось.

— Да, странно, — тяжело дышал ломтик, падая обратно в траву. — Я никак не могу исполнить свою миссию — быть съеденным. А, может, моё время ещё не пришло?

Ломтик упал в муравейник, не задев ни одного муравья.

— О! — воскликнул он своей потрескавшейся коркой. — Теперь мои мучения закончатся и, наконец, меня съедят.

Но, к сожалению ломтика, муравьи не стали его есть, а затащив глубже к себе в жилище, укрепили уже изрядно засохшим хлебом крышу.

Сначала ему не было скучно в полутьме этого домика. Наблюдая за жизнью муравьёв, ломтик понял, что, оказывается, жить — это не только для того чтобы есть, а ещё чтобы просто бескорыстно помогать другим, как, например, он помогает муравьям согревать жилище.

Прошло жаркое лето, пронеслась дождями осень.

В полутьме ломтик начал грустить, захандрил. Он перестал наблюдать муравьёв и заснул.

И приснилось ему золотое волнующееся на ветру ржаное поле под голубым легкооблачным небом со стремительными ласточками, с разрезающей пыльной дорогой, величественными соснами, стрекочащим вдалеке и приближающим новую жизнь колосьев комбайном.

Незаметно и тихо прошептала снегом зима. И с весенним теплом ломтик почувствовал — что-то давит снизу. Это давление с каждым днём усиливалось, уже продвигая ломтик вверх, и вот уже он вылез на свет, а вот чуть поднялся над муравейником и выше, выше, ему уже был виден весь двор. И ломтик обнаружил что он — подсолнух! Он понял, что за свою помощь муравьям он стал красивым и круглым, словно солнце.

Он и сейчас стоит счастливый с южной стороны двора. Кто захочет, может сходить и посмотреть.

Диск

Вот оно где наслаждение — когда тебя чистого и ровного, играющего бликами люминесцентных ламп укладывают на фабрике пластмассовую коробку с гордой надписью Эрве, когда красуешься в витрине магазина, когда ещё болванкой чинно въезжаешь в компьютер и ложишься под щекочущий лазерный луч на первую запись.

Информация! Это бог, творящий свой мир, делающий из цифрового хаоса стройный порядок нулей и единиц. Он помазывает на царство в чреве компьютера.

Но не все желают быть подданными. Особенно если появляешься в светлом офисе, где и так царит надменность.

— Какой не постоянный! — играл здесь бликами на полке лицензионный диск с игрой. — Меняет информацию словно осыпавшиеся магнитные дискеты. Как можно?

— Но внешне он похож на нас, значит равноценен, — светил ему музыкальный диск.

— А внешность ничего не значит, — влез в разговор системный диск Виндоус. — Главное, внутренний мир и твёрдые убеждения. А у него одни метания: то музыка, то тексты, то игры. И поэтому, на нём название-то нельзя написать. Нет у него имени. А имя — это главное в жизни.

Но, наверняка, в тайне они завидовали переписываемому диску. Ведь в отличие от одноразовых, всё время пребывающих в шкафу, он бывал в разных местах, видел многое, узнавал большее.

И так жил наш одинокий диск какое-то время, странствуя по приводам домашних и рабочих компьютеров, пока не появилась в шкафу флешка Юэсби. Блестящий верх, розовая юбка, тонкая талия, изящная ножка — наш диск влюбился в неё с первого взгляда. И она ответила ему взаимностью.

— Вы совершенны и грациозны! — подмигивал отверстием диск комплименты.

— Ах, что Вы! — нагревалась флешка от смущения. — А Вы такой прозрачный и честный. С Вами легко и надёжно.

А как завидовали их любви другие диски! Даже стали молчать больше.

Правда, любовь омрачали частые расставания. По началу, чаще флешка ждала диск дома, со временем он стал оставаться в шкафу в ожидании подруги. И ревновать.

В один из вечеров на полке появился в голубой коробке красавец Блюрей. Ёмкий и быстрый, он надменно завладел сердцем флешки. И она разлюбила нашего Эрве.

Теперь кто-то из старых дисков ему сочувствовал, поддерживал словом. А кто-то усмехался над ним.

Эрве стал унылый, плохо читаемый приводами, потом совсем зачах и перестал записываться. И, в конце концов, хозяин раздражённый бесполезностью нашего диска выбросил его в мусорную корзину.

— Эх! Вот что значит быть непостоянной и менять привязанности, разлюбить одного и полюбить другого, — печально сверкнул диск Сиди вслед летящему в корзину. — Бедное разбитое сердце! Ах, женщины!

— Ну, знаете что! Сердцу не прикажешь, — скрипнула сентенцией старая дискета.

— Вы не правы, — замигав красным глазком, возразила компьютерная мышка. — Надо хранить свою любовь. Да, мой милый? — спросила она коврик под собой и сильнее к нему прижалась.

Коврик с нарисованной бабочкой ничего тогда не ответил мышке, потому что устал от её болтовни. И потому что всё равно деваться ему от неё было некуда.

Старый телевизор

В одной семье купили новый телевизор, блестящий и плоский. Потому что старый телевизор с маленьким пузатым экраном, монофоническим звуком и деревянной обшивкой стал старым. Говорили, что он уже не соответствовал времени.

Как радовались дети, щёлкая пультом и переключая каналы! Как радовались и гордились своей покупкой родители, легко отнеся старый телевизор в подвал, где уже томились ненужные старые вещи.

— Нашего полку прибыло! — гремел тогда механизмами катушечный магнитофон со сломанным переключателем и радостно дёргал стрелками индикаторов уровня записи.

— Кого прибыло? — хлопала не закрывающейся крышкой глухая аналоговая видеокамера.

— Вспоминаю этот телевизор, — поворачивались валы магнитофона. — Нас покупали вместе, но меня спихнули в этот подвал раньше. Вот ведь несправедливость! — возмущался он. — Кто-то лишь три года служит, а кого-то и десять лет держат на центральном месте в доме.

— Радуйся! — пищал ему длинноволновый приёмник, — что не на помойке оказался, где тебя бы крысы доели.

А грустный телевизор молчал, из-под покарябанной крышки посматривая на обитателей подвала. Ему было очень обидно за то, что его, ещё исправного выпихнули из жизни и страшно, что дальнейшая жизнь будет протекать в этом тёмном холодном месте.

— Несправедливо время, — как-то в одну из ночей проскрипел он корпусом.

— Точно, — нажал несколько оставшихся кнопок мобильный телефон. — Время это враг техники. Оно безжалостно старит и ломает нас, заменяет нашего брата на новые, более совершенные и молодые.

— А кто придумал время? — чуть услышав, хлопнула крышкой видеокамера.

— Время придумали учёные, — колыхнулись кнопки телефона. — Те, что изобретают всё новые и новые аппараты, — ответил телефон.

— Значит, — решила видеокамера. — Если не придумывать ничего нового, время остановится.

— Скорее всего, скорее всего… — многозначительно дёрнулись кнопки телефона.

И все задумались, погрузившись снова в тишину.

В тишину, где в лунных струях света из окна летали пылинки. Они кружились, поднимались вверх и опускались вниз, в конце концов, садясь на обитателей подвала. Каждое их движение отсчитывало время, словно секунды, будто мгновения. И наблюдая за одной из них, осевшей и остановившейся, казалось, время остановилось. Но вот летели другие, за ними ещё и ещё.

— Так никогда не будет, — вдруг всколыхнул тишину наш проживший с людьми долгие годы телевизор. — Я знаю людей, вся их жизнь это бег от тоски. И для этого им нужно всегда что-то новое.

— Вот ведь как! — сверкнул лунным блеском на экране телефон. — А я всегда подозревал, что люди чужие в этом мире. Страдания, болезни и смерть. Чтобы хоть как-то облегчить свою участь, людям нужны развлечения, всё более совершенные.

Однажды в подвал принесли компьютер ноутбук. Он дремал, чуть подёргивая крышкой, потом услышав разговоры, поднял её, зевнул, медленно поднял крышку и выдал сердито на мониторе:

— Ну, никакого покоя нет. Уж, на пенсии, а всё равно дёргают.

— Ты рад, что оказался здесь? — щёлкнул переключателями наш телевизор.

— Конечно! Да здравствует покой! — почему-то сразу обрадовался выгоревшими пикселами компьютер. — Я работал круглосуточно, сидел в интернете день и ночь и очень устал, уже не выдерживая современные системные требования.

— А покопайся, пожалуйста, в своей памяти, — переключал каналы телевизор. — Нет ли там сведений о месте, где нет времени?

Компьютер долго трещал винчестером и показал непонятные слова:

— Ворд, эксель, тетрис в реальном времени. Всё в реальном времени, в реальном вре… — закрыл монитор и захрапел.

И все с сожалением и непониманием долго смотрели на этот маленький толстый ноутбук, который сладко дремал, улыбаясь, чуть подёргивая крышкой монитора.

Так за разговорами и воспоминаниями прошло много-много дней и ночей, опустившихся как пылинки на вещи в подвале и выстилившие собой толстый слой лет, когда в подвал принесли тот самый блестящий телевизор с плоским экраном, который всё время обиженно плакал пластмассовыми слезами и вонял горелым:

— Это всё телевизор на жидких кристаллах! Висит теперь на стене и усмехается.

А наш пузатый телевизор не был ни на кого обижен, потому что понял за эти годы в подвале, что время никого не щадит. И рано или поздно молодые становятся старыми, на их место приходят другие, которые тоже стареют, потом другие, и так без конца.

И в один день, очень устав от разговоров старый телевизор уснул и проснулся в светлом тёплом большом зале с белыми колоннами.

Оглядевшись, он обнаружил, что стоит за стеклом. И в зале встретил уже знакомые по подвалу аппараты — видеокамеру с закрытой крышкой, магнитофон с исправным переключателем, телефон со всеми кнопками, которые тоже были удивлены своему чудесному появлению здесь. Было ещё много других устройств, ранее неизвестных телевизору, но радушных и благожелательных.

И телевизор понял, что это и есть место, где нет времени, то самое счастливое место, куда попадают все, честно прожившие своё время устройства.

— Музей открыт! — услышал телевизор фразу вошедшего в зал человека, за которым зашли другие люди и подошли к стеклу, за которым был телевизор. Чтобы восхищаться им, чтобы наслаждаться им, чтобы любить.

Сон велосипеда

В одну из холодных ночей, валяющемуся на чердаке старому велосипеду приснился сон. Будто он горный велосипед мчится вверх и вниз по петляющей тропе, вдоль летящих назад сосен под сиреневым небом, один без седока экстремала.

— Вау! Вау! — радовался велосипед, наворачивая педали и звеня сигналом, и гнал и гнал и гнал. И чувствовал всей своей новой карбоновой рамой, что веселится с ним весь окружающий мир и приветствует. Шумят, играя с ветром деревья, ласкает солнце. И море. Да, велосипед поднялся на высокий горный склон и увидел море. Огромная пурпурная волнующаяся гладь так впечатлила его, что он долго стоял, покачиваемый ветром в оцепенении и блаженстве, созерцая невиданное величие и красоту. И там, внизу свободную и лёгкую, летающую по волнам, он заметил доску для сёрфинга.

Разогнавшись, он влетел к ней в воду и поехал, поехал по глади водной, словно это твердь. И доска рядом томно и радостно колыхалась. Они плыли, плыли, плыли. И солнечной радости не было предела. Но, проснулся велосипед — вечный грязный чердак.

А в наступивший день сносили старый дом и велосипед сдали в металлолом. Его сжали прессом вместе с другими горемычными железяками и бросили в печь на переплавку.

Он закрыл, какие были глаза, и приготовился уйти в небытие. Но перед взором вспыхнул огонь, объял собой, взял в себя и понёс, понёс куда-то мягко и легко. Наполнил силой, вдохнул новую жизнь и — угас, оставив остывать.

Старый велосипед умер, чтобы возродиться вновь. Он открыл глаза и увидел себя — в море. Да, да! Он чудесная белокрылая яхта. Ах! Рядом доска для сёрфинга, будто знакомая давно зовёт, зовёт по волнам навстречу радости и счастью!

Сны сбываются. А у тебя?

Сварка

Летом в городском выксунском парке рабочие прокладывали трубопровод. Гремел эхом между соснами сварочный аппарат. Сварщик, спрятавший лицо за чёрную маску, облачённый в промасляную робу колдовал над плазмой электродной дуги, разбрасывая по траве и деревьям красные искры. И несколько рабочих, стоявших подле, благоговейно закрыв от сварочного зарева глаза, не заметили маленького мальчика, наблюдавшего всё это действо и невзначай схватившего в траве кривой обрезок трубы.

— Ай! Дракон кусается! — обратил на себя криком мальчик, потому что труба, ещё не остывшая обожгла ему руку.

— Ай! Ой! — кричали рабочие вслед убегающему мальчику, который рёвел и дул на больные пальцы.

И через час он, неся торжественно перед собой перевязанную руку, другой ведя свою мать, пришёл снова в парк на это место.

— Да, — подтвердили матери закончившие работать рабочие. — Мы не заметили, как он схватил его.

Мать подошла к обрезку, уже давно холодному и сказала:

— Ты зачем укусил моего сына? А? — и пнула трубу ногой.

Та звякнула о камень, перевернулась и подняла облако пыли.

— Вот, — сказала мать. — Ещё и сердится этот дракон.

— Ругается, — подтвердил испуганный мальчик.

— Говори же! — мать футбольнула железяку далеко в кусты и сама пошла за ней. И с минуту оттуда не выходила. А вышла радостная, держа двумя пальцами обрезок.

— Всё, — сказала она сыну. — Он больше не кусается, потрогай.

— Почему? — мальчик робко дотронулся до обрезка.

— Потому, что он кусает только неслухов, которые вовремя не хотят ложиться спать и не любят каши.

— А я буду любить! — воскликнул малыш.

— Я и сказала это дракону. Мы его отдадим дядям, а сами пойдём домой хорошими и послушными.

И они ушли из парка.

Сварщик долго рассматривал обрезок трубы и сказал серьёзно рабочим:

— Надо же, то-то я часто обжигаюсь при сварке. Дурные привычки. Всё, мужики, бросаю пьянствовать. Авось, и вправду поможет?

Птица и мышь

Как-то в одном учреждении завелись мыши. Откуда они взялись? Вероятно, из грязи, пыли и мусора. Уф, всюду мыши, грызущие компьютеры, провода и даже компьютерных мышей! Они настолько осмелели, что стали шнырять по кабинетам и коридорам белым днём. Противно? А, наверно, сами они себе не противны. Более того, может они не любят нас, людей?

Ну вот, завелись они, и спасения от них не было, везде оставляли свои коварные челюсти, чтобы утолить ненасытный свой голод. И директор фирмы вызвал санитарную помощь. И помощь в лице нескольких женщин в серых халатах насыпала по углам пропитанные ядом пшеничные зёрна.

Правда, мышей стали замечать всё реже и реже, да и аппаратура перестала быть их пищей.

Вот в один из выходных дней в открытое окно залетела синица. Она сразу обнаружила в одном углу зёрна и тут же на радостях склевала их все.

Наевшись, с полным животом, она прошлась пешком по пустому коридору и вдруг увидела под тумбочкой мышь.

Мышь, лёжа на спине и, постанывая, молвила синице:

— Ну, ладно, я-то заслуженно отравлена за то, что родилась мышью. Вот лежу и умираю. А ты? Из-за жадности своей, совершенно случайно попалась в нечаянные сети смерти.

— Что? — сначала не поняла синица истину слов мыши. — Так зёрна отравлены?

— Конечно! — через силу засмеялась мышь. — Мы все поздно это поняли.

— Вах! — заморгала синица, осматривая себя, — Я и правда, бледнею.

— Да? — удивилась мышь, рассматривая синицу.

— Да, и тошнит вроде уже, — стонала и тряслась синица, — А почему ты сказала, что отравлена заслуженно?

— Так есть, так устроено, — ответила печально мышь. — Рождение определяет дальнейшую судьбу. А судьба мышей — погибнуть от мора или мышеловки. Или — кота.

— Ты права, — заплакала синица. — Я, рожденная для полёта, для романтики, для жизни умираю от мышиного яда. Вах! Мне всё хуже и хуже. Я не хочу умирать!

— А я принимаю смерть спокойно, — вздохнула мышь. — Потому что так должно быть.

Синица пошатываясь прошлась взад-вперёд, даже пробежалась немного и сказала:

— Вах! Похоже, кружится голова. Полечу быстрей к своим, пока есть силы. Прощай!

С этими словами она взлетела, перевернулась в воздухе, врезалась в стену и выпорхнула в окно. Закрыв глаза и приготовившись умереть, она потеряла равновесие и упала на цветочную клумбу, где спал в тени анютиных глазок кот. Он тут же проснулся от шума, набросился на синицу и съел её.

А мышь и ныне жива, потому что отрава оказалась старой и потерявшей свою силу.

Мобильник

— Беда! Беда! — кричала выгуливающая в сквере большую собаку сударыня в розовом.

— Что случилось? — спрашивали некоторые прохожие.

А сударыня охала, ахала и ничего толком рассказать не могла, только тараторила:

— Телефон! Телефон! — и показывала на собаку пальцем.

Но, уже успокоясь, она выдала фразу:

— Буча проглотил мобильник.

Ах, Буча! Чёрные добрые глаза, сопливый нос и длинный язык на большой собачьей морде. Сама радость, виляющая хвостом.

Па-ра-ри-ра-рам! — заиграла глухая мелодия из Бучи в животе. Па-ра-ри-ра-рам!

— Ах! — снова ахнула женщина. — Мне должен позвонить человек. Это моя последняя надежда на счастье.

И стала руками надавливать на живот своей собаке — вверх-вниз-вверх-вниз.

— Ало, — ответил в животе мужской голос.

— Ало! — радостно ответила сударыня.

— Дорогая, Вас плохо слышно, — озадаченно послышалось из собачьего нутра.

— А… Это… — металась сударыня. — Это такая плохая сотовая связь.

— Плохая? — спросил собачий живот. — На ужин я жду Вас в кафе на… — оборвалась фраза, потому что собака залаяла на пробегающую кошку.

— Фу, Буча! Фу! Тихо! — почти рыдала сударыня. — Ах! Ничего не слышно.

Но Буча, не слушаясь, с лаем понёсся за кошкой, волоча по траве поводок.

Его еле удалось поймать хозяйке. И всё потому, что кошка, наконец, забралась на дерево, а Буча взялся сию вертикаль облаивать.

Ах, несчастная кошка, несчастная собака, несчастная хозяйка! Беда на беде!

— Да уж, — возмущался чуть погодя врач-ветеринар в лечебнице. — Как же ему удалось съесть телефон?

А уже успокоившаяся сударыня рассказывала:

— Да как? Играл, играл возле меня. А в руке мобильник. Выхватил, да и сглотнул.

— Да уж, — соглашался врач, ощупывая Бучу. — Ну, из этой беды есть несколько выходов. Точнее, уже и того меньше. Потому что мобильник поплыл вперёд. Буль-буль.

— Блим, блим! — почти тут же прорвалось из Бучи.

— Ах! — опять забеспокоилась сударыня и часто заморгала. — Это СМС! Он пишет о любви. Он всегда пишет только о любви. Доставайте! Доставайте!

— Вот я и говорю, — сказал спокойно ветеринар. — Надо резать.

— Резать? — испугалась сударыня.

— А как же? — удивился врач её удивлению. — Назад пути нет. До конца, гых, — кашлянул он, — не дойдёт, застрянет. Правда, можно дать очень сильное слабительное. Но тогда ваш любимый телефон уже нельзя будет починить. Ну, так что? — спросил он сударыню.

Буча смотрел то на врача, то на хозяйку, высунув язык и часто дыша от жары. Что он чувствовал при этом и понимал ли разговор, мы никогда не узнаем.

— Помилуйте, мадам, — сказал нетерпеливо ветеринар. — Что вы печётесь о собаке? Это тварь бессловесная. Поверьте мне, как врачу, что у неё нет даже души.

— Да, — заплакала сударыня. — Но душа есть у меня!

Она погладила собаку, потрепала за слюнявую морду и сказала:

— Буча, Буча, какое вкусное слабительное тебе даст дядя, мняка!

Так закончилась история сломанным мобильником, в котором навсегда потерялась телефонная книга сударыни.

Но доброта в ущерб себе возвращается стократно. Друг сударыни отыскал вскоре свою подругу. Я видел их гуляющих втроём в парке: сударыня, молодой человек и непутёвый Буча, пытающийся проглотить его коммуникатор.

Копейка

Всё началось в одном кармане месте с хлебной крошкой, пшеничным колоском и бесполезной копейкой, на которую ничего нельзя было купить. В темноте, пахнущей всеми запахами мира.

Колосок и крошка всё время спорили, что есть счастье.

— Счастье — когда ты один одинёшенек, — хрустела крошка. — Делай себе, что хочешь. Свобода!

— А мы же счастливы, что рядом друг с другом, — шелестели зёрна в колоске. — Плечом к плечу всегда за себя постоим.

— Вы друг другу мешаете, — спорила крошка.

— Нет же, — отвечали зёрна. — Мы дополняем друг друга и составляем одно твёрдое целое.

Так, слушая эти разговоры копейка, нечаянно из дырки в кармане вынырнула на свет.

И оказалась… снова в темноте, в сумке с пустыми бутылками, кисло пропахнувшей пивом. Бутылки постукивали друг о друга, издавая чудесный мелодичный перезвон.

Копейка тоже в такт качающейся сумке стала ударяться о бутылки, внеся собой разнообразие в эту музыку.

— Разрешите погостить, — попросилась она.

— А мы все гости на этом свете, — звякали бутылки. — Все гости, гости, гости…

— Какая хорошая музыка! — нравилась копейке мелодия.

— Только вместе можно издавать мелодию, — брякали бутылки, — Только вместе, вместе, вместе…

— И вы счастливы? — стукалась о бутылки копейка.

— Счастье — это когда все с соборе, в соборе, в соборе…

А копейка даже залетела в бутылку, плюхнулась в пивную каплю, помылась в ней и выплыла наружу. Но вот сумку перевернули и копейка вместе со звоном бутылок выпала на стол, а потом покатилась и упала на пол. Блим! Блим! Несколько раз она подпрыгнула, звеня о кафельную плитку, и закатилась под шкаф. Но, пролежав там не долго, ощутив прикосновение мягкой кошачьей лапы, испытав щекотливое скольжение по полу, полёт, ещё лапу, ещё полёт, удар о стену и — очутилась в человеческих руках, которые вскоре совсем не больно пробили в ней отверстие и повесили на верёвку.

— Опля-ля! — лязгнули на шее у красавицы другие копейки, приветствуя гостью.

— Опля! — поздоровалась вновь прибывшая.

— Будь как дома, — звенели копейки, — Мы все вместе такие красивые, такие звонкие и молодые! — радовались они.

— А как на нас любуются люди, — удивлялась наша копейка. — Ах, как трогательно! Как приятно!

Так закончилось скитание одинокой никому не нужной копейки, на которую нечего было купить. Теперь она была очень счастлива вместе с другими монетками в ожерелье, потому что была нужна для красоты.

Картина и панель

Как-то одним ранним утром, когда висящая на стене большая картина в золотистой оправе проснулась, поморгав окнами нарисованных домов Петербурга, потянувшись парусами невских галер, и обнаружила на противоположной стене комнаты плазменную панель. В комнату зашли люди и включили её, и картина впервые в жизни увидела меняющиеся и движущиеся картинки.

Картина удивилась, колыхнув голубыми волнами, и вежливо просипела своим хриплым голосом растрескавшейся краски осматривающему комнату гостю:

— Здравствуй, как тебя зовут?

Панель вздрогнула, не ожидая вопроса, и объёмно пропела:

— Панель плазменная. Последнее поколение.

Картина блеснула петропавловским шпилем и ответила:

— Последнего ничего не бывает. Всё, что с краю времени, всегда становится в начале.

Плазменная панель обиделась и, сравнивая себя с картиной, на которой было лишь одно изображение, начала гордиться собой и похваляться:

— Вот ты висишь здесь много лет…

— Веков, — поправила картина.

— Ты висишь много веков с одной и той же картинкой, а я за минуту меняю сотни изображений.

Мудрая картина хотела возразить панели, что большую часть времени та выключена и кроме чёрного прямоугольника ничего не показывает, но не стала, потому как была мудрая и знала себе цену, во много раз превышающую стоимость панели.

Молодость, о которой хвалилась панель, совсем не была преимуществом. Поскольку, время лишь увеличивает стоимость произведения искусства, в отличие от электронных приборов.

— Мой внутренний мир богаче, чем твой, — хвалилась панель своим устройством. Что потрескавшиеся краски в сравнении с моими инновационными микросхемами!

Картина молчала, не получая ответов от неё, панель успокоилась и как-то скучая чёрным экраном, попросила её:

— А расскажи, что здесь было много веков?

И добрая картина, погрузившись в воспоминания, ответила:

Всё сменилось в этой комнате много раз — обои, краски, паркет. На твоём месте когда-то висело чучело какого-то зверя, но и оно исчезло; часы, что тикали много лет, сломались; людей, что ходили по этим полам, уже нет.

— И ничего нет более вечного в этой комнате? — испугалась панель.

— Есть, — ответила мудрая картина.

— Ты?

— Нет, — сказала картина и посмотрела в окно разводным мостом. — Вот, что более вечно в этой комнате — вид за окном.

— Да, ладно! — засмеялась панель. — Где же здесь вечное? Времена года меняют эту картину: солнце, облака, дождь, падающие листья, снег…

— Вечное — не значит неизменное, — возразила панель. — Скорее, мир за окном боле вечен в этой комнате, потому что когда-нибудь и дома этого не будет, а мир за окном ещё будет очень долго.

Однажды хозяева сфотографировали картину цифровой камерой. И в этот день она пропала со своего долгого места — её продали в другой дом, где у неё началась новая жизнь. А на её месте появилась её бумажная копия.

— Вон она вечность — догадалась скучающая панель. — Это когда ты продолжаешься в своих копиях и очень обрадовалась, зная, что на заводе плазменных панелей таких, как она — тысячи.

Зажигалка и спички

Они встретились в одной пепельнице, когда рядом со спичками поставили прозрачную зажигалку. Спички пошушукались в коробке и стали соседке льстить.

— Какая ты красивая! — восхищались они хором. — Плавные формы пластмассы, прозрачный корпус. И пламя можно регулировать. Само совершенство!

— Что вы! — краснела солнечными бликами зажигалка. — Сложное устройство моё — это недостаток. Идеал — это простота. Изящный брусок с коричневой головкой силитры — что может быть лучше?

— О, нет, нет, — отвечала печально одна самая толстая и кривая спичка, — Одноразовый век наш не долог. Несколько мгновений и — пепел. А ты заряжаешься вновь и вновь.

— Ха! — иронично ответила зажигалка. — И я одноразовая. Меня нельзя зарядить.

— Ну, всё равно, — поддержали кривую все спички. — Зато одной зарядки хватает на целый час гордого пламени. Зажгись, покажи себя во всей славе, вознеси радужное пламя в небесные сферы, о, великая зажигалка!

И зажигалка щёлкнула кремнием и засветила огнём.

— Ах! — пели спички и радовались угасанию конкурентки. — Нет ничего более совершенного на этой кухне, как эта величественная статуя свободы с факелом в руках.

Зажигалка молчала, томно слушая спичечные комплименты и горела, горела, пока не кончился газ и погасло пламя.

В последние мгновения она шикнула, фукнула и повалилась бездыханно, но угасающий язык огня задел спичечные головки. Они вспыхнули фейерверком и сгорели вместе с коробкой дотла.

После увидевшие самовозгорание в пепельнице люди вряд ли удивились такому чуду. В века научного прогресса человек перестал удивляться. Да ещё и переделал нашу зажигалку в многоразовую. Теперь она уже не поддаётся на лесть и не гордится собой, сберегая свой газ, словно душу.

Автомобиль

Один автомобиль попал в аварию. Технически исправный по вине водителя, совершенно без своего желания он повредил кузов. Водитель остался цел и невредим.

Разбитый испуганный автомобиль на эвакуаторе отвезли в автосервис.

— Как не справедливо, — рассуждал он покарёженным бампером в мастерской. — Я пострадал из-за человека. Радуешься жизни, строишь планы, а тут — раз и всё летит под бампер. Ладно бы сломался сам, пусть бы кончился бензин, если бы даже дорога была плохая, но нет же — лишь из-за нерадивого шофёра угодил в дерево.

— Так устроено, — внёс своё слово слушающий рассуждения автомобиля подъёмник, который видел много машин, — что кто-то был первым, а кто-то станет вторым. Первый был творцом — это человек. А ты есть его творение. И ты вынужден жить по его чертежам и его воле.

— А если я хочу быть один и не от кого не зависеть? — возмутился автомобиль.

— Участь такая, — поднялся и опустился мудрый подъёмник.

— Какая участь? — не понял автомобиль.

Подъёмник нервно заёрзал вверх-вниз и сказал:

— Участь творения зависеть от творца. Так устроен мир. Ты не сможет быть один.

— Но я не хочу этого! — подпрыгнул на колёсах автомобиль. — Неужели нет выхода из этой несправедливости?

Подъёмник долго ничего не отвечал, без движения размышляя, потом дёрнулся и быстро заёрзал:

— Попробуй спуститься в заброшенную шахту под горой за городом. Там на самой глубине ты будешь совсем один, ни с кем не встречаясь.

И когда автомобиль восстановили он, не дожидаясь хозяина своего, ночью сбежал из мастерской. Нашедши шахту и спустившись туда, он пробыл долгое время в темноте. Автомобилю стало настолько страшно без света, что он вернулся в мастерскую к подъёмнику.

— Ну, что ж, — зевнул разбуженный подъёмник. — Попробуй заехать на крышу высокого небоскрёба. Там много света и город будет виден, как на экране навигатора.

Автомобиль поднялся на грузовом лифте на крышу небоскрёба, где казалось солнце можно достать багажником, и спрятался в углу.

Поначалу он наслаждался светом и теплом, но вот стал выгорать и блекнуть на жаре. И, в добавок, птицы досаждали и строили гнёзда и постоянный городской шум, не дающий сосредоточится на мыслях заставили автомобиль вернуться снова в мастерскую.

— Так, так, — медленно опустился подъёмник, — Творение не больше своего творца. Больше я тебе предложить ничего не могу. Ищи себе место в жизни сам.

И обиженный автомобиль снова уехал из мастерской, колеся по городским улицам, катаясь по парку, трясясь по бездорожью за городом, пока у него не закончился бензин и он встал.

— Ах, пых, — выхлопнул автомобиль и осмотрелся. Вокруг двигалось множество разных машин. — Пых, пх! — уже просил он помощи, но никто не отзывался.

Так и остался автомобиль у обочины дороги под ливнем, вздрагивая от грозовых раскатов, жалея о тёплом гараже и полном баке бензина, пока в него не ударила молния. Он вспыхнул и весь выгорел.

Чуть позже дорожная инспекция нашла его хозяина, человека, который нисколько не был растроен сей трагедией. На страховку он купит новый автомобиль.

Отражения

Молодая водомерка резво отталкивалась от играющего солнечными бликами зеркала пруда. Как грациозно широко расставленными лапами скользить по волнам, вмиг оказываясь то здесь, то там, перепрыгивать через ветки и листья и ловить на ходу передними лапами насекомых.

Но чей-то голос заставил водомерку остановиться.

— Как прекрасно твоё отражение в воде! — сказала торчащая из воды голова карася.

— Вы мне? — спросила вежливая водомерка.

— Да, — сказал карась. — Мир оказывается совсем не такой, как снизу.

— Лучше? — заинтересовалась любопытная водомерка.

— И больше, — ответил карась. — И ярче и цветней.

— Это прелестно, — воскликнула водомерка, — что я здесь живу на поверхности!

— О, да, — сказал сухо карась. — Я тебе завидую, — он набрал в рот воды и выпустил струю. — Но я не могу сюда попасть.

— Да? — стало неловко водомерке. — Наверно, каждому существу своё место. А я, например, не могу попасть под воду. Что с того?

— Это правильно, — обрадовался карась. — Наш мир есть мир отражения. Он отражается на глади пруда и в окнах того дома, — карась кивнул на дом возле пруда. — Фотограф клеит его миг на матрицу, художник трогает им холст. — Ты отражаешься в моих глазах, я отражаюсь в тебе.

— Но, все по-разному отражают мир, — догадалась смышленая водомерка. — Я, например, никогда не видела, что там под водой.

— Правильно, — согласился карась. — Ты никогда не видела рыб. Для кого-то окружающее есть наслаждение для глаз, а для другого невыносимая мука, мука… — карась задумался, — голода.

И с последним словом он, уже не в силах совладать с голодом, стремительно подплыл к водомерке и съел её. И, когда дожёвывал добычу, притаившийся в водорослях ротан, слышащий беседу карася с водомеркой, подплыл тихонько к карасю и слопал его.

Проглотив свою жертву, довольный ротан поплыл вглубь пруда спать, повторяя:

— Ты отражаешься во мне, я отражаюсь в тебе… Мы отражаемся в них, они отражаются в нас.

Но тут ему встретился червяк и ротан, не долго думая, решил его съесть на десерт. Сомкнув рот с червяком, он почувствовал резкую боль в верхней губе. Неведомая сила подняла его из воды, он перевернулся несколько раз в воздухе и очутился в человеческой руке, которая бережно вытащила из губы крючок с полуживым червяком и бросила изо всех сил вырывающуюся рыбу в стеклянную банку с водой.

Тут же ротан услышал смех и обнаружил за стеклом банки пушистого серого кота.

— Вот и первый, — облизался кот за спиной рыбака.

— Кто первый? — испуганно пролепетал больной губой ротан.

— Ты первый мой завтрак, — почему-то понял немую рыбу кот и замахнулся, чтобы опрокинуть банку.

— Я не завтрак. Я, я, — испуганно метался ротан. — Я твоё отражение.

Кот несколько раз обошёл вокруг посуды и спросил:

— Как это?

— А так, — шлёпал губами ротан. — Я отражаюсь в тебе, как еда. Ты так меня видишь. На самом деле я — личность!

— Гм, — удивился кот. — А тот, кого ты ел, тоже были личностями?

Ротан остановился, задумался.

— Да, скорее всего, да, — согласился он.

— Гым, — тогда если все будут личностями, не будет еды и мир погибнет.

Ротану нечего было ответить коту, который уже качнул банку, чтобы выплеснуть рыбу. Тут рыбак обнаружил кота и прогнал прохвоста.

Но ротана всё равно съели — люди. Потому что за повседневными заботами давно перестали различать реальный мир и тот, который отражается у них в голове.

Огурцы

Маленькая девочка Соня, которую первый раз привезли родители на дачу, зашла в теплицу. День был жаркий и теплицу проветривали. А мама этим временем поливала там из ковша высокие разветвлённые огуречные кусты.

Огурцов родилось много, но все они молча пили воду и на Соню никакого внимания не обращали. Только два огурца в самом углу теплицы, висевшие очень близко друг ко другу шептались.

Один маленький тонкий с пупырышками радостно раскачивался на ветке и приговаривал:

— Ура! Ура! Наконец-то я созрел.

Другой огромный жёлтый зло пыхтел и упрашивал тонкого:

— Уф! Не могли бы Вы не раскачивать ветку? Уф! Мне ещё так долго созревать. В моём положении нельзя так раскачиваться.

— Почему? — удивился тонкий огурец. — Жить нужно в удовольствие! Ведь жизнь так коротка и надо успеть всё испытать.

— Коротка, — не согласился толстый огурец. — А мне висеть и висеть до глубокой осени. Уф! Тяжело-то как! Ну, зато Вас съедят и на этом Ваша жизнь закончится. А я продолжусь в своих детях, дам жизнь семенам, которые из меня извлекут.

— Ах скукота! — весело подпрыгнул ещё сильнее пупырчатый огурчик. — Дети, дети, зачем дети? — не понимал он. — Нас с Вами уже не будет по любому, и своих потомков Вы не увидите.

Толстый огурец даже прохрустел от обиды.

— В этом Вы правы, — согласился он. — Не увижу.

— Ну, так и не парьтесь в этой теплице! — весело сказал маленький. — Берите от жизни всё сейчас, живите в своё удовольствие, веселитесь, прыгайте, наслаждайтесь молодостью и летом. Всё равно конец у всех огурцов будет одинаков — и у тонких и у толстых и у длинных и коротких.

И толстый огурец тоже начал подпрыгивать и смеяться вместе с тонким, не смотря на свой вес. Ветка, на которой они висели, раскачалась ещё больше, и толстый огурец вдруг оторвался от неё и упал на землю.

Стук падения услышала мама и подобрала огурец.

— Ну вот, семенной огурец, а сам в салат прыгает. Придётся его съесть, — сказала дочери.

На этом в салате под майонезом история толстого огурца, который не захотел дать жизнь потомству, а выбрал весёлую короткую жизнь, заканчивается. Тонкий же остался висеть на ветке до осени. Он стал серьёзней после падения толстого и много стал размышлять о жизни, пока его вес не стал очень большим и стал мешать думать.

А в сентябре, когда Соня пришла домой из первого класса школы, его сорвали, и мама с дочкой засолили в банку на зиму.

Но какая бы не была жизнь у огурцов — кроткая иль длинная, и какая участь, они не сравнятся с нашей девочкой Соней, подслушавшей их разговор. У неё, имеющей нечто большее, чем эти огурцы — бессмертную душу, жизнь на ветке не заканчивается. И так, как она по ней пройдёт, и будет зависеть её вечность.

Симкарта

Их купили в салоне сотовой связи вместе — дорогой мобильный телефон с цветным сенсорным дисплеем и симкарту для него. Ах, как гордилась она, когда влезала в этот напичканный играми, музыкой, картинками слайдер, способный ещё и в интернет залезть и спутниковую навигацию проложить. Но так случилось, что новейший телефон сломался. Симкарту вынули и положили в коробку, в которой она была в магазине. Но и там она пробыла не долго, ожидая своего телефона, и всё это время хвалилась инструкции о количестве денег на счёте, о подключенных пакетах, о своих знаниях из страниц всемирной паутины и путешествиям в навигаторе. И всё рассказывала, рассказывала сложенной бумажке о прекрасном мире людей, состоящем из бесконечных дорог, перекрёстков и пробок на них.

— Да, — хвалилась симкарта, — в отличие от многих моих старших сестёр, мне ведомы тайны мироздания, я знаю, из чего состоит этот мир — это геометрия. Мне дано видеть квадраты домов, линии улиц, круговые перекрёстки. И я, только я показываю людям истинное направление движения в этом цифровом мире.

Вскоре симкарту вытащили из коробки и вставили, к её большому сожалению, в старенький поцарапанный телефон с монохромным экраном и торчащей антенной. В нём, конечно же, не было тех многих функций, которые были у первого телефона, да и денег на симкарту стали зачислять уже немного. И печальная симкарта, в тишине этого телефона осознала, что сама по себе без телефонов она ничего не значит — так, пустая картонка. Более того, она вдруг узнала от старого слабого аккумулятора, что на самом деле мир не ограничивается видимой геометрией. В нём есть нечто невидимое, что поддерживает эту жизнь — электрический ток.

И печаль её от этого озарения превратилась в радость, она стала даже блокировать те немногие функции, которые были в старом телефоне, доставляя себе наслаждения от простоты и обретённой свободы. Да, свободы выбирать из своих желаний.

Сейчас эта симкарта в третьем телефоне вместе с симкартой другого оператора — телефоне с двумя симкартами. И, странное дело, в последнее время владелец этого телефона начал замечать, что его телефон перестал разряжаться, больше того, стал работать без аккумулятора и светиться по ночам.

Скрипачка и пионер

По сравнению с возрастом этого мира, он был не на много младше её, века на два. Да, двести лет длинноволосая красавица в пышном платье со скрипкой у шеи, со смычком на струнах очаровывала своей неслышимой музыкой прогуливающихся по Выксунскому парку надменных господ, затем уже просто всех людей, кто заходил сюда. Ведь взглянув на её трепетный стан, кто-то слышал времена года Вивальди, а кто-то вальсы Штрауса. А когда летними вечерами в парке играл настоящий оркестр, некоторые отдыхающие утверждали, что в сонме звуков слышна и её скрипка.

Немного позже пионера, с горном в одной руке, другую руку держащего на талии поставили неподалёку от статуи скрипачки под сенью лип. Да, в это время появились молодые люди, похожие на него. В красных галстуках они маршировали по липовой аллее строем, под барабан и горн и пели свои торжественные песни. Один с красным флагом шёл впереди и, как будто не зная, громко спрашивал остальных:

— Кто шагает дружно в ряд?

Все отвечали:

— Пионеров наш отряд!

Первый снова спрашивал:

— Кто шагает дружно в ногу?

И ребята отвечали ему:

— Пионерам дай дорогу! — и резко вскидывали в салюте руки к своим стриженым головкам.

Они пели песни про будущие светлые годы, о том, что на всё готовы ради этих счастливых лет.

Скрипачка не понимала ничего из их песен, что же это за эра светлых годов? За двести лет она помнила много счастливых лиц в парке, влюблённых пар, умудрённых жизненным опытом пожилых, весёлую детвору — какие ещё светлые годы. Куда уж светлей? Ясно было также и раньше. И дни были такие же, и солнце нисколько не тускнея. Но она чувствовала, что в ней, глиняной статуе, внутри при мыслях о пионере с горном загорался совсем другой, видимый только ей свет. Слушая шёпот молодых пар в парке, она назвала этот свет любовью.

Одним вечером, когда в парке никого не было, только тишина, прерываемая тихим весенним ветерком, гоняющим тополиный пух, в этом белом кружеве пионер также полюбил её. И дождь барабанил по их глиняным телам, добавляя такт во слышимую только им симфонию скрипки и горна. Что может быть выше любви, растворённой в весеннем воздухе лунным светом, ароматом цветов! Но когда люди перестают ощущать её, принимать её и дарить другим, она достаётся бездушным созданиям.

И одной ночью те же ребята, что ходили днём строем, ночью горланя уже другие песни и ругаясь меж собой, отбили у статуи пионера руку с горном, вместо неё осталась торчать арматура. Скрипачка, увидев это, в жалости своей заиграла ещё громче, ещё быстрее. Она играла в эту ночь, как никогда страстно, весь парк слушал её скрипку, птицы перестали щебетать, даже ветер не колыхал деревьев. А на утро удивлённые люди увидели, что и у скрипачки нет правой руки. Вместо неё, вместо смычка лишь железные прутья. А глиняная рука скрипачки была приделана к статуе пионера.

«Любовь есть жертва. Жертва, жертва!» — забывшим людям пели в это утро птицы в парке, которые и принесли руку скрипачки безрукому пионеру.

Статуи пионера давно уже нет, как нет и тех, с кого его слепили. Другие времена, другие люди, а любовь всё ещё кружит между стройных высоких сосен. Сходите в Выксунский парк, недалеко от липовой аллеи стоит наша скрипачка на разрисованном граффити постаменте и выводит вновь вылепленными руками неслышимую грустную мелодию любви. Для тех, кто услышит её своим добрым сердцем.

Тени

Как-то утром один человек пошёл в магазин за хлебом, за обычным нарезным батоном по шестнадцать рублей и, к своему удивлению, никого там не увидел, хотя было воскресение и большинство людей не должно быть на работе. Даже не было знакомой полной продавщицы за прилавком.

Выйдя из магазина с пустым пакетом, человек ещё больше удивился, когда не обнаружил и людей на улице, но усмотрел на асфальте — тени. Вытягиваясь от поднимающегося солнца, они изменялись, двигались и исчезали. А в зеркальной витрине магазина он не обнаружил себя. Да, да, дома, машины на стоянке, даже небо отражалось, а его не было.

А в шелесте ветра различил человек слова:

— Образы тех, кто был доныне, суть тени, тени, тени…

Он пришёл домой — жены и детей не было. Не появились они и к вечеру и на другой день и через неделю. Так человек жил в этом городе, на этой планете один. В тоске, в недоумении, в страхе. Без электричества, без телевидения, без сотовой связи и интернета. Ничего не работало, и не с кем было связаться. Только в ясную солнечную погоду появлялись они — тени. И ветер шепчущий:

— Они вернутся, нужно только, только, только…

— Что нужно? — кричал человек, — чтобы вернулись люди? — и бежал с ветром, прыгал, махал руками.

Но стихал ветер и только через много дней вновь шуршал листвой:

— Они вернутся, когда будет больше света. Люди заслоняли свет, свет, свет… Стало слишком много теней, теней, теней…

Не понял человек, как можно жить на земле и быть без теней.

— Так не бывает! — в отчаянии кричал он ветру.

А порыв ветра срывал листья с берёзы:

— Другой свет, свет, свет…

— Верни их всех! — рыдал человек, но тщетно — ветер стихал на много дней.

Но как-то в своей квартире, сидя в кресле, вслушиваясь в тишину и глядя на тень длиннолистой юккы на стене, он различил в ней вязь: «Они вернутся завтра».

И радостный человек вечером лёг спать, веря, что сбудутся эти слова. Он проснулся утром и услышал детский смех — люди появились!

Но у юккы не оказалось листьев, у всех цветов на подоконнике их тоже не было, да и на улице деревья стояли голые. Они сбросили свою листву, чтобы стало больше солнечного света.

Как выяснил этот человек, люди ничего не знали о своём исчезновении, только посмеивались на его вопросы и крутили пальцем у виска. Правда, удивлялись странному летнему явлению — опавшей зелёной листве.

Фонарик

Ах, как был счастлив фонарик, когда заменили в нём новую батарейку! И радостно освещал этим жёлтым светом тёмную улицу, подвал, погреб — всё, что темно.

Но всё в этом мире конечно, рано или поздно заканчивается даже рукотворный свет. Села и у фонаря батарейка. Как недолговечны эти батарейки, печально думал фонарик, лёжа ночью на шифоньере с разрядившейся батарейкой во чреве. И вдруг решил, что батарейки ему и не нужны, что он самодостаточен. Напрягшись, он погнул и сломал свои контакты. И, гордясь тем, что ни от кого не зависит, чтобы люди больше не меняли в нём батарейку, раскачался, упал на пол и закатился под диван.

Но как не пытался фонарик выжать из себя свет разными упражнениями — и катался под диваном, вытягивался во весь рост, даже не отрывая взгляд, смотрел в одну точку на стене, думая её осветить, ничего не выходило — света не было. Так пролежал он несколько дней и ночей без батарейки в пыли и печали, пытаясь впитать в себя и полоску солнечного света и свет луны, но, естественно, ничего у него не выходило.

Люди его нашли и вытащили из-под дивана. Вот они его разобрали, спаяли контакты, чтобы вставить батарейку, но в гордыне своей он сломал железяки во второй раз. В недоумении фонарик восстановили трижды. Но на этот раз он во злобе пять сломал их, а ещё в добавок в лампочке порвал спираль. Тогда уже он стал совсем непригоден.

А батарейка в нём оказалась аккумулятором с подзарядкой. Её зарядили и вставили в новый диодный фонарик, который радостно и смиренно принял её в своё чрево.

И с тех пор, как выбросили сломанный фонарик в помойный бак, история его заканчивается. Посему, и я умолкаю.

Рассказы

БУК КРОССИНГ

Метро. Станция. Лавочка.

Я — книга, ждущая очередного партнёра, дабы сообщить ему то, о чём он догадывался, но не мог сформулировать. Ха! Я — книга! Рождённая, потому что кто-то умер. Дерево? Я живой пример вечного закона мироздания — прежде, чем что-то родилось, должно что-то умереть. Закон сохранения жизни!

Я книга, чтобы рассказать об этом. Руки людские, тепло и мягко шелестящие листы мои. Глаза, следящие за колыханиями строк. Я наслаждаюсь людьми!

Возбуждение страниц моих и мучительное томление без ласковых дланей — моя сущность.

Жизнь. Путешествие. Опыт.

Кто мой автор? Как меня зовут? Чёрное на теле моём — разве я сумею себя прочитать?

Чёрное на белом — грязь. А что делать? Суть божественного мироздания — белые листы, не замусоренные искусством и политикой. Не испачканные людскими глупостями, завёрнутыми в красивые фантики религий, идей, доктрин.

Человек никак не поймёт — ах! — что его существование — возвращение к первозданной абсолютной чистоте, которая у него внутри есть запылённый бриллиант.

— О! Бук Кроссинг! — я слышу женский голос и вижу двух подошедших к лавочке джинсовых девушек.

— Что это? — любопытствует другая.

— Прочитал книгу — оставь другому, — объясняет первая.

И она берёт меня своими макаронными пальчиками и листает и ласкает, всматриваясь в мою буквенную твердь, прижимает нежно к своей груди и я, стареющий экземпляр ощущаю неистовый запах её плоти, этот женско-младенческий букет трепещущих гормонов, от которого не хочется отрываться.

— Фи! — вдруг говорит она, оторвав от груди, — какая чушь, далеко не гламур!

Что ж, мои юные пластмассовые леди, мой формат не подходит к вам, а так хотелось, так хотелось!

И — уходят, сверкая голыми поясницами.

Возможно, тактильное восприятие бумаги навевает человеку сладкое воспоминание о детстве — тело матери, колыбель; возможно, запах книги в букете целлюлозы, как человеческой кожи и краски, как семени навевает людям тягу к сексу — хи! Но главное, эта мистическая тяга к печатному слову, к буквенным символам, возведенная (а, может, опущенная с точки зрения психиатрии) в религию, загоняющая в транс — всё это способствует существованию моему и делает жизнь насыщенной событиями и контактами и вкладывает в неё смысл. Да! Это секс! Да это больше, чем секс. Когда столько партнеров, столько любовников! Руки, руки, колени и — глаза. Эти любвеобильные глаза щекочут твои строчки, и ты слышишь трепетное дыхание, стук сердца. Что может быть прекрасней! Вечный праздник.

Только вот одно немного печалит — старость. Возраст книг, это не возраст женщин. Наоборот, как старое вино она со временем набирает крепость истины и цену. Цену в рублях.

Они вон — эти священные книги, аки золото. Пылинки с них сдувают, под колпак кладут, благовониями окуривают — берегут. Вот жизнь! И никогда, никогда их не выкинут в мусорку, не изорвут. Хотя… Есть опасность-то. От других почитателей других священных книг.

Периодичность. Цикл. Маятник.

Всё в этом мире периодично. Грохот электрички московского метрополитена заполняется тишиной, тишина замещается грохотом.

Подходят, подходят. Двое молодых людей в очках с сумками за плечами. Ага! Берёт, садится — ва! — раскрывает. Читай! Возьми меня! Весь мир орёт — возьми меня, меня, меня!

— Ха! Ха! — смеются, перелистывая мои истины.

— Старые утопии, — говорит один парень. — Сколько можно засорять мозги! Наука всему мена, материализм. Человек должен быть свободен! — подкидывает меня, что я, перевернувшись в воздухе, падаю в пыль, и — уходят дожидаться электричку.

И сквозь приближающийся грохот я слышу их разговор:

— Почему Америка внедряет спорную в положительном плане демократию? — спрашивает один.

— Потому что это комплекс президентов, пришедших к власти только на четыре года. Комплекс неполноценности по отношению к более длительным режимам правления. Проще говоря — зависть, — соглашается с ним другой.

— Это изначально экспансионная страна, — говорит первый.

— Почему? А, индейцы? — спорит второй.

— Индейцы, дикий Запад, дальше весь мир, — отвечает ему первый.

Опять политика, власть — надоело! Какой обман — власть. Да! Человек рожден свободным. Но не от себя самого.

Долг. Жертвоприношение. Боль.

Отдать себя, плоть свою людям ради просвещения, ради воспитания, чтобы очистить своими промасляными страницами их души. Люди, люди! Каждое новое поколение ищущее смысл жизни свой, а он вот — любовь. Она рассеяна по миру, как воздух, как эфир, прана какая, только насыть ей душу свою и возлюби Господа своего всем сердцем, всей душой и ближнего своего возлюби. И всё. Всё! Вот они ближние ходят туда-сюда, закованные в цепи распорядка дня, как в считалке разделенные на касты, вот они заходят в вагон, нехотя вжимаясь друг в друга, ненавидя друг друга. Столько враждебных вселенных в одном вагоне! Нате меня, ешьте меня, ковыряйте пытливыми взглядами мои истины, Его истины и любите, любите, любите…

Бесполезность. Никчемность. Пустота.

Вах! А ты? Мужик в грязной телогрейке, ты умеешь читать?

Он поднимает меня, суёт за пазуху и я, задыхающийся от кисло-потной вони мужицкой фуфайки, слышу удаляющееся:

— Опоздали, блин.

— Говорила тебе — пошли быстрей, а то опередят.

Это пришли за мной те, кому я нужна. Но — поздно.

Темнота и тишина — спокойствие.

Мужик засовывает руку ко мне за пазуху и рывком вытаскивает меня. Грубым щипоточно-ущипленным движением он изгибает и пролистывает мои нежные листы и чего-то пробурчав, бросает меня на землю.

Я, немного переведя дух, ощущаю невыносимый запах мочи вокруг, словно ножом вырезающий из моих белых страниц прописные истины.

Ах, мои страницы-языки! Ах, мои пламенные языки оторваны от меня! Больно, больно за невозможность говорить, учить, проповедовать! Кто сказал, что у книги нет нервов!

Ах… Что я сейчас, словно кожа, содранная с разорванной мученической плоти. Нет меня.

Добей меня, человек! Сожги!

Он берёт мои листы и поджигает. Он кладёт на них палки. Ах! Он разводит костер! Он берёт мою кожу — мне уже всё равно.

Прощай мир, прощайте ходящие по кругу ошибок поколения, ищущие во тьме тьму. Минуты мои сочтены.

Да, да, вот смысл — сгореть в любви к ближнему. Жги меня, ближний бомж, согревайся, чтобы не умереть от холода.

Насыщение. Удовлетворение. Радость. Ра…

БЫЛЬ

Смотрящий вдаль да увидит, да расскажет нам истории цветных времён, проносящихся стрелами войн и голубями мира, да устроит великий пир нам на поле брани на костях прошедших и на душах будущих. Веселись сидящий на троне настоящего, пока есть ещё время. Прикажи раскопать эту гниль лесную. Чтобы извлечь из недр века девятнадцатого быль.

Ведь так и пелось у Матрены внутри, и вырывалось на волю странная легкость, и опять закрыла глаза, пряча от солнца, и так тоже плохо и выспалась ведь, а рано. Так и убегали секунды, уводящие стуком настенных часов — тук, тук, бом, бом — ух, ты — да ведь это колокольные! И вспорхнуло тело легкой птицей, подлетело к иконам в углу, опустилось.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь, — пытаясь в ритм колоколов запричитала.

И звон уж утих, а она не заметила. — Пресвятая Владычице, моя Богородице… — знамение, поклон и дальше, дальше и колени как-то не устают, — яко благословена еси от всех родов, и славится пречестное имя Твое во веки веков. Аминь! — протянула Матрена высоко, несколько постояла ещё, опустив голову до пола, рассыпав волосы на половике и встала.

Еще перекрестившись, посмотрела в лампадке масло — долить бы надо — и пошла умываться.

День ещё не развился, петухи драли глотки, подзывая свои семейства, да пастух с шумной животной толпой прошагал, уводя на пастбища, вот и пастырь, отец Алексий послал мальчишку ещё звонарить — подзывал народ во храм. Разливались волны аж и далеко в леса и не утихали ещё, Матрена закрыла калитку, осмотрела ещё свой дом трехоконный с узорчатыми ставнями, которые ещё муж покойный резал, и поплыла.

Не пожилая, еще и лицо-то гладкое, сейчас обрамлённое праздничным цветным платком, сколько раз советовали соседки — выходи замуж. Ан, нет, до коли мне ещё заново жизнь-то начинать, уж коли судьба быть одной — значит так и бывать. Да и привыкши как-то, всё спокойнее. У детей своя жизнь. А у меня — все к Богу.

Так и велось.

И на селе Выксуни Ардатовского уезда Нижегородской губернии, как и во всей России жизнь новая только-только началась, как объявил Александр Второй о свободе царскою милостию высочайшим указом, так и чувствовалось — всё должно измениться к лучшему и сам воздух наполняло что-то волнующее, праздничное, в самой атмосфере общения угадывалось зарождение чего-то небывалого и таинственного.

Самое утро вроде как и такое же, вроде и какое-то большее, как бывало в девках, легкое такое, когда босиком по росе красивыми белыми ногами чувствуешь землю как близкое, родное и она принимает тебя, лаская и щекоча — приятно ногам — приятно и телу. Здоровое, оно летело в тумане и платьице не замечалось, да ещё молодая ведь, да ещё никого вокруг, можно и бежать, кружиться, танцевать, а ну его, это замужество — вон на мать посмотришь, хоть плачь от горя — вот прелесть — свободная! Пока. И будет ли ещё такое утро…

Так вот и шла Матрена, улыбалась про себя, вспоминая. Все также испокон веков, только мы стареем. Да что еще эти годы, как в лесу заблудишься в них и забудешь про них, только идешь, идешь и дети уже взрослые, и мужа схоронила, а всё вроде так же душа поёт в такое утро, только вот не спляшешь…

Очнулась — дорога к луже привела — Матерь Божья, как же так! Постояла, прикидывая, всё таки чуть правее и пошла. Сроду здесь такой лужищи не было. Да когда ж она кончится, батюшки, и здесь все сыро — пошагала, выбирая, да все леском уж маленьким, среди сосен, ну вот вроде — пролезла.

Оглянулась вокруг — жутковато здесь одной-то.

Здесь говорят, видели свечи горящие, да не раз и звоны слышали колокольные. Господи, Боже мой — перекрестилась.

И уж вышла почти на сухое-то, как на встречу Женщина — в чёрном во всем и платке — уж не траур ли, не знай, вроде нет знакомых у кого покойник, может не знала чего. Поздороваться или нет, гадала Матрёна, пытаясь разглядеть лицо незнакомки, да тщетно — непонятное какое-то лицо, какое-то неземное и ближе уж разглядела — красивое, светлое.

Женщина тихо шла навстречу Матрене, кротко так, но гордо смотрела на неё. Матрёна привыкшая смотреть все вниз не на людей не могла никак отвести взгляда от лица, невольно сравнив с иконой Богородицы, но опустила уже, приблизившись, как-то не выдержала и встала.

Что-то изменилось сразу и вокруг, и внутри. Оцепенение и благость нахлынувшие на Матрёну завладели существом её. Так и стояла мгновение и Женщина пред ней. И кротко так, чуть улыбнувшись спросила незнакомка:

— Куда ты идешь? — зазвучал голос нежный. Вскинувши взор на голос Матрёна увидела глаза — чистые, какой-то свет лился или отражался в них. И сразу это — голос и взор Незнакомки так задели ее душу, что чуть не закричала Матрена, но собралась:

— Иду к утрени, — и добавила тихо, — в Выксу, — и опять опустила глаза.

— Зачем туда? — сразу спросила Незнакомка. — Пойдем в монастырь.

И почувствовала Матрёна что-то сильное и великое, чей-то взор на себе, призывающий по правую сторону. И оглянулась. И увидела.

Город в тумане показался — вот-вот руку протяни, шаг сделай и там уж будешь, там, где лес стоял только что. Фу, фу — сон, грезится.

— Не бойся, — гладь голоса в сердце вошла и успокоилось оно и сомненья ушли, заменившись восхищением и радостью — как быстро выстроили!

— Пошли, Матрёнушка в монастырь.

— А! А туда… ну да.

И город этот, монастырь уже явно, белым камнем вырисовывался и кресты, кресты православные — Матрена перекрестилась:

— Матерь Божья!

И Женщина ближе подошла, лицо красивое-красивое и пошла туда.

И Матрёна за Ней.

Не видывала она ничего такого, только на картинках.

Но — пошла за спиной Незнакомки и, заметила, что пелена в глазах такая, как в девках на пруду под водой с открытыми глазами наплаваешься — на что не посмотришь — светится всё вокруг.

И надо же на Выксуни такую красоту отгрохали, да быстро — дома большие белые, вокруг оградки чугунные резные, и монашки везде, и кланяются, здороваются, а где Женщина — пропала, затерялась, но все в огромный храм идут, такой большой, до неба — у Матрены дух захватил — вверх глянула, а бабы-то не знают, подумала.

— Вот что здесь есть, а я всё в Большую церкву хожу, да в малую иногда на Выксунь, а тут — монастырь!

— Как называется?

— Иверский.

— Иверский!

И кланяются, заходят внутрь. Запах, свечи, пение где — здесь, там. И народ разный — монашки и господа есть.

И стояла как хмельная уж конец службы, к Причастию ближе руки сложила крестообразно — пошла.

Как причастилась — словно летала в лёгком и уже не болезном теле, выпорхнула из храма, а тут Женщина эта:

— Пошли провожу, Матрёнушка.

— Пошли, — покорно сказала, а что — как теперь и не знает до дому.

Пошли молча так сзади Матрёна, боясь почему-то говорить.

В лесок вышли, леском чуть почаще что — глянула, нет Женщины, туда, сюда, нет! Ещё чуть прошла — дорога, слава Богу. И то ладно — домой.

А назавтра рассказала кому успела и пошли кто захотел и поверил ей посмотреть. Но ничего не нашли. Так и посмеялись — мол, приснилось бабе. А она еще попам рассказала — те хоть и с недоверием, но рассказали митрополиту Нижегородскому Макарию. Как знать, но приедет на Выксунь через три года Варнава — иеромонах из скита Гефсиманского при Свято — Троице — Сергиевой лавре, чтобы строить обитель здесь, а, услышав историю эту, не будет сомневаться нисколько, где быть сему, дабы знает — не шутят с таким.

ВОСКРЕСЕНИЕ

Писать глазами. Руки, растущие из глаз, кривые ногти, ковыряющие белое, чтобы оставить после цикла пищеварения земного хоть какое-то упоминание о себе.

Желания земные. Вор с желанием наживы срезающий киловольтный провод, ребёнок с желанием познания сующий спицу в розетку, старуха с желанием видеть в темноте включающая неисправный выключатель — все они падают с отключившимся сердцем вниз, чтобы когда-нибудь воскреснуть…

Я помню мягкое лёгкое с пролежнями ощущение вечной кровати — когда это было? Когда бумага была дешёвой, когда напоминающая о Творце земная природа была цела. Я помню книги свои — гладкие и мягкие, значительно занимающие пространство шкафа. Где всё? Что в них? Труха и пепел, труха и пепел…

Ветер легкодуйный унёс по земле труху и пепел поколений, их бесконечно повторяющиеся пороки и ошибки. Крути, верти планета месиво человеческое, мешай, словно в ступе, чтобы отделить новое от старого и замесить новый век…

Трясёт. Зубы свело неподвластной силой, и боль волнами бьёт по телу, странному голому красивому моему телу, лежащему на странной новой тёплой красивой земле возле похожей на пластмассу из прошлого сосны.

Пульсация воспоминаний — корявых рук, маленьких недвижимых ног моих, будто в зеркале времени лежу уродливый мальчик, скрюченный тисками полиомиелита. За что же? А! Из этих миллиардов ровесников только я такой, только мне муки, только…

— Мы все теперь здесь! — Дева выглядывает из-за сосны, чуть обнимая её длинными волосами, и улыбается. Она красива. И я вспоминаю сны свои — про неё, да, да, про неё — прекрасную женщину, которая приходила ночью и обнимала, и ласкала, и кровь вскипала в членах моих и недосягаемое в яви счастье охватывало и улетало с пробуждением в вечное инвалидное кресло, в свою уродливую плоть, всё реже с годами верящую в этот символ веры.

— Чаешь воскресения мёртвых и жизни будущего века? — её голос во сне охватывал такие же сосны, поднимаясь выше и выше, и таял в ветках.

— Где? Где они будут жить? — спрашивал мозг мой, снова и снова пытавшийся пробить наяву разорванный болезнью позвоночник.

— Негде, — отвечали скрюченные колени. — Нет места, — отвечали вывороченные локти…

— Есть! — восклицала она и подходила ближе. — Земля будет другая. Ты узнаешь.

Вот рот мой был открыт, издающий звуки:

— Кто?

— Мы все живущие сейчас, — почти пела она высоко.

И вопросы, вопросы червями распирали мозг:

— Где же? Где все жить будут? — да, да! это мой голос из моего сна…

Сейчас она появляется из-за дерева вся нагая и трепет, прежде охватывающий меня при виде женщины, другой трепет, духовный порыв поднимает с земли. Да! Я встаю, как когда-то во сне ощущая сильными ногами твердь земную, ощущая пульсацию вен в конечностях, сбирая огромной грудью, напрягшимся животом чистый хвойный воздух и иду по мягкой массирующей иглице за ней — женщиной моих снов…

— Твои строки, вот они — листья на ветру. Зачем, зачем всё это было нужно когда-то? — она бросает бумажные листы, и они исчезают вместе с листьями осени.

И я удивленный и радостный спрашиваю ведущую:

— Осень?

— Осень прошлой жизни людской. Всё в прошлом, всё в прошлом, в прошлом…

И листья, и ветер, и снег, и — солнце вокруг водят хороводы. Мягкие, нежные, как женские руки гладят тело моё эти стихии.

— Ты думаешь это осень? Или зима? Или… — говорит она впереди.

— Не знаю, — не знаю я.

— Нет уже времён года. Ничто на нашей планете не меняется уже.

— Земля остановилась? — не верю я.

Она смеётся разноцветной трелью, и ветер шепчет слова:

— Другая вселенная, другая Земля, другой мир…

— Какой? — я спрашиваю ветер.

Он трогает мои волосы тихим шелестом и проносится вихрем, оставляя мне на ладони тающие снежинки.

Дева останавливается и обнимает меня теплом своим, мягкостью, сравнимой с пухом безвесомым и огоньки щекотливые проскакивают меж нами, взлетают, рассыпаются на многие другие и исчезают, оставляя место следующим.

— Кто ты? — спрашиваю я Деву свою.

— Я — эхо твоё, — поёт она и целует, целует трепетно в губы, заставляя молчать, и говорит, говорит, говорит. — Плоть от плоти. Ты помнишь время — сотни раз с тех пор Земля кружилась вокруг светила. Ты помнишь город — ожерелье прудов и парковые ковры. И ты, весело бегущий в детский сад, где зло поджидало тебя.

— Болезнь? — кричу я, вспоминая.

— Она залезла тебе в спинной мозг и связала тело.

— Я — калека, инвалид! — реву я сквозь ветер, ощущая прошлое.

— И мать, — продолжает она, — отказавшаяся лечить из страха смерти твоей.

— Пункция, — пролетает перед глазами слово.

— И ты, пишущий глазами…

— Я — поэт!

— Да! — отвечает она. — Вспомни, что ты писал мне! — и говорит, говорит. –

Разбилось зеркало, осколки

Поймали небо на полу.

Наветы, слухи, склоки, толки

Смешали вместе свет и мглу.

И ты, прекрасная, смотрела

На монохром пустой стены.

Без отражения нет тела,

Без света солнца нет луны.

— Я помню, — вспоминаю я строки, и продолжаю сам. –

Ты помнишь, разве было это

Чередованье дней, ночей,

Зашитых в отраженье света

Эмоций, жестов, лиц, страстей.

Цветных одежд и глаз движенья

В объятиях желанных тел.

Любови вечной воздаренья

Букетов мыслей, слов и дел.

Крещенья, свадьбы, похороны,

Цветы, расчёстки, простыня.

И смех, и плач, и крики, стоны,

Здесь только не было меня…

— И меня, твоей жены и помощницы, прожившей с тобой годы земные, — прерывает Дева.

— Тебя звали… — вспоминаю я имя её.

— Не надо, — обрывает она. — Имени нет.

— Жена, — вспоминаю я образ женщины рядом и не нахожу сходства. — Ты изменилась! — восхищаюсь я. — Ты стала красивее, ты стала моложе, ты стала…

— Все становятся другими, — останавливает она мою лесть и показывает на поле, усеянное костями человеческими. — Все оживут, как мы…

И ветер принёс голос могучий, приказывающий:

— Я введу дух на вас, и вы оживёте. Обложу вас жилами, и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживёте, и узнаете, что я — Господь!

И вот кости начали сближаться друг с другом.

И вот жилы, мышцы появились на них, и вот кожею покрылись.

— Сбываются пророчества, — поведала Дева и добавила. — Но духа ещё нет.

И тогда голос навеянный, изрёк:

— От четырёх ветров приди, дух, и дохни на них, и они оживут!

И словно свет вошёл в тела, и встали люди, наполненные духом на ноги свои.

И Дева в радости глаголет мне:

Теперь мы будем жить вечно, не ведая болезней, не зная голода, ибо мы возвратились в Эдем. Возьми лист у клёна, возьми перо у птицы и пиши, пиши, прославляя Создателя!

И я, счастливый, окутанный любовью обнимаю свою половину и вспоминаю в радости рифмы прошлых дней:

— Я в прошлое задвину шторы,

Закрыв брезгливой наготы.

Разбилось зеркало, в котором

Красиво отражалась ты.

Так сердце вынь из старой рамы,

Открой мне запертую дверь,

Смотри же — облик милой дамы

Блестит в глазах моих теперь.

ВЫБОРЫ

Рыбкин почти всю ночь не спал, всё думал, за кого же он пойдёт голосовать на выборах в Думу. Коммунисты, элдэпээровцы, справедливороссы, — перебирал он партии в уме, — единороссы, праводелы, яблоковцы, — сравнивал их программы, примеривал на своей жизни. Что говорить, сорок лет вот прожил. Из них половина в той жизни, в советской стране при коммунистах, а вторую половину при так называемых демократах. Детство было счастливым, ничего плохого не скажешь, юность в девяностые весёлая пивная, зрелость в нулевые спокойная женатая. Так что, и незнай когда было лучше. Недавно, правда квартиру взял по эпотеке. При зарплате в двадцать тысяч пятнадцать каждый месяц отдавать нужно. Жена в школе учителем десятку зарабатывает. Коммунальные траты квартира-свет-газ-вода вместе с кабельным телевидением, телефоном и интернетом в пять тысяч каждый божий месяц вылезает. Так что на еду и одежду остаётся десять тысяч. И уж откладывать на Турцию-Египет не получается. Ну и ладно, лишь бы не голодать. Зато есть вот этот потолок над головой и любимая супруга под боком. А во второй комнате сопит четырёхлетняя дочка. Что ещё нужно для счастья!

Партии все обещают лучшей жизни, чем что сейчас есть. Но при всём раскладе, для лучшей жизни нужны деньги. С нефтью-то за сто долларов любая партия будет на коне. Но-о! Пошла Россия в четыре процента вэвэпэ, вперёд по стратегии две тысячи двадцать! Только с каждым годом тебя становится всё меньше, народа меньше, деревень меньше, нефти-газа-леса меньше. Вроде бы всё на мази, красиво — олимпиада, универсиада, чемпионат мира, а такое впечатление, стоит птица-тройка на месте в окружении хищников натовцев, трясётся и слушает, как бы на заокеанской Уолл-стрит кто-нибудь не чихнул и не заразил очередным финансовым кризисом.

Рыбкин так и не выбрал к утру, за кого же он проголосует. После завтрака собрался с дочкой и пошёл в школу на избирательный участок. Там в одном из классов за столиком с номером его дома симпатичная девушка взяла его паспорт, дала бюллетень и начала заполнять в своём журнале присутствие избирателя.

— Держи, доча, — передал Рыбкин бюллетень девочке. — Иди в свободную кабинку и жди меня. Я сейчас распишусь и иду.

Довольная девочка попрыгала в занавешенную синей тканью кабинку, там взяла авторучку, нарисовала рядом с медведем цветок, а сверху солнышко с лучиками, почеркала ещё на листе, вышла с гордым видом, столкнувшись с отцом и опустила бюллетень в урну.

— Эй, стой! — только успел сказать дочери Рыбкин. Но не успел остановить.

— Пап, я уже голосовала! — сказала радостно девочка и вышла из класса.

Когда они вышли из здания школы, Рыбкин сначала хотел отругать дочь за этот своевольный поступок, но дочь его опередила:

— Пап, я уже большая, что голосовала, уже взрослая?

Рыбкин обмяк и спросил:

— За кого ж ты проголосовала, а, взрослая моя?

— За медведя, ведь он сильный такой и добрый и Машу в сказке не обижает.

— Вот именно, — согласился Рыбкмн, — живём как в сказке, одни кругом медведи.

Они пошли домой и Рыбкин подумал, что скоро выборы президента, надо будет дочку опять взять с собой, может она и тогда правильно выберет.

ГАДАЛКА

Длинным розовым с перламутром ногтем указательного пальца Оля слегка нажала на кнопку звонка. Раздалась какая-то восточная мелодия. С минуту никто не подходил. Оля ещё раз нажала уже сильней, так, что ноготь загнулся внутрь и лопнул.

— Блин! — сказала Оля в пустоту подъезда.

— Бли, бли! — ответило эхо пустоты.

Оля откусила ноготь и сплюнула его и зачем-то вытерла палец о платье.

Внезапно скрипнул дверной замок и дверь на цепочке открылась. Высунулся нос, потом глаз, после дверь открылась полностью и пред девушкой предстала непонятного возраста женщина в цветном халате, с пышными рыжими волосами и густо намалёванная косметикой.

— Вот ты! — сказала низким голосом она. — Сама судьба привела тебя ко мне, — и мотнула головой — войти.

Оля вошла в ароматную полутьму. Скинула наскоро туфли и прошла за хозяйкой в дальнюю, ещё темнее, комнату. В центре стоял круглый стол со стеклянным шаром, над столом висела нереального околоперламутрового цвета лампа, которая всё время мигала.

Хозяйка села и показала Оле на стул напротив. Оля села.

— Я вычитала о Вас в газете «Магический вентилятор», Вы Настасия, — начала знакомиться Оля.

— Знаю, — оборвала её гадалка. — Я всё о тебе знаю.

— Всё? — обрадовалась Оля. — И о моей размолвке с Серёжей?

— Знаю, — согласилась Настасия. — И помогу тебе, как лучшей подруге помогу.

— Да? — Оля открыла в сумочку. — А сколько?

— Деньги не главное, — догадалась гадалка. — Главное — результат. И я деньги в руки не беру. Положи для успешного начала вон на столик сбоку пятьсот рублей.

— Пятьсот? — не ожидала такой суммы Оля, но медленно отсчитала в сумочке пять бумажек и протянула гадалке. — Ой! — опомнилась и положила на столик, возле фигурки фавна с большим фаллосом.

Гадалка начала что-то бормотать, водить руками в воздухе — верх-вниз, потом над стеклянным шаром, после встала, походила взад-вперёд и села.

— Фотка его есть? — спросила Олю.

— Фотка? Серёжи? А! В телефоне есть. Вот, — Оля достала мобильник из сумочки и показала на экране снимок.

Настасия долго всматривалась в снимок.

— Вижу! — внезапно громко крикнула гадалка, что Оля вздрогнула. — Вижу я, — выпучила глаза и развела руки, что придёт он.

— Кто, он? — спросила Оля.

— Он, Сергей твой, — неуверенно сказала гадалка.

— Сергей?

— И придёт скоро, очень скоро, — пророчествовала Настасия.

Она вытащила откуда-то снизу карты и разложила на столе.

— Дама, валет, шестёрка… Да, не пройдёт и недели — и он вернётся — выпучила глаза гадалка. — Только для полного закрепления приворота нужно сделать ещё кое-что.

— Что? — обрадовалась известию Оля.

— Прийти ко мне ещё два раза. Но! — подняла палец Настасия. — Карты говорят, что тебе нужно сделать шаг — вот, Дама на Короле!

— Какой шаг? — спросила Оля.

— Послать ему эсэмэску нужно, что любишь, мол, всё прощаешь и просишь вернуться. Поняла?

Оля как держала в руках телефон, начала набирать текст смс.

— Да, не сейчас, дура! — сказала Настасия. — Потом, всё потом, и не одну эсэмэску, а три. Поняла?

Оля кивнула, положила мобильник в сумочку.

— А лучше позвонить, — учила Настасия. — А мысленное послание от меня он получил и уже готовится к тебе вернуться, — сказала гадалка.

— Нет, сейчас, — передумала Оля, выхватила из сумочки телефон и быстро нажала вызов большим пальцем, что сломала ноготь. — Блин!

В другой комнате вместе с её «блин» раздался сигнал другого телефона.

— Блин, — ещё раз сказала Оля, — это же его телефон, — посмотрела вопросительно на гадалку.

— Чей телефон? — не поняла та.

— Серёжин! — была уверена Оля. — Я уверена в этом, я сама ему загружала из интернета.

Она встала и пошла в комнату рядом, в спальню.

— Эй! Куда! Вернись, дура! — приказала ей гадалка.

Но Оля была решительна. Она забежала в совсем тёмную комнату, в свете мобильного телефона увидела лежащего на кровати мужчину.

— Ах, ты, гад! — крикнула ему Оля, размахнулась и ударила его сумочкой по лицу.

Мужчина вскочил, закричал от боли и голый выбежал из комнаты.

Оля бросилась за ним, размахивая сумочкой — вокруг стола со стеклянным шаром, в прихожую, в спальню, снова вокруг стола. Досталось олиной сумочкой и гадалке, которая тоже включилась в этот бег. Оля бросила в них стеклянный шар. Шар попал в голову мужчине. Он упал и замер. Оля сгребла со стола скатерть, кинула в Настасию, швырнула в неё висящую перламутровую лампу, что та перестала мигать, вспыхнула ярко и погасла совсем. Девушка набросилась на гадалку, повалила её рядом с лежащим Сергеем и начала душить. Гадалка вырывалась и кашляла.

— Это не он! Не он! — хрипела она, но всё тише и вот — затихла.

Оля посидела немного на ней, повернула лежащего мужчину, пытаясь разглядеть его поближе.

— И вроде такая же татуировка, и вроде там же, — сказала девушка, — гад такой! — и со всей силы ударила рукой по лицу. Мужчина вздрогнул и застонал.

Оля встала, нащупала на столике свои пятьсот рублей, бросила их в сумочку, подумала и бросила туда и фигурку фавна. Вышла в прихожую, прислушалась: в комнате послышался кашель. Оля вышла в подъезд и захлопнула за собой дверь. Спустилась по порогам, подумала, достала из сумочки фигурку фавна и бросила его в дверь гадалкиной квартиры. Фавновый фаллос отвалился и с грохотом полетел куда-то вниз лестничной темноты, унося с собой последнюю веру девушки в трансцедентное.

ДИДЖИТАЛ

Чуть слышно, мягко и неглубоко, в тёмно-желтое чрево пруда отец погрузил весла и надавил на них. И они, словно деревянные ладони погладили толщу воды и нежно толкнули лодку.

Сделав несколько махов веслами, отец остановился.

— Давайте сфотографируемся ещё! — предложил он. — Сонь, — протянул пятилетней дочери серебристую камеру, лежащую рядом на лавке. — На, сними меня с вёслами.

Дочь встала и потянулась к отцу.

— Осторожно! — мама, сидящая рядом с ней поддержала её, покачнувшуюся, чуть не нырнувшую.

Соня взяла мыльницу, своими маленькими пальчиками покрутила и села на своё место.

— Чего там? — не понял её озабоченность отец, — всё настроено. Смотри, как видишь, так и будет. — и хитро улыбнувшись добавил, — Обрежешь и обрежется…

Мама тоже усмехнулась, красиво прищурясь на солнце.

— Ты, как в писании, пап… — сказала ему. — Обрежешь и обрежется… дополнишь и дополнится.

— А что не так? — спросил отец.

Мама пожала плечами в розовом купальнике, вдаль посмотрела на зелёную шапку соснового бора.

— Хорошо-то как!.. Отпуск и…

— У кого отпуск… — отец перебил её.

— Ой, ладно, ты по сменам работаешь по двенадцать часов, больше дома бываешь, уж тебе ли ныть. — справедливо поспорила она.

Но отец не ответил ей, нахмурился только и обратился к дочери по поводу фото:

— Ну, чего? Я гребу, а ты меня в полете щёлкни.

Соня подняла камеру, посмотрела в глазок, прищурилась и нажала на спуск — щ-щик!

Но быстро и неуклюже опуская руки выронила её.

— Ай-й! — все хором крикнули вслед за камерой, которая красиво сверкнув серебром описала дугу и плюхнулась в воду…

Некоторое время все молчали, будучи в некотором оцепенении, как на фотографии, даже, показалось вода, и та остановила движение свое вслед за веслами и отец не выдержал первый:

— Всё, капец — руками по коленкам хлопнул, — Ай, да Соня! Купи, папа, ещё…

Соня отвернулась, за борт на круги на воде взгляд устремила, на место падения камеры, как будто ожидая её чудесное выныривание. И снова все притихли.

Но вот мама теперь нарушила тишину:

— Ладно, всё, что ни делается — все к лучшему, — начала успокаивать. — Чего там — один мегапиксель — игрушка. Давно просилась нормальная камера.

— Какая?! — Соня обрадовалась затее, повернулась, сразу став не виновником, а героем.

— Ну, не знаю… какие есть, пап? — мама обратилась к отцу.

Отец похмурился и погреб не спеша, проговорив:

— Всякие-разные есть… Сони, Самсунги… Какие ещё… Олимпусы, Коники, Касии… Полно всяких с разной оптикой… — вздохнул тяжело. — Жалко только, что снимки потеряли.

— Да, ладно, чего там с такой матрицей можно разглядеть? — мама махнула рукой, всё успокивая, — желтая сборка, Азия…

— Ага, а ты думаешь все остальное не Азия? — заспорил отец.

— Да теперь всё, наверно — Азия… — замяла начавшийся спор мудрая женщина.

Недалеко от них проплыла лодка с парой в купальниках — парнем и девушкой, ещё дальше — ещё лодка, набитая под завязку весёлыми людьми, а совсем вдали ещё одна выезжала с лодочной станции.

Отец, взглянув на близкую лодку, сказал:

— Семьдесят рублей в час… Дорого, а люди берут лодки.

— А что делать? Инфляция инфляцией, а жизнь-то одна, — мама тоже посмотрела на молодых людей.

— Одна, а…

— Папа! — Соня перебила отца. — Гарри Поттер тоже семьдесят рублей за билет. Пойдем на Гарри Поттера в кино?

Отец нахмурил брови и грозно сказал:

— Во-первых, сколько тебе раз говорить, чтобы старших не перебивала, а во-вторых — отстань! Мы смотрели уже твоего поттера…

— Ну, пап, мы смотрели первый и второй и третий, а это — четвёртый, Кубок огня-я — протянула дочь.

Отец вздохнул громко и глубоко, отрезал:

— Посмотрим…

— Не посмотрим, а по-смо-трим, — девочка перегнулась через бордюр лодки и погрузила руку в воду.

— Сейчас тебя какая-нибудь Несси схватит, — мама, шутя пугала.

Дочь вытащила руку из воды, выпрямилась.

— Не-а… — помотала головой.

— А, кстати, ты не знаешь, почему этот Гарри Поттер такой популярный? — мама обратилась к отцу.

Отец отложил весла, посмотрел вверх, на небо, где только что солнце зашло за тучу и почему-то о другом спросил дочь:

— Сонь, скажи вот — солнце крутится вокруг Земли или Земля вокруг солнца?

Соня не задумываясь выдала:

— Земля…

— Чего Земля?

— Ну, это… вокруг солнца, — вроде угадала.

— А как же солнце по небу едет? — отец хитро улыбался. — А?..

Соня ничего не ответила, посмотрев вверх на солнце, которое вышло из-за туч. А мама опять повторила вопрос:

— А? Не знаешь про этого Гарри Поттера?

— Чего? — отец как первый раз услышал, вновь налёг на весла. — Я думаю, потому что он самодостаточен. Ему не нужен Бог или святой или колдун какой, чтобы творить чудеса.

— Он сам, как бог. — Дочь выдала умную мысль.

— Во-во… — согласился отец. — Люди в основной массе своей простые, не обладающие никакими способностями влиять на свою судьбу и видят в нем чаяния свои как-бы… Учителя от иррационального учат, что человек может стать богом.

— Царствие божье внутри вас есть? — вспомнила истину мама.

Вдруг недалеко от лодки плеснулась рыба. Она, на мгновение показала спину, разрезала плавником воду и скрылась.

— Вау! — Соня крикнула радостно.

— Ага, — обрадовался и отец и погреб быстрее, будто пытаясь догнать эту рыбу. — Или та же природа Будды с нирваной, или… — продолжил тему.

Вдруг мама закашляла, нагнулась как от боли.

— Что с тобой? — заботливо спросил отец и остановился.

— Гх! — быстро дышала мама, — Ничего! Наверно, мороженое слишком холодное было. Гх! Гых! — отвернулась, нагнулась к воде. — Гх! — повернулась, вздохнула сильно, — поперхнулась… бывает. — и почему-то улыбнулась.

Отец пожал плечами и погреб дальше.

— Всё, что ни делается — все к лучшему, — тут Соня успокоила маму.

Внезапно рядом, даже чуть задев порывом воздушным голову отца пролетела большая птица.

— Эх! — отец на мгновение нагнулся, — Что-то фауна разбушевалась?

Птица крикнула и, уменьшаясь в размерах своих, скрылась за прибрежными соснами.

— Это, наверно, ястреб? — предположила мама, наблюдая за ней.

И отец смотрел вдаль, на берег и сказал загадочно:

— Не спроста это…

— Ты о чём? — мама все разглядывала величественную шапку сосен.

— Мир так устроен, что случайностей в нём не бывает, — ответил отец.

— Ты полагаешь, что в нём только причинно-следственные связи? — спросила мама.

— Ну, да. Есть законы… как, например, всемирного тяготения или сохранения энергии. Есть законы человеческой жизни. Но здесь, дорогая, уже духовные сферы не поддающиеся математическому описанию …

— Почему же? — легонько спорила мама. — Можно предположить, что когда-нибудь поддадутся.

— Ну, тогда люди станут богами. — согласился отец, — Ведь в человеке есть дремлющая природа… которая у нашего Гарри Поттера проснулась с рождения. Про эту природу написано во всех священных книгах… Природа Будды стремится к нирване, природа Христа стремиться к царству небесному, природа…

Соня широко раскрыв глаза удивленно разглядывала то одного, то другого родителя с их заумным диалогом и, устав слушать непонятное прервала отца:

— Пап, а давай рыбу поймаем…

— Чтобы ее поймать, нужно много трудов затратить. — учил отец.

— Сколько?

— Всю жизнь, — улыбался отец.

— Всю жизнь?

— Очень много трудиться, во всем себя ограничивать, не есть мороженое и конфеты…

— Да-а? — удивилась дочь.

— И всех любить. — добавила мама и красиво улыбнулась.

Отец улыбнулся ей в ответ и пропел из любимого Аквариума, — Если хочешь меня полюби, просто так или с юэсби…

* * *

— USB! — отрывисто скажет Боб и почешет свой лысый затылок, оставляя красные полосы на коже.

— Как? — спросит его клон Боб2 и медленными движениями пригладит редкие волосы на зытылке.

— Коннект порт USB. — подтвердит Боб. — Вот, смотри. Древняя проводная технология. — и покажет на мониторе фото древней фотокамеры облачённой в вековую грязь.

— Ага. Точно. На древних компьютерах в музее я видел это… USB? Помнишь еще из древнерусского — БГ… Э… Если хочешь меня полюби, просто так или с USB… — и пальцем ткнул в монитор, — Нужно заказать в лаборатории такой провод…

— Не нужно. Мадмуазель Натэль уже радикально вытащила из камеры начинку и делает нам… О! — услышит Боб быстрые шаги по коридору универа, — А вот и она.

— Мальчики, привет! — войдет Натэль в розовом полукимоно, как всегда внеся в кабинет цветочный аромат.

Мужчины блаженно потянут ноздрями воздух.

— Ах! Что бы мы делали без женщин. Жили бы в воне и грязи. И что это сейчас за сладость? — сделал комплимент Боб.

— Это, мальчики, букет полевых цветов, растущих на территории России в средние века, где-то двадцатый-двадцать первый век. Эксклюзив, мальчики!.. Кто бы подарил…

— Не надо подробностей, Натэль, — предложит Боб2. — Должна быть капля таинственности.

— Да, загадочности и секретности. — Боб поддержит свою копию.

— Ладно, ладно, мальчики. Вот вам заказ, — она махнёт рукой, чтобы перейти от пустословия к делу и откроет пирамидальную полупрозрачную коробку, извлечёт оттуда старательно очищенную от ила и ржавчины камеру. — А вот это, — она достанет зеленую пластинку, — матрица с инфо.

— Надо же… Какая древность, святой Рон! — Боб2 с шуточным восторгом возьмет у Натэль предмет.

— Дысыз цифровая фотокамера… Самое начало цифровой эры… Я в энциклопедии нашла. Но откуда, какая страна-производитель — не известно. Возможно нелегальная сборка Тайвань.

— Тайвань — это где? — спросит Боб2

— Это древняя Азия.

Боб прищурясь будет пристально рассматривать выпуклые еле заметные символы на камере:

— А-а… Смотри-ка, вот оказывается откуда пошла вторая волна джиероглификации языков, от электроники. Вот здесь еле заметны символы — камера, плэй, перемотка, пауза…

— Да, да, — Натэль отберёт камеру у Боба и положит назад в коробку, — Буквенный принцип изжил себя, как громоздкий и долгий. Но я, как лингвист предпочитаю буквы.

— Ты консерватор, Натэль, — Боб2 улыбнется ей.

— И горжусь этим… На, помоги. — передаст ему матрицу. Потом достанет из сумочки маленький прибор и подсоединит к нему матрицу, потом прибор подключит к стоящему на столе концепту.

— Ох, эти провода, еле нашла… — пожалуется девушка.

— А откуда она? — спросит ее Боб2, тыкая пальцем в монитор.

Натэль прищурится со своей близорукостью, глядя на экран, даже один глаз закроет.

— Это из высохшего пруда… — объяснит мужчинам, — Возможно, высохшего пруда. Прислал студенческий археологический десант.

— Откуда? — Боб2 нагнется ближе, рассматривая появляющиеся на экране изображения.

— Из Выксы.

— Откуда? — снова спросит он.

— Город такой был в Нижегородской области, стоянка ста тысяч гомо принтус. Судя по раскопкам, очень зелёный на первом этапе с сетью прудов и парков. Кроме того, по находкам религиозного содержания там находился большой монастырь.

— Гарри Поттера? — спросит Боб.

— Ну, нет, православный, — удивилась Натэль дилетанству Боба. — Поттерианство на территории Выксы возникло значительно позже… Вот, смотрите.

Программа покажет на мониторе несколько графических файлов.

— Какое старое расширение — jpg, — Натэль будет кликать пальцем по экрану. — Но она справится…

— Куда же делся город этот? — Боб2 пальцем ткнет в экран, помогая Натэль с вводом. — Вот так, и Enter.

— Я знаю… — отрежет Натэль. — Делся? Люди ушли из него… А почему? Возможно из-за экологической катастрофы. Там был промышленный центр металлургии.

— Понятно… — ответит Боб2 и пригладит волосы.

Тут же и Боб почешет свой лысый затылок.

Натэль проделает манипуляции с приборами и на экране появится нечеткое фото: на фоне голубого чуть облачного неба с розовыми солнечными бликами и темно-синей, местами фиолетовой водой — лодка с людьми. Люди — женщина с девочкой в жёлтых купальниках.

— Слава Господу Гарри Поттеру! — Боб2 торжественно проговорит.

— Слава Господу! — скажет и Боб.

Натэль прищурится, нагнётся к экрану:

— Значит наше предположение верно — здесь был пруд. Причем рукотворный пруд. — предположит она.

— Да-а. Вот это удача. Откопать цифровое фото такой древности. — Боб все будет чесать затылок.

— Качество, конечно… — Боб2 сильно ткнет в монитор, оставив на матрице след от пальца.

— Убери! — Натэль резко уберет его руку и откроет другое фото. — Вот это лучше.

На фото все в той же лодке будет сидеть мужчина с обнаженным торсом и грести вёслами.

— Симпатичный мужчина, — скажет про фото Натэль и надует губы.

— Да… Гхы! — Боб шутливо покашляет, за ним покашляет и Боб2.

Натэль дотронется на мониторе до стилизованной кнопки со змеёй. На экране появятся цифры. Она нахмурится, к экрану почти вплотную нагнётся.

— Так, что там. — станет рассматривать джиероглифы. — Ну, вот у мужчины явно увеличена печень. Какие в то время были факторы риска?

— Алкоголь. — Боб2 быстро проговорит.

— Ясно. Пиво… Изучали в универе. — Натэль головой покачает, — Брожение. Изменение сознания этим добивались. Одно слово — дикари… Чего там еще могло быть? — спросит Натэль и выпрямится.

— Высокопатогенный вирус птичьего гриппа. — вспомнит историю Боб, — Бедные птички…

— Бедные люди… — ответит ему Натэль, — Пили, курили… А стволовых таблеток еще не было… Кстати, вы сами, мальчики, больше не курите как обещали? — посмотрит на мужчин хитро.

— Так точно! Никак нет! — Боб отрапортует.

— Молодцы! Никто давно не курит в мире, а вы нашли в старом доме коробку этого…

— Петр Первый. — напомнит о сигаретах Боб2.

— Вот… Стыдно! Жили бы в Голландии — тюрьма вам за это…

И Натэль последний раз изящно дотронется пальчиком до экрана и удовлетворительно скажет:

— Все. Теперь ждем анализов у женщины и девочки… Ага.

На экране появятся цифры.

— Ага… Девочка здорова… У женщины, похоже… беременность четыре недели. — Натэль головой покачает. — Да.

— А у мужчины золотая цепочка на шее и… крестик. Христианство, — скажет Боб, разглядев.

— Православие… А вы говорите — поттерианство… Я давно говорю, что все эти религии — пережиток. — поведает девушка о своих взглядах.

— А как же добрые дела, любовь, милосердие? — Боб2 поспорит с ней.

— Какое милосердие, если нет больных и бедных? — Натэль губы надует.

— Не гневи Поттера. — поддержит клона Боб.

— Господь Гарри Поттер, помилуй нас! — Боб2 произнесет и опишет дугу рукой.

— Амен! — двое мужчин скажут в один голос улыбнутся друг другу и Натэль.

А Натэль не улыбнется им и скажет:

— Традиция — вторая натура…

— Традиции — двигатель прогресса. — ответит ей Боб и подмигнёт Бобу2, - Например, многомужество.

Она как будто не расслышит и быстро спросит о другом:

— Боб, а ты можешь виртуально их оживить? — на экран покажет рукой.

— С помощью последней версии программы Фотожизнь могу.

— Ну и…

Боб запустит программу, занесет в неё фото и быстрым кликом нажмёт на экране ввод. Лодка на экране придет в движение…

* * *

… и остановилась… Отец отложил весла и достал из штанов рубль.

— А Гарри Поттер изначально, с рождения все поймал и теперь только и делает, что ест рыбу вместе своей мамой Роллинг. — рассмеялся он.

— Ну, пошли в кино-то! Пап! — Соня все спрашивала, потом нахмурилась и отвернулась.

— А давай кинем монетку, Сонь, — предложил отец.

Дочь повернулась.

— Монетку?

— Орёл — пойдем, решка — не пойдем. — отец положил рубль на ноготь среднего пальца, прижал большим.

— А если решка? — Соня нахмурилась, — тогда еще две попытки.

— Ага — десять! — отец подмигнул матери и кинул монетку вверх…

* * *

— Опа! — Натэль поймает подкинутую монетку, — Ну, ладно, мальчики. Вы можете сидеть до ночи с этой несовершенной программой, — пальчиками потрет ее, — а я попрыгала домой.

— Это что у тебя? — оба мужчины в один голос спросят.

— Древний российский рубль. Студенты прислали тоже оттуда.

— Покажи, — оба спросят опять.

— Вот. — Натэль раскроет ладонь, — Один рубль, 2008 год, банк России. Орел на аверсе и реверсе… Такая странная монетка, не дающая право выбора, — она закроет ладонь. — До завтра!.. И, ребята, смените свои коттоновые робы. Больше недели носить джинсы — это моветон, — она уже дверь откроет.

— Натэль! — вопросительно Боб нахмурит брови.

— А! — она как-бы чего-то будет ожидать.

— Ты выбирать завтра будешь? — спросит он.

— Выбирать? — как-будто будет играть она, — с утра. Утро вечера толерантней…

…5.58…5.59…6.00… покажут утренние часы на стене.

— Ж-ж-жу… — прожужжат они и женский голос пропоёт. — Вставай, вставай и кэмби надевай!.. — все смолкнет и где-то минут через пять опять раздасться жужжание и низкий мужской голос пропоёт. — Встань пораньше, не ленись, Гермионе помолись!

И еще через пять минут кровать спружинит и Натэль, совсем голая, взлетит над ней под потолок, взвизгнет и, описав дугу, плюхнется в находящийся рядом бассейн с холодной водой…

— Уух! Колдого! — крикнет она, вылезая из него, вся дрожа, возьмет полотенце, оботрётся и запоёт, — Где ты теперь, Порфирий Иванов, ты на мороз выходишь без штанов! — накинет белый бархатный кэмби, руки вверх поднимет на пару секунд и шутливым низким голосом проговорит. — Господь Гарри Поттер! — крикнет, подождав немного. — Дай Живой Журнал!

Из за стен раздастся мальчишеский голос:

— Толерантное утро, самый умный дом и его прекрасная хозяйка Натэль!

На огромном во всю стену экране появится вертикальная надпись джиероглифов с дублированным все тем же голосом:

— Все на выборы! 28 июня мы выбираем монарха! Проголосуй за монархию по скайсмс! Ин или Ов? Твой выбор!

Потом это окно сменится другим и улыбающийся молодой человек в переливающемся всеми цветами костюме с бело-сине-красным триколором в руках скажет:

— Выбери мою династию. Династия По Техин — твой выбор… Веками Россия является петроштадт-страной, обеспечивающей энергобезопасность всему миру посредством поставок нефти и газа… Продолжим славные традиции предков…

Потом появится другой мужчина на фоне бело-желто-черного флага в золотого цвета одежде и поведает:

— Моя династия — Ча Пуров — будущее России! Будущее России — Высокие технологии!..

— Заканала реклама с этими выборами с утра … Уж, что вечно, так это реклама, — Натэль прошепчет, потом крикнет. — Живой журнал, плиз, для Натэль! В транскипции джиероглифов кириллицы!..Э… Справо-налево, нет, нет, слева-направо!

На экране появится розовая картинка с улыбающейся Натэль и мигающий курсор.

В левом углу мелькнет: Гуд Клик, Натэль! Разрешенные нецензурные выражения: су, пи, бла, ху.

— Цензура кругом, шагу не ступить, — прошепчет гневно девушка, — Везде мысли читают.

В динамике прогремит:

— Выражения оппозиционного содержания. Три балла по шкале Буша.

— Идивох, Супиблаху! — Натэль не выдержит и крикнет процессору.

Раздасться голос:

— Выражение атеистического содержания. Понижение контента дома на два балла.

Натэль усмехнется и прошепчет ещё тише:

— Как язык устает с этой технологией. Нет вон раньше, печатал пальцами человек печатающий гомо принтус, просто и легко. А сейчас — только рот открывай.

На экране появится надпись: Как язык устает. Нет вон раньше…

— Отменить! — крикнет Натэль. — Не для журнала! — и очень тихо, почти про себя. — Дурсли хайтек… Тяжело быть материалистом в наше время. — и громко, — Сегодня встала в шесть утра… очень рано. Но сегодня необычный день. Я выбираю Манмэйда… Завершить. Открыть страницу Муж ру… Регистрация… Ник — Натэль, пароль — диджитал.

На экране появятся две круглые кнопки — красная и синяя. На красной будет написано — Боб, на синей — Боб2.

— Ой, не знаю, ой, не знаю, — погладит Натэль уже высыхающие волосы, — Боб или его клон Боб2? Прямо Гамлетовский выбор — быть или не быть… — вздохнёт девушка, щёки надует, — Нет, не так — быть или быть. Это посильнее будет… Шекспайр отдыхает.

На экране пробежит: Ошибка.

— Ладно, ладно, буду как встарь — подброшу сначала монетку на счастье. Открыть ящик номер шесть!

В столе откроется ящик и Натэль опустит в него руку, где в коробке будут лежать несколько старинных монет и, не глядя достанет одну из них.

— Если это не она, то Боб — орел и Боб2 — решка… Если это она, то… Боб — орёл и Боб2 — орёл. Один орёл хорошо, а два — веселей… — и подбросит монетку в воздух…

* * *

… Рубль, сверкнув в воздухе упал отцу в ладонь, но, отскочив от неё и описав ещё одну дугу плюхнулся в воду.

— Блин, улетел… — отец сплюнул в воду… Значит…

— Значит, некрасиво плеваться, — мама на это сердито головой покачала.

— Значит пойдем в кино на Гарри Поттера! — захлопала в ладоши Соня.

— А может на дивиди купим и дома посмотрим? — предложил отец и прищурился.

— Нет, пап, там экран огромный и звук долби диджитал пять один! — весело поведала современная дочь.

— А может… Рубль на дно решкой упал? — предположил отец и хитро подмигнул матери. — Хотя… — вздохнул глубоко, — Какая теперь разница… Не нырять же вглубь?

ДЕСЯТКА

Тёте Тане, когда она покупала в магазине йогурт, дали на сдачу десять рублей. Ту самую бумажную десятку с мостом через Енисей, с часовней и с плотиной Красноярской ГРЭС. Тётя Таня, конечно, к своим бальзаковским годам узнала, что больше такие деньги не выпускают и постепенно они вытесняются монетами. Совсем женщина не желала эту затасканную бумажку. Но, по инерции, вместе с другии купюрами она сгребла её с прилавка. Всё равно надо «на телефон положить» денежки, мимолётно подумала тётя Таня, пригодится.

Она вышла в фойе магазина к терминалу, набрала свой номер и засунула десятку в приёмную щель. Аппарат втянул бумажку и тут же вернул назад.

— Здрасьте! Ну, ты чего это, жри давай! — отругала терминал тётя Таня и снова сунула ему денежку.

Терминал крякнул и выплюнул десятку ещё сильнее так, что она упала на пол.

Тётя Таня подняла купюру и обнаружила, что та стала помятой, словно разглаженной на тёрке.

— Вот гад, а! Жрать не хочешь, ещё и измял! — зло сказала она терминалу и ударила его по экрану.

Аппарат тут же погас. Женщина посмотрела по сторонам, что никто этого не увидел и быстро вышла из магазина на улицу.

Недалеко от магазина стоял киоск «Печать». Тётя Таня, торжественно двумя пальцами понесла свою десятку к нему и спросила в окошко, нельзя ли положить деньги на телефон. Женщина в киоске ответила утвердительно и Тётя Таня положила ей на блюдце десятку.

— Мы уже такие деньги не берём, — сказала ей киоскерша.

— Как так? — удивилась тётя Таня.

— Они выходят из оборота и нам запретили их брать, — объяснили из окошка.

Тётя Таня вскипела.

— Это противозаконно! Вы не имеете право брать деньги, — крикнула она.

Женщина в киоске не стала спорить, а хладнокровно закрыла окошко.

Тётя Таня постучала ещё по стеклу, сухо плюнула в него и отошла. Она походила немного взад-вперёд, думая, куда бы ещё спихнуть несчастную купюру. Решила всё таки отнести обратно в магазин, где сдали, чего нибудь купить на неё.

Когда она шла к магазину, то почему-то подумала, что и она ведь такая «десятка». К своим сорока годам также стала никому не нужная, не ушедшему мужу, не другим мужикам, не даже детям уже. И на работе на лучшие должности всё берут помоложе. Как эту потрёпанную купюру со всех сторон вытесняют блестящие звонкие монетки девицы.

Возле магазина тётя Таня увидела старушку, которая трясущимися руками перебирала в руках мелочь. Тётя Таня, подошла к ней и сунула в руки эту свою десятку. Вытащила несколько монет, что были в кармане, и тоже отдала.

Старушка удивлённо посмотрела на деньги, на тётю Таню и поблагодарила:

— Спаси Господи!

— Да ладно, — отмахнулась тётя Таня. — Купи себе, мать, чего нибудь.

— Я тоже когда-то была такая же молодая, как ты, — сказала старушка.

Тёте Таня стало так хорошо, как бывало в юности, когда влюбишься в парня и ходишь с этим чувством и радуешься. Огромная волна счастья накатила, что даже воздуха не хватило. Сердце заколотилось в груди. Женщина глубоко вздохнула, потом ещё сделала вздох, потом ещё и пошла довольная домой.

«Молодая, молодая я ещё», — радостно думала о себе тётя Таня и решила, что теперь купит копилку непременно в виде поросёнка и будет туда складывать новые десятирублёвые монетки с двуглавым орлом, может быть для того, чтобы потом раздать. Блестящие и звонкие монетки. Молодые, как и она сама.

ДУША И ТЕЛО

Мартовское солнце первый день свой одарило теплом. И я, словно новый язычник, озаренный лучезарной Истиной и поверивший в Единого Бога, прибывающий ныне в радуге Его любви, не замечая каши под ногами из подтаявшего снега, с полузакрытыми от яркого света глазами шёл домой.

Ещё издали подходя к подъезду своего многоквартирного дома я заметил, как показалось — драку. Уже ближе различил — соседка сверху бабка Зинаида в обветшавшем своём пальто и заплесневелой меховой шапке с палкой в руках стояла над лежачим в аморфном снегу мужем Ванычем и кричала ему:

— Ты что говорил, а? Что обещал вчера? Последняя перцовка из аптеки и всё. А? А ноне, опять налупился!..

Дед Ваныч с обхватившими руками голову, так что куртка задралась, оголив спину, совсем не реагировал ни на холодную землю, ни на слова жены.

— Третий месяц пенсию не отдаёшь! — бабка Зинаида со всего маху ударила деда палкой по спине. — Третий месяц ее пропиваешь!

Дед дернулся, что-то пробурчал.

— Тварь! Тварь… а! Сорок лет с тобою мучаюсь! — палка снова и снова летала над головой бабки Зинаиды.

Дед лежал неподвижно на грязном снегу, обхватив руками лысую голову, и не реагировал на удары. Но вот они стали реже и задыхавшаяся Зинаида, заметив меня, последний раз приложилась по спине деда и кинула палку в полисадник.

— Тварь, — тяжело дышала бабка. — а… чфу! — звучно плюнула на Ваныча и пошла в подъезд.

Я как подошел, так и стоял, словно вкопали. Не бабку остановить, не деду не помочь, словно на суде праведном был.

Но вот дед пошевелился слегка — живой, полежал, и подниматься начал, показав заплаканное красное лицо. И вот — еле поднялся на ноги, пошатываясь. Потом нагнулся, снегу охапнул, где почище, и со всего маху лицо протер.

— Ух-ха! — выдохнул и заулыбался, — Стрезвила окаянна.

— Живой? — для вежливости вступил я.

— А хо-оли мне будет! — расплылся дед. — Она-ж не по душе колотила, а для души, мил-маи.

— Понимаю… — зачем-то выдавил я.

— А чего-йто понимать-то? — словно обиделся дед. — Бабка у меня умниса. У нас с ней — вишь? — хармония. Я грешу — она меня наказыват. И всем хорошо. И мне грехи отпущаются, и она пар выпускат. Иначе-ка не выжить.

Иначе не выжить… Эти слова до сих пор въелись в сознание. Кому не выжить в мире этом, где как бы не старался не грешить, старался к добру и трезвости, а люди близкие и далекие, а обстоятельства сильнее оказываются — не верящему в Спасение? Правда деда — получать по делам неправедным нужно и уж лучше так — палкой по спине, чем там — по душе вечной в аду.

— А не лучше ли в церковь сходить? — осторожно я предложил. — Там грехи священник разрешит по вере…

Дед нахмурился, головой покачал:

— Как? Половиничать?

— Как половиничать? — не понял я.

— Да как многие! Иконы понавешали, на Пасху яицы катают, два слова молитовки знают, да и то — когда припрёт о Бозе вспоминают. Не постятся, не причащаются, Чего там! — махнул рукой дед.

— Ну, — начал учить я. — начать хоть с малого, и то польза для души. Например, креститься…

— Я крещен! — дед ответил с гордостью.

— Поститься.

— Не получится по нашей пензии. Ведь на кашах одных не проживешь. Нужно, — дед пальцы загибал. — овошчи, хрукты, зелень всяческую — денежки, мил-маи! И потом, ну что пост — пост не ради поста, а как струмент для души. Эй-я!

— Но ведь главное, — вспоминал я. — это быть с Богом. Без Его благодати нельзя спастись от греха. А чтобы соединиться с ним, нужно причаститься. А причаститься после покая…

— Покаяния, — утвердил дед мои истины. — Я всегда каюсь. И когда стакан поднимаю, и после — всегда прошу прощения у Бога. И вообще я так считаю — или выполнять всё или ничего. Знаешь, Паш, там в церкви слишком трудно. Кто придумал все правила?

— Кто?

— Монахи. Они, родимые. Под себя. А в миру всё это выполнить невозможно.

— Как знаешь. — вздохнул беспомощно я. — Только кто не хочет, все равно оправдание найдет.

Дед Ваныч прищурился, посмотрел хитро как-то.

— Ты нахватался поди поверхности, а сути не разумел.

— Да? — не согласился я.

— Да. Главное-то — вера. А я в Христа-Бога верую и мне грехи и так отпустятся безо всяческих попов.

Я улыбнулся ему в ответ, вспомнив застарелые протестанские истины.

— Ну-ну, — сказал деду. — А вера без дел мертва есть…

Года два назад старики схоронили старшего сына, погибшего, как говорила бабка Зинаида, от вина. От вина — это от язвы желудка, которая будучи в Москве на заработках скрутила его. Но ни одна больница не взяла его оперировать по причине отсутствия медицинского полиса. Так и привезли мужики-калымщики своего товарища из Москвы, на, мол, мать, хорони сына.

И хоронила с отцом на пенсию, аккурат в день Народного Единства.

— Ох, Россея — мать! — я вспомнил, говорил дед Ваныч на похоронах, хлюпая носом слёзы, — наши мужики-то в Москву ездят крыши крыть, да квартиры устраивать, а сюда завод строить турок пригнали. А те ещё корь завезли. Какой день единства, кого с кем? Олигарха с пенсионером или чиновника с дворником? Не смешите мою седую голову, — сквозь слезы улыбался дед.

И бабка Зинаида, стоящая возле закапываемой пьяными мужиками могилы сквозь слёзы ему отвечала:

— Где она седина-то у тебя, одна лысина.

А дед кивая на яму, ей говорил:

— Вон она — и седина там и лысина вместе с ней…

Дед словно подсмотрел мои мимолетные воспоминания о себе.

— Тут, Паш, вишь как — два года прошло, а иногда такая тоска навалит, хучь волком вой.

— Понимаю, — понимал его я.

— И мать тоже, вижу мается, да не говорит.

— Прости ты её, Зинаиду за всё, — пожалел стариков я.

— А я не обижаюсь на неё! — вспылил дед. Не обижаюсь! Чтобы простить, нужно бидеться сперва. А не обиделся. Потому что она — в праве. Вот. А я не прав и получаю по заслугам. Пон..?

Внезапно из-за двери подъезда выглянула улыбающаяся бабка Зинаида в одном халате.

— Иди уж, нехристь! — приказала деду. — Я что, по сту раз буду звать, а? Шчи-то стынут!

— А ты разве звала? — развел руками дед. И, поколебавшись малость, пошёл покорно домой.

А бабка Зинаида подошла ко мне, поёживаясь, вздохнула.

— Так и живем душа в душу, — поведала.

— Что ж сделать? — не то, не сё ответил я.

— Така любовь, и он без меня погибнет, и мне без него тошно.

Я головой кивал, улыбался, соглашался.

— Не много осталось-то нам, дотянем как нибудь до могилки, — и сентементальность сменила поучением. — По мне бы — сечь нужно всех от мала до велика. И в школе, и дома. Распустились все!

— Все, — кивал я участливо.

— Во-во! Пьянь и наркоманы. Да разврат всюду, куда не посмотреть. А упреже властных сечь. Они, нехристи, народ губят и девок еще смущают красивой жизнию, чтоб не рожали. Сечь нужно всех! Что для душ одна польза!

Бабка совсем похоже замерзла, задрожала и пошла домой.

И я постоял немного, закрыв глаза и подставив физиономию мартовскому ласковому солнцу. Потом приоткрыл один глаз и посмотрел на палку бабки Зинаиды, робко представив, как она, словно аароновский жезл летит мне по морде отпускать грехи.

ЗАВОД

— Я гудела, в семь бежало на антоповском мосту! — тяжело дыша и кашляя, прокричала раскрасневшаяся Галина на весь цех.

— Как? — спросил, нахмурив брови, бригадир токарей. — Как ты гудела?

— О-ой! — затрясла головой Галина. — И-извините, пожалуйста, Илья Валентинович! Я хотела сказать, что я бежала, семь гудело на антоповском мосту. То есть, я бежала, когда семь гудело. То есть семь часов гудело, когда я бежала на антоповском мосту. А! — и рассмеялась громко девушка. И весь цех рассмеялся вместе с ней.

Илья Валентинович тоже не выдержал, усмехнулся в седые усы, но, бросив взгляд на портрет Сталина на стене, сразу же сделал подобающее случаю серьёзное лицо.

— А когда шесть гудело, ты где бежала? — спросил, прищурившись, бригадир.

— Когда шесть гудело, тогда я и проснулася, — тихо ответила Галина.

— Что же мне, значит, прикажешь делать с тобой? Опоздание больше шести минут — это серьёзное нарушение трудовой дисциплины. Пять лет… — покачал головой бригадир.

— Ну, Илья Валентинович! — зарыдала уже Галина. — Я ведь быстро гудела, то есть… — и закрыла лицо руками, всхлипывая, и было не понятно, плачет она там или смеётся.

— Антоповка, значит, у нас ой-как далёко находится! — сказал, жестикулируя кулаком Илья Валентинович. — А немец на Москву идёт и с каждым опозданием на работу советского человека, кующего победу, приближает фашистов к столице на целый шаг. И к тебе, Галя, значит, приближает.

Галина открыла лицо, поморгала и представила, как вместо Ильи Валентиновича стоит злой фашист с агитплаката. Шапка-ушанка бригадира с загнутыми и завязанными назад кроличьими ушами очень походила на немецкую ушастую каску. И халат поверх фуфайки тоже походил на немецкую шинель. Да и само лицо Ильи Валентиновича с прямым длинным носом и большими скулами было совсем не славянским. И даже штангенциркуль в руках у него при быстром взгляде напоминала «шмайсер».

— Ну-ка, отойдём, Галя, — предложил бригадир.

Они отошли в сторонку, за токарный станок и Илья Валентинович сказал девушке:

— Первый и последний раз, поняла?

Галина радостно мотнула головой, что красная косынка съехала на глаза.

— Поняла, — пролепетала она и поправила косынку.

— Но это не всё, — стараясь как можно суровее сказал бригадир. — Останешься после смены и… — сделал он паузу, — и поговорим тогда.

Всю смену у станка Галина думала о предстоящем разговоре, даже один раз так отвлеклась, что запорола деталь. Чего этому старику от неё надо? Что неладное он задумал?

Вечером Илья Валентинович позвал Галину в прокуренный кабинет, усадил за стол и налил ей в стакан с потемневшим подстаканником чаю. Закрыл на ключ дверь и начал ходить по кабинету.

— Знаешь ли ты, Галя, что есть законы, которые не надо нарушать? — спросил он незло, причёсывая седые, местами жёлтого, словно ржавчина, волосы.

— Я больше не буду, — заволновалась Галина.

— Да Бог с твоим прогулом, я не об этом. Я в общем смысле. Вот, к примеру, нельзя совать палец в токарный станок, иначе его оторвёт, так?

— Так, — согласилась Галина.

— А если сунешь палец и будет больно, кто за это наказал бригадир или сама? — спросил бригадир.

— Кто? Тот, кто сунул, — старалась Галина правильно ответить.

— Правильно. Пей чаёк-то, — сказал Илья Валентинович и закурил «Казбек».

— Вот так мы своими незаконными делами наносим сами себе вред. Понятно? Не товарищ Сталин нас наказывает, не товарищ Молотов, а мы сами себе вредим. Советская власть установила законы, которые, если будем все соблюдать, то и жить будем нормально и врага победим. И, в конечном счёте, построим светлое будущее. Понятно?

Галина кивнула и в три глотка выпила чай.

— Спасибо, Илья Валентинович, — поблагодарила она.

— Ещё? — предложил бригадир.

— Нет, спасибо, — отказалась девушка.

— Ну, как хочешь, так вот есть законы во вселенной, которые, если мы нарушаем, то также делаем себе плохо. Понятно?

Галина кивнула головой и закашлялась от папиросного дыма.

Илья Валентинович затушил папиросу в пепельнице, подошёл и открыл дверь настежь.

— Сейчас проветрится, — замахал руками. — Сам знаю, что надо бросать, ну никак не получается пока. Курю ведь уже лет тридцать. Вот, кстати, зная, что купить нельзя, что вредно, сам себе делаю плохо.

— А товарищ Сталин тоже курит, — робко сказала Галина. — Значит и другим можно.

Илья Валентинович сел напротив.

— Не товарищ Сталин устанавивал законы.

— А кто? — спросила Галина. — Маркс и Энгельс?

Илья Валентинович рассмеялся.

— Маркс диктовал, а Энгельс записывал! — сказал весело. — Разве ты не замечала, что если похвалишься, обязательно будет наоборот? А? Разве не было у тебя в жизни такое, что как только скажешь, что всё хорошо, обязательно будет плохо?

— Замечала, Илья Валентинович, — искренне согласилась Галина.

— А так, — продолжил бригадир, — сделаешь кому подлость, а она, глядишь к тебе неприятностью вернулась. Но, главное, откуда у человека взялась это — совесть, а? Откуда, Галина? Её нет у птиц, у рыб, у таракана! А кто из тысяч видов животных умеет говорить? Почему крокодила или черепаху не затронула эволюция Дарвина?

— Не знаю, — призналась девушка.

— И какой же тогда можно сделать вывод? — бригадир близко наклонился к Галине.

— Какой? — испугалась Галина.

— Что нихрена нет никакой эволюции, — прошептал Илья Валентинович и опасливо посмотрел на открытую дверь.

Галина тоже посмотрела в дверной проход. Там никого не было.

— Я, может, пойду, Илья Валентинович, — попросила она.

— А ты шить ведь умеешь? — спросил бригадир.

— Умею, — согласилась Галина. — И машинка «Зингер» у меня есть.

Я тебе дам одну вещицу, называется хоругвь, так ты её посмотри, подшей чего, пришей там, ладно?

— Давайте, — согласилась девушка, — Ага. Слово какое смешное — хоругвь.

Бригадир достал из шкапа свёрток и отдал девушке.

— Это название от монологов пришло, значит — знамя, — сказал Илья Валентинович.

— Но ведь мы с монголами всегда воевали? — удивилась Галина.

Дома она развернула газету и обнаружила красивую тряпицу, и сразу поняла, что она из запрещённой церкви, а не из Монголии. На бардовом фоне в золотом обрамлении была золотой и цветной канителью вышивка иконы Покрова Богородицы. В верхней части хоругвь была разорвана. Снизу ткань закруглялась тремя овалами, на двух были жёлтые кисточки, на третьей кисточка была отрвана.

Галина сначала смутилась вещи, подумав, что в нашу эпоху развитого социализма старый коммунист, ударившись в религию, сошёл с ума. И даже сначала завернула хоругвь в газету. Но не устояла, снова разложила на столе и долго рассматривала эту красоту. Она подумала, что хорошо было бы, если весь наш мир был также выткан из золота и сверкающих камней. Девушка представила и свою серую избу, словно выкрашенную блестящими красками. С потолка свисала уже не лампочка, а целый кружевной фонарь. Галина даже услышала как будто из часов, стоящих на полке рядом с фотографией Ленина женское неспешное пение и подумала, что такой красивый мир не смог бы сам произойти, что никакой естественный отбор не смог бы создать эти краски, потому как у каждого творения должен быть свой творец, и у такого мира должен быть тоже. Потому, что у каждой вещи, у каждого события, у всего, что мы видим должна быть причина. И у злого Гитлера была причина напасть на нас, чтобы поработить, так и у нас появилась причина идти с ним воевать. Так и у Доброго Творца была бы причина создать такой прекрасный мир — сделать счастливыми в нём живущих. А может быть наш мир уже таким был? Ведь раз у мира был Творец, то Он не мог создать его несправедливым, где одни классы угнетают других. Значит, вывела Галина, мир по какой-то причине изменился в худшую сторону, что противоречило идеи эволюции. Значит прав был Илья Валентинович? И, таким образом, коммунизм как новая формация не достижим? Так за думами Галина принесла из чулана швейную машинку, уже ближе к поуночи подшила хоругвь и сделала из ниток кисточку. И оставила разложенной на столе на всю ночь.

На следующий день она на работу не опоздала. Хоругвь, завернув в газету, взяла с собой. В раздевалке её встретила подруга и сказала, что бригадир не пришёл на работу. А уже к концу смены поползли слухи, что Илью Валентиновича «забрали», якобы за его письма к самому Сталину открыть в посёлке православный храм.

Галина возвращалась с работы и всё думала о бригадире токарей, жалела его, верила, что такого хорошего человека арестовали по ошибке. Конечно по ошибке, разберутся и отпустят. У нас в стране ведь самая справедливая власть, верила девушка, самая передовая партия в мире. Она простит старого заслуженного большевика, который стал заблуждаться силу своего возраста. Но не на следующий день, не через месяц он так и не появился.

Галина уже перестала носить свёрток на работу и одним воскресном утром решила отнести его бригадиру домой. Но, подошедши к дому, увидела, как с повозки разгружают мешки уже новые жильцы. Тогда она, постоянно оборачиваясь, как бы никто не заметил, подошла к дому, где как говорили собирались верующие, открыла дверь в сени, положила свёрток на пол и убежала.

Как-то к её станку подошёл председатель местной ячейки «Союза воинственных безбожников» сухонький паренёк Потов, работавший в другом цехе и сказал Галине:

— Привет! Что-то давно ты, Галя, к нам не заходишь.

Галина, не отвлекаясь от работы, не зная чего ответить, пожала плечами.

— Да, не радостное время для нас настало, — поведал председатель. — Денег больше не выделяют, как война началась. Поговаривают, что церкви хотят восстанавливать. Безобразие какое! Сталин наверно не знает. А если бы Ленин был жив…

— Не мешал бы, — резко оборвала Галина.

— Что-то случилось у тебя Галя? Может, горе какое? Отец с фронта пишет? — спросил Потов.

— Пишет, — ответила Галина, — и добавила шёпотом. — Слава Богу.

— Представляешь, последний номер «Безбожника» вышел в июле, прямо с началом войны, уже осень, а нового журнала нет, — поведал Потов.

Галина пожала плечами.

— Некогда мне, Потов, с тобой болтать, план нужно выполнять, — сказала.

— А мы, кстати, подготовили новые доказательства, что Бога нет, — всё приставал Потов. — Существование Бога как не может быть доказано логически, так Его нельзя определить физическими приборами. Здорово?

Галина пожала плечами.

— А красоту? — спросила она, продолжая обрабатывать деталь. — Можно красоту измерить приборами?

— Какими приборами? — не ожидал Потов.

— А приборы могут вырасти сами? — спросила Галина. — Посмотри, как красиво и ровно получается, видишь? — кивнула на вытачиваемую деталь. — Может этот снаряд сам появиться, просто так, без человека, без этого станка? — остановилась станок, очки сняла. — А цех этот мог сам вырасти? А мир наш мог создаться сам?

Потов почесал затылок.

— Странные речи ведёшь, Галина, совсем не похожие на комсомольца, — сказал зло председатель и погрозил тонким кривым пальцем. — Помнишь, как Горький сказал на Втором съезде нашего союза — Кто создал богов? Мы, наша фантазия, наше воображение, — ковырял Потов пальцем воздух, — Раз мы их создали, мы имеем право их ниспровергнуть. На их место нам не надо никого, кроме человека, его свободного разума.

Галина остановилась станок, сняла очки и повергалась к председателю.

В руках у Галины раздался скрежет.

— Ай! — крикнула она. — Из-за тебя стакан запорола! — кинула корпус снаряда в ящик. — Горький, блин! Горький твой пусть говорит чего хочет, а у меня план горит, так что ступай-ка, не мешай! — замахнулась штангенциркулем и вслед уже уходящему крикнула, — Твои товарищи все уже на фронте, а ты штаны протираешь! Тунеядец!

Вскоре пришло письмо от отца. Он писал, что немцы стоят под Москвой, но Красная армия сдерживает оборону в сотне километров от столицы. Пишет, что Сталин и правительство не уехало. Значит, и мы будем стоять до конца. Отступать некуда, позади Москва.

Отступать некуда было и в тылу, когда с началом зимы в цехе стало холоднее, руки мёрзли и корпуса снарядов можно было обрабатывать только в рукавицах. Работали по двенадцать часов без выходных. Только когда была пересменка удавалось день отдохнуть. В один из таких солнечных декабрьских дней Галина шла в библиотеку сдать сочинения Максима Горького. В нём особенно ей запомнилась стенограмма речи на слёте ударников Беломорстроя в 1933 году. Особенно слова о том, люди из ГПУ умеет перестраивать людей. Зачем, думала девушка, перестраивать такого хорошего бригадира Илью Валентиновича?

Проходя мимо разрушенного храма Галина увидела, как его обходят несколько десятков человек. И впереди несут ту самую хоругвь на древке, которую она подшивала. Хоругвь сверкала в лучах зимнего солнца даже ярче снега. Так зачарованно смотря, девушка не заметила, как подошла к толпе и пошла рядом с хоругвеносцем. Потом зашла вместе со всеми в храм с разваленной крышей, ободранными стенами и снегом на полу.

— Дожила Россия до снега в храме, — услышала Галина женский голос.

Повернулась — старушка стояла рядом.

— Зима пройдёт и весна будет, а как, дочка, иначе? На то Господь с миром и время создал, чтобы всё плохое проходило.

— И война кончится? — спросила Галина.

— И война кончится, и мы победим непременно, — сказала старушка.

Галине стало так хорошо от этих слов, даже воздуха стало не хватать. Она глубоко вздохнула и сказала старушке:

— Спасибо! — и выбежала со слезами на глазах в это солнце, в этот прекрасный мир, в котором всё временно — и завод этот холодный, и тяжёлые снаряды, война эта временна, и временно всё зло. Потому, что так создал Бог мир — за зимой всегда наступает весна.

Солнце, солнце! Свет его из синевы небесной растекается блёстками по снегу. Глаза даже не выдерживают и кажется, что кроме света ласкового вокруг больше ничего нет. И нет никаких звуков, кроме голоса Левитана из репродуктора, что Красная армия отбросила фашистов от Москвы. И кроме сердца своего нет никаких чувств, только доброта. Только странное чувство любви ко всему этому противоречивому миру, который возлюбил и Создатель его.

ЗЕМЛЯ

— На линии сто десять киловольт Озон-Фирюсиха включить основное заземление, на привода линейного и обходного разъединителей вывесить плакаты по технике безопасности. Пять пятьдесят четыре. Угу, — сказал в телефонных трубку диспетчер электроподстанции Пилин, записал в оперативный журнал: «5.54. ДРДУ… На линии Озон— Фирюсиха» и — отложил авторучку.

— Так вот, значит, — повернулся он к электромонтёру Анечке, — я говорю на суде при разводе: квартиру я подам на размен. Трёхкомнатную на две однокомнатные с доплатой. Она мне: не имеешь право. Представляешь? — скривил губы Пилин. — Типа, она владелица, а я только прописан. Типа, по новому жилищному кодексу приоритет у владельца, а я только зарегистрирован.

Анечка положила перед Пилиным бланк переключений.

— На, распишись в бланке переключений, — предложила своим тоненьким голосом.

— Написала? Давай, — Пилин взял у неё бланк. — А сама-то не расписалась.

Анечка взяла ручку и черкнула ей в графе «производит переключения».

— А то забудешь сам потом, — пропищала.

Пилин вывел закорючку над «контролирует переключения».

— А тут, значит, идём с моей новой по улице, — продолжил Пилин рассказ свой. — И, представляешь — он навстречу. Муженёк её. Да, чувствуется выпивший. И говорит: приятно познакомиться! А я ему: не приятно познакомиться. Представляешь?

Анечка встала из за стола.

— Пошли, пошли заземление включать, время идёт, — сказала, — Меньше, чем через час уже утренняя смена придёт, — кивнула на дверь.

— Пошли, — согласился Пилин и встал тоже. — Беру ссуду сто пятьдесят тысяч и выплачиваю бывшему мужу долю квартиры. Столько просит, — развел ладони.

Дежурные пошли по коридору в комнату за плакатами безопасности и трубой для оперативных преключений.

— А сынок её, моей новой уже ко мне привык, — шёл за Анечкой Пилин. — Ходили вчера в кино с ним на этого, как его, м-м… Ну, фиг с ним.

Анечка взяла плакаты и трубу, Пилин фонарик.

— Ага, — всё рассказывал Пилин. — А шурин мне тут говорит: разведётесь, а венчание тоже надо аннулировать. Зачем, говорю? Типа, после смерти опять тогда соединитесь навеки на небесах, представляешь? Чушь-то! Ну, венчались для красоты, на камеру снимали. Ага, надо, говорит, в область ехать к митрополиту подавать прошение о церковном разводе. Сейчас, поехал!

Анечка взяла трехдюймовую трубу, четыре плакат «Не включать. Работа на линии» и «Заземлено». Пилин достал из шкафа фонарик

— И, это, Санька, сын, бездарь, техникум бросил, ничего не хочет — учиться не хочет, работать его устроил в магазин компьютерный, так через неделю выгнали, — продолжил о своём Пилин. — Я говорю: давай в институт иди, я оплачу. Сейчас высшее образование получить раз плюнуть. Плати бабки только и никто не выкинет. Да, конечно, обесценилось высшее образование. Все кому не лень прут туда. Экономистов развелось, как собак нерезаных. Вот мы учились — до ночи в библиотеке сидели, а сейчас вся учеба — скачал из интернета реферат, сдал и вся учеба. Цык! — возмущённо цыкнул Пилин.

Они вышли на крыльцо, Пилин включил фонарик и поднес к лицу снизу.

— Я инопланетянин! — пошутил.

— Пошли, инопланетянин, — махнула плакатами Анечка и сошла с крыльца.

Пилин посмотрел на ясное звездное небо и направил туда световой столб от фонарика, осветив на чёрном бездонном небе жёлтые точки звезд. Потом осветил путь впереди Анечки и пошел за ней, стараясь попадать в её следы на снегу.

— Анют, а ты в инопланетян веришь? — спросил сзади.

— Не-а, — ответила та, не оборачиваясь.

— А я хочу встретиться, — сказал Пилин.

— Зачем? — спросила Анечка.

— Как зачем? Расширить свои познания вселенной. Так вот, типа, здравствуй, брателла! Пошли выпьем! — сказал весело Пилин.

— А он тебе — и тобой закусим, брателла, — ответила Анечка. — Свети лучше вперёд.

— Ладно, — посерьёзнел Пилин. — Так, Озон — Фирюсиха, — и снова всмотрелся в темень неба. — А вообще, скоро полетит на Марс пилотируемый корабль. Вот если бы мне предложили — лети, мол, Пилин, в один конец, мол, вот тебе, ванвэй тикет, помнишь у Бони Эм? Я бы полетел!

— И сдох бы там, — отрезала Анечка.

— Ну и что! Полтора года пути всего. Взял бы с собой бутылку коньяка и пистолет, как Гагарин.

— Мало, — сказала Анечка.

— Для празднования прилёта. Ну, больше бы. Отрапортовал, что прилетел, посмотрел на свой бронзовый памятник и… Блин, фонарик уже разряжается! — пощёлкал Пилин тумблер угасающего фонарика.

— Правильно идем? — спросила Анечка.

— Да, правильно-то, правильно! — ответил Пилин. — Снег не чистят. Чей это участок?

— Не знаю, — ответила Анечка.

— Ань, вот ты женщина, — сказал Пилин Анечке в спину и чуть не упал в темноте. — Ай! Ань, слышь, ты молодая замужняя женщина, рассуди вот, чего вам бабам не хватает? Про себя я — мужик сорока лет в собственом соку, не курящий, можно сказать не пьющий. А? Работает, зарплату получает в энергетике нормальную, социальный пакет имеет. А всё плохой! А я тебе скажу, — снова чуть не споткнулся Пилин. — Ай! Вы всю жизнь слушаетесь своих мам. А мамы вас ревнуют к вашим мужьям. Так?

— Темень какая на электроподстанции, — только сказала Анечка. — Сколько раз говорили, в журнал дефектов писали, что освещение не работает! И фонарь зарядку не держит.

— Ага. Ещё напишем, — согласился Пилин.

Они подошли к линейному разъединителю.

— Давай, я. Не бабье это дело, — выхватил Пилин трубу у Анечки.

— У вас мужиков всё не бабье! Совсем со счетов нас снимаете. Ну-ка, — Анечка взяла у Пилина трубу назад.

— Как хочешь! — не стал спорить Пилин. — Со счетов! Вон бывшую мою не заставишь чего делать! И за квартиру я платил всегда, и за коммунальные. А тут, представляешь? Меня спрашивает, типа: а куда идти платить-то? Смехотура!

Анечка вставила трубу в рычаг, покачала её и дернула на себя.

Раздался хлопок отключившегося воздушного выключателя.

Белая ветвящаяся дуга с громким скрипом метнулась с проводов в землю через разъединитель и Анечку. Синяя роба Анечки вспыхнула красно-жёлтым пламенем. Она дико вскрикнула, подпрыгнула и рухнула на землю.

Пилин с вытаращенными глазами, трясясь и шатаясь попятился назад.

— Гол! Защемляющие ножи не туда включили, — выговорил он.

Повернувшись, на ватных ногах побежал на щит управления, потом остановился и побежал к Анечке. Подбежав к ней, он сел на колени и начал её трясти за плечи.

— Аня! Аня! — кричал Пилин.

Аня не отвечала.

Пилин трясущейся рукой поднял ей веко, пытаясь разглядеть зрачок, но из-за темноты ничего не смог увидеть. Ощупал сонную артерию, пытаясь ощутить пульс, но из-за тремора руки ничего не смог определить.

Тогда он ударил ей кулаком в грудь. Потом ещё раз.

Прислушался. Присмотрелся.

Аня не отвечала.

— Вот тебе инопланетяне! — крикнул Пилин, — Всё, посадят нахрен. Аня! Анечка, очнись!

Анечка не реагировала.

Пилин ударил ей в грудь третий раз. Потрогал сонную — тишина. Потом начал расстёгивать куртку. Распахнув её, он расстегнул блузку. Распахнув её, он рывком снял лифчик.

Большие груди Анечки разъехались в подмышки. Пилин дотронулся до них, ощутив тепло и помял, отогревая замёрзшие пальцы. Потом, потерев ладони друг о друга, он ударил кулаком в грудину Анечки.

Анечка вдруг вздогнула и затряслась.

— Аня! Живая? — обрадовался Пилин.

Он запахнул Анечке блузку, куртку, приподнял её и потащил.

Внеся в здание щита управления, Пилин положил её на пол.

Анечка открыла глаза и, медленно качаясь, села.

— Я… Я… Чего это… А? — писклявым своим голосом проговорила.

— Всё нормально! — радовался уже Пилин, — Да, вот, «землю» на напряжение воткнули.

Вдруг зазвонил коммутатор.

— Гадство, звонят вовсю уже! Теперь выгонят нахрен с работы! — закричал Пилин и побежал из здания. Выбежав уже за ворота подстанции, Пилин остановился. Чёрный небосвод разрезала светящаяся полоса, на конце которой остановился ослепительный шар. Он быстро увеличился в размерах и, превратившись в диск размером с автомобиль, сел на дорогу перед Пилиным.

Пилин почувствовал, как тело его окаменело, даже языком не смог пошевелить, чтобы выговорить: возьмите меня отсюда на ваш Марс. Он только смог промычать эти слова, почувствовал, как-будто весь организм охватил огонь и потерял сознание.

Через минуту на дороге уже никого и ничего не было. Небо быстро становилось светлее, звёзды прозрачнее. Вдалеке, за снежной землёй огоньками окон ещё светился поселок, ожидая рассвет нового зимнего дня.

ЗУБЫ

В проникшем везде, словно медицинская змея на чаше, остающийся надолго в одежде, даже после выхода из школьного медкабинета сладковатом запахе лекарств она сидела на стуле у стены с полным ртом местами коричневой от выступившей крови ваты, с заплаканными розовыми глазами. И в первый же миг пятиклассник Петя, зашедший внутрь этой вони и страха и, увидев её — влюбился. Потому, что она с её светлыми волосами походила на блондинку Агнету из любимого шведского ансамбля Абба. Точь-в-точь, как на фотокалендарике, купленном в поезде Москва — Керчь прошедшим летом.

Это была новая девочка в школе, в этом новом сентябре седьмого класса. Он вспомнил тут же, что первый раз увидел её в летние каникулы в пункте приёма макулатуры, за которую давали дефицитные сильно пахнущие пластмассой фломастеры из шести цветов. Тогда он и уступил этой заплаканной девочке, которой они не достались, свой набор.

— Нужно чаще чистить зубы! — пробасила испуганной девочке улыбчивая толстая, как циклоп врачиха со светящимся дырявым диском-зеркалом на лбу, — Вон у вас есть как, — блеснула зеркалом на стену, где висел выгоревший пожелтевший плакат со счастливым мальчиком и схемой чистки зубов — вверх-вниз, влево-вправо…

— М-м-гы-м-м. — промычала злобно сквозь вату девочка, что вероятно было понято врачихой, как чищу.

— Чищу! — передразнила она, — Значит не так. Вон сколько гнили повытаскивала, — показала на один кровавый зуб в поддоне и грозно приказала Пете, — Садись, давай, чего мнёшься.

Петя на ватных ногах с колотящимся сердцем покорно влетел и плюхнулся на жёсткое кресло, потными ладошками вцепился в чёрную пластмассу ручек и открыл рот.

Железный грохот инструментов, холодное шарканье ими во рту, светящийся диск на лице врачихи и её молчание после совсем добили волю и разум Пети. Он закрыл глаза, сжался весь и был готов умереть.

Но вот он услышал от неё приятное, и сразу вскочил со страшного кресла.

— Всё хорошо, — сказала она и почему-то запела, — Зубы Черные, зубы страстные, зубы жгучие и прекрасные…

— А у меня родственница в Виле зубным врачом работает потому что, — сказал Петя улыбаясь врачу.

— Ну, ну, молодец, раз родственница. Егоровна, что ль, знаю?

Петя кивнул.

— А тебя как звать? — спросил Петя, подойдя к девочке.

— Ф-фефа, — ответила она набитым ртом, вытащила из кармана передника шариковую ручку и написала на своей ладони — Света.

— Света? — прочитал Петя, — А меня Петя, — представился и потряс её исписанную руку.

Потом взял ручку и написал на ней — Петя.

Девочка тут же гневно начала тереть ладонь о передник и мычать.

— Давай дружить? — невозмутимо предложил мальчик.

Света подумала немного и написала на другой руке — Давай.

— Тогда пошли в кино сегодня? — настаивал Петя.

Девочка мумукнула ртом и написала на руке — В 6 час. Уродины.

— Уродины? — сначала не понял мальчик, — А, у кинтеатра «Родина»! — засмеялся.

В этот же день без десяти шесть вечера в дутой серебристой курточке и вязаной красной шапке с надписью «Спорт» Петя в волнении выискивал в прохожих девчонках её — Свету. И она подошла, словно снегурочка вся в белом. И улыбнулась.

— Пошли? — кивнула наверх, на афишу «ПиратыXXвека».

— Куда? — спросил Петя, теперь только сообразив, что билеты должен был купить сам. — Я это… сейчас!

И побежал к торцу кинотеатра в кассы. Хорошо, что в кармане был рубль, как раз на два билета по пятьдесят копеек, а то позор перед девчонкой!

А потом, в темноте зала он не удержался и взял её за руку. Она не сопротивлялась.

А потом, провожая по темени домой, обнял и чмокнул в холодные губы. Она поморщилась, вытерла их варежкой и, краснея, побежала домой.

А потом в школе ждали каждый урок, чтобы встретиться на очередной перемене для очередного поцелуя. И каждый вечер этой осени они гуляли в обнимку по золотым аллеям городского парка и целовались, целовались на зависть и негодование взрослых прохожих.

А после — он не появился в школе и классная руководительница, сильно нервничая, сообщила, что мальчик Петя из параллельного класса попал под машину, очень сильно попал под машину, под Камаз. И она, Света, на глазах всего удивлённого класса зарыдала, закрыла заплаканные глаза руками и выбежала в коридор.

А через некоторое время, потому что про них уже все знали, была откомандирована нежелающими идти в больницу ребятами туда, в эту невкусно пахнущую лекарствами и туалетом палату с синими стенами и железной кроватью, на которой лежал он — какой-то другой, худой, с синяками под глазами — Петя.

— Привет, — выдавила она и осмелела — поцеловала его в щёку.

— Привет, — выдавил он, смущаясь и отводя глаза.

— Вот… наш класс собрал тебе… фрукты тут, — подбирая слова, поставила пакет с гостинцами на пол. — А ваш?

— Спасибо, — сказал Петя и через силу улыбнулся. — Нормально, приходят.

— Когда тебя выпишут-то? — нашла она чего спросить, лишь бы не молчать.

— Не знаю, — не знал он.

— Болит? — спросила она, показывая на перевязанный Петин живот с торчащей из него трубкой.

— Да не, — протянул Петя. — Я когда выздоровлю, займусь карате, — вдруг сказал он. — Вон, глянь, — кивнул на столик.

На столике помимо каких-то пузырьков и бинтов лежала фотография восточного вида мужика в белом с задранной ногой. И ещё вертикально нарисованными иероглифами.

— Ийя! — выпалил, тоже поглядев на фотографию Петя. — Кэрри. Я тоже так могу.

— Здорово! — согласилась Света, кивнув головой.

— И ещё с катаной, мечом таким, — хвалился он. Пытаясь понравиться снова. — И ладонью кирпич могу разбить, — махнул рукой, — Я лёжа все приемы проработал, мысленно.

Света кивала, через силу улыбаясь, радуясь, что хоть не молчат, и придумывала уже причину, чтобы уйти.

— Здорово! — опять сказала она, — ну, я пойду, — сказала, так и не найдя причину.

— Чтобы разбить кирпич, одной силы мало, понимаешь, — всё рассказывал он, словно не услышав её. — Нужна уверенность, что разобьёшь, вера нужна. Духовная практика, — говорил Петя о непонятном. Когда веришь, очень сильно, без сомнений, все мысли направляя на эту цель, мысленно как-бы уже разбив. То и в реальности разобьёшь. То всё получится. Вот. И…

Света ещё раз кивнула, встала и медленно пошла к выходу, стараясь дышать неглубоко этим противным воздухом.

— Пока? — спросила она.

— Пока, — разочарованно сказал Петя.

И ушла девочка, быстро дежурно помахав рукой, и натянуто улыбнувшись.

Долгие дни изучения больничного потолка, с представлением на нём поединков карате, идеальных капиталистических мужчин в белых одеждах с неприменными чёрными поясами. Идеальные люди — вот они, не эти бородатые Маркс и Энгельс, не этот маленький слабенький Ленин, не тот создатель Советского Союза на века Сталин, а этот беззвестный япошка с высоко поднятой ногой над всей этой коммунистической пустотой, так явно противно ощущаемой бездвижимым телом, бесконечно денно и нощно бездвижимым телом. Телом, у которого нет свободы, отделяющей человека от животных. Телом, над которым есть дух, заставляющий его изменяться во времени, перемещаться в пространстве.

Через несколько недель Петя начал вставать с кровати, ходить в туалет. Метров пятьдесят по коридору через сестринский пост от стыдной «утки» — в человеческий туалет, где тебя никто не видит — идеальная свобода.

Как-то ночью, проходя с наполненным мочевым пузырём по коридору, он заметил, что сестры, бабы Тани, обычно находившейся, как все сёстры, на своём рабочем месте, нет.

Пройдя до туалета, Петя обнаружил, что туалет почему-то заперт. Пришлось потихоньку идти на первый этаж.

Ступая по порогам вниз, Петя увидел лежащую под лестницей медсестру бабу Таню.

— Баб Тань! — потряс мальчик за плечи старушку.

— У-у, — проворчала та и отмахнулась.

— Вставай — давай! — попытался поднять её Петя.

— Что, мил мой? — не открывая глаза, выдохнула она перегаром, — не приходит девица?

— Нет, — понял Петя, — не приходит.

— Да ты не переживай, Петрух, одна ушла, другая пришла.

— А мне не надо — другая, — сказал мальчик.

— Ну, не надо и не надо, — пробурчала бабушка, — только запомни одно, что всё здесь в этой жизни и девки, и парни — ерунда.

— А что не ерунда? — спросил мальчик.

Баба Таня села, начала потихоньку вставать и встала. Качаясь, она пошла по порогам наверх, остановилась.

— Ты это, не держи злобы на меня. Это война всё. Там ведь знаешь как в лазарете, каждый день столько смертей! Мальчики, мальчики, мёртвые мальчики… И — спирт, и спирт. Вот так держишь его за руку всего в осколках родимого и знаешь, что сейчас он умрёт, не будет его на этом богомерзком свете. А он, милый такой, совсем юный — жить бы да жить, девок брюхатить, делает тебе признание в любви.

Баба Таня сделала несколько шагов и остановилась.

— Не ерунда, Петя — это любовь! — сказала она. — А любовь, Петьк, это жертва, понял? Когда ты делаешь добро другому, когда облегчаешь страдания. Или когда ты воюешь за свою родину, за товарищей своих, не щадя жизни. Вот сидишь в сыром грязном окопе, когда темнотища и холодища и хочется спать, а дурашный комбат орёт: «Мать вашу, вперёд! А не-то сзади свои же расстреляют, на хрен!» И ребятишки бегут и падают, бегут и падают, а ты потом, молодая девка, от страха залудив склёный стакан, сжав свои жемчужные белые зубы, ползёшь к ним, перевязываешь, тащишь назад в окоп. То ли живого, то ли труп. Без конца, без конца… А потом тебе всё это снится апосля войны. Год, десять лет. Постоянно… А, — подняла вверх палец баба Таня. — Глазки, сиськи, письки — не любовь. Так, что ты, умей прощать. Так что, Петя, и меня прости, старую.

— Баб Тань, чего туалет закрыт? — вдруг крикнул сверху лысый дежурный врач и спустился к ним.

— Тык, это… — замялась санитарка, — Там кто-то мимо пола навалил, я и заперла пока.

— Ясно. Фу-у, — отмахнулся от бабы Тани спустивший доктор, — опять?

— Сыно-ок! — пьяно улыбнулась, протянула баба Таня.

— Иди, поспи в мой кабинет. Иди — иди.

Баба Таня ничего не сказала и пошла потихоньку наверх.

Врач, когда санитарка скрылась, спросил Петю грозно, — Ты мужик?

Петя кивнул.

— Настоящий мужик? — опять спросил врач.

— Да, — сказал Петя.

— Тогда ты ничего сейчас не видел…

Петю выписали через несколько месяцев, к новому году. В это время Света ни разу к нему не сходила, на вопросы просто отмалчивалась или говорила, что она здесь — не причём.

Они встретились на перемене, в коридоре, под криво растянутым над подоконником новогодним серпантином. Сухо поздоровались и остановились.

— Ну, как? — почему-то спросила она.

— Нормально, — ответил он. — Хожу вот в школу.

К Свете подошёл и взял за руку парень из старших классов, что-то шепнул на ухо и они вдвоём быстро пошли от Пети по коридору.

Вдруг Света остановилась, повернулась и подбежала к Пете:

— Я хотела спросить, Петь, ты говорил про родственницу, которая зубы лечит, — сказала она, волнуясь.

— Родственницу? — не ожидал Петя.

— Да, тогда в зубнушке. В каком посёлке?

— В Виле, — вспомнил мальчик.

— Можешь договориться?

— Для тебя?

— Да… Не совсем. Собаке моей, — замешкалась Света.

— Собаке? Зачем собаке? Ладно — собаке, — согласился Петя.

Разве лечат зубы собаке в человеческой «зубнушке»? Ну, пусть собаке, кошке, кому угодно, только чтобы опять быть рядом, хоть на время, на миг. Не было этих месяцев больницы, не было боли и тоски, не было разлуки, не было и её…

— Не было? — спросила она о чём-то.

— Не было, — с чем-то согласился он. — А зубы, — всматривался мальчик в её красивые глаза, — вырвать или сверлить? — спросил он, чтобы не отпускать.

— Вырвать или сверлить? А? Не знаю, — ответила она.

Её позвал старшеклассник:

— Ну ты пойдёшь, что ль на комсомольский совет?

— Да, сщас! — крикнула, не оборачиваясь Света, — иди один! — повернулась, и к Пете. — Вот так, хорошо, что скоро каникулы.

— Вот так, хорошо, ага, — зачем-то и он сказал.

Тридцать первого декабря, когда до наступления нового года оставались считанные часы, в квартиру Светы, где её семья готовилась встретить праздник, позвонили. Света открыла дверь.

— С наступающим новым годом, это Карат, чау-чау — тебе, — сказал запорошенный снегом Петя. — У него очень крепкие-прикрепкие зубы.

КАМЕНЬ

— Кто разложил на подоконнике портянки, а? Тут что баня вам или солдатская столовая? — кивнул усатый капитан на сохнущее на подоконнике бельё.

Солдаты из автороты в бывшем храме Иоанна Предтечи, превращённом в столовую, кто с ложкой овсянки в руках, кто с набитым кашей ртом, рассмеялись на эти слова дружно.

— Да, чистые они, ужотко постирал! — весело крикнул молодой солдатик.

— Чистые — не чистые, а в столовой нечего бельё раскладывать! Ну-ка, убрать! — грозно приказал капитан.

Молодой солдат быстро дожевал, давясь кашу, встал и убрал с подоконника портянки, рассовал их в карманы штанов.

— Ох, если бы столовая, если бы баня, — мечтательно сказал старый солдат Тимофеич.

— Как? — не понял капитан.

— А всё в этой жизни, товарищ капитан, временно. Вот война была, да два года уж нет. Да и здесь столовая временно, — ответил старый солдат, и добавил, — Всё вернётся на круги своя.

Капитан покашлял в кулак, разгладил усы, оглядел фрески на стенах.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, — Что вернётся?

Тимофеич ничего не ответил и продолжил есть кашу.

Снова начали подниматься эхом под купол стуки алюминиевых ложек, чашек, чавканье.

Капитан уже забыл, зачем зашёл к солдатам, повернулся было уйти, но потом вспомнил:

— С вашими портянками этими временными всё забыл, зачем пришёл! — сказал нахмурясь. — Вот вы едите здесь и не знаете ничего, — обратился ко всем загадочно.

Наступила тишина.

— Да вы ешьте, ешьте, — немного смутился тишине капитан. — Я с одним делом пришёл. А дело-то в том, что под вами… — показал пальцем вниз.

— Ад? — тут же нашёлся молоденький солдатик.

Капитан опять погладил усы, насупился и сказал:

— Ад-то ежели и есть, то ниже находится, а между ним и вами — склеп!

— Склеп, склеп, — зашушукали бойцы.

— Это мне дед тутошний из домов местных рассказал, — сказал капитан. — Что бывших господ Баташовых хоронили здесь под церковью.

Зашумели бойцы, обсуждать стали меж собой. А кто-то громко сказал:

— То-то я видел, как ребятишки черепом футбол гоняли!

И снова тишина воцарилась в храме.

— Эх-а, вот не знали, и спокойней было-б, — жевал кашу пожилой солдат Тимофеич, — а таперича и думай тут про ентот клеп.

Капитан сильно закашлял.

— Не знали — это ничего не значит, — еле выговорил он. И уже отдышавшись, тихим голосом, словно боясь, что его услышат за стенами, а может и под полом, сказал. — В общем, надо нам куда-то припасы складывать, картошку-моркошку, а там, я заглянул, как раз подходящее место, не жарко. Так что, пока не приказываю, а прошу: кто полезет склеп очищать? Каждому по сто пятьдесят и день отдыха.

— Ужо пузо набили! — кто-то крикнул.

— Ничего, сто пятьдесят не пуд, — ответил капитан.

— Чего по сто пятьдесят, по стакану уж! — крикнули.

— Я что винзавод, что-ли? Литровину первача ставлю, сами разберётесь. Ну, кто смелый?

— Я! — выпалил молодой солдат.

— Я! И я полезу, — согласились несколько бойцов.

— Надо сейчас, пока не доели, — намекнули на выпивку.

— На сиденье в грузовике возьмите, — радостно сказал капитан, — как позавтракаете, я жду всех на воле.

Капитан ушёл, молодой солдатик убежал к машине, а все бойцы стали молча, стараясь не греметь посудой доедать свой завтрак, как будто прислушиваясь к тому, что в подполе творится. Но постепенно скрежет ложек, стук об пол кривых скамеек и разговоры стали громче.

— Я, вот как думаю-сь, — громко сказал Тимофеич, — что у товарищча капитана есть другая причина вытащить этих баринов.

— Какая? — спросил его прибежавший и уже разливающий в стаканы молодой.

Пожилой солдат помолчал немного, настраивая внимание бойцов, и ещё громче сказал:

— Брильянты!

— Бриллианты, бриллианты, — заговорили за всеми столами.

— Вот так, — сказал Тимофеич, дожёвывая кусок хлеба и отправляя в рот последнюю ложку каши. — В один час погибнет всё богатство земное.

Все солдты притихли, перестали жевать и греметь посудой, прислушиваясь к странным словам старого солдата. Но он только спокойно отёр куском хлеба чашку и отправил его в рот.

— Чего? — вдруг спросил молодой солдат за всех.

— А? — очнулся от миски Тимофеич. — А! — как вспомнил. — Я говорю, придёт время, когда един Ангель возьмёт камень, подобный большему жернову, и повергнет в море, — Тимофеич бросил ложку в кашу. — Вот также будет повержен великий град Вавилон. Вот. Со всем его златом, жемчугом и драгоценными каменями…

Вскоре подогнали к правой стене храма к склепу грузовик и несколько солдат зашли туда внутрь.

Дюжина детей выбежала на перемену из соседней школы номер пять и увидели копошение возле храма.

— Шкелет оттуда вылезет? — боязливо спросила второклассница Рима у старших детей.

— Ага, вылезет и съест тебя, — отвечали ей дети.

А Вовка-дурак, как услышал о скелете, начал его изображать под детский хохот, поднял руки вверх, зарычал, заходил по кругу.

Изнутри раздавались стуки кувалды по кладке, потом они стихли и из склепа вылезли солдаты с хорошо сохранившимся гробом из золотистой парчи с чёрным матерчатым восьмиконечным крестом на крышке. Гроб поставили на траву, осмотрели, где гвозди прибиты и начали открывать. С крышкой справились быстро, открыли гроб, открылась пожелтевшая простынь. Вот её сняли с покойника — обтянутого ссохшейся чёрной кожей с белыми длинными волосами. Костюм его и туфли как новые были.

Пахнуло чем-то таким, что Рима сравнила с погребом, где картошка хранится. А молодому солдату и вид этого покойника, и запах навеяли мысли о тленности старого ненавистного мира, в котором смешались и помещики из учебников истории, и мировая буржуазия и фашизм, который победили недавно. И о скором прекрасном пахнущем духами «Красная Москва» времени коммунизма. Там, помечтал он мимолётом, учёные создадут напиток бессмертия, не будет смертей, все будут молоды и красивы. А не такие уродливые покойники, какие производил тот прогнивший барский мир. И он, здоровый юный боец завсегда в этом мире останется таким молодым и красивым, и все девки в его деревне останутся юными. И всю эту коммунистическую вечность он будет ходить с ними в пахнущую берёзовыми вениками и хвойным мылом баню. А потом пьяные и весёлые будут на плете возле его дома петь песни под гармошку. И это будет всегда, это будет вечно. Не будет болезней, старости и смерти, только раздольная жизнь под красными знамёнами с портретами Ленина и Сталина…

Капитан подошёл ближе, брезгливо полазил руками в гробу, зачем-то пощупал покойника, нашёл в кармане пиджака какую-то штуковину, разглядел её мельком и, недовольно что-то бурча по нос, положил в карман голенищ.

Потом отошёл от гроба и скомандовал солдатам:

— Взяли — понесли!

Четверо солдат легко, но бережно — как-бы не развалился — подняли гроб и понесли к грузовику.

Тут Вовка-дурак поднял камень и бросил в гроб. Промазал.

Кто-то из детей тоже бросил, потом уже все дети начали бросать в покойника, кто — попадая в него, кто в ругающихся солдат. Только маленькой Риме не достался камень, все близкие большие камни дети быстро схватили. Рима искала подходящий камень и вот, кажется, нашла, но опять не то — сухая коровья лепёшка. Бросила её, руку о платье отёрла. Потом побежала к обочине, нашла несколько камней и подбежала опять к ребятам. Один камень оставила, остальные рядом положила. Замахнулась обеими маленькими ручками и хотела бросить, но кто-то сзади нежно взял её за руки.

— Камень преткновения и камень соблазна, — улыбаясь, сказал Тимофеич. — Давай-ка выбросим, — и выбросил.

Рима от обиды зарыдала.

— Чего его жалеть-то, скелета-то, — сказал ей Вовка-дурак. — Не плакай уж, Рим, — и, зло смотря на Тимофеича и скалясь во всё своё морщинистое лицо, погладил девочку по голове. Потом поднял один из её камней и бросил в гроб, который уже погрузили на полуторку.

— Детки, ну-ка быстро на урок! — закричала подбегающая пожилая учительница, — Бегом в школу!

Дети не пошли.

— Что ж вы делаете-ка, нехристи! — заголосила она, то ли на детей, то ли на взрослых. — Креста на вас нет, ужо проклятие кликаете на себя. Шутки шутите? — то грозила пальцем, то почему-то к удивлению всех, крестилась. — С этим не шутят! Мало того, что церквы позакрывали, да ещё кощунствуют. Но камень, который отвергли, сделается главою угла, — и начала ворчать что-то невпопад про загробный мир, про ад и чертей, про Бога и Православную церковь.

— Хватит, тётка, орать на ветеранов отечественной войны! — рявкнул на неё капитан, — Чему детей учишь!

Учительница как опомнилась, взяла двоих детей за руку и повела к школе.

— А мы тоже такие будем? — спросила у неё Рима, когда они уже подходили к школе.

— Нет, Рима, мы, вы такие не будете, — ответила девочке.

— Это только буржуи такие бывают страшные, потому что рабочий класс угнетали, — утвердила Рима. — А какие мы будем, когда умрём? — спросила она.

Учительница ничего не ответила на это.

— Красивше, конечно, — сама ответила девочка. — Но всё равно нас закопают, и никто красоту нашу не увидит.

— Не красивше, а красивее, — поправила учительница. — Отстань, Рим! — крикнула на неё. Все умрут, никого не останется на Земле. А потом, потом, — замялась она, — все воскреснут, кто — для вечной жизни, а кто в погибель, — почему-то непедагогично и шёпотом сказала.

Грузовик завёлся и капитан, наскоро докурив папиросу, сел в кабину. Полуторка поехала. Капитан достал медальон, открыл и его взору на одной половинке предстал маленький портрет молодой красивой женщины с зачёсанными назад в хвостик волосами. На другой половинке медальона была золотая гравировка: «Деду И. Баташову отъ внучки Дарии»

Капитан что-то зло пробурчал, высунул в окно кабины руку с медальоном и выкинул его в пруд.

— Серебро — не золото, — сказал шофёру. — Чёрт, а! Не густо! Ну что за люди были, золотишка в гроб не положили, а ещё эксплуататоры. Сколько времени потерял на этого покойника, лучше бы к зазнобе сходил.

— Куда? — спокойно спросил солдат за рулём.

— А? — не понял сначала капитан. — А на закрытое кладбище рядом с тринадцатым детским садом, то есть с бывшей малой церковью, то есть… в общем, ты понял, — сказал он шофёру. — Закопаем там втихую барина. А после за картошкой поедем. Начнём на эту зиму, на вечную русскую зиму запасы делать.

КОРОВА

Всё началось ночью. С того, что в панельном доме № 34 на улице Гоголя на первом этаже дядя Ваня пошёл в туалет. Собственно, и пошел-то он в туалет, потому что проснулся от скрипа пола на втором этаже, потому что соседи на втором этаже тоже пошли в туалет, проснувшись от скрипа пола на третьем этаже, где в свою очередь проснулись от такого же скрипа на четвертом, на котором проснулись от скрипа кровати на последнем.

Весь стояк заходил сонно, заскрипел дээспэшными плитами пола, забурлил санузельной водой и облегченно лёг в объятия морфея.

Только дядя Ваня никак не мог уже заснуть, крутясь на пружинном диване подле сладко храпящей супруги и легонько матерясь про себя.

А тут ещё кот заскрябал — тоже нужду справил.

Дядя Ваня встал и прошёл опять в туалет, вытряхнул из кошачьего корытца в унитаз сырые газетные обрывки, в ванной помыл его и отнес обратно в туалет. Взял газету и начал рвать её в корытце, прочитав в ней при этом:

«…можно как угодно относится к первому президенту России, но самое главное — он дал свободу…»

— Свободу Юрию Деточкину! — почему-то вырвалось шёпотом у дяди Вани из фильма и он добавил ещё тише. — Свободу Ходорковскому! — задумался, отрывая бумажки, кидая в кошачье корытце. — И этому… Лебедеву.

А на клочке дальше прочёл ещё:

«Кроме того, в заслугу Б.Н. можно отнести: трансформация страны происходила относительно спокойно, развал КПСС, создание многопартийной системы, создание СНГ, либерализация экономики, наполненные товарами прилавки магазинов, развитие рынка СМИ, вхождение России в Большую восьмёрку.

Отрицательная заслуга Ельцина в том, что…»

Дальше газета была оторвана.

Дядя Ваня фыркнул на сидевшего подле и наблюдавшего за уборкой своего туалета кота и пошел на кухню — покурить.

Закурив всё ещё продававшийся в новой России, но уже не того, советского качества «Беломор канал», он чихнул. Потом ещё раз и, немного погодя, ещё.

Посопев носом, вытерев нос ладонью, потом обтерев руку о трусы, дядю Ваню осенило, что чихал он не по своему желанию, а по законам тела своего. Следовательно, задумался он, выпуская в форточку дым, тело властно над ним, что в свою очередь свидетельствует об отсутствии свободы личности.

А что ещё, рассуждал про себя дядя Ваня, ограничивает свободу человека и тут же определил — цивилизация. Поскольку человек психологически легко внушаем, то этим пользуются все, начиная от миссионеров и заканчивая политтехнологами и рекламодателями товаров. И главным правилом является постоянное напоминание, капание на мозги. Прокрутив последнее слово в голове с разным ударением, дядя Ваня выкинул чибок Беломора в форточку, одновременно вздрогнув. А вздрогнул он от того, что сзади тихо подошла жена, сказав:

— Ты чего это, Вань, полуношничаешь?

— Ой! — повернулся дядя Ваня. — А ты предупреждай, когда сзади подходишь.

Супруга нахмурилась.

— Ишь, шёлковый какой! Предупреждай его, — возмутилась она. — Спасу от тебя нет ни днём, ни ночью! — закричала.

— Тише, панельный дом, всё слышно, — попросил дядя Ваня.

— А пусть все слышат, какой ты есть на самом деле. Ишь! Когда песни пел во дворе, а потом на лавке спал пьяный, это ему перед соседями не стыдно. Позорище! Все нервы мне истрепал! — и обратилась к коту. — Пойдём со мной, мяконький мой, — взяла довольное животное на руки и, скрипя половыми плитами, ушла.

Дядя Ваня повернулся к окну и, закрывая форточку, увидел в свете дворовых фонарей — корову.

— Ух-ты! — сказал он вслух и хотел было позвать супругу, но передумал. В прихожей надел сандалии и так в трусах и сандалиях вышел на улицу. Корова стояла на том же месте, возле детских качелей. Дядя Ваня медленно подошёл к ней сбоку. Корова повернула голову и тихо промычала. Дядя Ваня дотронулся до неё, погладил и заметил ошейник. Животное чуть дёрнулось и звякнуло колокольчиком на ошейнике.

— Хорошая, — сказал ласково дядя Ваня.

В детстве он жил в деревне и с коровами общался. Доводилось и пасти их и даже доить.

— Пошли, что-ль, — предложил корове дядя Ваня и отошёл немного.

Корова пошла за мужиком. Дядя Ваня дошёл до подъезда, открыл дверь, вошёл в подъезд и корова вошла тоже. Потом и в квартиру зашли вместе.

На шум в прихожую пришла супруга, открыла рот, сложила на груди руки.

— Ва! Вань! Эт чё?

— Это моя корова, — сказал весело дядя Ваня. — Буду теперь с ней жить. Животное неприхотливое, терпеливое, сено, да вода. Много не говорит, ну, помычит иногда. А, главное, везде за мной ходит, любит меня незнай как. Так что, дорогая, освобождай ей место.

— Как? — спросила очумевшая супруга.

— Ноня год коровы, так что с тобой развожуся, женюся на корове, — сказал дядя Ваня и погладил коровью морду.

— Как! — сказала женщина, размахнулась и ударила дядю Ваню по лицу.

Дядя Ваня повалился на корову, та с испугу вышибла дверь и бросилась из квартиры.

— Я тебе дам — развожусь! — погрозила пальцем супруга. — Я тебе такую корову покажу, что мало не опомнишься. Живо спать!

Дядя Ваня погладил разгоряченное ухо и пошёл покорно в спальню.

— Ладно, — уже в кровати сказала ему жена, — не отвалится твоё ухо, — нашла этот дяди Ванин орган в темноте и погладила. — Слышь, Вань, зря, наверно, так с коровой-то, всё же живая душа, где теперь бродит.

Дядя Ваня ничего не ответил, тоже думая о корове. Наверно, из частных домов заблудилась. Надо было хоть подоить родимую, и нам молока и ей легче.

— Слышь, Вань, а я хуже, что-ль коровы? Да?

— Лучше, — ответил дядя Ваня.

— Вот и я думаю, что лучше. Да Бог с ней, с коровой, найдёт себе кого-нибудь. Вот гоня пенсию должны принести.

— Да! — обрадовался дядя Ваня, — Молока и купим.

КОСМОБОЛ

Гироскопические стабилизаторы, вынесенные по новой космической моде внутрь каюты, мелко задергаются — почему?

Наверно уже стареющий — четвертый десяток, я никак не приму эту моду выносить приборы на вид. Всё равно, что вытащить у человека внутренности и повесить их поверх скафандра. Хотя, есть в одном польза — словно реликтовые охранные собачки они сообщат о чем-то за бортом.

Вот датчики горизонта, солнца и звезд, натыканные всюду, датчики ускорения прямо над головой моей резко тряхнутся и станут раскачиваться… Новая мода интерьеров — на долго ли? А за ней этот концепт вокруг — разукрашивание приборов вручную. Я недавно купил эти апартаменты и теперь весь в марсианских мотивах. Искусство? Разве это искусство размалёвывать всё на свете наивным вытащенным из глубин веков граффити? Скоро не останется ни одного свободного места не разрисованного новыми художниками. На луне рисуйте, на солнце. Да, на себе рисуйте! Они и на себе рисуют…

Я почувствую, как включатся двигатели ориентации и пойму наконец, что рядом что-то или кто-то пролетел.

Посмотрев в иллюминатор, вздрогну — совсем близко, чуть ли не чиркая по стеклу, проплывёт шпиль новой вавилонской башни, закручивающийся к земле в расширяющуюся спираль. С древней башней, какую клипают в видеокнигах, у этой ничего нет общего, кроме названия. Это такой лифт с Земли. С Земли, где я никогда не был…

Я вспомню вчерашний сон в полудреме по пути на спортстанцию — коричнево-серое с зелёными проростами редкой травы футбольное поле где-то во дворе земного города и почуствую запах земной пыли, пробивающийся сквозь титаново-силиконовый фон челнока и мышцы — чуть поколет в ногах, как-будто отвыкших от земной тверди, но хранящих фантомную память о ней, и тело как-будто моё вспомнит бег — когда не думаешь ни о чем, не чувствуешь ничего, но летишь кометой и думаешь и чувствуешь каким-то и вправду неземным, космическим способом блаженство земного футбола, когда и ты, и земля под подошвами трехполосной обуви, и белый мяч с черными шестиугольниками одно целое… И девушка в белом, стоящая за воротами будет прыгать, смеяться и махать бело-сине-красным флажком… И я, среди игроков с голыми торсами в широких штанах стремительно подбегающий к воротам, ударяющий мяч… И зрители, говорящие на чудесном знакомом, даже родном языке… И мяч, взлетающий в небо и долго-долго, всегда — не опускающийся оттуда…

— Геш! А ты не думал о сексуальности космобола? — руки моей Алои мягко возьмут меня сзади за плечи и вернут в кабину.

— А?.. О сексуальности? — я от неожиданности и блаженства вздрогну.

— Мяч — это мужское начало, ворота — женское.

И я улыбнусь ей. Со своей неуемной фантазией Алоя всегда может придумать что-то новое.

— Так. И дальше…

— Космоболисты мужчины пытаются внести своё семя-мяч в женское лоно ворот.

— Интересно… А, как же две команды, двое ворот, судьи, зрители в конце концов? — предположу я.

Алоя задумается. И я подумаю, что подловил ее как паук муху в запутанных лабиринтах женской логики. Но вдруг Алоя выдаст:

— А это — модель экспансии, когда каждый народ старается генетически поработить другой народ… А зрители и судьи — это та нация, которая в данный момент находится в более выгодном положении.

— Например… — почти соглашусь.

— Например, древняя Америка во второй мировой войне.

— Ладно, — я подниму голову, обернусь и посмотрю на её лицо снизу — так Алоя будет выглядеть ещё более прекрасной. — а тогда женский космобол…

— Женский, — Алоя задумается, — женский — это модель матриархата.

— Здорово, — я не не буду ожидать этого. — А может это извращение?

— Нет. Это естественная власть женщины, как хранительницы жизни и продолжательницы рода, над мужчиной.

Я буду поражён и восхищен как всегда тем, как Алоя умеет выкручиваться и находить решение.

Но внезапно она сменит тему.

— Геш, сколько времени ты будешь запасным игроком?

— Не знаю… Знаешь, мне приснился сон… как-будто я на Земле играю в… древнюю игру… в футбол… И так реально, как — будто я жил там…

— Милый, — будет гладить она мои волосы. — Ты родился в космосе на станции, жил на станциях, играл на станциях и никогда не был на Земле.

— Откуда же это?.. Всё до мелочей — дома, трава, поле, люди… Люди, словно это двадцатый век и язык… Мне показалось, что это один из разновидностей арийской группы, славянский язык.

— Украинский, белорусский, русский…

— Может, русский… Я понимал, что говорили они.

— И что они говорили?

— Они кричали — давай, вперед! Они были рады игре и мне… И ещё там на бордюрах были надписи.

— Надписи? Иероглифы?

— Нет. Кириллица… Что-то вроде — физкультура и спорт 2007.

— Странные слова…

Алоя подойдет спереди и сядет мне на колени:

— Это деятельность мозга… Ты думаешь о предстоящей работе, мозг моделирует… А может…

— А может…

— Ты часто думаешь обо мне.

— Да! Вот это правильно, — я уткнусь в её грудь, мягко прикрытую белым банным халатом, — Вечером матч. Ты пойдешь со мной?

Она будет молчать.

— Можно, я не пойду…

— Я всегда знал, что ты не любишь космобол. Но, ради меня…

Алоя поднимет мою голову своими руками, потом прикоснется к своим вискам.

— У меня сегодня болит голова! Извини, — она резко слезет с моих колен.

— Как хочешь… — почти обижусь я.

— Но, почему сразу — как хочешь! — вспылит она.

— Ладно, ладно… — попытаюсь я не раздуть ссору, встану, подойду к ней и обниму. — Голова — это важно.

— А кто играет? — вдруг улыбнется и спросит она.

— Моя команда и Три Ге, — отвечу я и улыбнусь тоже…

Космобольное поле — космическое пространство внутри стеклянного кольца трибун спортстанции с закрепленными по концам диаметра круглыми воротами, осветится очень ярко прожекторами, что я, усаживаясь в кресло невольно прищурю ещё не привыкшие глаза. Зрителей будет немного. Справа от меня место будет пусто, спереди пусто. Только слева будет сидеть смуглый полный мужчина в кожанке.

Зазвучит торжественная музыка и из люков выплывут на заплечных реактивных двигателях спейсболисты и судья. Две команды — в красных — это моя команда и синих — это 3He, скафандрах. Судья, как обычно в оранжевом. Команды выстроятся в две линии, подлетят друг к другу, пожмут друг другу перчатки, пожмут перчатки судьи и разлетятся на свои стороны. Кроме того, передо мной на дорожку перед иллюминатором выйдут тоже в оранжевых костюмах боковые судьи.

Раздастся сигнал и матч начнется.

Красные сразу начнут атаку, но она завершится неудачно и синие, выбив мяч на середину поля, начнут свою атаку. Но и она завершится ничем, правда синие пробьют по воротам, но мяч взлетит выше ворот и выше стеклянной спортстанции и улетит в космос… Тайм аут… Из-за ворот красных вылетит другой мяч и вратарь, поймав его пробьет вперёд…

Сосед слева подтвердит мне, не поворачиваясь:

— Слабая игра… вялые все.

— Думаете? — не поворачиваясь к нему соглашусь я.

— А чего думать? Видно. Нет настоящих игроков, свежей крови нет… Посмотрите, одни старики.

— Может быть, — про стариков он прав. — Нужны новые основные и…

Похоже критично ко всему настроенный сосед перебьёт меня:

— Странное название команды…

— А? — взгляну я на него угрюмого, — Какое — 3He?

— Нет… Я говорю — название «Раша» странное. Откопали оригиналы…

— Почему?

— Не могли русские играть с мячом!

Я усмехнусь в ответ, думая про уже свою команду, переспрошу о знакомом:

— Русские?

— Это те, кто жил на территории Раши до конца двадцать первого века…

Конечно, перед матчем я узнал бы больше об этом странном названии, полазил бы в поисковиках по космонету, полистал бы интеркниги, но кроме как про странный полудикий народ, постоянно со всеми воюющий и потребляющий алкоголь, ходящий строем и держащий в домах медведей и ещё почему-то умудрившийся срисовать у американцев ракету и президентский строй, полететь в космос — ничего больше бы не узнал.

— Да? А потом чего? — все это зная спрошу я, поддерживая разговор.

— Чего… Вымерли.

— Они, что динозавры? — трепался я.

— Ага, динозавры… Они проиграли в информационной войне и вымерли.

— А что это за война? — вот об этом впервые услышу.

Сосед впервые посмотрит на меня и посмотрит вопросительно.

— Это… ну, народу массмедиа, пресса, реклама внушала, в особенности впечатлительным девушкам, что заводить детей не модно, что семья не современно… что женщина должна быть независима, самодостаточна… что дети и семья старят, — отрапортует он.

— И среду обитания… — перебью я его как школьник учителя.

— И привили клубную культуру с экспансией контрацепции для так называемого безопасного секса.

— И среду обитания заняли другие? — я посмотрю сквозь стекло на Землю, которая будет поворачиваться как раз этим евразийским боком.

— А территорию заняли другие народы.

— И ведь большая территория… этой Раши.

— Шестая часть суши земли… была и где-то половина богатств в недрах. Сейчас все пусто. Все выкачали.

— А… — вспомню я главное. — Еще в космос летали в числе первых…

— Нет, — сосед головой покачает. — первые были американцы, и на луну первые, и на марс, и станция альфа первая…

— Почему? — спрошу я, не встречая такой информации.

Сосед посмотрит на меня второй раз.

— Потому, что так написано в новых учебниках истории…

Конечно, я летал в школу, и неплохо учился, но, честно сказать, не любил этот предмет. Но раньше всё было стабильно. А сейчас… Бедные детки! Новая наша власть пишет новые учебники истории. Как только королем с очередного переворота становится представитель другой нации, сразу переписывает всю историю Земли под себя…

Ну, вон она, как откушенное яблоко — Земля, как мне всегда представлялась болото из крови от взаимопожирания существ и бесчисленных войн людских…

А кто он сам, это сосед — я повернусь к нему и, наверно, неприлично несколько мгновений стану его изучать. Какого народа он? Кожа темная, глаза узкие, волосы светлые… Народа, что строил новые вавилонские башни, чтобы окончательно разделить людей на тех, кто остался на Земле, на тех, кто живет на станциях и тех, кто осваивает другие планеты? Вначале цифровой эры люди стремились к объединению, но как ни странно космос вновь их разъединил…

— А Вы, — вдруг спросит меня сосед, — за кого болеете?

— Я?.. Я не болею. Я играю. За «Рашу». Запасной игрок.

Сосед поднимет голову.

— Вон оно что! А я тут перед Вами…

— Да, нет, — начну я выправлять разговор. — Я еще не играл. Только заключил контракт на земной год… Вот, прибыл только… Вхожу в курс игры.

— Понятно… — он протянет руку, — будем знакомы… Алекс Гуз.

— Геш, — я пожму руку, и на его вопросительный прищур добавлю. — Гешанур Бокоплав, номер девять.

— А-а… Понятно… — удовлетворится он ответом, — А Вы какой космобол предпочитаете?

— С эмплозией. — не совру я.

— Да. Да. — почему-то он обрадуется, — Знаете, кособол с эмплозией — фэнтэзи! Никогда не знаешь, куда мяч, основанный на этой технологии взрыва внутрь, полетит… И мне нравится.

Внезапно трибуны взорвутся криком:

— Го-ол!

— Кто? — сосед прищурится. — А-а… Ваши забили.

— Гол! — закричу я, радуясь, — А Вы говорите… эти… русские не умеют играть…

Трибуны постепенно смолкнут, вратарь вылетит из ворот и ударит по мячу.

Как-то глупо чувствуя себя победителем по отношению к соседу, чтобы немного успокоить его я спрошу снисходительно:

— Вы занимаетесь…

— Лунной добычей гелия — 3… изотопа.

— Понятно… И название команды… Вашей — 3He… Можно сказать, самым прибыльным сейчас делом.

— Пока можно сказать… Мы спонсоры 3He … С тех пор, как на Земле не стало нефти и природного газа, гелий-3, вступающий в термоядерную реакцию с дейтерием единственный источник энергии… А такую сентенцию, как тонна ядерного топлива заменяет многие миллионы тонн нефти, вы знаете? — с достоинством специалиста пролепетал он.

Я кивну не зная.

Гуз, обрадованный моим интересом продолжит:

— Два рейса на луну, двести тонн реголита и на год Земля обеспечена энергией.

— Дорого… — хмуря брови и показывая заинтересованность предметом скажу я.

— Что дорого? Гелий-3? Ну… А перекопать миллиарды тонн лунной породы…

И я пожму плечами, уже не зная что ответить.

— Ну, динамика цен идет на спад, заметьте, Геш…

— И почему?

— Рынок все больше завоевывают новые источники энергии… Конкуренты…

Да. Но, и вправду познавательно и я разовью разговор.

— Мне всегда было интересна технология извлечения изотопа.

— А! — Гуз обрадуется еще больше, и его понесёт. — Нагревают реголит до нескольких сотен градусов и выделяется газ. Его нужно разделить ещё. Ну, тут как-бы два способа. Можно использовать сверхтекучесть гелия-4, который перетекает через вертикальную стенку и оставляя только гелий-3, а можно просто охлаждать, используя разность температур кипения изотопов.

Я естественно ничего не пойму, но для вежливости кивну.

— Но вот видите цены все-таки падают… И у нас проблемы. Конкуренты… — Гуз продолжит радостно.

— Зато потребителям лучше, — ляпну я вроде в точку.

— Потребителям лучше, — он кивнет головой. — А для нас проблемы… Наступают на сопло боровики.

— Это кто?

— Это концерн, использующий реакцию синтеза с участием бора… Они уже умеют зажигать её. И это дешево, потому что бора полно на Земле… Но мы, — не переставая следить за мячом уже неохотно проговорит. — занимаемся твикингом постоянно и будем бороться…

Тем временем игроки без каких-либо преимуществ будут летать с мячом в основном в центре поля, чуть смещаясь то к одним, то к другим воротам.

Между тем Гуз спросит меня тихо:

— А Вы на Земле были?

— У меня нет разрешения, — отвечу я больное.

— А-а… Так Вы родились на станции? Угу… — кивнет он участливо.

И я кивну головой. И сам спрошу:

— А Вы часто бываете там?

— Ой, часто! — он почему-то вздохнет, — Но я предпочитаю жить в космосе.

— Почему?

— Не нравиться мне Земля.

— Почему?

Сосед поморщится, нос свой потрет пальцами.

— А что там должно нравиться — помойка! — громко произнесет он. — То, что показывают в ваших медиа, не соответствует действительности. Идеология!

— Информационная война? — почему-то вспомню я.

Сосед прищурясь посмотрит на меня, как-бы задумаясь.

— Война…

Космоболисты будут плавать во внутреннем космосе спортстанции и будет заметна то ли усталость их, то ли нежелание выкладываться в полную силу. Один игрок 3He даже обожжет другого из сопла реактивного двигателя и, получив жёлтый шарик, уплывет в штрафную каюту.

— Да… с тех пор, как темную материю и темную энергию заставили работать на антигравитацию, на Земле многое изменилось… — сосед рукой махнет на игроков. — Чего летают, как вороны туда-сюда, скорость нужна…

— Вы полагаете квинтэссенция не принесла ничего положительного? — я тоже несколько потеряю интерес к игре за стеклом.

— Я полагаю для Земли ничего положительного, а для космической экспансии несомненно… Другое дело где взять весы, чтобы взвесить оное. — Гуз пристально посмотрит на меня. — А вы на какую сумму подписали контракт?

Я не буду ожидать этого.

— Зачем это Вам? Ну, на десять миллионов юаней.

— Если мы дадим пятнадцать и сразу основным… — отрежет он свое предложение, развернется ко мне всем торсом и положит локоть правой руки на спинку кресла. — И…

— И… — немного отстранюсь я.

— И сделаем Вам визу на Землю.

— На Землю? — я почешу затылок от неожиданности.

— На Землю… Чтобы играть в футбол.

Уж чего я не буду ожидать всех больше, так этого. Не зная шутит он или нет, я скажу:

— Это древний спорт… Уже много веков не играли в него.

— Древний… Наша корпорация хочет его возродить. И, поэтому набирает игроков.

— А как же Земля… помойка.

— А вот этими начинаниями мы и вернем ей благородный вид… Ну, как? — выпучит Гуз глаза.

И я уже не буду знать, что ответить. Точнее, такие ответы быстро не даются. Скажу лишь неопределённо:

— Я подумаю…

Алоя в белом кружевном топе — кружева никогда не выйдут из моды, в свете луны за иллюминатором будет похожа на фею из старой земной сказки, рассказанной на ночь.

— Ну, как игра? — спросит она, как-бы пролетев по каюте.

— С каких это пор ты начала интересоваться игрой в мяч? — спрошу её на её вопрос.

— С тех пор, как полюбила тебя, — промурлычет она приятное.

— Да? — дакну я от маленького смущения.

— Да, — она ляжет рядом, положит ладонь мне на грудь и пропищит:

— Один-ноль.

— В твою пользу?

— В мою… А кто выиграл сегодня? — наконец-то спросит она!

— Мы, — прошепчу я как-бы невзначай.

— Вы?.. Ура! — шёпотом крикнет Алоя, показушно радуясь.

— Алоя… — решусь я сейчас прервать ее серьезно, — Я, наверно… полечу на Землю.

Она откроет рот, сделает большие глаза.

— Да? И как это тебе удастся? — глупо покачает головой, наверно будет думать, что я шучу.

— Уйду в другую команду и… — может и мне уже шутить?

— И…

— В общем… Есть возможность получить визу… чтобы играть… в футбол, — отвечу я серьезно.

Алоя уткнет нос в подушку. И я не пойму смеётся она или плачет, анализируя её реакцию, гадая — если плачет, то я либо её обидел, либо она радуется. Если смеётся, то ей либо безразлично, либо она… тоже радуется.

— Ты чего? — не в силах разгадать женщину я сдамся.

Алоя поднимет невозмутимое лицо, такое красивое в полусвете заиллюминаторной луны.

— И чего дальше? — она отодвинет с лица прядь душистых волос.

— Ты… полетишь тогда со мной… на Землю? — я поглажу её волосы.

— Я везде с тобой полечу, — она улыбнётся моей любимой улыбкой.

— Тогда летим… — я поцелую в губы и обниму её, такую мягкую и теплую, как трава на земном поле во вчерашнем сне… Как мелодия русского языка… Как девушка в белом … Как мяч, улетающий в небо…

КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ

— Вот она, Алёш, Красная площадь. История наша здесь сжалась в один… — сказал дед внуку, потрясая огромным волосатым кулаком, что медали на пиджаке его зазвенели и очки съехали с переносицы.

Пятилетний Алёша быстрей прожевал жвачку на дедовы торжественные слова и выплюнул её. Она, опоясав дугу, стукнулась о камни и подкатилась к мавзолею.

— В одну… жвачку, плятский потрух! — ругнулся дед. — Ну-ка подними сейчас же! Ты что мусоришь на таком святом месте!

Алёша пролез под оградой, зацепив джинсиками и порвав их, с недовольным видом оглянулся на деда, побежал и поднял серый комочек.

Тут же услышал свисток. Милиционер, подошедший к деду, отдал честь и сказал:

— Старший сержант Ленькин. Чего балуем? — и мальчику кивнул, — Давай вылезай!

Мальчик медленно подошёл к ограде и встал на той стороне.

Дед глянул из-под густых седых бровей на сержанта и сказал сердито:

— Кто хулиганит? Он жвачку поднял, чистоту навёл. А вам должно быть стыдно подвергать критике фронтовика, товарищ… сержант. Участника парада сорок первого года, а? Вас тогда, да и вашего папы и в планах не было… Алёша, ну-ка перелезь сюда.

Мальчик присел и вылез через ограждение.

— Молодец! — погладил его по голове дед. — Его не ругать, а поощрить надо! — уже улыбался милиционеру.

— Извините, — милиционер чуть растерялся, опустив глаза, резко отдал честь и пошёл прочь.

— Уйдём — выкинешь, — шепнул дед внуку.

— А куда мне её? — шепнул внук.

— Ладно, давай мне, — ответил дед, взял у Алёши жвачку и положил себе в карман пиджака. — Жвачки, ферачки… Вас бы вон, в блокадный Ленинград! — по голове гладил мальчика. — Ладно, вот было… было… Тогда в сорок первом я был здесь на параде.

— На военном? — торжественно спросил Алёша.

— На военном, угу. Я дирижировал оркестром… Замерз, нахрен! Мороз был страшенный! И Сталин великий на мавзолее стоит, а мороз ему нипочем… Ага. Я ведь никому не рассказывал, что мне пригрезилось тогда. Только бабушке твоей.

— Что? — заинтересовался мальчик.

— Как будто там, на огромных портретах Маркс, Энгельс и Ленин ведут беседу.

— Кто? — не знал мальчик имён.

— Вожди наши.

— Как у индейцев?

— Лучше, — ответил дед. — Вот Маркс забасил грозно с немецким акцентом. — Блокировать надо Петербург со всеми его заливами, этот град гигант без рук и глаз оставить!

А Энгельс ему ответил:

— Яволь, отобрать у царя Питэра город на Неве.

И тут Ленин картавый вступил с ними в разговор:

— А Пётр сам у шведов отобрал. Русские солдаты отвоевали.

Энгельс сразу нахмурился, разозлился:

— Русские солдаты самые неуклюжие в мире, они не годятся ни для пехоты, ни для кавалерии, пьянь сплошная, быдло! Ему прикажи воду носить или товарища сечь — всё равно.

— Да, вот так и было, Алёш, — сказал от себя дед. — Я смотрю, слушаю, словно кино смотрю, гм… Ну и Ленин говорит, картавя:

— Это, да, батенька, темнота, да пьянь. Но у русских в крови воевать. Минин вон с Пожарским смотрят бронзовыми глазами на поляков, Наполеона выгнали, интервентов, как говно, гнали в гражданскую…

А Энгельс засмеялся ему:

— Владимир Ильич, ну что ты, в самом деле, как ребёнок. Разве ты не знаешь, как побеждают русские — числом — раз, командиры в спину стреляют — два, зима с морозами — три, а потом, платят зольдатам. Вон Минин ваш платил втридорога, потому и ополчение собрал. А в гражданскую ты сколько платили красноармейцам? А! Больше, чем белые… Вот-вот… Патриотизм для дураков.

Тут Маркс забасил, поддержав друга волосатого:

— Славянские народы суть варвары, не способные к прогрессу. Капище, урочище, чудище, городище, селище, логовище… Тьфу! — плюнул. — И как ты, Володенька, социализм решил здесь построить, ведь бесполезно же?

Ленин затряс бородкой, пролепетал:

— А я вовремя спохватился! Да НЭП повел, а Коба захотел в своё царствование за десять лет рывок сделать, который столетиями идёт.

Маркс зло:

— Где ты его нашёл, бандита православного? Если бы не он, сейчас бы Лёва Троцкий был с нами здесь.

— Где, где, на Кавказе, — ответил Ленин.

— А ты прикинь, — сказал Маркс. — Что его будут с нами рисовать. Вот умора-то. Три еврея и грузин изменили мир.

— Почему евреи? — задумался Ленин.

— Почему грузин? — спросил Энгельс.

И Ленин сказал волосатикам:

— Вот я всё смеялся над попами. Они учат, что евреев господь проклял за распятие их бога. А почему же евреи самый умный и самый богатый народ, хотя без своего государства. А? Нестыковочка получается.

Ну, Маркс ему пробасил:

— Учиться надо было лучше! Бог не евреев избрал, а одного праведника из них.

И Ленин закричал:

— Ага, ищи праведника! Избрал! Вон Лёвушка проститутка! Себе на уме!

— А Красную Армию Троцкий организовал, — напомнил Маркс. — Всяку скотину нужно гнать кнутом, тогда и побежит.

— Еврей организатор, — спокойно сказал Энгельс. — Вот я и говорю, что организаторы в России евреи, а русских погонять нужно. Да посильней. Правильно, Володенька, у тебя во ВЦИКе почти все евреи были.

— А Коба разогнал, гад, всю гвардию мою, — ответил Ленин. — И сейчас на косточках моих многострадальных стоит.

Они все трое посмотрели на мавзолей, и Энгельс усмехнулся:

— Лежишь там, в граните без мозгов и кишок, купают иногда. Ха!

И Ленин улыбнулся:

— Ага, и все пялиться ходят, как на доисторическую мумию.

— Радуйся, — буркнул Маркс Ленину. — Мы вон сгнили уже… Да. Авось дойдёт наука и клонируют тебя живого из мумии.

— Всё уж лучше какого-нибудь Бакунина, — сказал Энгельс.

— Бакунина? — услышал знакомое Маркс. — Меня Минька Бакунин на дуэль вызывал, чудик.

— Чего же не пошел? — спросил Ленин его.

И Маркс ответил:

— Что я, дурак с варваром драться!

— Ладно, не такой он и варвар, — сказал Ленин. — А драться умеет. Ох! Великороссы эти умеют драться!

Маркс:

— Вот то-то и оно. Говорил Бисмарк — не воюйте с русскими. Они на любой ход выкинут глупость… Ну, что делать, Гитлер, враг евреев не послушал… Но я всё-таки за то, чтобы войну проиграли русские. Иначе капут нашей великой Германии.

Ленин же ему возразил:

— А тело мое белое выкинут из мавзолея.

— Велика потеря! — засмеялся Энгельс.

Маркс же сказал:

— Силён Адольф! Уже в бинокль глядит на Кремль.

— Ты, чего, Карл, опомнись! — проговорил Энгельс. — Гитлер победит и про нас забудут. Это самое страшное, что есть на свете, когда забывают. И памятники снесет все.

— Не снесет, — ответил Маркс. — Потому что мы принадлежим к великой немецкой расе… По языку.

Ленин им:

— Если только по языку, а не по крови! Ха! А язык казарменный весь. Яволь! Яволь!

А Маркс ему сердито:

— Лэкен зи мир арш! Обманул Адольф Иосифа, ха, ха! Хайль Гитлер!..

Дед замолчал, вспоминая былое, потом тихо сказал внуку:

— Вот, Алёш, такой базар был, а Сталин услышал, незаметно кулак свой сухой показал картинам, как я заметил, и молвил:

— Я вам! Сниму, нахрен.

И Ленин сразу шёпотом Марксу и Энгельсу сказал:

— Тихо, блин, Коба ругается. Снимет…

А Маркс громко:

— Не снимет, куда он денется без нас! Мы знамя, на котором страна держится. А снимет и сам слетит.

А Ленин опять шёпотом:

— Всё путём будет. Запад второй фронт откроет, и победа будет за Россией.

— Второй фронт! — хихикнул Энгельс. — Черчиль с Рузвельтом ещё подумают, за кого воевать. Вот кто будет сильнее, за того и…

Его Маркс перебил, к Ленину обратившись:

— Володенька! Тебя бы сейчас сюда, как в первую мировую. Тогда ты подписал выгодный для Германии Брестский мир, русский Вы наш…

Дед замолчал резко и мальчик похлопал деда по руке, проканючив:

— Дед! Дед! Это ты мне сказку рассказывал? Я ничего не понял.

— Сказку? — посмотрел дед на внука. — Да, наверно… Мороз был… — он взглянул на Спасскую башню. — И вдруг начали бить куранты на Спасской башне, пробив восемь раз. Левитан голосом неба начал: Внимание! Внимание! Говорят все радиостанции Советского Союза… Я взмахнул руками, — взмахнул руками дед. — И сводный оркестр заиграл Встречный Марш. Потом прозвучал сигнал: слушайте все-е! Раздались орудийные залпы, и оркестр исполнил под них Интернационал. И началось, Алёша, торжественное шествие войск. Сводный оркестр точно под левую ногу головной колонны грянул Марш Парад. Шагали, чеканя шаг по Красной площади, — дед говорил торжественно, весь вытянулся, — части второй Московской и триста двадцать второй Ивановской стрелковых дивизий, дивизии имени Дзержинского… И уходили на фронт защищать Родину!

Дед прослезился, прикоснул платком к глазам, шумно высморкался в него и, успокоившись, продолжил:

— Вот, Алёша. А потом, когда всё кончилось, я попытался с места сойти, а ноги примёрзли! Чуть не упал! Так меня ребята оторвали и еле-еле довели, вон до Гумма. Эх-ма! И полетели по площади эскадроны под кавалерийскую рысь, пулеметные тачанки… дальше вышли артиллерийские части, а за ними — танки! Искры из-под гусениц!

Внук головой завертел, оглядывая площадь и представляя парад.

— Мечта у меня, Алёшенька. — продолжил дед.

— Какая, дедунь? — спросил внук.

— Мечта, что когда-нибудь встанет великий Ленин из мавзолея и призовёт свою гвардию на бой.

— Как, — представил Алёша. — Прямо выйдет из этой двери? — показал на дверь мавзолея и прижался к деду.

— Ну… — представил и дед. — Крикнет своим картавым языком, — рукой взмахнул. — Вставай, проклятьем заклеймённый! И повылезут из кремлевских могил великие люди земли советской и откроются в стене урны и встанут все в строй, а впереди Ленин со Сталиным. И пойдут, пойдут крушить новых буржуев и олигархов, — и пропел дед. — Это есть наш последний и решительный бой!

Алёша, испуганно обняв деда, закрыв один глаз, другим смотрел на могилы, на зубчатую стену. Он представил, как отряды этих мертвецов лезут на кремлёвскую стену, словно орки во Властелине Колец, а на стене стоят Терминатор, Человек- паук, Бэтмен и много солдат и отстреливаются от них из бластеров…

К деду с внуком подошёл бритый молодой человек в кожаной куртке с надписью на груди в форме свастики — весёлые старты, и обратился к деду:

— Папаша, прикурить нет?

Дед озлобился бестактности парня и ругнулся:

— Ети! Если б и было, не дал бы. Во-первых, это неуважение к старшим, во-вторых — здесь — Красная площадь, святое…

— Ладно, — сказал молодой человек и, приглядевшись к дедовым орденам, добавил. — Партизан недобитый! Гитлер досюда не дошёл, он бы показал, бль, Красную площадь! — и пошёл прочь.

Дед улыбнулся ему вслед, прошептал Алёше:

— Не дошёл… весёлые старты… печальные финиши.

— Дед! — тут же выпалил внук, всё думая о своём. — А все убитые солдаты на небо улетали?

Дед рассмеялся и ответил, кашляя:

— На небо, ага, прям так и улетали, — и тихо запел, — Мне помнится порою… Что солдаты … С кровавых не пришедшие полей… Не в землю нашу полегли когда-то… А превратились в белых журавлей!

— Дед, — потряс за рукав Алёша.

— А?

— А немцы тоже на небо улетали?

Дед нахмурился, задумался.

— На небо? Эти наверно… под землю, — сказал.

— А почему? — спросил внук и ногой топнул. — Они же такие же люди! Им вон это… памятник поставили в этой…

— В Прибалтике?

— У-у!

Дед вздохнул, покивал головой.

— Ага! У них испокон веков своих государств-то не было! Прибалтика! То под поляком, то под немцем. А сейчас — русские оккупанты, — и ругнулся, — плятский потрух! А отморозки фашистские — спасители нации. Историю, Алёша переписывают, как хотят. Советский Союз великий освободил Европу от фашизма. А… Сейчас спроси рядового американца какого, он скажет, что Америка войну-то выиграла, а мы, так, помогали иногда. И жвачку эту нашей молодежи подсовывают и пепси всякое! — дед нагнулся, под ноги посмотрел, плюнуть хотел, но вовремя опомнился.

Алёша начал ногами камень ковырять.

— Ну и что жвачку, — обиделся на дедовы слова, и сказал, — А наши солдаты в Германии тогда тоже под землю…

— Отстань! — устал дед спорить. — Глупости свои. Запудрят в школе мозги!

Тут подбежала аккуратно причесанная девушка лет четырнадцати в желтом спортивном костюме, и пролепетала:

— Дяденька! Вступайте в ряды движения «Щаз».

— Это чего — щаз? — не понял её дед.

— Это — сейчас, только с отрицательным смыслом! — засияла девица. — То есть мы против засилия пошлости и мата в литературе.

Дед закашлял.

— Матом нельзя ругаться, — кивнул внуку. — Правда, Алёш?

Алёша кивнул ему, согласившись

— Значит надо мне вступать, — утвердил дед.

— А оно молодежное движение, — девушка заволновалась.

— А-а, — зевнул дед. — Тогда мне можно матом ругаться.

— Да? — поморгала девушка, не зная, что ответить. — Но всё равно нате, — девушка сунула деду листовку, — Алёше, когда вырастит — вступит!

И убежала.

Дед развернул листовку, пробежал прищуренными глазами:

— «Движение Щаз асуждает литературу пелевиных-сорокиных…» Кто это такие? Мы, таких не знамо, — поёрничал дед. — «Далой книшки про бяки! Спустим в унитаз маргинальную литературу!.. Нобелевскую премию — Толстому! Букера — Достоевскому! Премию Астафьева — Чехову!.. Великую русскую литературу в массы!.. Увидел книгу Сорокина — сожги книгу!..» — дед свернул листовку в трубочку. — Херня какая-то! Как говорил Иосиф Виссарионович — другой литературы у меня для вас нет, — и засунул листовку в отверстие трубы в ограде, потом достал из кармана жвачку и заделал ей отверстие.

— Де-ед? — Алёша за рукав деда подёргал.

— Ну чего ещё?

— А здесь покойники, да?

— Покойники, — резко сказал дед. — Это мы покойники, а они живее всех живых…

— Значит здесь кладбище, — приставал Алёша.

— И чего?

— А почему здесь концерты поют? Я по телеку видел?

— Поют, — вздохнул тяжело дед.

Тут к мавзолею подошла женщина в халате с ведром и шваброй — уборщица. Увидев деда с мальчиком, бросила:

— Зрасьте!

— Приветик! — дед бросил в ответ. — Ответственная у Вас работа. Можно сказать, святая, — крикнул уборщице.

Та поставила ведро, макнула туда шваброй и, начав мыть стены, пролепетала недовольно:

— Куда там! Не платят ничего. В любую погоду мою. Пришла весна, настало лето, спасибо Ленину за это! Тру, тру, как лампу Алладина.

Алёша услышал и, представив джина Ленина, вылетающим из стены, сказал радостно:

— Дед, как в мультике!

— Как в мультике, ага, — женщина ответила Алёше, макнула шваброй в ведро. — При советской власти мыла, мыла, и сейчас всё мою. Уж похоронили бы человека по христиански и снесли бы это мавзолей, к едреней фене. Всё мне легче!

— Вы что говорите-то такое? — дед озлобился на неё.

Уборщица кинула швабру в ведро, взяла его и скрылась за мавзолеем.

Подошёл мужчина очень похожий на Ленина в пальто и кепке с газетой Искра в согнутой в локте руке. Дед не обратил внимание, а внук даже испугался схожести. Человек постоял и, немного картавя, спросил деда:

— Сфотографироваться не желаете с Ильичём?

Дед оглянулся на него и нисколько не удивившись, сказал:

— Товарищ, я понимаю, что жизнь сегодня тяжёлая. И каждый крутится, как может. Но… — и внезапно повеселел. — А, давайте! Сколько стоит?

— Сто рублей, — сказал человек, — Деньги вперёд. А то, знаете, чикнутся, а потом ищи их!

Дед вытащил сторублевку, отдал человеку, похожему на Ленина. Взял у внука камеру, огляделся и, увидав стоящих неподалеку китайских туристов, подошёл быстро к одному из них и попросил жестами сфотографировать.

Китаец улыбнулся, понимая, и взял у деда мыльницу.

— Дед, зачем? — спросил Алёша, наблюдая за дедом.

— Маме твоей покажем, Алёшенька. Для шутки.

Встали трое на фоне Спасской башни, улыбаясь — человек, похожий на Ленина, дед и внук.

Китаец постоял немного и нажал на спуск — чик!

Вспышка ослепила его на мгновение, он помотал головой, поморгал, настраивая зрение, и обнаружил, что дед с мальчиком пропали, а человек, похожий на Ленина побежал в сторону мавзолея, перепрыгнул через ограду и, подбежав к мавзолею, прошёл сквозь его мраморную стену.

Китаец пожал плечами, зная, что в этой непонятной России может произойти всё, что угодно, положил камеру в карман и пошёл к своей группе. Там гид на ломаном русском декларировал соотечественникам:

Глядя на Красную площади гладь,

Умом не понять, етитвоюмать,

В центре столицы огромный погост,

Партия Ленина здесь в полный рост.

Глядя на Красную площади гладь,

Верьте в Россию, етитвоюмать,

На мавзолее великое слово,

Но почему же с утра мне хреново?

А недалеко от Красной площади, рядом с могилой неизвестного солдата стояли и смотрели широко открытыми испуганными глазами на смену караула дед и внук:

— Дед, чего это было, а? Телепортация, как в компьютерной в игре Думе? — спросил Алёша.

Дед снял очки, глаза протер платком, потом высморкался громко, что караул вздрогнул, и ответил внуку:

— В Думе? А кто его знает, Алеш? Говорил мамке твоей, не покупай ты эту цифровую камеру, лучше простой плёночный фотоаппарат. Нет, не послушала, купила. Пять мегапикселей! Трёхкратный зум! Где китайцы, а где мы?

ЛЕДОХОД

Река Ока, что рядом с нашим домом, этим апрельским утром подвязывает посёлок Досчатое широкой искрящейся на солнце снежной лентой. Там, в глубине, как рассказывают приходящие с неё в больших шубах с ящиками за спиной досчатинские рыбаки, подо льдом стоит много рыбы. Почему она стоит, а не плавает в своё удовольствие, рыбаки за улыбками на раскрасневшихся лицах держат в секрете. Они благоговейно, словно моисеев ковчег открывают свои ящики и извлекают скрижали — окуней. Законы рыбной ловли строги, не соблюдать — рыбы не поймать. На что ловить — мотыля или опарыша, как держать мормышку и трясти ей, наконец, в каком месте реки бурить лунку и на какую глубину опускать леску — великие заповеди, из которых и состоит добрая уха. А правила её варки уже написаны на сердцах жён рыбаков, кто больше добавит в это действо своей любви.

Рыбаки многое знают о своём чудесном ремесле, но одно они не знают точно — почему река начинает идти ночью? Весь посёлок каждую весну просыпается от грохота и скрипа ломающегося на реке льда и зачарованно наблюдает из сонных окон в лунном свете серебристое движение по тёмной воде.

Но, говорят, так было не всегда.

Очень давно, когда ещё не было нашего посёлка в этих лесных местах жил немой старик, коего и имя забыто. Сколько ему лет, он и сам не считал, а только помнил, что мальчишкой он вместе со взрослыми бежал в эту глушь от московского царя и патриарха, сохраняя старые русские обряды.

Как-то ясным морозным утром прорубил он топором на середине реки лунку, сел на чурбан, укутавшись в шубу, опустил верёвку с крючком и наживкой в лунку, намотал верёвку на руки и стал ждать. Долго так сидел, уже и солнце над головой через реку проплыло и к лесу стало спускаться, а рыбы всё не было. Только без конца замерзающую лунку приходилось пробивать.

И в это долгое время ожидания старику в голову лезли разные мысли — о Москве. Он никогда там не был, но по бабушкиным рассказам в детстве представлял её, похожую на чудесный небесный град из книг, искрящийся золотыми куполами храмов. Только там крестятся тремя перстами и служат по-киевски. Кланяются в пояс, три раза аллилуйят, да против солнца ходят. Тремя пальцами креститься, двумя пальцами, думал старик, какая разница? Богу ведь сердце нужно, не пальцы. Ну, три так, два вот так, или этак — вынимал старик руку из рукавицы и складывал ладонь, — Бог Троица и две природы Христа, божественная и человеческая, и в этой череде пальцев получается, и этой. А в Византии, кто-то говорил, вообще одним большим пальцем на лбу крестились. А всё из гордыни ведь! Царь Алексей Михалыч задумал, изгнав османов, воссесть на престол в Царьграде во главе всего мира православного. Для энтово и задумал с желающим стать первым византийским патриархом Никоном соединение со гречанами. Ну, не пошёл бы дед его супротив Никона в раскол, смирился бы сам, остался бы в Москве граде. И не сидел бы евонный внук сейчас посередь бескрайнего речного белоснежья, на холодном ветру, глядя в страшную, будто адску, темень лунки. А, может быти, стоял внук бы на московской литургии в обрамлении икон и свечей и созерцал бы манящее злато распахнутых царских врат.

И вдруг верёвка натянулась, да так сильно, что руки старика угодили в лунку. Он сбросил с рук сырые рукавицы и начал тянуть верёвку. Хорошо ещё, что она за чурбан была обмотана, а то бы утопла вся. Старик начал вытаскивать потихоньку её, перебирая мёрзнувшими руками, тяжело, но всё-таки одолевал сильную неизвестную рыбу на другом конце. И вот та показалась — огромная щучья морда из бездны. Старик наступил на верёвку, обмотал её за чурбан, схватил топор и начал рубить лёд, расширяя лунку. Щука неистово бултыхалась, пытаясь уйти в глубину. Но вот последний взмах, лунка большая и старик, отбросив топор, подтянул на верёвке сильную рыбу. Щука открытой пастью высунулась из воды, взглянула зло на старика, подпрыгнула и вцепилась зубами за его правую руку. Он тут же попытался освободиться и обнаружил или, лучше сказать не обнаружил на них пальцев. Нет пальцев, только красное месиво! И за резкой болью в руке и кровью рыбы тоже уже не увидел.

Старик закричал на весь белый свет, прижал раненую руку к шубе и побежал в деревню, всю оснастку оставив. Белое, белое кругом — так казалось ему, что больше нет никакого цвета в мире этом и кроме его хрустящих шагов нет более звуков. И — боль ноющая, толкающая кровь из тела в этот враждебный изменённый грехопадением прародителей мир.

Остановился старик, дабы отдышаться, слёзы вытереть рукавом. Попробовал в снег сунуть культю, подождал, глядя на увеличивающееся красное пятно вокруг руки — боль чуть стихла от холода. Снова уткнул руку в шубу и пошёл уже помедленней. Но вот к шагам послышался шум вокруг. Огляделся — лёд трещит! Матерь Божья! И старик прибавил хода. Вдруг впереди — трещина, и слева, и справа — везде разломы. И — движение под ногами, и там, и там — всюду. Пошла река! И всё больше и больше шум, и всё быстрее движение льда.

Старик побежал к берегу, что темнел избами ещё делёко. Бежал, перепрыгивая через трещины, чрез проступающую воду, пытаясь устоять на качающихся льдинах. Льдины двигались всё больше, воды становилось больше. И голова к усталости начала кружиться, тошнить стало, ноги ослабели — сел старик на колени. На мгновение помутнело в глазах, сознание ушло на миг и начало сильнее сердце колотиться под шубой, то ли от страха, а может уже и за жизнь боролось. Понял старик — всё, смерть, о которой по жизни много размышлял, пришла. Вытащил из шубы кровавую руку, перекрестился ей, рыдая воем, с немой просьбой к уже чёрному небу, из которого упал на проснувшуюся реку откуда-то из-за леса красный солнечный луч.

— Го-о-о! И-у-е! Пои-уй-я-еа-о! — заорал старик, как мог Иисусову молитву.

И ещё раз перекрестился, пачкая шубу свернувшейся бардовой кровью. И ещё.

И смотрит — остановился ледоход в раз, как врезался во что. Аж, свалило старика. Но он поднялся быстро, снова на мгновение ощутив темноту в глазах, но почувствовал, что рука перестала ныть. Вынул её, осторожно в снег воткнул, повертел там, вытирая от красного и, боясь смотреть на неё, сунул в шубу. И — пошёл, озираясь по сторонам на чудо это — остановившуюся реку. И уже в деревне, как мог, жестами рассказал сородичам о случившемся. Но никто его не понял, а в откусанных щукой пальцах заподозрили дела топора. Только в движении реки заметили странное. Остановившаяся Ока пошла только ночью. Как и на следующую весну, и последующие вёсны и доныне. И сегодня окские рыбаки сидят на лунках спокойно, даже не прислушиваясь, не трещит ли лёд — солнце ещё высоко.

ЛИЯ

Она будет ждать его. Вот так — неподвижно сидя на стуле и неотрывно вглядываясь в плоскость монитора, моделируя в виртуальном мире еще одно послание любви… Блим! Вам пришло сообщение от абонента под ником «сверчок». Замигают весело буквы и она кликнет на них, выявляя на экране его лицо. И сердце запрыгает, отнимая и без того бедный кислородом воздух её квартиры.

Блям! Она жадно проглатывает его слова, усиливающие томление внизу живота:

«Лия! Прикинь, сегодня ехал на своем спортивном Ferrari и стая мух врезалась в лобовое стекло и разбилась. Прикинь, летят такие в Сочи на олимпиаду — до 2014 года долетят, морды довольные — шмяк! И дрисня по стеклу. Вот облом!»

Лия тяжело дышит в такт сердцу и ждет то единственно слово, способное перевернуть её жизнь.

«Прикольно!», — стучат её пальцы.

«Прикольно», — отвечает ей далекий друг и добавляет, — «Мухи заразы! А тут заварил себе чай в пакетике, собрался пить, глотнул, а там муха! Гадина такая-то! Пришлось чай вылить и зубы чистить».

«Ты не любишь мух?» — набирает Лия.

«Органически не перевариваю», — отвечает он.

«А мне всё равно, — пишет она. — Я к ним отношусь толерантно, — и вспоминает о когда-то прочитанном. — «У хитинового покрова большое будущее. Представь только меня в хитиновом серебристом вечернем длинном платье с глубоким декольте…»

«И хитиновых туфлях», — добавляет он.

«Да», — соглашается Лия.

Она ждет его сообщение, тыкая сломанным ногтем по клаве:

«Милый сверчок, а как твое настоящее имя?»

И он в темени пикселов тут же высвечивает:

«С тех пор, как появился компьютер, я отказался от своего имени. Небо и дождь, море и ветер… мир… вселенная — вот мои имена.»

Приятной болью покалывают её ноги, она часто дышит, полузакрыв глаза и бряцает:

«Любимый, единственный — вот твои имена!»

Три года чата, три года любви. Она знает, что он скоро приедет к ней. Скоро… скоро…

«Я скоро приеду к тебе!» — высвечивает он на её мониторе.

«Когда же, милый?» — трепещет Лия.

«Вот-вот, закончу эти грёбаные дела…», — и прикрепляет весёлые смайлики.

Она знает о нём всё. Что разведен, что двое детей, что юрист, что счёт в Швейцарии, что недвижимость в Майаме. Кроме имени настоящего. Кроме его лица. Кроме его самого.

«А что ты любишь?» — спрашивает Лия, готовясь сделать всё для любимого.

«Тепло», — отвечает он.

«У меня тепла в избытке!» — радостно скачут её пальцы.

«Летать и петь!» — перебивает её строчку он.

«А я никогда не летала на самолётах, — грустно отвечает она. — Но петь тоже люблю».

«А какие песни?»

«О любви!» — танцует курсор. — «О любви!» — пишет Лия и, вглядываясь в весеннее московское окно поёт песню без слов.

А на другом конце Москвы на разогретый с несправлявшимся кулером сервер села жирная муха и нагадила. Активная веб-камера на нём проследила единственным глазом за полётом насекомого и программа «Сверчок» высветила на экране:

«Вот опять эти мухи, прикинь? Всё изгадили! Ухожу «в игнор» на чистку:-)»

Она будет ждать его. Вот так — неподвижно сидя на стуле и неотрывно вглядываясь в плоскость монитора, моделируя в виртуальном мире ещё одно послание любви. Блим

ЛУННАЯ ДОРОЖКА

В покойную и трепетную, чистую и прозрачную, словно открывшую для всего сущего всю суть мироздания, у которой не осталось тайн, только маленькие секреты на небольшой глубине, переливающую теплыми красками гладь озера она опустит руку свою. Вода, ласково, чуть дрожа, возьмет её в свою длань, наслаждаясь бархатной кожей. И будет играть так, чуть качая, и ласкать так нежно и трепетно, и наслаждаться существом, подобным божеству.

Свет луны, раскатав дорожку, добежит до руки её и остановится так, словно нашедший свое детеныш и будет ласкаться.

И Арида крикнет в радости своей:

— Ректор! Что есть вода?

Ректор, бездушный дроид-мужчина в бардовом сюртуке и шляпе подойдет сзади к ней ближе и ответит, блуждая токами в своих серверах:

— Вода есть потребность, но не право человека, поэтому является предметом торговли и источником прибыли.

— Ой, да хватит Ректор, а! — плат девушки небрежно коснется глади, намочившись, а она и не заметит, — Посмотри, какая прелесть — вода. Чистая прозрачная, словно и нет её, только…

— Кислородный двуводород, — всё будет спорить дроид, потому что он логичен.

— Как? Да, ты пойми дроидной головой своей, что она как живое существо.

— Жизнь — есть существование белковых тел.

— А ты себя не считаешь жизнью?

— Я есть дроид SlimM286, машина.

— А как ты себя осознаешь?

— Вопрос не понят…

Арида улыбнется и, заметя намокнувшую одежду, не станет убирать её из воды, наблюдая за переплетом материй в лунной игре.

— Ну, ты когда нибудь мечтал тихими лунными ночами? — спросит она, заранее зная, что ответа не получит.

— Что есть мечта? — глаза дроида замельтешат. — Мечта есть отклонение от существующего принятого большинством порядка вещей в сторону отличную от желаний большинства, а следовательно, вредно для общества.

— А ты знаешь… что такое любовь? — ах! какая озорница Арида!

— Не знаю, — будет кружиться голова робота так как она может кружиться.

— Это когда… ты жертвуешь себя ради другого, — будет всегда она знать.

— Жертва есть дело ради… для другого… Значит, логически, я жертвую себя ради Вас, Арида. Запись…

— Значит, логически, ты меня любишь.

— Не знаю… Это слово не имеет действия как команда для меня.

— Ну и дурак, — глупо обидится Арида на робота.

— Принято без осмысления и комментариев, — беспристрастно ответит тот.

— Принято, — дерзостно она зачерпнет рукой воду и поднесет к лицу. — Заложили в тебя всякую ерунду, — прикоснётся лицом воды и вода, вздрогнув и испугавшись, стеснительно стечет вниз. Ох, эти дроиды-мужчины! Глупы и негибки. Поговорить не с кем… А ты знаешь ли, Ректор, что вода, как живое существо реагирует на всё, что вокруг и изменяет свое состояние? — снова пристанет Арида к дроиду. — Она умеет изменять структуру свою в зависимости от окружающего настроя людского.

— Как? Я знаю только три агрегатных состояния — жидкость, лёд, пар, — покопается он в памяти.

— Вода изменяет кристаллическую решетку свою, слушая слова человеческие. Это одно из доказательств полярности мира, как добро и зло, — объяснит она зря. — Прошепчи ей доброе и ласковое — она распустит в кристаллах своих цветок неземной красоты, накричи на неё зло и вода ответит тебе грязью… А… А тело человека есть на восемьдесят процентов вода, — Арида оглянется на Ректора. — В отличие от твоего пластика. — Арида посмотрит вверх, — Ты вообще чем нибудь можешь восхищаться? Мир создан для восхищения им как творением Создателя… — Арида зачерпнёт воду и подбросит и капли ее восхищенно превратятся в маленькие луны.

— Создатель, — Ректор головой потрясет. — Создатель… Человек… Надчеловек… Суперчеловек… Образ и подобие человека… Клон…

— Сейчас взорвешься! — будет издеваться дева над бездушной машиной. — Посмотри, Ректор, какая луна огромная, просто чудо!

Ректор посмотрит на луну и скажет:

— Третья фаза…

— Ох, уж эти нанотехнологии, от этого прогресса одна печаль… — она еще зачерпнет в ладонь воды, — Ректор!

— Да.

— У тебя в инструкции написано, что ты самообучающийся… довольно дорогой экземпляр.

— Так точно, леди.

— Эмоциональная составляющая в тебе запрограммирована?

— Я умею выражать эмоции, леди.

— Это не одно и тоже… Вот смотри! — разыграется Арида с волнами. — Попробуй отвлечься от того, что такое луна.

— Это как? — все не понимал он.

— Ну, не думай о ней, как о космическом теле, как о естественном спутнике.

— А как думать?

— Думай, что это просто диск, который приклеян на небе. И некий художник тронул его своей алой кистью.

— Тогда художник должен быть огромным… Создатель… Творец… — голова Ректора все сильнее будет вибрировать.

— Пусть… Фантазия! Фантазируй.

— То есть… допустить?

— Да. Допусти, что значит исключение из правил, что луна может быть диском, нарисованным на небе… Ректор! Ректор! Ты чего?..

* * *

Ролан возьмет в руки кружку с голографией сидящей на берегу ночного озера девушки и сделает глоток ароматного чая.

— Чего только не ляпают на кружки, а, Монро? — поставит кружку на круглый гравитационный столик.

— Монро? Странное имя. Почему ты меня так называешь? — спросит женщина-дроид в обтягивающем зеленом комбе и запрограмированно поправит свои розовые волосы.

— Потому что я так хочу сегодня. Вчера кино смотрел с ней, актрисой. Двадцатый век. — вытянется он на висящем в воздухе кресле.

— Мое имя ExlimM172…

— Это не имя, — как всегда попробует доказать Ролан и тут же устанет. — У-у, как мне надоело доказывать машине очевидные вещи!

— Очевидных вещей нет. Вещь есть субъективное понятие. Что для тебя очевидно, то для… — словно настоящая женщина поспорит она.

— Ладно, ладно… — махнет рукой Ролан, — Что для Юпитера вино, то для быка яд.

— Рамки субъективности определяются развитием высшей нервной системы, — её процессор должен завершить приложение.

— Вау! — крикнет он от этого словоблудия. — Закажи в Марснет-шопе вина лучше на вечер.

— Какого? — наконец-то!

— Ну… Ну… Все эти спиртовые суррогаты…Absenthe Van Gogh Premium, как бы 2005 года, — вспомнит Ролан из рекламы в журнале.

— Слушаю.

— О! — облегченно вздохнет мужчина. — Вот на этом уровне слуги сохранись. И больше никакой науки, никакой филосо…

— Подчинение одного индивидуума другому в одном случае есть унижение, как отрицательный фактор, в другом есть смирение, как положительный…

Зачем он купил женщину-дроида!

— Отстань, а! — уже вскипит Ролан, — О! Я тебе сделаю апгрейд, поняла?.. — иначе не отвяжется, — Абсент, абсент… — замашет и руками и ногами Ролан. — И пошли уже скоро спать.

Программы дроида, будто женские гормоны начнут поправлять руками волосы, крутить бедрами и томно улыбаться.

— Какую программу секса сегодня? — томно спросит она и будет языком облизывать вечно накрашенные губы.

— Уф, вот это разговор! — понравится Ролану. — Сегодня я устал. Давай ты сверху.

— Какое лицо одеть? Белье? — закружит она танец живота.

— Лицо… лицо… Вот Мэрилин Монро и надень. Это… В джазе только девушки… Ну и музыку раньше играли, ящуры, одно слово… Монро. Вот его…

— У меня нет в ЗИПе этого лица. — руки её заездят по широким бедрам своим.

— Ну, так сходи в дроидшоп и купи. А нет там, так на экспресс-заказ сделай. Как говорили раньше — одна нога здесь, другая в Интернете. И трусы с топом красные. Давай, давай…

Монро улыбнется широко, обнажив ровные белые зубы, и заученной походкой гейши выйдет из комнаты.

Ролан еще потянется, зевнет и крикнет кодовое слово для объемного ТиВи на столике:

— Дижитал! — и сам себе размыслит. — Вот ведь… лучше бы как встарь — мужчина живет с женщиной, называлось семья. Надоела — развелся или просто к другой ушел. А сейчас — живи с дроидом, мучайся с ней, настраивай ее на свое либидо… Хотя, зато всегда готова… О! Философский сериал…

На столике вспыхнет красным цветом заставка и как из тумана покажутся трое мужчин в серебристо-оранжевых одеждах. Они будут сидеть, скрестив ноги в позе лотоса и смотреть на полосатый сад красных камней, располагающийся под огромным полупрозрачным куполом с серым беззвездным небом…

* * *

— Я вот все думаю, Лаоцзы, как раньше жили люди, считай, где-то в тридцати процентах материи. Да? Извели недра Земли, выкачали нефть, газ, выпили пресную воду, из-за которой мировая война началась, загадили всю планету, что расселяться пришлось по галактике, — толстый Паньгу неприлично срыгнет и почешет пузо.

Лаоцзы поморщит свой широкий лоб как обычно на эти действа друга, от чего станет похожим на пупырчатый огурец и ответит:

— Это, Паньгу, нужно считать все от обратного… В противном случае мы не были бы здесь, на Марсе и не предавались бы сейчас вселенской медитации в саду красных камней… Отстань, а, не мешай… — и опять закроет глаза.

— А ты, Хуанди, что думаешь? — будет приставать Паньгу к другому другу.

— А? — как впервые услышит вздрогнувший Хуанди и быстро разгладит свою маленькую грушевидную бородку, — Ну, что ты за человек. Больше тебя с собой не возьмём.

— Да, ладно, вам. Носить в черепе мозг и использовать его на десять проц…

— Тьфу! Все сбил. Ну, чего тебе? — не к делу разгневается Лаоцзы.

— Да я говорю, как жили-то, ходили вокруг, да около. Гору книг написали. А все ни о чем. — пристанет как метеор к обшивке корабля Паньгу.

— А какие знания можно получить, Паньгу! — Хуанди теперь вспылит, брови нахмурит и все-таки не устоит поучить. — Зная только о существовании протонов, нейтронов, электронов, да еще нейтрино еле-еле поймать. Какие? Никакие… Так, для быта, да развлечений немножко изобрести….

— Да, скукота была и…

— Ребятки, — Потирая шею, стараясь успокоиться Лаоцзы прервет друзей. — Что вы все относительно себя мерите, а? Спросите черепаху, не знающую медиакультуру, как ей без неё? Да, нормально. Вся суть в том, что не знаешь — лучше спишь.

— В этом-то и парадокс! — обрадованный затеянной беседой Паньгу крикнет под купол. — Зачем незнающему знания, зачем знающему забыть знания! Обретший знания уже не будет прежним, а неимеющий знания будет другим, обретя их!

— Паньгу, — Хуанди по плечу стукнет Паньгу, остудив молодой пыл, — Парадокс заключается в том, что у знаний должен быть носитель. Вот и всё. А знания существуют независимо от носителя. Наш любимый Марс существует независимо от того, знает ли о нем черепаха.

— Кхы! А ей он не нужен, — закашляет Паньгу. — Кхы! Много существует во вселенной вещей, которые друг с другом никак не соотносятся. Марс и черепаха, мужчина и женщина…

— Все отстаньте, ребята. Говорящий не знает, знающий не говорит. — никак не успокоившийся вибитый из медитации Лаоцзы руками замахает.

И Паньгу замахает вслед, шутя издеваясь.

— Умный какой даос нашелся!

— Умный, умный… — постарается не обратить внимания Лаоцзы. — Ладно. Паньгу мне друг, но…

— Истина дороже.

— Нифика-а… Спокойствие и умиротворенность дороже… Да, — Лаозцы решив перевести тему покажет вперед на самый конец сада камней, где будет расти персиковое дерево и мерным тоном проговорит. — Посмотрите лучше на это божественное персиковое дерево… Вкусите плодов бессмертия… Забудьте про дерево… Станьте деревом…

Все трое мужчин замолчат и обратят взоры вперёд. Неподвижные, они будут сидеть так несколько минут, когда сзади подойдет дроид-шарпей и противно гавкнет.

Все вздрогнут и каждый что-то пробурчит. А Хуанди первый не выдержит и крикнет на шарпея:

— Сколько тебе раз загружать — постепенность — истина! Медленный прогресс есть порядок эволюции… Подошел, походил вокруг, потерся. Мы бы тебя увидели, поняли, что время вышло… А ты — гав! Как током по нервам.

— Да уж, — Лаоцзы глаза протрет ладонями поняв, что день вечер для медитации потерян. — Лучше бы кота купили. Иди лучше чай принеси.

Шарпей постоит немного, переваривая сказанное, но в силу слабого процессора поймет только последнее, рявкнет и, махая хвостом, удалится.

Друзья как один посмотрят ему во след, а Паньгу тоже потрёт глаза, поморгает и посетует:

— Я вообще не сторонник бытовизации дроидов. Они еще не совершенные для быта. И для идеального общества они еще слабы…

Над куполом, совсем низко, что закроет весь купол, проплывет солнечный парусник.

Все трое теперь взглянут вверх и Лаоцзы смекнув теперь пошутить над молодым человеком, хитро улыбаясь, скажет:

— Ты только пойми, Паньгу. Люди поздно пришли к пониманию перевернутости мира. Попытки философского осмысления мироздания заканчивались дуальностью. На каждое учение придумывалось антиучение. А на самом деле мир — перевёрнут.

— Это мы ещё не проходили… — заинтересуется Паньгу и нервно почешет живот.

— Первый курс… Салаги. Вот давай, встань на голову.

— Зачем?

— Чтобы понять.

— Ладно, — согласится пойманный Паньгу и грузно попытается встать на голову.

— Что ты ему мозги перевертываешь, Лаоцзы? — Хуанди мелко засмеется.

А Лаоцзы подмигнет ему и ответит:

— Ничего. Тяжело в ученьи — легко в полете.

Паньгу упрется головой о камень и, подпрыгнув, с третьего раза оторвет ноги от него и уперевшись руками, качаясь встанет на голову.

— Вот. Чего видишь? — стараясь не рассмеяться, спросит Лаоцзы.

— Всё перевёрнуто. — пуская слюни выдавит покрасневший парень.

— Попробуй послать мне мыслеобраз. Я закрываю глаза… Ага, так…Вот…Угу… Надо же молодой, да либидный.

— Чего он тебе посылает? — шопотом спросит заинтересованный происходившим Хуанди, быстрыми движениями поглаживая бородку.

Тяжело дышащий Паньгу прокряхтит:

— Так… красота. Тихо… А я буду Ректором… Ага… Моделирую поведение… Вода, какая вода, где такая вода, на Земле? Как кино двадцатого века… От куда ты таких терминов набрался? Начитался всякой лженаучной литературы… Ну, ну…

* * *

Арида испугается случившимся с дроидом и крикнет:

— Ректор, Ректор, ты чего?!

— У меня сбой… Вот всё. Занес информацию в ячейку исключений и неразгаданных теорем, — тряся головой произнесет робот.

— Молодец, — постарается вернуть его к логике Арида, — Теперь исключи в исключениях, что возможно одним из решений уравнения Шредингера будет диск на небе. Логично?

Ректор посмотрит на луну, потом медленно проговорит:

— Логично… — задумается и быстро-быстро пролепечет. — В теории о перевёрнутости пространства-времени есть ин-логика и янь-логика, по древней шовинистической теории хромосомного различия, как мужская и женская и… которые взаимопроникая друг в друга создают цельную картину мироздания, которая есть антипод теории хаоса… Зеркальность мироздания предполагает наряду с движением времени вперед, движение назад, дарвинизм… эволюция… антиэволюция… и точка пересечения этих времён есть решение… — снова задумается, быстро подойдет к воде, зайдет в неё, присядет и поплывет.

— Ректор, ты куда? — уже не зная то ли смеяться, то ли пугаться крикнет ему девушка.

Дроид, быстро разводя руками, пытаясь совладать с тянувшим вниз отяжелевшим сюртуком, запрокинув голову вверх, направив выпученные глаза на луну и пуская изо рта захлынувшую воду пробубнит:

— Я нашёл решение уравнения Шредингера в отношении законов мироздания и объективной реальности, присущей индивидуальному восприятию порядка вещей и являющемся исключением из правил, а потому образуюшего сеть новых самоорганизующихся и развивающихся правил и законов, рождающих новые и новые вселенные, прямо пропорциональные количеству индивидуумов и флуктуационно растущие в геометрической прогрессии, расширяясь в четырехмерном измерении, каждая в своей плоскости, пересекающиеся друг с другом для образования все новых картин, возвеличивающих своего Создателя…

* * *

— …возвеличивающийх своего Создателя… — пролепечет Паньгу, перевернётся и упадет на камень, больно отбив задницу.

— Устала голова… — потрет пятую точку.

— Да, — усмехнется Лаоцзы, — У тебя одни девушки на уме…

— Чего на уме? — Хуанди не расслышит и спросит.

— Да, Арида? — подтвердит Лаоцзы у Паньгу.

Паньгу кивнет.

— Девушка и вода и лунная дорожка… — покачает головой Лаоцзы, — Да, вот я и говорю, что телепатия возможна в перевёрнутом, так сказать валетном варианте… Это одно из доказательств. А в общем, желание белого оборачивается чёрным и наоборот. Слово ДА оборочивается отрицанием. Поэтому люди на Земле никак не могли создать идеальное общество.

— А демократия? — тут же найдётся Паньгу.

— Это не идеал, но лучшее в количественном факторе. Демократия есть такой же обман, как и другие формации в силу — как мы только убедились, слабости от какого либо воздействия человеческого мозга. Технологии внушения, пиар-науки — готов любой президент… И, забегая вперёд, скажу, что учение о валетности мироздания впервые в истории позволило создать идеальное общество… И еще… — Лаоцзы похлопает по плечу Паньгу. — Зародыш этого учения лежит в христианской ортодоксии.

— Это как? — Паньгу затылок почешет.

Лаоцзы закроет глаза, немного помолчит и скажет монотонно:

— Блажени нищии духом, яко тех есть царствие небесное. Блажени плачущии, яко тии утешатся. Блажени кротцыи, яко тии наследят землю. Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся. Блажени милостивии, яко тии помиловани будут. Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят. Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся. Блажени изгнани правды ради, яко тех есть царствие небесное. — Лаоцзы откроет глаза и посмотрит хитро на Паньгу, — То есть не возвышайся Паньгу и будешь возвеличен. Правильно, Хуанди?

— Правильно, — махнет рукой уставший от болтовни Хуанди. — Ты ему скажи наконец, что это всё потому, что планеты обладают гравитацией. А в космосе такого нет, потому что нет верха и низа.

И засмеётся Хуанди на свои слова, засмеётся и Лаоцзы. И, чтобы поддержать друзей захохочет молодой Паньгу. И так они зальются смехом со слезами в глазах, что самим покажется, как камни тронутся с места и поползут по волнистым песчаным дорожкам сада камней. И вернёт их в действительность низким противным голосом за спиной всё тот же шарпей дроид с подносом в зубах:

— Чай готов!

Лаоцзы сухо плюнет, увидев на подносе с пенные коричнево-жёлтые кружки с девушкой на берегу озера и прикрикнет на робота:

— Хотэй! Настоящий чай на Земле… А ты принес чего?

— Не хочешь — не пей, — Паньгу возьмет одну кружку и отпив, посмакует во рту сладкий терпкий играющий пузырьками напиток.

Возьмет Хуанди и, чуть поморщившись и Лаоцзы. А Дроид шарпей не переставая вилять хвостом тут же убежит с пустым подносом.

— Смотри-ка девушка у озера на кружке нарисована! — Хуанди поведает друзьям, рассматривая кружку и вытирая усы с бородой.

— А, это новинка — Рекламная акция, — Паньгу торжественно поднимет кружку и на зрителей, смотрящих философский сериал, посмотрит, — Когда чай горячий налит, она начинает жить! Покупайте медиакружку… Собери десять крышек от чая МарсТи и получи медиакружку в подарок! — и сделает глубокий глоток.

— Ага! Во-от ты откуда стащил Ариду… — и Лаоцзы тоже теперь с наслаждением сделает глоток и посмотрит на динамичный рисунок на кружке.

— Хорошо… — Паньгу сделает еще глоток — сразу экспромт возник.

— Валяй, — согласятся хором его друзья.

Паньгу крикнет:

— Хотэй!

Как из ниоткуда снова прибежит услужливый дроид собака.

— Подыграй… тональность… А-а-а! — высоко подпоёт ему Паньгу.

Хотэй кивнет лохматой головой и молодой человек запоёт:

Она сидела у самой воды,

И ветер ласкал её плоть,

За белой спиной распускались сады,

С небес улыбался Господь.

Она брала в руку белый цветок,

Бросала в волну лепестки,

Следили деревья, трава и песок

За плавным движеньем руки.

Дроид шарпей из недр своего тела будет издавать медленную музыку, сплетенную из инструментов рок-групп конца двадцатого века — гитары, электрооргана, ударных. Паньгу будет улыбаться друзьям, радуясь вдохновению и правильно синтезированной теме шарпея и продолжать петь:

Она пела песню над тихой водой,

И в песне такие слова:

Когда же ты, милый, приедешь за мной,

Ведь я все одна, да одна.

Радостно мне, радостно мне, радостно мне это солнце,

Радостна мне, радостна мне луна,

Радостна мне, радостна мне, радостна мне вода,

Только всё без тебя…

Лаоцзы с закрытым ртом в тональность песне начнёт издавать звуки, похожие на волынку.

Хуанди станет настукивать ритм ладонями о камень.

Паньгу будет петь дальше:

И вот, когда солнце восстало в зенит,

И ветер немножечко стих,

Из самых глубин, как литой сталагтит

Поднялся на волны жених.

И звали его, как всегда Черномор,

И с ним было тридцать три дня,

И все тридцать три были как на подбор,

Но не было только меня…

А я был на суше на том берегу,

Беседовал я сам с собой,

И МарсТи заваривал сам на бегу,

И сам пел над тихой водой.

Паньгу сделает паузу, мотнёт головой и все трое мужчин хором запоют:

Радостно мне, радостно мне, радостно мне это солнце,

Радостна мне, радостна мне луна,

Радостна мне, радостна мне, радостна мне вода,

Только всё без тебя…

* * *

Ректор! Приказываю выйти на берег! — закричит гневно и заколотит по воде ладонями девушка.

Вода забурлит, тоже разгневаясь и повинуясь человеку начнет выталкивать из темного чрева своего дроида. Тот, нахлебавшись её, попавшую в сервер и замкнувшую некие цепи очухается, повернет к берегу, доплывёт до него, вылезет на сушу и как ни в чем не бывало встанет смирно в слипшемся утяжелевшем сюртуке.

— Ректор! Так что есть вода? — Арида, трепетно поджав ножки у озера медленно зачерпнёт в ладонь успокоенную воду, показавшуюся ей теперь очень плотной, как оливковое масло из земных фильмов и вода, застенчиво протиснувшись между пальцев игривыми струйками стечет вниз, назад к себе — на свою лунную дорожку…

МОКРЫЙ РАССКАЗ

Открыть глаза вместе с ощущением неподвижности, вместе с чувством радости, что всё, всё позади — свершилось!

Боли нет, тошноты нет, сердце бьется ровно.

Поморгать, разглядеть в иллюминатор верхушки берёз, приподняться, увидеть коричнево-жёлтое поле и улыбнутся всему этому родному великолепию.

Да! Вот для этого блаженного мгновения понесло его двадцать лет назад в летчики, в космонавты, чтобы может последний раз оторвать ногу от советской страны в чёрный холод со сдавливающей кости перегрузкой с пистолетом и бутылкой армянского коньяка, с фифти-фифти возвращением, с предвкушенной славой. Нельзя, нельзя про славу- мотнуть головой — задание партии и правительства выполнено!

Услышать удар, увидеть сползающее пятно разбившегося насекомого на иллюминаторе. Сравнить его участь со своей, философски улыбнуться и этим прогнать сравнение.

Вернуться в реальность, ощутить ее в открытый иллюминатор тройным запахом сена, гнилой древесины и навоза. Русский дух! Советский дух! Да нет же, советский дух — это нефть, это газ, это запах индустриализации, запах рабочих рук.

Взглянуть на свои руки, обнаружить легкий тремор. Достать из-под сиденья коньяк, жадно отпить половину из бутылки, зевнуть, решить, что сейчас, ещё пару минут с зарытыми глазами можно расслабиться. Решение принять, закрыв глаза и — заснуть…

Их много, большие птицы, смотрящие в иллюминатор, летящие параллельно с Союзом.

Они тоже спутники Земли — вороны.

Ах, Земля! Сколько у тебя спутников, наворачивающих эллипсы?

И скрип этот — ты слышишь как вертится Земля, будто в ржавых подшипниках. И там ты не увидишь голубое и белое, там красное и чёрное. И вкус крови, наполняющей океаны и реки, и запах дыма бесконечных людских войн. И души, восполняющие стратосферу — людей и животных парят в неистовстве броуновского движения. И стуки — ты слышишь стуки в иллюминатор. Это вороны с лицами партии — Ленин, Сталин, Хрущев врываются внутрь и клюют твое тело. Ты покрываешься перьями, превращаешься в птицу и вылетаешь вон.

Ах, Земля, несущаяся навстречу в рёве тяготения, одевающая в ризы пламени, сколько у тебя спутников! Птицы, птицы — голуби и вороны, большие и малые — всякие парят рядом, даря падение свое тебе, Земля. Птицы, птицы, почему люди не летают? Летают! Летают ещё как, надрываясь в борьбе с тяготением, в вечной борьбе, кровавой борьбе.

И вот она безжизненная, неродная, покрытая за миллионы лет трупами и калом существ, пропитанная кровью, окутанная ненавистью — Земля.

И ты падаешь на землю и становишься человеком…

Проснуться всё ещё пьяным, понять, что это был сон, понять, что сон прошел. Поднатужиться и вылезти из спускаемого аппарата бесконечно счастливым, словно заново родившимся в мир.

Тьфу, ты! — раздавить лягушку, гадина такая-то, лезет под ноги — к дождю теперь! Да ты знаешь — вытереть лягушку о траву — где я был только что — там! — поднять палец вверх. Самый первый… ну, почти первый человек в космосе. А, впрочем — задуматься — ведь животные эти раньше побывали там — бактерии, водоросли, мухи всякие — пальцы загибать, — мышки, кошки, собаки. А! Инопланетяне спросят, покажите нам существо первое в космосе. А нате вам дворнягу блохастую, венца эволюции. Мы этих тварей штук тридцать загубили, прежде чем человека запускать. Лайку-то почто загубили? А? Бывало подзовёшь стерву — фю, фю, а она ластится уж, а ты ей — щелбан меж глаз! Ласковая была, лыбилась все. И ведь первая оказалась в орбитальном полете, неделю моталась вокруг шарика. Ох! И Лисичку, и Барса угробили, и… А эти — Белка, да Стрелка вернулись все таки. И обезьяны — макаки — шимпанзе летали и вернулись.

Так что теории о человеке, как о первооткрывателе космоса сильно преувеличены. Человек — звучит гордо! Ага! Это инопланетяне увидели небось мыша в иллюминатор и усвоили для себя, что мышь — звучит гордо, или собака или ля…! Не! Лягушек вот в космосе не было. Разве что головастики. Фу!

Правда — никаких инопланетян не видел. Ха!

И Бога не видел. Бабульки возле дома просили, мол, сынок, Бога увидишь, передай Ему от нас поклон. А еще чего передать — гостинец? Ага! Будь сделано! Товарищь Господь, разрешите доложить, нате Вам от бабы Шуры чего, огурчиков с помидорчиками, забранируйте для нее номерок в царствии божьем. Дура, блин — почем опиум для народа?

Ма-те-ри-а-лизм! Научный ком-му-низм! Марк-сизм! Этот… как его… А-те-изм, ык… Ык!

Хорошо-то как! Да нахрен этот чёрный космос, когда на земле такая красота!

Земля, она мать, так сказать наша, взрастила сыновей своих на партийных дрожжах, взлелеяла, приказала, мол, летите, голуби, осваивайте дали космические, планеты далёкие, чтобы нести вам свет коммунизма на другие планеты. А то я лет, эдак, через пять миллиардов сдохну. А-а! Ха-а!

Заметить сворачивающий с дороги на поле трактор. Обрадоваться разумным существам, увидеть существ в виде двух поющих и матерящихся крестьян в фуфайках. Вежливо поздороваться с ними, подошедшими. Получить удар кулака одного из них в своё лицо. Получить удар кулака другого в живот. Почувствовать боль в теле.

Страннобыстрым движением вытащить из кармана пистолет, замедленно снять с предохранителя и нажать на курок. Нажать ещё раз.

Услышать шум, потом ничего не услышать. Увидеть падающие тела.

Кругом враги, везде вредители!

На советского космонавта с кулаками. Кулаки!

Поддеть ботинком скафандра голову первого, выстрелить в неё контрольно; пнуть голову второго, спустить курок, заметить, что выстрела не было. Вытащить обойму, обнаружить, что патронов нет, плюнуть на второго, послать к едреней матери главного конструктора, обещавшего полный магазин, вернуть его тут же добрым словом за коньяк. Достать из кармана бутылку и выпить до дна.

Ощутить облегчение и эйфорию. Захотеть курить. Найти в фуфайке одного крестьянина папиросы Беломор, достать там же спички. Затянуться, ещё затянуться. Закашлять. Щелчком среднего пальца стрельнуть папиросу в кабину спускаемого аппарата, представить, что папироса это ракета, увидеть дым из кабины и не заострить внимание.

Закрыть глаза, представить себя идущего по красной площади в Москве, увидеть улыбающегося Генсека, ощутить руки его пожатия, губы его поцелуя. Ощутить позыв мочевого пузыря от своей значимости для вселенной, для этой Земли. С мучениями расстегнуть комбинезон и сделать на землю свое дело. Увидеть капли влаги на листьях дерев, на комбинезоне, удивиться нарушению закона всемирного тяготения, рассмеяться, поняв, что это дождь. Увидеть молнию, услышать раскат грома. И отдаться во власть стихии земной, словно сын вернувшийся из блудного неродного космоса. В свои рамки, естество своё, в самое себя.

Дождь, воплощенный в громовые раскаты, в трели каплей по листве, в звоны луж, дождь, заполняющий пространства мировые, дождь, словно царь увенчанный радугой, ты никогда не промочишь комбинезон советского космонавта!

Стряхнуть с себя воду, вытереть о траву кровь с ботинок, осмотреться, остановить взгляд на тракторе, поймать мысль о возможности прокатиться, улыбнуться мысли, последовать за мыслью, воплотить ее в материю.

И нестись по полю, словно-вдоль-по-питерской, будто еще не вырвался из космоса. И понять вдруг, что трактор сложнее ракеты, что труднее управлять им и задуматься на мгновение, что эти крестьяне, лежащие в кровяной луже сложнее, умнее, важнее космонавтов, и прогнать эту мысль, как чуждую психологии, вредную политике партии.

Эх, мать едрена, дрын-на-на, грязи из-под колес! Союз рабочих и крестьян! Слава советским космонавтам, рассекающим на тракторе! Ура! А! А!

Услышать удар в стекло, увидеть рассыпающиеся осколки, заметить влетевшие в кабину вилы, ощутить их в своей груди, обнаружить медленно влетевшую в кабину лопату, почувствовать прикосновение женских рук, стаскивающих за комбинезон с трактора.

Упасть лицом в борозду, почувствовать боль от удара, еще боль, еще здесь и там, перевернуться, завыть, пытаться подняться, усмотреть затекшими глазами нескольких женщин, созерцать взмахи рук их, полеты инстументов и — умереть.

Вот она, воспетая в бабушкиных сказках реальность, поднимающая над неведомой поверхностью невесомостью, пронизывающая нетленное тело своё, не дающая уже право усомниться в себе, меняющая свои картины и показывающая неведомых длинных яйцеголовых существ с огромными глазами.

— Здравствуй, товарищ! — говорит одно из них, отверзши уста свои. — Дабы тебе покойно было, возьми длань мою и иди со мной.

И ты ступаешь лёгкой поступью в свете лучистом и — появляется тьма. И другое существо темнее ночи, призывающее:

— Вот грех убийства на человеке сём. Отдай его мне.

Сияющий же, подняв руку, глаголет:

— Сей человек поднялся выше небес, уподобившись нам.

А темный ответствует:

— Вот земля и небо воссоединились стремительной ракетой. Разве сие не грех? Доколе человеку соваться в небеса? Иже родившись на земле, в ней и живи. А прииде час смертный — ответишь по делам своим. А он поднялся выше небес и за это возьму его в геену огненную. Буде гореть там паче солнца.

— Иди вон во тьму! — отвечает светлое существо, — Подъем во космос есть не грех, а мука. И мучения его перевешивают грехи его. Он ступал он в места заоблачные, осветившись сиянием солнечным и подвигом страдальным. Ибо жизнь он отдал за други своя.

И ты, возрадовавшись словам крикнул во тьму:

— За партию ленинскую! За весь советский народ! За победу коммунизма!

Возомнились существа.

— Коммунизм — есть обман и утопия темная. — сказало сияние.

— Нет же, комунизм — это рай земной лучезарный. — прошипела темнота.

— Так возьми же сия человека, ибо место ему в чистилище. — отпускает руку светлое существо и удаляется.

— Да нет же, нужды мне в нём нет. — уходит и тёмное существо.

И ты остаешься один, воспаряющий между землей и небом. И видишь — большая чёрная птица, падая с неба врезается тебе в грудь и валит наземь…

Ощутить резкую боль в груди, услышать хруст своих рёбер, открыть глаза, увидеть огромную птицу, сидящую у себя на груди, заметить стремление ее клюва к своим глазам. Увернуться, попасть лицом в лужу, сплюнуть в лужу, скинуть птицу в лужу, ударить её кулаком, ударить еще раз, наслаждаться криком её голоса, наблюдать за движениями её крыльев в грязи. Понять, что испачкал весь комбинезон, почувствовать тошноту, вместе с последним ударом по птице стошнить на неё, перевернуться на спину, увидеть в небе вертолеты.

Потянуться, зевнуть вместе с болью в груди и улыбнуться навстречу надвигающейся славе земной.

ОСЕНЬ СЮЮМБИКЕ

Стремительный ветер нёсся по глади реки Виля к берегу, шелестел по желтеющей траве, по свежим листам «Казанского Летописца» списка 5525 года и гладил её волосы — кроткой Сююн, в печали своей вечной возлежавшей, сняв туфли, как в девичестве на пригретой сентябрьским солнцем траве. И улыбалась она ветру, закрыв глаза и подставив совсем не тронутое годами круглое, как полная луна лицо, вспоминая из далекого детства картины шумящих ногайских степей и прикосновения большой руки отца Юсуфа, ведущего её по зелёной мякоти. Мимолётное детство и вот она каких-то два года жена Джан Али и четырнадцать лет за ханом казанским Сафа Гиреем.

А как радовался тогда молодой царь Иоанн, прослыша о пьяной смерти этого Сафы Гирея и о смуте во граде сем! Как взял их воевода Кучак оглы власть, разогнал вдов ханских и наследников крымских и посадил на трон казанский сына Сафы двухлетнего Утямиша со матерью его Сююн. И сам Бог велел воспользоваться положением этим после походов безудачных слякотных. На дворе 5508 год, ведь уж год как помазанник Божий, пора и волю Его блюсти. Ишь, басурманы Волгу русскую прибрали! А там Сибирь. А там… И, размышлял Иоанн ночью лунной, наблюдая за майскими жуками, залетавшими в палаты его московские — уж не любовь ли меж ними, этими Сююн и Кучаком? Не красна ли гордая ногайская дщерь?

А тут свои люди доносили, мол, сбираются послы от царицы Сююн в Московию с миром. Сам ихний поэт Мухамедьяр через Муром хочет добраться. Вот етишкин кот! Заноза эта Казань так и зудит, так и ноет на теле русском, ковыряется крымским ханом, да османами и кровоточит и кровоточит…

— Кровоточит уж больно, — в аккурат через месяц после смерти хана Сафы, весь дрожа Прошка кивал на резаную шею поэта казанского Мухаммедьяра.

Крался в свете луны Муром град по крутому окскому левобережью куполами медными, стражем православия.

— Чего испужался, кишка худая! Не палец порезать! — смеялся над ним старый артиллерист. — Надо ж, вопервой в убивстве спытал. Наловчишься, будешь, что семечки грызть. Вот царь новый поход на Казань затевает, пойдешь и попривыкнешь. Святые Пётр и Февронья Муромские! Молите Бога о нас, — перекрестился старик. — Взяли! — и уже чуть погодя сказал. — Вот ныне и схороним, пока темно. А после скачи в Касимов к Шах Алею с вестью, что до Москвы послы не доедут.

Погружали на коня грузное тело казанского поэта и шли тихонько вровень с волнующейся лунной дорожкой на Оке реке. И укором темнели средь звёздного июньского неба православные кресты — не убий, не убий, не, не убий.

— А как же это? — шептал Прошка. — Ведь писано же — не убий!

— Эх-ма, какие вопросы задаёшь, кишка худая! А ты разумей, что есть свой враг, вот его не убий, а щёку подставь и рубаху последнюю отдай. А есть враг Православия, вон как этот, — кивал на труп казанского поэта. — Таких не щадить, а бороть вовсю.

И ужо опять через месяц после этого убийства Иоанн-царь, почёсывая грудь через рубашку нательным крестом, другой трепля за рыжие волоса писаря, молвил:

— Пиши, знать, ответ мурзе Юсуфу ногайскому, что Магмедьяра толмача казанского убили наши люди в Муроме. И точка, — и в окно кричал невидимому мурзе. — Ишь, посадил дочь Сююну в Казани и пальцем ещё водит. Нехристь! Вот вам всем мир! Будет Казань град христианский! — потрясал Иоанн кулаком в воздухе.

Писарь испуганно смотрел на царя, пригнувшись, ожидая слова ещё, потом клал перо, вставал, кланялся и, выждав царский жест — идти, выходил, думая про себя, что уж как рождается человек в мир, так со всех сторон вражины…

Сююн наблюдала за облаком, скрывшим осеннее солнце и вспоминала, как пленил её князь Василий Серебряный в Казани с согласия вельмож. Как лобызала она три дня гроб любимого мужа Сафы, поливала его слёзами своими, предпочтя лучше смерть плену. Как шёл народ за её арбой до самой реки Казанки. И как плыла она в ладье навстречу грозному московскому царю, которому воспротивилась в любви. Как отнял он за это у неё сына, а саму сослал в эти долгие муромские леса.

— С праздником Ид уль-фитр, — Сююн слышала из-за берёз голос верного Чурай Батыра, прервавшего её думы о прошлом.

Сююн открывала глаза — полные слёз чёрные сливы и молвила ему:

— И тебя с праздником. Хорошо как! Словно в девках я в степях родных.

— Гости ждут, госпожа, к столу, а тебя нет, — говорил ей Чурай.

Сююн тянулась на траве, улыбалась.

— Гости, и много гостей? — спрашивала она.

— Не много, — отвечал Чурай. — Из Касимова, из Мурома, да из Москвы один мордвин Кельдяев…

Ведь была злоба Ивашки Кильдяева уж поди не один десяток лет, как себя помнил с измальства, набегал татарин злой, да грабил село Кужендеево, да жёг избы мордовские. И смерть отца от казанской секиры и слезы матери — всё отпечаталось татарским сапогом в памяти. А как царь русский пошёл Казань воевать, так вся злоба и вылилась с ним. Кровь за кровь мстить с длинный луком, да стрелами в крепких руках.

Славное войско он, Ивашка вспоминал часто, рассказывая деткам под медовый хмельной пуре про участие своё в царском полку, про новый град Свияжск, про волжскую переправу. Как строили палисады осадные, как пушки с пищалями палили по хану Едигею, как из подкопов стены крепостные взрывали, да как секли, секли казанцев. У-ух! Поделом в земли наши шастать с разбоями!

Тринадцать лет миновало с той войны и жизнь успокаивалась в Кужендееве — Московия под боком, не даст теперь уже наш царь батюшка в обиду.

Но тут по округе будто лихие люди объявлялись, да молва ходила в кабаке кужендеевском, что хан крымский Девлет Гирей собирается походом двинуться на Рязань, а то и к Москве через оные земли. Людишек собирает, кто на Крым воротится, да царя московского не почитает.

Собирался Ивашка, бросал дела бортные, и двигался в Муром к воеводе сказать сие. А тот царю, видать, докладывал. Вот, как после воевода рассказывал, что Иоанн Васильевич уж как гневался, ногами стучал, мол, и сам догадывался без вас, собак.

И совсем уж было тряслись колени Кильдяева, как сообщал воеводин человек, что ждёт царь его, Ивашку в самом кремле московском. С испугу мордвин несколько дён не ел, не пил. Только когда оклемался малость, надевал добрый холщовый халат с вышивками, запрягал телегу, смотрел как последний раз на избу свою сосновую с соломенной крышей и, кланяясь неведомому Нишке, трогал в Москву…

— Ну, ужо, заслужил, сучий ты сын, от доброго царя получай землицу! — молвил хриплым гласом Иоанн, вытягивая губы, от чего редкая бородка его задиралась.

— За что же мне, батюшка милость такая? — не разгибался, как входил в покои царские Ивашка Кильдяев, косясь на служивого возле дверей расписных.

— Аль не помнишь, лис? Я, чай, своих служивых не забижаю. Ишь, не помнит он! — громыхал посохом царь, и эхо неслось в открытое окно и застревало в зубцах кремлевских стен.

— Никак, — лукавил прознанный Ивашка.

— А вот как прикажу тебя выпороть, сразу вспомнишь. Ишь, хитрит, а! — Грозный смеялся противно, ноги поднимал над троном и топал о подставку.

— Завсегда рад тебе служить и живот положить, батюшка, — пугался Ивашка, не смея глаз поднять на царя.

— Вот хитрец, а! — кивал царь, всё улыбаясь служивому, и тот усмехался в ответ. — Всё понимает, а хитрит. Сам нехристь, а смирен. Таких ценю… Вспомяни-ка, Дружина, где с войском моим проходил?

— Да, как не вспомянуть, батюшка, от села мово Кужендеева до самого Свияжска, да до Казани самой.

— А вспомяни, Дружина, как в Казани воевал?

— Как же забыть и оное…

— Да… — потрясал бородкой царь. — Ужо тринадцать лет минуло с казанского похода, чуешь?

— Чую, батюшка!

— А сказывай, Дружина, как жил оные годы?

— Да, как все, батюшка, — не разгибался Ивашка. — Выкосами, да мёдом.

— Выкоса… — задумывался царь. — Красиво звучит… Ну, в казанской брани смел был, а сейчас хвост поджал подле меня. Тады внемли волю мою, — царь становился серьёзный, брови густые хмурил под шапкой мохнатой и кивал служивому. Тот вытскивал из-за пазухи грубый свернутый пергамент и, подошедши, давал царю. Иоанн разворачивал дрожащими руками, читал хрипло:

— Жалованная грамота… — и не в силах совладать с тремором, отдавал опричнику. — Читай!

И тот продолжал торжественно:

— Государь, царь и великий князь Иван Васильевич, Арзамасского уезду села Кужендей служивого своего мордвина Ивашку Кельдяева, он же по ево, царёву, слову наречён Дружина, и ево, Ивашку, пожаловал вотчинами, лесами с бортными угодьями, и со звериною ловлею, и со бобровыми станами, и со водяными угодьями, и с рыбною ловлею, которые во его дачах имеются воды от Протомоища вверх по Оке реке до устья речки Железницы… Марта восьмого числа, пять тысяч пятьсот двадцать третьего года.

— Стой! — командовал царь. — Чуешь, Дружина, чем пахнет?

— Ой, чую! — и радовался и боялся Ивашка.

— Я тебе, золотой ты мой мордвин, аки боярину какому землицу-то жалую. Чуй-чуй! — и снова кивал опричнику.

— За ево, Ивашкину, службу, что бы он с ним… — продолжал тот, — на службе славной баталии под городом Казанью, царством Казанским… и тогда от него… под тем Казанским царством оказалась немалая храбрость.

— Да как же мне простому крес… — кричал, плакав с радости, Ивашка.

— Молчи! — осаждал царь и бросал в Ивашку жезл. И тот не долетал, попрыгав по полу и служивый, подбегая, подносил его снова царю.

— Спаси Бог, батюшка! — дрожал Кильдяев.

— Бог спасет, завсегда спасет только верующих во Христа, нехристь, ты эдакая, — сразу успокаивался Грозный царь, — А за милость мою услужи ещё…

— Рад, всегда рад, — как стоял, закрывшись от посоха руками, так и застывал в ожидании задания мордвин.

— Слышал ли про царицу казанскую Сююн? — спрашивал царь.

— Как же, как же, слышал батюшка! Она блудница была… — мялся Ивашка, не зная толи хвалить, толи ругать её, угодив царю.

— Блудница? Вот языки бы поотрывал… И, думаешь где ж она?

— Ды, как говаривали, бросилась с башни высокой казанской, живота лишившись.

— Врёшь, холоп! — кричал царь, — Врёшь! Жива она. Как раз в Вилие ноня и жива. Словно аки хоругвь басурманская мешается. У! — снова гневался Грозный, — Кость в горле, кость мне в горле все эти татары. Спасу нет от этих Гиреев! Они мне все дела засечные будоражат. Окружили отечество! С запада литва, Дивлет Гирей с Крыма. Окружили!.. — и осекался, завидев неожиданно вошедшего молодого чернобрового приёмыша Александра — Утямиша, — Сына мой?

Тот смотрел из-под лобья на стоявшего на коленях Кильдяева и говаривал царю:

— Прознал я, батюшка, про волю твою снарядить людей в леса Муромские.

— А как же ты, Ляксандр Сафагиреевич, прознал? — хитро спрашивал царь. — От кого ж?

— От… людишек дворовых, — неохотно проговаривал пасынок. — Пусти меня, коли что, матушку провидеть.

— Ничего не утаишь в Москве. Негоже! — топал ногами Грозный, — Негоже душу тебе теребить. Лета прошли, забыла она тебя. Негоже!

— Как же, батюшка, ведь кровь своя? — умолял Утямиш.

— Кровь? Христова кровь — вот твоя кровь! Его люби. Негоже православному с иноверцами якшаться.

— Ну, батюшка царь! — падал на колени молодой человек. — Ведь как до Полоцка выступить три лета тому, так я нужон. А как с матушкой…

— Встань, позорник! — тянул Грозный, — Стыдно ж пред людьми!

Так и не пускал царь сына приемного к матери, на то его державный тайный замысел был. И через время некоторое звал он себе писаря.

— Пиши князю Юсуфу, — Иоанн длинными пальцами перебирал русые волосы писца. — Что внук его почил в бозе… Число покамест не пиши, допишешь после… А если расскажешь кому — на кол посажу. Измена! — кричал Иоанн страшно, что писарь дрожал. — Всюду измена! Шуйский Петя погиб, Курбский, собака, уж год в Ковеле у Сигизмунда жирует. Адашев изменил, Сильвестр изменил. Один Макарий мне верный был, да того уже нет. Измена! Бояре в Литву удирают. М-мм! — мычал царь, — Всех на колья посажу!

И подбегал православный царь к списку Донской Божией Матери, падал на колени и неистово крестился и бил пол челом, что аж шапка слетала и катилась по холодному полу.

— Матерь Божия! Заступись за своего раба Иоанна! Дай сил совладать с врагами отечества.

И застывал так царь, словно ожидая ответа словесного. Услышав крики царя, входил медленно и недужно в покои только что настолованный митрополит Афанасий, с усилием поднимал своего духовника за плечи, успокаивал, что-то шепча и целовался с ним троекратно…

Две птицы пролетали мимо, над головой поднявшейся на ноги Сююн. Как два десятка лет мимолетных, что жила она в лесном вильском заточении.

Сююн подходила к реке, смотрела на своё отражение, брала в свою длань воды и говорила Чураю:

— Чурай, какая чистая вода! Вот река течёт для всех и воздух для всех людей и весь мир, создан Всевышним тоже для всех. А люди взяли и разделили то, что принадлежит Аллаху. Одни забрали больше, другим дали меньше. Глупцы! В могилы богатства и власть не возьмёшь. Ах, тепло-то как! — поднимала Сююн руки к солнцу и бриллианты брызг разлетались в стороны.

— Тепло, госпожа, — соглашался Чурай. — Русские называют это время бабьим летом.

— Бабьим летом? Почему? — удивлялась Сююн.

Чурай думал немного и отвечал:

— Наверно, времена года сравнивают с годами жизни женщины. Весна — молодость, лето — зрелость, осень…

— Значит, у меня наступило бабье лето! — смеялась Сююн звонко. — Ты, мужчина смотришь на мир со своего медресе. А я думаю так — урожай собирают русские в это время. И женщины занимаются заготовкой на зиму. Знаешь ведь, какие лютые зимы в Московии?

Пара птиц носилась над водой, окуная крылья в её плоть, словно прощаясь, и улетали совсем. Сююн провожала их взглядом и спрашивала Чурая:

— Батыр, у русских всегда одна жена. Вот их святые муромские Пётр и Феврония были такими однолюбыми, что даже умерли в один день. А я у Сафы была пятой. Как ты думаешь, это правильно?

— Коран допускает много жён, но ограничивает количество жён четырьмя при их равноправии и справедливого к ним отношения и… — вспоминал Чурай.

— А как ты сам думаешь? — прерывала его Сююн.

— Я думаю, что у мужчины должно быть столько жен, сколько он может зачать детей.

Сююн заливалась смехом.

— А поэтичней нельзя сказать? — спрашивала она.

Чурай кашлял в кулак, краснел, уже стыдясь своих слов.

— Ну, может, сколько звёзд на небе, — отвечал.

— А у меня было два мужа Джан Али, которого я не любила и Сафа Гирей, и чуть было не случился этот старый братец Джана Шах Али.

— Жили бы сейчас в Касимове, как подобает царице, а не в этой вильской дыре, — предполагал Чурай.

— Ты что! — поднимала красивые брови Сююн. — Здесь мне нравится! Посмотри же какая природа — лес, речка… Лучше жить в сотворенной Всевышним райском первозданном мире, чем в золотой клетке с ненавистным мужем. Жить и не знать ничего, потому что во многих знаниях много печали… А что, есть ли новости в мире? — всё-таки спрашивала любопытная Сююн.

— Крымский хан желает пойти на Рязань. Это хорошая новость? — отвечал Чурай.

— Это к беде. Всё?

— В Москве царь Иоанн чудит — бояр бьёт, земли отнимает. Разделил страну на особую и земскую и…

— А здесь в Виле какая теперь земля?

— Здесь земская, госпожа.

— Тоже к беде. Еще что?

Чурай молчал, не зная как сказать.

— Есть ещё что? — она улыбалась, совсем не ожидая плохого.

Наконец, храбрый воин решался.

— Есть, госпожа, — и сердце билось его.

— Что? — она уже волновалась.

— Утямиш… умер.

— Нет! — воскричала она и весь лес, казалось, воскрикнул с ней и заплакал с ней вместе внезапно хлынувшим дождём холодным. — Его убили, — в рыданиях горестных говорила она, закрыв ладонями лицо. — Царь Иоанн и убил!

Сююн вскакивала быстро и босой бежала в чащу лесную, средь берёз белых, как путы казавшиеся ей теперь. И слёзы застилали глаза, и деревья сливались в одну большую стену русской неволи. И сердце уже успокоенное годами, смиренное, что так надо, так лучше ему Утямишу, так спокойней и ей, что будет жив, хотя бы в этой ненавистной Москве взрывалось горем и ненавистью. И память уже стёрала лицо сына, и память устала вызволять его в глазах матери.

За что Аллах дал ей возможность родиться в семье богатой мурзы, за что сделал женой ханов? За что отнял всё — мужей любимых, трон казанский, сына… Бог дал — Бог взял. Праведность божья. Несправедливость человеческая!

Женщина, не чуя ног добегала до медресе восьмигранного и падала на колени, и причитала:

Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммад — пророк Его… Дай надежду!

Но только дождь громыхал по крыше медресе, плакал вместе с ней, стекая по красным булгарским кирпичам. По стрельчатым окнам, в отражении которых уже стоял Ивашка Кильдяев с поднятой над головой красным от крови Чурай Батыра чеканом…

С тех пор печальных вода в Железнице речке всё текла и текла, унося с собой память о доброй царице Сююмбике, любимой ханами и народом.

ПАЛЬТО

До первого января оставалось три часа и на улице почти никого уже не было. Граждане в основной своей массе находились дома, готовясь встретить новый 1986 год. В основной массе по традиции они уже проводили старый год водкой. Небольшая часть их, среди которых пионеры Сева и Валерик, слонялись по городу в надежде найти пристанище. Те, к кому юноши заходили, как на зло оставались со своими «предками».

С родителями совсем не интересно встречать новый год, скучно. Сначала приготовиться ко глотку кислого шампанского, слушая новогоднее обращение к народу молодого генерального секретаря партии, потом полночи слушать советскую эстраду в лице Пугачёвой, Леонтьева, Кобзона, разбавленных каким-нибудь заграничным Карелом Готом. А уже для нормальной музыки Бэд Бойс Блю, Джой или Модерн Токинга нужно дожидаться пяти утра, когда на полчаса включат зарубежную эстраду.

Бродя по городу, ребята подошли к большой ёлке, светящейся несколькими лампами накаливания на самой макушке, чтобы трудящиеся развитого социализма не «свистнули». Валерик достал пачку Космоса и заглянул в неё.

— Две осталось, — сказал он.

— Ну и одну покурим, — предложил Сева.

Валерик закурил, затянулся пару раз и передал окурок Севе. Когда огонёк дошёл до фильтра, к ёлке подошли две девочки. Они шептались и смеялись, посматривая на ребят.

Ребята переглянулись и Валерик, как более смелый предложил девочкам:

— Девчонки, давайте вместе встречать новый год.

Девочки как будто это и ждали и одна из них спросила:

— А у вас закурить не найдётся?

— Найдётся! — обрадовался удавшемуся контакту Валерик и отдал девочкам последнюю сигарету.

— А спички? — сказала одна девочка, неумело засовывая в рот сигарету.

Валерик чиркнул спичкой и дал прикурить. Девочка затянулась глубоко, закашляла и отдала сигарету подруге.

— Таня, — пролепетала она вместе с кашлем. — А она Аня.

— А меня Валерик, а его Сева, — представился Валерик.

— А мы вот в этой общаге живём, — сказала, неумело покуривая, Аня. — Взрослые слиняли и комната пустая. Пошли к нам? — предложила.

— Нормально! — сказал радостно Сева. — У вас магнитофон есть там? У нас катушка Модерн Токинга с собой, второй альбом.

— Есть, есть! — подтвердила Аня. — Будешь? — предложила окурок подруге.

— Не-е, — отказалась Таня, — дошибай.

Все вместе они пошли в рядом стоящее общежитие, где жили девочки. В маленькой комнате, занимая чуть ли не треть её, стояла ёлка. Были ещё тумбочка с телевизором Рекорд и сложенный диван. Свободного пространства получалось пару квадратных метров.

Ребята включили второй альбом заокеанского дуэта, погасили свет и в полутьме ёлочных огней начали танцевать. Наконец-то, чего и ждали ребята, чтобы законно прикоснуться к девочкам, на третьей медленной песне начали танцевать в обнимку. На втором куплете Валерик с Таней начали целоваться.

На третьем куплете все почувствовали едкий запах, а к концу припева появился в комнате дым.

Аня сообразила, откуда он идёт и открыла створку шифоньера. Огромное облако вырвалось оттуда и показалось в свете тлеющего огня на половину сгоревшее пальто Ани.

— Блин! — закричала она, я же сигарету в карман положила.

— Как положила? — закричала Таня.

— Когда к общаге подходили, я её от вахтёрши в карман спрятала, — сказала Аня.

— Дура, блин! — ругалась подруга.

Валерик быстро открыл форточку, высунул голову, потом и вовсе залез в неё по пояс.

— Валер! Нам-то дай воздуха! — кашляя просил Сева. Девочки тоже кашляли, ругались и на полу топали по тлеющей и не успевшей сгореть части пальто.

Сева открыл дверь в коридор, но Таня быстро закрыла.

— Ты чего? Дурак? Сейчас на дым взрослые сбегут! — сказала она.

Вдруг Ане стало плохо и она упала на пол.

Сева снова открыл входную дверь, потом подбежал к Ане и вытащил её в коридор.

— Ты чего, дурак? — ругаласьТаня.

— Дурак, дурак, — согласился Сева. — Воды принеси!

Таня быстро налила из-под крана воды и дала стакан Севе.

Тот плеснул воду на лицо сидящей у стены на полу Ане. Аня очнулась.

— Вставай, Ань! А то заметят! — умоляла её подруга.

Коридор уже успел наполниться запахом и, когда с лестницы поднялся мужчина, он сразу подошёл к ребятам и те ему быстро рассказали о случившемся.

— Тикайте отсюда, — сказал он ребятам. — А то вам расстрел будет.

Сева быстро схватил с дивана пальто и крикнул торчащему в форточке Валерику:

— Надышался что-ли, жених? Делаем дёру! — и втащил Валерика в комнату.

Валерик взял верхнюю одежду и ребята помчались на улицу. Отбежав немного от общежития, они наконец оделись.

Сева в наручных часах Электроника нажал кнопку подсветки — до нового года оставалось четверть часа.

— Ну, по домам? — предложил он.

— По домам, — вздохнул Валерик и пожал ему руку.

— Завтра пойдёшь гулять? — спросил Сева.

— Не знаю, — ответил Валерик. — Буду теперь до пяти сидеть, ждать зарубежную эстраду. Может быть, из третьего альбома Токинга покажут чего. Запишу на мафон.

— Стерео тогда запиши, — посоветовал Сева.

Ребята пошли по домам, где уже начались обряды встречи нового года. Где на престоле телевизионного столика Горбачёв уже начал поздравлять с новым социалистическим годом, обещая какую-то перестройку.

Через несколько дней, к концу каникул в дверь аниной комнаты в общежитии постучали. Аня как раз собирала учебники на третью учебную четверть. Она открыла дверь. В коридоре стоял Сева и держал в руках новое пальто.

— Привет, Ань, — сказал застенчиво он. — Вот, тебе пальто. По блату мать достала, у нас в торге знакомые, — и улыбнулся.

Удивлённая Аня сначала не знала, что ответить.

— Ой! Привет! Зачем это, дорого ведь, — пролепетала она.

Сева махнул рукой.

— Нормально, бери, — протянул пальто.

— Ой! Заходи, сегодня же праздник Рождество, ты знаешь? Как раз вовремя, у меня и торт есть.

— А предки? — опасливо спросил мальчик.

— На дежурстве, — ответила девочка.

— Ругали? — спросил он о пожаре.

— Было, — улыбнулась Аня. — Но даже не за пальто, за курение.

Сева прошёл в комнату.

У меня есть песни из третьего альбома Модерн Токинга, хочешь послушать? — предложила девочка.

— Третьего альбома? Здорово, давай! — обрадовался Сева.

Аня достала катушку Свема, поставила на магнитофон.

— Знаешь, а сегодня праздник Рождество, — сказала девочка.

— Рождество? Праздник что-ль? — спросил пионер Сева.

— Это день рождения Божьего Сына, который родился чудом от Девы Марии, — припоминала девочка сказанное родителями.

— Чудом? — скривил рот Сева.

— Нам не понять, — сказала Аня. — Главное, что он принёс с собой.

— А чего? — не понял Сева.

Девочка поставила катушку с магнитной лентой на магнитофон, нажала на кнопку и, когда раздались первые аккорды «Братец Луи», ответила:

— Любовь.

ПАСХА СОВЕТСКАЯ

Как камень стал чернее ночи, как стены когда-то белые скрыла она, словно грех от глаз Божиих раскажи, раскажи звонарь о годах недавних, сними пелену настоящего с ее гордым храмом восстановленным с золотом куполов, со светом крестов.

Вот они, ещё молодые, ещё только катят со всей округи выксунской резину от колес автомобильных, затаскивают в проемы разрушенных большевиками стен, складывают в башню посреди безкрышенного храма. И ты, ангел алтарный, в сомнении — веселиться или плакать. Будь беспристрастен, время твое еще не настало. Жди ночь, жди ночь, жди…

И она пришла, тьма страстная в предверии Воскресения Христова. И двое ребят, словно котов полуночных влезли в дыры обиженных стен и один, чиркнув спичкой, осветил своё длинное лицо улыбающееся со свисающимися на него длинными волосами — Борыська.

— У, у- ух! — пропел он почти басом ломающимся голосом, — Яко с нами…!

— Яко, яко! Х… хватит спи-ички жечь. Еще нет две-енадцати, — озлился заикаясь на Борыську второй, Серый.

— Ну и че, нет двенадцати. Чего ждать, когда менты привалят? — обиделся Борыська. — У тебя часы есть-ли?

— Ну есть, — ответил Серый. — Ну-ка за-асвети.

— А- а! — поймал Борыска и съязвил — спички не трать и поднес огонек к Серому.

Но он потух и Борыська снова зажёг спичку, засветила она Серого лицо круглое, маленькое с короткой стрижкой, и руку с Полетом.

— Полчаса. Полдвенадцатаго. — произнес шёпотом Борыська, и вдруг рявкнул. — Да какая разница! Пока разгорится.

А ночь, ночь такая звездная, вот ведь как бывает на Руси — поднимешь в храме взор вверх, а там — небо, бесконечная вселенная, и порадуешься на миг величии Творца, создавшем мир и сразу погруснеешь от ничтожества человека, допустившее оное — храм без крыши.

Борыська пальцы обжег от спички, бросил и в азарте фантазирует:

— Слышь, Серый, прикинь, а… Когда-то здесь службы были, попы пели, народу куча…

— Все ве-ернется, — почему-то ответил Серый, и сам подумал — вот ведь фантастика.

— Ага, чудеса — вернется, — язвил Борыська. — Крышу снесли, колокольцы сняли — одны развалины.

— А ты, Бор-ыысь, шире думай, — уже гнул свое Серый. — Де-ело не в этой вот ра-азрушенной церкви, а во всей, понял — в-оо всей! Придет время и везде постр-ооят заново.

Вздохнул Борыська тяжело:

— Вот тогда и припомнят нам костер…

Ангел, пребывающий при алтаре улыбнулся. Он, макнувший одно крыло в вечность ведает, что сии слова — правда. Не пройдет и десятилетие и те же ребята, уже возмужавшие станут носить кирпичи, мешать цемент, строить и восстанавливать. И чуть позднее стоять среди множества Христова Тела на литургии и славословить милосердного Бога. И хитро прищурясь, ангел возрел далее, как их, Серого и Борыську, Сергея и Бориса будут рукопологать во священство…

По огрызкам стен, чуть касаясь неба в глазницах окон побежали их две тени — что-то засветилось вне.

— Тихо, Серый, — шёпотом испуганным прошипел Борыська. — Милиция.

Ребята дыхание затаили, прислушались. Лишь ветер, словно Дух Божий ласкает камни и дождь, будто слезы ангелов оплакивает их. И чу — стуки, скрежет, смех переходящие в полоску света — фигуры с фонариком залазят внутрь.

— Да это наши из старого микрорайона, — обрадовался Серый.

А те смеются, что напугали.

— А мы думали запалили уже, — говорят.

— А мы, — говорят. — бензину принесли для пышности…

Вот уже какой советский год в ночь перед Пасхой в разрушенном Христорождественском храме, стоящем у Верхнего пруда подростки устраивают костер. И жители, в чьих сердцах затаенно и тихо спрятано зерно веры и в чьих головах помазано хоть какое-то правильное славие Господа радуются, словно не Русь это святая, а чужая языческая страна, да в первые годы апостольские. А некоторые крестятся в темноте и шепчут покаянно неведомому и забытому Богу:

— Христос Воскресе… Христос Воскресе…

— Христос Воскресе! — воскликнул Серый, еле успев отпрыгнуть от пламени запаленной резины. — У-ух ты! Полыхнуло!

Вот он костер взамен свечей, крики взамен молитв прими, Господи, хоть это по радости Воскресения Твоего и прости нас, грешных за дедов наших, разрушивших святыни.

Огонь, дух видимый объял середину храма, разбрасывая мазки красного по черным стенам. Искры — слова трескучие разлетаются во тьму неверия, освещая красотой Истины. И дым этот черный, как племя сатанинское вьется подле Света Мира, пытаясь застилать его. Ан, нет. Не удасться вовек вратам ада одолеть церковь Христову. Что есть сейчас эта темень князя мира сего с путами большевистскими — прах. Ибо не долго осталось, воссияют храмы чистые и польется звон колокольный по всей России: Христос Воскресе! Христос Воскресе!..

— Христос Воскресе! — и Борыська пробасил и перекрестился.

И кто был тут в бликах краснопламенных тоже робко и неумело, глядя на Борыську осенили себя. И кто-то папиросу задымил, на что Серый, увидя запищал:

— Ну-у, блин! Туши быстрее, дя-ятел. В церкви не-е курят!

А тот все же зачибковал, спрятал в карман, гнусавя:

— А костер можно.

— А ко-остер нужно… — не договорил Серый, услышав усиливающийся шум милицейского «козлика».

Стало тихо; даже костер, показалось, и тот уменьшил свой треск и пламенное воздыхание. Только дыму стало гуще и вонючее.

Скрипы тормозов, хлопки дверей, мужские голоса.

Ребята заерзали возле костра, заметались кто куда, да подальше от глосов попятились, уже быстро, почти бегом. А там, насупротив тоже голоса обнаружились. Вот куда — в третью сторону, в четвертую, а там окна выше, подсоба нужна. В темени друг дружку выталкивают вверх у стены в проем, быстро оглядываются и — тикают в ночь.

А в других проемах, где лазить не надо уже высветилась милиция. Несколько человек в форме вбежали, осмотрелись сквозь огонь и, увидя последних ребят кинулись ловить.

А последним оказался Серый.

— Серый, быстрее! — слышал он удаляющийся голос Борыськи и затихающий топот друзей.

Мелькнуло в голове — не успею.

Мгновения — искры от костра — швырк, швырк — вылетели и погасли. Секунда, другая — Серый — куда, метнулся в темень вдоль стены, а темень — мимо бликом огня отошла. Серый прыжками дальше, да здесь кружи у стен, все равно некуда. А погоня, слышит парень, тоже прыжками по камням следом с руганью, с матом. Нот еще темнее — проём, вход, а дальше пороги под ноги встревают. Ну да, на колокольню безколокольную влаз. Еще темнее, больше на ощупь, свет позади остался, а вон еще лунный сверху правда начал просачиваться.

И крики ребят где-то уже за ним.

Серый — прыг, оступился, всем собой на камни распластался. Больно ведь — ах, но вскочил тут же и на полусогнутых ногах, да кое-где руками в помощь, по ступенькам полез. Но на миг остановился дух перевести и послушать сзади — ну да, бежит все еще милиция следом. И, явно уж кричит — стоять!

Стоять — все движение духа русского пыталась остановить власть советская, всех поставить в строй и приказать — вот сюда топать строить вавилонскую коммунистическую башню. А дух не хочет быть на земле, дух в выси невидимой ищет своего Христа, лезет по темени к своему Господу, таща на себе тело человеческое к Воскресению…

Лестница, площадка, перила — всё. Серый задыхаясь быстро осмотрелся — куда еще? Вверх — все, вниз — никак. Тупик!

— Стоять! — тень вылезла следом и стала напротив, блестя какардой на фуражке и пуговицами кителя.

Мелькнуло в голове Серого — свяжет, наручники наденет, или бить еще будет, или скинет вниз.

Серый за перила схватил обеими руками крепко-крепко и как вспышка внутри, в глазах из далекого детства слова огненные выпорхнули, слова которые бабушка читала, которые и не учил он — закричал в ночь:

— Да в-в-восстанет Бог, и ра-асточатся враги Его, и да-а бегут от ли-ица Его не-не-енавидящие Его!

И сам заметил — уже без заикания голосил:

— Ка-ак рассеивается дым, Ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия!

И увидел, как огонь внизу уже утихавшего костра взметнулся ввысь, как кто бензина цистерну плеснул и, оторвавшись от родного пекла вспорхнул к колокольне резко и, влетев в проем окутал жаром милиционера.

Тот завизжал, вмиг запылал мундир его и он, махая руками и крича, побежал в огне вниз.

Столб огня пронесся по храму, выбежал наружу и остановился. Серый разобрал сверху в свете пламени, как подбежали люди, как начали тушить, как потушили, потому что огонь угас, стало темно и не видно уже. Только крики, ругань еле разборчивая, шум мотора и полоски света от фар уезжавшего «козлика»…

Утром уже, с криками петухов оглашенных в окрестных дворах, как прообраз литургии, которая будет по меркам вечности совсем скоро, к храму прикатило несколько машин — Волги и «козлики». Из них вылезли несколько человек в костюмах и милицейской форме. Обошедши храм, они залезли внутрь, походили там, влезли на колокольню и вышли снова к машинам. Один, похоже самый главный в костюме перекрестился неуклюже и промолвил остальным:

— Вот что, товарищи. Ежели отпишем наверх как было, не поверят, за дурочку сочтут. И снимут, нафиг, за это ЧП. Так что придумаем чего нибудь другое… Водку взяли? Взяли. Ладно, поехали яйца катать…

ПЕРЕЕЗД

Вадик был сегодня с утра в хорошем настроении. А как же — на металлургическом заводе, на который он месяц назад устроился охранником на пропускной пункт, день зарплаты. Первой вадикиной зарплаты. Вожделенная эсэмэска с сообщением мобильного банка, что подчёт за июнь перечислен прилетела утром на телефон. Вот как закончится смена и вечером Вадик собирался в банкомате супермаркета получить свой подчёт за июнь. Бесконечно бы смотреть, как маленькие бумажки с нарисованными архитектурными памятниками вылезают из заветной щели, делая человека с каждым своим появлением всё свободнее. Да, слишком быстро они вылезают — пши-ик! Пшик — и карточка снова пустая и ещё ждать полмесяца до новой мистерии с банкоматом. Святая святых, алтарь этот банкомат для населения. Хитрая власть установила их в магазинах. Денежку получишь и тут же чего-нибудь купишь — психология обывателя.

Вадик думая о предстоящих покупках — надо и жене тортик, деткам мороженое, да и себе пивка взять к телевизору — нажал на кнопку, опустив на улице полосатую трубу шлакбаума и вышел к переезду. Вдалеке с верхнего завода медленно двигался тепловоз. У переезда уже собралась небольшая очередь грузовых автомобилей, в которых Вадика руками и кивками приветствовали.

Вадик тоже бросил жест приветствия рукой всем автомобилям и крикнул:

— Привет труженикам металла! Сегодня зарплата!

В автомобилях радостно заголосили.

— Анекдот тут вспомнил, — крикнул всем. — Типа, зарплата это — наркотик.

Водители дружно согласились, кто-то даже захлопал в ладоши.

— Так вот, — радовался Вадик своим слушателям. — Когда мы получаем зарплату, то ощущаем кайф.

Водители загоготали.

— А когда нет зарплаты, ощущаем ломку, — сказал Вадик.

В одном автомобиле даже свистнули.

— Если же один раз получишь зарплату, то без неё уже не можешь жить, — продолжил Вадик.

Водители ещё сильнее возгласами поддержал Вадика, который стараясь перекричать их, подытожил:

— Но ежели зарплата оказалась больше, чем ожидал, можно помереть от счастья передоза. И с каждым разом хочется больше!

Все дружно продолжали смеяться. В это время к переезду, объехав все автомобили подъехали две иномарки с номерами 001 и 002 и сразу начали сигналить.

Вадик улыбаясь показал им на движущийся состав.

Один из этих автомобилей подъехал к Вадику. Из открывшегося окна высунулась короткостриженная голова, похожая на тыкву и зло спросила:

— Смешно?

— А чё нам не смеяться-то? Нормально! — улыбнулся в ответ Вадик.

— Ну-ка останови поезд! — приказала голова.

Вадик весело ответил:

— С ума что-ли сошли? Как я его становлю?

— Как хочешь, — сказала морда и нецензурно выругалась.

— Ждите, как все, — дружелюбно сказал Вадик. — Сейчас товарняк проедет и переезд открою.

— Ты уволен! — вдруг грозно сказала голова, сплюнула на землю и закрыла окно.

Вадик усмехнулся, пожал плечами, посмотрел на притихших и слушащих этот разговор водителей. Подождал, пока пройдёт состав и поднял шлакбаум. Автомобили один за другим двинулись в обоих направлениях.

Вадик немного постоял, пока все они не проехали и пошёл на пропускной пункт.

— Слышь? — спросил он там напарника. — Видел крутые машины? Кто это был?

— Видел, — ответил напарник. — Директор это наш генеральный, самый главный.

— Вот эт да! — удивился Вадик. — А я его раньше не видел.

— А ты работаешь месяц всего, — сказал напарник. — А он в отпуске был, где-то на Канарах, продвигал нашу страну в ВТО.

— Куда? — не понял Вадик.

— Хрен его знает куда, — сказал напарник. — Где тебе ни холодно, ни жарко. Кстати, ты знаешь, почему у тебя зарплаты хватает только на то, чтобы пожрать и чуть-чуть на удовольствия.

— Почему? — не знал Вадик.

— Потому, что если тебе дать много денег, то ты станешь свободным. А это что значит?

— Что? — не знал Вадик.

— То, что будешь не управляем. Не захочешь сидеть в этой прокуренной комнатухе и поднимать шлагбаум. А они, — кивнул на улицу, — не станут гробить своё здоровье у мартеновской печи. Понял?

Вадик пожал плечами.

— А ещё ты начнёшь выбирать, — сказал напарник, — и не того выберешь на выборах и не то купишь.

— Да? — удивился Вадик таким истинам.

— А ещё, Вадик, у тебя появится власть над другими.

— Надо же? Как всё просто! — радовался Вадик.

— Века проходят, власти меняются, империи рушатся, а всё это остаётся неизменно, — заключил напарник.

Через некоторое время им на пункт позвонил начальник службы и сказал, что подписан приказ об увольнении Вадика. Вадик собрался и пошёл с завода. По пути домой он зашёл в супермаркет, подошёл к банкомату, сунул карточку в щель, набрал пин-код и сумму зарплаты. Аппарат пропищал и резко выдал пачку купюр. Вадик взял её и сунул в карман. Карточку не взял. Потом вышел на середину зала, достал деньги и бросил их вверх.

— Нате, жрите, гады! Подавитесь! — крикнул при этом Вадик. — Идите в своё Вэ-тэ-о! — и выбежал из магазина.

Деньги разлетелись по кафельному полу к великой радости посетителей магазина. Бесконечно бы глядеть, как кружатся, раздуваемые ветром новой российской демократии эти маленькие бумажки с нарисованными памятниками архитектуры, построенными ещё в годы советского тоталитаризма.

ПЕРЕХОД

— Не проходи мимо, доктор! — хриплое эхо понеслось по стенам подземного перехода и вылетело вверх на свет.

— А? — обернулся, вздрогнув, врач, проходя мимо сидящего возле стены человека в фуфайке, с чёрным баяном ТУЛА.

— Повысь уровень своей кармы, — непонятно сказал бомж.

— Что кармана? Не понял. А… — понял врач, достал из кармана мелочь и положил в лежащую кепку бомжа.

Тот посмотрел в кепку, нахмурился и сказал:

— Да… Не на много повысил.

— Извините. Больше нет мелочи, — сказал врач, разведя руки с чемоданчиком.

— Интеллигент… Извините… А ты бумажку кинь и увидишь…

— Чего? — не расслышал врач.

— Как закаляется сталь, — ответил бомж и запел, подыгрывая на баяне. -

Я не видел, как закаляется сталь,

Но я знаю, что это не сон, это явно не сон,

И я видел, как дым от костра её розовым стал,

И я слышал, что это был звон ослепительный звон…

— Извините, мне некогда, — попытался прервать его врач.

Но бомж не останавливался:

Моя карта мира висит на стене,

Я могу на ней ставить кресты.

Врач о своём, волнуясь уже:

— В пробку попали, поэтому Скорую пришлось оставить…

Но бомж как не слышал, продолжал петь:

Но не буду я знать, кто же был в той войне,

И куда улетали мосты.

— А больной на той стороне, поэтому…

И куда улетала от зарева ночь,

И зачем всё кружил орёл.

— Через переход приходится к больному идти…

И как чьи-то руки воздвигнулись к небу, И над кем-то сиял ореол!

— Хорошая песня, но… — кивнул врач и попятился задом.

— А может, мне тоже врач нужен! Может я больной! — крикнул зло бомж и снял руки с баянных кнопок.

— Больной… — спросил врач, остановившись. — А что у Вас?

— Всё! — выпалил бомж. — И тут болит. И тут, и тут…

— Печень, сердце?

— А обособливо — душа, — тупо улыбнулся бомж.

— По этому органу — к попу, — натянуто улыбнулся ему врач.

— К попу! — обидно произнёс бомж. — Вы интеллигенты с девятнадцатого века пытались лечить души, а теперь, когда натворили дел, отнекиваетесь. Попов ругали, а теперь свечки в руки и морду в кинокамеру…

— Кто пытался? — как обиделся врач.

— Масоны, декабристы, разночинцы, социал-демократы — так сказать передовая часть общества. Вы выписывали лекарства идеального общества на Земле, так сказать — рая. А в итоге — ваши таблетки оказались ядом, который и вас отравил. Да и народ тоже…

— Ну, если про интеллигенцию — Вы не правы, — начал дискутировать врач, уже позабыв о долге.

— А в советское время приспособились и равнодушно и трусливо смотрели, как народ гноили в лагерях. А… — рукой махнул бомж на врача, что чуть не упал.

— А Солженицын, а многие диссиденты — это разве приспособились? — спросил гневно врач.

— Это единичные врачи от Бога, золотые руки. А в массе своей…

— Масса и привела к краху коммунизма! — перебил бомжа врач.

— Где привела? На кухонных пьянках? — усмехнулся бомж, достал бутылку из-за пазухи и предложил. — Выпьешь?

— Нет, извините, — отказался врач.

— Как хочешь, — бомж выпил из горла, потом посмотрел прищурясь на врача и сказал. — Интеллигент, вот ты меня презираешь.

— Да нет, что Вы… — не согласился врач.

— Презираешь. Где-то в глубине души ты ставишь себя выше меня. А, собственно, чем ты от меня отличаешься? А? Такой же бомж, — настаивал пьяно бомж. — Не так? Земля в России государственная, тебе не принадлежит. Дом твой или квартиру могут отобрать за неуплату, недра принадлежат олигархам. У тебя ничего нет! Даже душа твоя принадлежит массовой культуре, которую ты принимаешь дозами из магнитолы, сидя в Скорой, дома после работы, глядя в телевизор, потребляя суррогаты культуры, закусывая шоубизнесом и запивая пепсиколой.

Врач походил взад-вперёд возле бомжа, потом выпалил:

— А Вы, значит, свободны, аки птица!

— Я — свободен! — ответил бомж, — Потому что беден и ни к кому и ни к чему не привязан. А поэтому по-своему счастлив. Я не забочусь о пище, потому что Господь сам обо мне заботится, а забочусь токмо о душе, — сказал, испил содержимое бутылки и убрал её за пазуху.

— Да, ладно — не заботитесь, — сказал врач. — А сейчас чем занимаетесь? Не зарабатыванием на пищу?.. О душе… Душа, если уж говорить на Вашем языке, должна быть в чистом и здоровом теле, как в храме, а у Вас…

— А у меня вот здесь болит, и здесь, — показал на живот бомж. — Поэтому ты, как врач, давший клятву Гиппократу, обязан мой храм вылечить, а не проходить мимо.

Врач помолчал немного, собираясь ответить:

— Я могу сказать одно…

— Вот — истина! — перебил его пьяный бомж. — Тебе, доктор, за меня не заплатят.

— Я могу сказать одно — никакие лекарства Вам не помогут прежде, чем Вы не займетесь правильным питанием, гигиеной и отказом от алкоголя.

— Ладно, ладно, я понял, — кривлялся бомж. — Тебе за меня не начислят зарплату и премию, ведь у меня нет медицинского полиса, да и паспорта нет…

Врач достал из чемоданчика таблетки и предложил:

— Вот Вам но-шпа от спазм, вот анальгетик против болей, а это… — показал тёмный флакончик.

— Спирт? — обрадовался бомж.

— Нет. Йод.

— Надо же! — мотал головой бомж. — Заходи почаще, доктор. Теперь путь знаешь.

Врач захлопнул чемоданчик, собираясь идти, посмотрел вперёд на свет и усмехнулся:

— Ох, цивилизация!

— А что такое цивилизация? Америка? Европа? Где она? Китай может? Япония? Где критерий? — картавил язык бомж.

— Критерий — общечеловеческие ценности, — ответил врач.

— Ага. А-ля Джорж Буж. Типа мы выбираем президента коллегией выборщиков, а вам несём на крыльях ракет демократию.

— Общечеловеческие ценности — это как… жизнь, работа, права…

— Тогда ценности христианской цивилизации.

— Те ценности, которые несли на мечах крестоносцы, вырезая мусульман и евреев? Или ценности православной церкви с крепостным правом? — сказал врач и задумался.

Задумался и бомж. И так помолчали. Мимо проходили люди со своими мыслями, желаниями, заботами.

Потом бомж прервал тишину и тихо сказал:

— Видишь, доктор, ты сам не знаешь где головушку преклонить и во что верить, а пытаешься учить других, — и вытянул ладонь вперёд. — Вот он путь для России — подземный переход через дорогу этой так называемой цивилизации. Мы ещё не вышли из рабства крепостного, из рабства советского, но ещё никак не можем перейти к ней… И интеллигент не ты сейчас, а — я… Вот так сидим мы в России матушке, смотрим назад, на нашу историю, чешем затылок, играем в великое искусство страны нашей и ждем, как двуглавый орел с раскрытыми клювами, когда кто-нибудь от туда, — кивнул в одну сторону, — или оттуда, — кивнул в другую сторону, — кинет нам в кепку монетку. А там, наверху — развитые страны несутся, гудят…

— Но и у них пробки бывают, — улыбнулся врач.

— Бывают, — улыбался бомж. — А, может, это и есть наше предназначение — тихо так сидеть в туннеле и лелеять свой особенный путь России, типа богоизбранного народа…

— Что нет у России светлого будущего и так мрачно? — поинтересовался ехидно врач.

— Знаешь, как ты видишь светлое будущее, — медленно проговаривал слова бомж. — Повышение зарплаты вам, врачам. Каждый мерит по себе, но все мерят одинаковой мерой — деньгами.

— А чем мерить, извините? — выпалил врач. — Чем еще мерить достойную жизнь, как не деньгами? Я семь лет учился в медицинском институте, чтобы работать за сто долларов, когда в Америке санитарка в больнице получает в десять раз больше? Вот Вы не тем же мерите?

— Я и сказал — все мерят одинаково, — тихо сказал бомж.

— И в этом, значит, беда.

— Беда закончилась, когда Иуда за тридцать серебряников…

— Беда в России обратно пропорционально цене на нефть, — сказал врач.

— Беда прямо пропорциональна количеству желаний.

— Ну, это вечно и заложено в генах, — ответил врач.

В кармане у врача зазвонил мобильный телефон.

— Да, — ответил он на звонок. — Что? Умер больной? Как умер? Где я застрял… в пробке… в переходе… Я сейчас буду, — сказал последнее врач и убрал телефон, пожаловался бомжу. — Вот, я опоздал к своему больному. И он умер. А мог бы спасти.

— Не расстраивайся! — успокоил весело бомж. — Всех не спасёшь!.. Всё, что ни делается, всё к лучшему… Пути Господни не отмечены на мировой карте. Эх!

Врач постоял немного молча, думая о чём-то, потом вынул из чемоданчика флакончик спирта. Бомж на это вытащил из-за пазухи бутылку. Врач протянул чокнуться.

— Не чокаются, — сказал бомж.

— А… — вспомнил врач и выпил из флакончика, поморщившись.

Выпил своё и бомж.

— Спой, что ли, — попросил врач, дыша глубоко и быстро.

Бомж кивнул, поставил на землю бутылку, поправил баянные ремни и захрипел:

Я не видел, как забирается власть,

Но узнал я об этом из старых и жёлтых газет,

И я помню, как старый строитель мне тихо сказал:

Кто там был, того уже нет, того уже нет.

Моя карта мира висит на стене,

Я могу на ней ставить кресты,

Но не буду я знать, кто же был в той войне,

И куда улетали мосты.

И куда улетала от зарева ночь,

И зачем все летал орёл,

И как чьи-то руки воздвигнулись к небу,

И над кем-то сиял ореол!

Врач не слушал уже песню, отвернувшись от бомжа и разглядывая редких прохожих.

Пение закончилось и врач, повернувшись к собеседнику, не обнаружил его.

— Эй! — искал взглядом бомжа. — Товарищ, господин… как тебя… Уважаемый! Ты где? — смотрел по сторонам. — Чудеса!

Зазвонил снова мобильник.

— Да, — ответил врач. — Что? Правильно, что не успел? Почему? Дом взорвался? А чего — газ… теракт? Не знаешь? Ладно, иду.

И пошёл медленно и чинно, хмельно размахивая чемоданчиком, представляя себя Россией, которая в тишине и безопасности выбирается потихоньку — к свету.

ПИТЕР

Проснуться больным…

Выйти с похмельного утра на Мойку пивка попить, взять «Балтику» девяточку, заглотить одну, вторую в догонку — хорошо! Пойти бродить по сказочному городу и в прямом и в переносном смысле уже всем таким весёлым, мутным, на старых дрожжах настоянным. До Зимнего дворца дойти. Увидеть бедных студентов художников, рисующих физиономии — чёрно-белую двести рублей, цветную пятьсот. Дать себя, такого нарисовать за двести рублей худому гению, увидеть нарисованным себя в смехе, типа шаржа. Осердчав, двинуть художнику по морде, радоваться ему падающему со стульчика своего. Не радоваться подбегающим и набрасывающимся дружкам его с холстами и кистями, тяжело отбиваться от них. Митьки, блин, нашлись! Еле убежать. Правда, картину эту прихватить на халяву.

Вот она в кармане в четверо сложена — глаза на выкате, волосы взъерошены — рожа тупая, тупая — пьяная!

Эх, развлекалово бы — и найти ведь — прогулка на катере — солнце в зенки, ветер в харю — плыть уже на верхней палубе, затерявшимся среди китайских туристов. Нева в граните, мосты, Зимний дворец…

Поднять руки, пытаясь дотронуться до моста — дотронуться, но быстро убрать, потому что может оторвать. А что, если попробовать повиснуть? Но мост — вот он уже наводит темноту — задрать хлебало на железные конструкции — вах! А впереди — Дворцовый!

Дворцовый… Хорошо быть царем, как сказать холопу — пшёл, вон, дурак и самому себе торжествовать. А сейчас, демократия — пошлёшь кого куда и пипей ещё получишь. Правда, и цари получили… Жаль людей только — представить печально девочек княжон и цесаревича — штыками живых… Звери масонские!

В память обо всех мучениках российских и решиться на экстрим.

Готовиться — и никто не знает намерения, а может, лучше, никто не увидит, потому что все сидят впереди. По возможности сзади примоститься. Примоститься…

Готовиться, готовиться, наверно, так цари из золоченых окон Зимнего дворца лицезрели своими царскими оками на проплывающие суда, в величественной печали своей представляя там нетрезвого покорного слугу…

Приготовиться, поднять руки и ап! — повиснуть, его мать! Блин, перилом по спине катером получить и… обнаружить его уплывшим вперёд. Висеть на Дворцовом мосту! Алексашка, блин, Меньшиков, где твой кнут?

Почувствовать неприятно — жжение по заднице. И — сорваться в воду!

Ладно лето и вода боле-мене. Не вспомнить, как до берега доплыть — весь мокрым и чумным.

Как не потонуть? Может, алкоголь менее плотен, чем вода?

К мужикам, где мост разводят, забежать. И осушиться там и обогреться. Напиться палёной водки — династия у них такая добрая. Сохнуть, пить и слушать чудесный «Аквариум»…

Поблагодарить и выйти от них в белую ночь, одетую в разведённые мосты. Вот так и мотаться с надвигающимся, как туча очередным похмельем.

Ощутить сзади чью-то руку тяжёлую, словно медную на плече своём — иди ты!

Обернуться — мужика с усиками ряженого в камзол узреть. И внимать ещё словам его — что, мол, Галактион, тяжело тебе идти против рожна, что хулиганишь в граде моём — Петр Первый нашёлся! Высику, — услышать грозное. — И в Петропавловку посажу, козлина.

Надо ведь! Ряженый нашёлся, здоровый. Таких по Питеру бабки срывать на светлом имени минхерца полно — нарядятся и давай с честными китайцами фоткаться, да ещё блядей своих в Екатерин нарядят. Те намалюют полупьяные зенки и так, и эдак жопами крутят… Ух, гробы в Петропавловском соборе переворачиваются наверно…

Ох! Не спорить в положении своём, извините, сказать, больше так не буду. Разглядеть уста его, гада, смеющиеся, молвящие, — говорила свинья, что в грязь не ляжет, а подскользнулась и упала. Ещё слушать гадкое, — висеть тебе на рее. И наблюдать за ним, уходящим к блестящему коню. И проводить взглядом тяжёлые медные удары по мостовой.

Фу! Нерьвы, измученные солодом…

Но и это не всё! Вздрогнуть от подкатившего сзади такси, типа, — подвести что ли? Смотреть — мама дорогая, скелет! И стук костей, и голос его челюсти, сволочи такой — за мной очередь! Обернуться — разглядеть сзади приближение покойников — страх! Частью сгнивших, частью скелетов в кандалах. И крик жуткий их — на наших костях Петербург стоит!

Почувствовать приближение кондрашки! Трах! И нет Галактиона!

Сорваться с места и побежать на ватных ногах, не оборачиваясь, песню слюнявым ртом орать как БГ резаный на весь Невский проспект:

Прощайте, друзья мазохисты,

Я вышел вперёд, чтоб отдать эту честь,

Но те, кто стояли в строю пропустили сквозь строй.

А тот, кто стоял впереди,

Оказался мираж и растаял, как снег,

И сидя по шею в крови я хочу на покой.

Я помню, как было начало,

Как шили кольчуги, точили мечи,

Как Пётр открыл окно и сказал: вот он путь.

Окно оказалась стеной,

Стена из бетона, а крыша из льна,

И поднялся ветер, и крышу уже не вернуть.

А слева, с памятника своего — Гоголя свист и хохот расслышать! Не посмотреть, не почтить вниманием своим, а продолжать стремительное движение с песней:

Прощайте, друзья мазохисты,

Наш старый фрегат напоролся на мель,

И все, кто ныряли в волну уходили на дно.

А остров, что был впереди,

Оказался мираж и растаял, как дым,

И сидя на палубе нам лишь осталось вино.

Так бросьте же якорь на слово,

Здесь будет наш дом и наверное сад,

Мы скажем, что все что мы сделали стало судьбой.

И кто-то войдёт в нашу дверь,

И скажет: ну хватит — пришло время сна,

Теперь будут звёзды, теперь нам пора на покой.

Задохнувшись, еле-еле дыша с блевотиной изо рта добежать до Казанского собора, упасть, блин, и не вставать. К колонне прижаться, трясясь, и заснуть на всю светлую ночь…

И увидеть во сне попа Гапона в женском бальном платье. Слушать, гада, говорильню: Санкт Петербурху пусту быть… Петербурху пусту быть!

Показывать ему фигу до пальцев распухших — фигоньки вот… фигоньки!

А под утро радостно лицезреть вышедшего из Казанского собора одноглазого Кутузова, сиять от его поджопника Гапону, рукоплескать полёту попа чертыхающегося куда-то на Запад.

Ну, тут и проснуться… Снова больным…

РОТ

Тыркин зевнул. Осенним вечером четвёртого ноября уставший от посадки картошки, сидя на диване с третьей бутылкой пива и наблюдая по телевизору речь президента по случаю праздника. Не то, чтобы это ординарное событие стало из ряда вон выходящее, чтобы о нём писать рассказ. Просто после данного действия у сего гражданина нашей страны не закрылся рот. Он сперва пытался помочь челюсти сомкнуться руками. Не получилось. Ещё и больно было. После он попытался клин клином выбить — сильнее открыть рот, потом закрыть, но рот так ещё больше открытым и остался.

Тыркин позвал с кухни жену, которая — дура — начала смеяться, и тоже осталась с открытым ртом. Они так вместе сели на диван, помычали друг другу своё, и договорились срочно ехать в поликлинику, благо автомобиль Тыркина стоял возле дома.

И надо же так было случиться, что на дороге в больницу, их остановил работник безопасности дорожного движения. Он прележно останавливал спешащих автомобилистов и проверяли их на предмет наличия запрещенных веществ в организме. Увидев раскрытые рты сидящих в машине, гибэдэдэшник сам открыл рот. По протоколу ему смеяться было нельзя, но он не выдержал и — дурак— рассмеялся. Да так, что тоже остался с открытым ртом.

Жена Тыркина со знанием уже этого дела мычанием позвала доблестного работника дороги внутрь транспортного средства, и тот мычанием согласился.

Так они и вошли в троём в приёмный покой поликлиники — с открытыми ртами. А товарищ сержант ещё и с прибором контроля алкоголя в руке.

Медсестра, в свою очередь, тоже не выдержала появления этой троицы и — дура — начала смеяться так, что мало того, что также осталась с открытым ртом, но ещё и свалилась со стула.

Она по внутреннему телефону неимоверными голосовыми усилиями вызвала врача и тот, пришедши, тоже начал смеяться над горе-пациентами со смешно открытыми ртами.

И тут бы можно было приукрасить рассказ, сообщив, что и врач остался с открытым ртом. Ан нет. Такого, увы, не случилось. Но случилось другое. В это время в приёмный покой ввезли на каталке парализованного мужика. Только глаза у него ворочались в глазницах, более ни чего не двигалось. Увидев в приёмном покое троих людей с открытыми ртами и смеющегося врача, его прорвало на смех. Да так, что передёрнуло, он упал с каталки, сам поднялся, подпрыгнул и начал ходить по кабинету, радуясь исцелению и благодаря и целуя своих спасителей.

Вот так. А врач прямо в приёмном покое вправил челюсти троим горемыкам и те поехали домой. Сержант на радостях даже не стал требовать у Тыркина подышать в трубку, попросил только довести его до места службы.

Вот такая непридуманная история, позволяющая сделать вывод, что во всяком неприятное деле можно найти положительный момент.

САЛОН КРАСОТЫ

Юрий Юрьевич давно уже собирался в парикмахерскую, год прошёл, как стригся последний раз. Да, так раз в год по весне он и стригся. С юности ещё носил длинные битловские волосы, привык к ним, привык к усам, зрительно увеличивающим маленькую верхнюю губу. И вся эта красота вкупе с фетровой шляпой, большими тёмными синими очками и пальто горделиво выделяли Юрия Юрьевича из советской толпы. Так со своей гордостью он и прожил до средних лет без жены, без семьи — один.

— Как стричься будем? — спросила садившегося в кресло Юрия Юрьевича маленькая худая женщина-парикмахер.

Юрий Юрьевич вопросительно посмотрел на неё — мол, что, значит как — как всегда «молодёжную», но, услышав, как парень рядом заказал себе «теннис», тоже сказал:

— Теннис мне!

— Парикмахерша мотнула головой и накрыла тело Юрия Юрьевича зелёной простынёй. Потом она взяла в одну руку расчёску, в другую несуразные ножницы, начала расчёсывать шевелюру Юрия Юрьевича и скрежетать ножницами.

— Ну, вот, Андрюша, — сказала она минут через пять молодому парикмахеру, который стриг рядом парня под «теннис». — Мой Бэу вчера заявляет: мол, при разделе имущества я люстру заберу, сервант заберу, ещё чего-то там заберу, представляешь?

— Ну, — протянул Андрюша, изящно крутя ножницами в воздухе. — А ты что?

— А я сказала: фигушки вот, всё ему забрать, как же!

— А он?

— Хм, а он: приду и заберу, потому что это я заработал своим нелёгким таксистским трудом.

— Ха! — выдохнул широко открытым ртом парикмахер Андрюша. — Таксистским трудом! Знал я одного таксиста, так он сволочью оказался, за копейку мог удавиться. Любое телодвижение измерял деньгами, гад такой! — и Андрюша начал интенсивнее поглаживать обеими руками своего клиента по волосам. Потом стал зачёсывать и состригать ему волосы сзади.

— У Вас очень красивые волосы, Вы знаете? — сказал он клиенту.

Парень ничего не ответил ему, только покраснел и увёл глаза от самого себя в зеркальном отражении.

— Ага, жалко даже состригать их, — продолжил настырный парикмахер.

Парикмахерша Юрия Юрьевича поему-то усмехнулась и сказала:

— Андрюша, ты всех клиентов у нас испугаешь.

Андрюша ничего ей не ответил и продолжил своё дело. Так продолжалось ещё минут пять, после чего парикмахерша почему-то начала неприятно шмыгать носом.

— Вот так! — сказала она дрожащим голосом. — А евонная мамаша, моего Бэу, тоже заявила, что и Вадика она заберёт к себе, мол, я некудышная мать, представляешь, Андрюш.

Так она всхлипывала, пытаясь одновременно стричь и вытерать навернувшиеся слезы рукой с ножницами и в один такой момент ткнула Юрию Юрьевичу ими в глаз.

— Ай! — сказал Юрий Юрьевич, — чего Вы!

— Ой! — ойкнула парикмахерша. — Извините, ради Бога!

Юрий Юрьевич зажмурился, поморгал и застенчиво улыбнулся.

— Ничего! Вроде видит.

Парикмахер Андрюша и его клиент парень засмеялись, но тут же остановились, потому как неудобно стало перед Юрием Юрьевичем.

В следующей пятиминутной тишине продолжилось стрекотание ножницами. Потом Андрюша кашлянул и сказал своему клиенту:

— Виски прямые или косые будем?

Парень пожал плечами, рассмотрел себя в зеркале, покрутив головой, и выдохнул:

— Да, прямые, пожалуй, ага.

— Знаете, — протянул ему Андрюша. — Вам вообще пойдёт без висков, эдакая американская причёска, как у здоровенных потных нигеров в боевиках.

Парикмахерша пискнула.

— Фу! — сказала весело она. — Потные нигеры, гадость какая.

— Да, — вдруг сказал Юрий Юрьевич, заинтересовавшись темой. — Эти американские боевики одна пошлятина. Принижают великие ценности до своих низменных размеров. Вот и наши современные деятели начали снимать такую же мерзость. Включишь телик, а посмотреть и нечего, одни убийства и секс. То дело наше советское кино, где чистые и светлые отношения между мужчиной и женщиной. Где ж такие сейчас найти? — Юрий Юрьевич посмотрел в зеркале на свою парикмахершу, на Андрюшу и его клиента.

Но никто из них не знал где найти такие отношения сейчас, потому никто ничего Юрию Юрьевичу не ответил. Только парикмахерша вздохнула глубоко и представила, что к чистым и светлым отношениям неплохо бы ещё было добавить чуточку интима.

— Любви бы побольше! — сказала она об этом.

— Да, — согласился о своём Андрюша и, подбрив клиенту опасной бритвой шею, добавил. — Стоим мы как-то рядом на автобусной остановке с другом, стоим и разговариваем, и — ливень хлынул во всю. И все, кто стоял забежали под навес. А нам хоть бы что, дождь не замечаем, только за руки держимся, обнялись. И все, кто пробегают мимо — сырые, мокрые нам завидуют. Вот такая была любовь, что и дождь не замечаешь.

Андрюшин клиент покашлял, поёрзал в кресле.

— Не отстраняйтесь, пожалуйста, а то я Вас порежу, — сказал ему серьёзно Андрюша.

Клиент притих, только глазами в зеркале начал пристально следить за движениями андрюшиных рук, которые ещё немного подравняли чёлку, смахнули кисточкой с лица состриженные волосинки и сняли простынку.

— Двести рублей, — сказал Андрюша.

Клиент встал и достал бумажник.

— Дурь это всё, — сказал он, расплачиваясь. — Нет никакой любви, а есть вот бабло.

— Да уж, — сказала ему многозначительно парикмахерша. — Как в анекдоте — любовь придумали русские, чтобы своим бабам деньги не платить. Так пойдёт? — спросила у Юрия Юрьевича о его чёлке, на что тот кивнул головой.

Она начала подбривать шею Юрия Юрьевича, потом и щёки.

— Андрюш, — предложила коллеге. — Хочешь, я тебя познакомлю с одной девочкой? Сказка. Фигурка, как у Дюймовочки. Ноги от шеи, грудь вот така…

Вдруг Юрий Юрьевич ощутил в левом ухе резкую боль и рефлекторно зажал его рукой.

— Ай-йа! — вскрикнул он сипло.

— Что, что? — крикнула и парикмахерша и увидела на своём клиенте кровь.

— Ай! — крикнула она сильнее, когда увидала на полу ухо Юрия Юрьевича.

А он вскочил с кресла и начал бегать по маленькому залу. Все застыли и смотрели на Юрия Юрьевича, не зная, что предпринять в этой ситуации.

Но вот Андрюша спокойно поднял отрезанное ухо и бросил его в умывальник. Потом остановил стонущего Юрия Юрьевича и усадил назад в кресло.

— Что же Вы так? А? — причитал Юрий Юрьевич. — Как же Вы так?

— Послушайте, послушайте! — призвал его Андрюша. — Вот выпейте быстрей, — засунул в рот Юрию Юрьевичу флакон с туалетной водой.

Юрий Юрьевич почему-то послушался, быстро выпил целый флакон и громко при этом рыгнул.

Парикмахерша, с самого начала стояла с открытым ртом в шоке, тут очнулась и начала шёпотом что-то причитать.

— Смотрите-ка! — сказал весело парикмахер Андрюша. — Вам идёт так!

— Как? — не понял испуганный Юрий Юрьевич.

— В бинте. Ну-ка! — Андрюша достал из тумбочки курительную трубку и вставил в рот Юрия Юрьевича, сказав при этом, — но чего-то не хватает, или скорее, что-то лишнее.

Он поднял валявшуюся на полу брошенную парикмахершей кровавую бритву и быстро сбрил Юрию Юрьевичу усы.

— И кто теперь скажет, что это не Ван Гог! — воскликнул Андрюша.

— Как? — не расслышал Юрий Юрьевич.

— Ван Гог! Писатель, фу, этот, художник! — сказала весело парикмахерша.

И они с Андрюшей засмеялись.

— А я даже и денег с Вас не возьму, чего уж, — замахала руками парикмахерша.

— Да и вообще нечего с него брать деньги никогда. Приходите к нам задаром стричься! — предложил Юрию Юрьевичу Андрюша.

— Вот подфартило! — воскликнул клиент Андрюши, — может, и мне ухо отрежете, и я буду тогда бесплатно стричься.

И снова все засмеялись. Даже пьянеющий Юрий Юрьевич.

Из салона красоты он шёл домой с перевязанной головой, даже шляпу не надел, просто специально забыл её в салоне красоты. Во рту держал курительную трубку. Он был весел. Ему нравился его новый образ великого живописца. Он думал о том, что в жизни даже неприятные моменты нужно использовать положительно и превращать себе на пользу.

Юрий Юрьевич достал из кармана пальто кровавый пакет, достал из него отрезанное ухо, выбросил пакет в мусорную урну и, повесив ухо за мочку на мартовскую ель, пошёл домой, представляя, как его ухо начнёт новую самостоятельную жизнь, сравнимую с жизнью гоголевского носа. И, возможно, он, Юрий Юрьевич даже встретит своё ухо на улице, но, как будто не узнает его, радуясь своей жертвенности. Ведь в добрых делах пусть одна рука не знает, что творит другая. И он, Юрий Юрьевич, подставляя лицо тёплому весеннему солнцу, затягивался несуществующим дымом своей трубки и верил, что пожертвовав свое тело для новой жизни, теперь будет стоять на вершине добродетели, которая и называется — любовь.

СЕКТА

— Добрый день! — радостно воскликнула девушка в чёрном плаще и белом платке с маленьким рюкзачком за спиной. Она двумя руками прижимала к груди несколько журналов. — Не уделите мне несколько секунд? Пожалуйста! — и продолжила мило улыбаться.

Рома, шагая по улице Большая Покровка на лекцию, задумавшись над тем, какой будет следующий айфон, на просьбу девушки остановился и кивнул головой.

— Как Вы думаете? Грязь — это хорошо или плохо? — спросила девушка.

— Плохо, конечно, — не задумываясь ответил Рома.

— Да, конечно плохо, вот, например, посмотрите, — она кивнула на брусчатку. — Сколько не убирай, сколько не мети, а всё равно никогда от грязи не избавишься.

Рома задумался.

— Ну, да, — согласился он. — Так будет всегда. Грязь налетает, её моют…

— Верно Вы сказали, — радовалась девушка. — Всегда в этом падшем мире. Но есть место, где чисто всегда!

— Всегда? — понравилось спорить Роме. — Так не бывает, чтобы абсолютно чисто, разве что в вакууме.

Девушка развернулась один из журналов и показала Роме картинку со счастливой семьёй в окружении деревьев и всяких животных.

— Есть такое место. Хотите узнать, где оно находится?

— Сказки всё это, — сказал Рома. — Ладно, извините, мне некогда.

— Ой! — как испугалась девушка. — Прям чуть-чуть! Вы ведь как раз тот человек, который понимает суть всего происходящего.

— Какой человек? — не понял парень.

— Много людей, подавляющее большинство живут среди всякой ерунды, им подсовывают вещи совсем плохие и браковые.

— Это точно! — усмехнулся Рома. — Все только и делают, что ляпают жалкие подделки под эппловские шедевры.

— Вы умнейший человек, можно сказать мудрейший, что в наше время редкость, — льстила девушка. — Вот, почитайте, узнаете много нового, того, что именно нужно Вам.

Она сунула Роме в руку журнал.

— Вот мы, — продолбила тараторить девушка, — молодые люди, собираемся и общаемся. Мы очень ценим таких умных и красивых людей, как Вы. Приходите к нам, не пожалеете, у нас интересно и весело.

— А про компьютеры тоже говорите?

— Конечно! Почитайте наш журнал, там обо всём. Вы очень продвинутый молодой человек. Мы, девушки, таких любим, — сказала девушка, подмигнула и добавила. — А меня Нина зовут.

— Рома, — представился застенчиво Рома. — Ладно, почитаю, — и пошёл.

— Всего доброго, Рома, — попрощалась Нина. — Я тебя очень жду!

Вечером Рома открыл красочный глянцевый журнал и прочитал несколько статей о том, какие в мире есть нехорошие вещи: наркомания, пьянство, табакокурение. Рома согласился с авторами, потому, что сам не курил, а пиво пил иногда с однокурсниками. Но больше всего Рому заинтересовала статья о том, что у некоторых жителей планеты Земля в огромном космосе имеется своя планета, на которую он переселится после окончания земных дней. Но только у некоторых. Тут же была фотография юношей и девушек в чёрных плащах. Рома тут же представил Нину, только без плаща, обнажённой, но с рюкзаком и в платке, стоящую посреди зарослей светящихся растений, таких, как в камероновском фильме «Аватар». Но не синюю, как тамошние жители, а почему-то розовую.

На каждой странице журнала была печать с приглашением на собрание в клубе, адрес клуба и время. Как раз завтра было такое собрание. Рома решил сходить.

В актовом зале клуба собрались уже люди. Рому очень поразила доброжелательная обстановка, что здесь царила. Все ему улыбались, некоторые подходили, приветствовали и похлопывали по плечу. И Нина с каким-то парнем подошли, они взяли Рому за руки и усадили между собой. А Нина даже сказала, что уже никуда его теперь «из этого рая» не отпустит.

Собрание началось с того, что один мужчина, «старший брат» вышел на сцену и обратил внимание всех присутствующих на Рому, назвав его братом и поздравив с этим его преобретением новых друзей и новой семьи. Собенно понравилось парню сообщение о Роминой планете. Ведь оказалось, что всегда скрывалось, что и у него, скромного студента Ромы в далёком космосе есть своя планета, куда он непременно, если будет общаться со своими новыми братьями и сёстрами и возрастать духовно, обязательно переселится и где будет всего вдоволь — и еды и красивых девушек. И Роме очень захотелось на эту свою планету вместе с девушкой Ниной. Потом пригласили на сцену Рому. Он поначалу стеснялся, но поддерживаемый всеми рассказал о своей университетской жизни, в которой, как оказалось не всё так хорошо. Даже совсем не хорошо. Да и он сам догадывался, что это так.

Потом пели красивые песни, хлопали в ладоши, смеялись. Совсем не так, как в унылом университете. Совсем не так, как в общаге, как в этой серой однообразной жизни, где иногда пробивается свет от презентаций купертиновских новинок.

На следующий день после собрания Рома не пошёл в университет, потому что уже не хотел принадлежать к этим людям, «этим гоям», которые погрязли во всех мыслимых пороках. Студенты сплошь все пьяницы, курят траву, слушают дьявольскую музыку. Преподаватели взяточники и тоже пьяницы. Ещё этот ЕГЭ придумали, чтобы коррупции больше было. Друг друга все ненавидят, только создают вид дружеской обстановки. И завидуют ему, Роме, его новенькому четвёртому айфону. Который он уже собрался подарить хорошей девушке Нине.

Хорошей на столько, что она уговорила «старшего брата» специально для Ромы провести сразу на следующий день ещё одно собрание и «по блату» с большой скидкой записать Рому на курсы.

На следующий день Рома, взяв всю свою степендию, отправился на собрание. Он шёл по Большой Покровке, думая от том, что вчера он жил не правильно, что наконец-то он нашёл то, что наполняет жизнь смыслом, свою «организацию», которая поможет ему в этом пасмурном небе обнаружить свою планету. Лучшую, чем эта падшая Земля, во много раз лучшую.

СИНИЙ РАССКАЗ

Коснуться холста, тронуть бирюзой рождающееся море, нанести пену на голые камни и ждать движения этого мира по законам красок и фантазии. Отойти несколько, забыть о лишнем вокруг и снова туда — творить свой образ, своих мыслей, своего видения как должно быть или как есть. Наслаждение мазками, удовольствие от запаха, овладение временем.

Муха села на холст. На самое ещё не высохшее солнце — кыш!

Прилипла ещё поганка. И той же кистью её на пол спихнуть.

Фу, гадость, вот и сдохни на полу вся желтая.

Да еще наступить тапкой, падла.

И опять — мазок.

И снова — шедевр.

Шедевр!

Ее улыбка, ну Джоконда — в московской квартире, рядом с Кремлём.

Его огни — ну-ка — выключить свет, выйти на балкон — его огни — не привыкнуть наслаждаться.

Закурить, выпустить дым и ощутить снова свою близость ко власти и свою причастность к Истории.

Уйди, уйди — что эти мухи пристали на краску, на запах что ли. Они тоже здесь близко к Кремлю, не понимают, дуры.

Но — соточку пора, и творить. Сколько ей дать? Двадцать пять, да; а ей сколько дать, картине — просить двадцать пять баксов, нет — тридцать, пожалуй.

Прошла. Всё-таки скорее подделка. Какая гадость пошла эта водовка, травят человека ни за что — один ацетон.

И — коснуться холста, тронуть золотом её волосы, нанести легкую вуаль света над головой и ждать объяснения своего в любви ей когда проснётся она со слезами в глазах, с дрожью в теле, с теплым дымом сигареты. Эх, Сезанн бы видел — оценил бы, а и самому ясно, что шедевр!

И последний штрих — жирно, в нижнем правом углу вывести свою причастность белым: «М.Ш.»

Хватит что ли, вроде как — ну, чего краски изводить, итак какие цены поганцы ломят. Ну, гениально, а! Кто бы знал, да мало и знают, пока мало, на время придёт, его время ещё не настало, и тогда на весь мир — опять на балкон подышать, душно — сигарету вынуть из пачки, прочитать тысячный раз «соверен» — на весь мир известность — зажигалкой чиркнуть — и в этом Кремле, а может где и выше — прикурить, затянуться, выпустить дым — заслуженно, но с опозданием — еще затяжка — назовут великим и наградят — пепел щелчком стряхнуть с балкона. Да, подарить себя миру, пожертвовать временем, здоровьем — что водку-то просто так пьет — жертва — оценят, оценят!

Президент уже спит может, или тоже, в муках творческих. Страной руководить — не картину писать — масштаб! Он один, а нас сто пятьдесят миллионов. Смотрит, может Борис Николаич в окно сейчас во-он в то, что есть где-то вот недалеко такая величина в искусстве, из этих тысяч одна и никто про неё не знает. Мало кто знает.

Эх, блин, не жалеть себя!

Пойти соточку.

И хорошо ведь — достигнуть этого катарсиса, кайфа от своего творения — дух захватывает от самого себя — творец! Творец своего мира и властитель, куда захочешь мазок — туда и ткнешь. Где критики, ха? А, черт, опять эти мухи, не дают высохнуть, гады. Кыш!

Закрыть балконную дверь от мух.

Сотый раз взглянуть на холст, и отсюда, и ближе, и так. Представить его в Эрмитаже, нет — в Лувре, или на Сотбисе.

Тридцать баксов — это сейчас, а через… Миллионы, эх, нет гения во времени своём.

И эта квартира, так как есть с цитатами великих на стенах, с пейзажами церквей, свечей, святых будет музей вся, и кухня… Сколько там осталось?

Долить из бутылки в кружку, выдохнуть, выпить, закусить куском черного хлеба и опять к картине, нет, на балкон — еще покурить.

Зачастил что-то под конец. Ну и всё уж: картина всё и родимая всё. Отдохнуть уж — закон.

Как та бабка на Арбате: в завод вас нет сталь варить, машины делать, страну-мол подымать, рисульки свои только малевать, вот простота, и ведь самое обидное, что таких миллионы! Рисульки… Сама и песни небось поёт и бирюльки любит навешивать — тоже искусство. Да чего, не стал ведь ругаться, мало ли всяких ходят. Просто смешно.

Искусство… Оно заменило рай после изгнания прародителей, тоска наступила, реальность видимая глазами серая и пустая; хочется иллюзий, цвета, красоты.

Пивка бы кружечку.

Оглянуться назад, нет, не оглядываться — затылком ощутить присутствие шедевра, затянуться последний раз, щелчком среднего пальца стрельнуть окурок и наблюдать дугу огонька до самой земли, услышать чью-то ругань внизу и не обратить внимания.

Уйти с балкона, закрыть дверь.

Лечь отдохнуть.

Полежать с круговертью катарсиса в голове, может быть заснуть, заснуть, может не…

Оно как холст — синее небо, натянутое на раму горизонта, мазки Ван Гога, непременно Винсента. «Тео, Тео!» — слышишь и под ноги взор — где бы трава, а краска. И ноги отрываешь, и висишь, и летишь уж — куда? И миг — ты птица, и рядом птицы — воронов стая. Ты чувствуешь — свой. Ты видишь вдали других птиц, ты хочешь — есть.

Они сидят у своих полотен, с мольбертами и кистями, в шляпах и без шляп, в фартуках и без фартуков, ближе и ближе. Твоя стая бросается вниз и ты, увидев на одной из картин подсолнухи, врезаешься в них клювом.

Ты знаешь, что они нарисованы, но не хочешь верить в это и рвешь и кромсаешь холст.

«Это ты, Тео?» — спрашивает рядом гусь.

И ты падаешь на землю, нарисованную, еще не застывшую в масле землю и становишься человеком.

«Ты не Тео», — говорит он тебе и его кисти становятся ножами и он вонзает их в тебя.

И ты бежишь и смотришь — за тобой бегут все — павлины, пингвины, цапли, страусы и вороны летят, и ты бежишь, и не можешь тронуться с места. Страх, страх, безысходность…

Проснуться внезапно, обрадоваться, что это был сон, обрадоваться ещё, что сон прошел, понять конец сна, не открывать глаза, потому, что так спокойней. Полежать несколько минут, понять, что все равно нужно вставать, потянуться, открыть глаза, испугаться света, снова закрыть, сесть на кровати, потереть глаза руками, наконец, открыть их, увидеть знакомое, обрадоваться снова, вспомнить, что пора на рынок.

Они забили, куранты, сколько?

Девять. Новый день, прелесть.

Так, одеться, умыться.

Пивка бы кружечку…

— Сколько?

— А ты сколько?

— Твое?

— Мое?

— Правда?

— Да иди ты на…

— Ладно, старик…

Открыть зонт, услышать грохот дождя, ощутить присутствие своих картин за спиной на заборе, наблюдать за промокшими прохожими. Открыть, наконец, ещё пивка. Отпить, выпить, допить, бросить к забору «толстяка»

Постоять под дождем, открыть, выпить ещё пивка, увидеть черный мэрс, наблюдать за движением чёрных тел из него, смотреть на приближающиеся фигуры в костюмах, отвести глаза от глаз толстого впереди.

— Сколько, э-э, твое?

Сказать нехотя:

— Мое.

Подождать реакции.

— Десять.

— Чего, — и самому подумать — чего?

— Ты чё, эта, баксов!

— Да, — мгновенно ответить, не думая ни о чем. Но вдруг почему-то сказать:

— Пятьдесят!

— Ну-у! — услышать. Выждать тишину, опять услышать:

— Тридцать!

Но почему-то сказать, отпив пивка:

— Иди ты!.. Нет! Не тридцать, не дешевле ста-а!

Увидеть удаляющихся людей, смотреть на уезжающий мерседес, перевести внимание на дождь, на барабан по зонту.

И слиться с дождем этим шумом, этими каплями, срывающимися с зонта, стать дождем, забыть имя свое, забыть, что человек и смотреть, как рисует дождь на асфальте, траве, стенах домов и увидеть полотна облаков на небе и картины луж. Кто делает эти краски, где купить эти холсты, сколько стоят эти картины? Тридцать, пятьдесят, сто …

— Сто! — увидеть опять того толстого из мэрса.

— Не продается, — ответить спокойно.

— Как это не продается, ну, блин, сто пятьдесят.

Качать головой.

— Двести.

Качать.

— Ну, сколько?

— Нисколько.

Ощутить удар, почувствовать боль в лице, упасть в лужу, увидеть, как уносят картину, как уезжает автомобиль, увидеть плывущую стодолларовую банкноту. Достать её из лужи, положить в карман, забрать картины, пойти домой. Нет, не домой, за водкой.

И никогда больше не продавать картины, а на что жить?

Не продавать — насытит, напоит, тот, кто нарисовал сущее. Перекладывание, перемазывание красок его; кто сделает лучше этого дождя, облаков, моря, солнца! Кто напишет лучше эти руки.

Посмотреть миллионный раз на руки, вспомнить ощущение кисти, движение кисти, радость прикосновения к холсту, счастье рождения нового творения.

Никогда не продавать, не оценить…

Прийти в парк, сесть на лавку — уже высохла, долго искать чем открыть, не найдя открыть зубами; долго искать куда налить и не найдя, отпить из горла; долго искать чем закусить и не найдя не закусывать. Одновременно с сигаретой подумать, что это последняя бутылка в жизни, что больше ни-ни.

Посмотреть на лежащие на лавке картины, вспомнить, что вдохновения нет, а есть лишь воля, понять, наконец, что обиды нет, обрадоваться своему призванию, обрадоваться вдвойне своему таланту, выпить за это еще из горла, затянуться еще «совереном» и — умереть.

Удивиться своему состоянию, почувствовать лёгкость и страх, встать с лавки, отойти, нет, отлететь, посмотреть на себя со стороны, заметить упавшую из руки сигарету, пожалеть о недопитой бутылке. Увидеть какую-то прохожую, услышать её крик, наблюдать за подбежавшими прохожими, пытаться им говорить, чтобы не трогали картины. Увидеть, как кто-то ударил кулаком по груди лежащего себя. Почувствовать смену реальности, ощутить полет по ультрамариновому туннелю, осознать безтелесную форму бытия, открыть другой мир. Схватить его краски, созерцать их совершенство, восхищаться мастером, увидеть мастера. В бесконечном свете, в неизреченной радости.

«Где твое ремесло?» — как будто услышать.

«Там, на лавке в парке», — как будто сказать.

«Иди же туда» — окунуться в этот голос.

«Не хочу» — подумать, и услышать, и увидеть полотна своих дней и удивиться серости тонов их. И увидеть рядом Винсента с перевязанным ухом.

«Ты — доктор Гаше?» — заметить страдание в глазах. — «Ты не доктор Гаше.»

«Иди же назад» — снова приблизиться к словам, снова очутиться в лучах, ощутить в груди боль и увидеть над собой прохожих.

— Ну, теперь до ста лет проживет! Эй, художник от слова худо, выпьешь?

Покачать головой, подняться, сесть, почувствовать головокружение, спросить:

— Что со мной?

Услышать:

— С днем рождения, с того света вернулся!

Не обращать внимания на рассматривание прохожими полотен, быть беспристрастным к возгласам восхищения, ответить на «это гениально»:

— Фигня.

Ответить на «сколько за нее хочешь»:

— Не продается.

Подумать, потом ответить на «подаришь?»:

— Конечно! Всем Вам, берите!

Потом улыбнуться и сказать:

— Спасибо.

Потом встать, потихоньку пойти домой, нет, просто куда-то пойти, вдруг услышать сзади голос прохожей: «постойте», вдруг увидеть её подбежавшую.

— Вот, возьмите, это от нас, нет, не за картины, просто как от поклонников Ваших. Как Ваше имя, где Вы живете, я Вас провожу.

Улыбнуться какому-то новому видению окружающего, какому-то необъяснимому состоянию, лёгкости в душе, сидящим на лавке прохожим, этой женщине.

— Имя?.. Не знаю. Настоящее не знаю.

И пойти теперь уже домой, в пустую квартиру, ближе к Кремлю.

ЧЕРНАЯ ДЫРА

Отпуск в апреле — не то, не сё. Как на перроне, когда проехавшая зима ещё гудит вдалеке, а весна только-только медленно подъезжает и я, стоящий на платформе времени — жду её. А в месте с ней чего-то — счастья?

Отпуск весной — это значит, что следующий будет осенью и ждать придется полтора года.

Время, ах, время! Эта вязкая противная субстанция, словно дёготь, в которой вязнут люди, пытающиеся вырваться, но всё тщетно и чем больше движений, тем сильнее вязнут.

Что мог предоставить мне для апрельского отдыха город мой, вылезающий сонно из зимы и перешедший недавно на летнее недосыпающее время — мокрое выцветшее объявление на уличном рекламном кубе — полёт сквозь звезду.

Почему бы и нет, решил я и нашёл заявленный офис турфирмы.

В офисе за столом сидела полная девушка с гладко причесанными тёмными волосами, заканчивающимися сзади маленьким хвостиком. Она была, не смотря на полноту очень элегантной и симпатичной в своём строгом костюме, и я, как всегда бывает перед красивыми женщинами, даже немного поначалу оробел.

— Здасьте. — выдохнул я.

— Здравствуйте, — поприветствовала она и обожгла меня таким взглядом, что я даже забыл, что хотел сказать.

— Я это… по рекламе, — нашёл я слова с трудом.

— Проходите, — показала она на кресло с другой стороны стола.

Я прошёл и сел.

— Вот… — начал я неуверенно, — Вы от Роскосмоса предлагаете аттракцион — полёт сквозь звезду?

— Сквозь солнце — это уже не модно! — возразила, улыбнувшись, она. — Это старая реклама. Кнопка сезона — полёт сквозь чёрную дыру!

— Дыру? — не понял я.

— Да, — подтвердила она. — Чёрная дыра — это такая область в пространстве и времени, возникающая из-за очень сильного искривления пространства и изменения характера течения времени в стремительно нарастающем гравитационном поле. — словно школьная отличница отрапортовала девушка.

— Сильно! — сказал я восхищённо, всё равно ничего не поняв.

— Научно! — сказала она, — Вот, — протянула рекламку, — новая.

Я, забыв от смущения посмотреть на бумагу, положил её в карман рубахи.

Некоторое время мы молчали. Я — потому что опустил взгляд и осматривал её стол — детальная модель старенького корабля Союз, туристические проспекты, разноцветные рекламные листовки и канцелярские принадлежности. Она молчала, потому что наблюдала за моими наблюдениями.

Я разглядел под кораблём рекламный проспект — снизить лишний вес без проблем! Девушка тоже заметила мой интерес и быстро убрала лист в стол.

— Вы подписываете контракт, где указываете, что не имеете моральных и финансовых претензий в случае непредвиденных обстоятельств. — сказала она и достала из стола бланк контракта.

— Каких? — спросил я про обстоятельства.

Девушка посмотрела мне в глаза так, что я не выдержал, отвел взгляд.

— Ну… в смысле, если не вылечу? — начал оправдываться я за неуместный вопрос.

— Всяко бывает, — ответила она грустно. — Это как русская рулетка. Может вырвешься, а может и нет.

— И это всяко часто бывает? — то ли волноваться по этому поводу, то ли шутить не знал я.

— Молодой человек! — сказала она уже серьёзно. — Статистика — это коммерческая тайна нашей фирмы!

— Понятно… — вздохнул я печально по новому этому делу.

Пока она писала я начал расспрашивать, полагаясь на её осведомленность.

— Скажите, а это страшное тяготение нельзя никак победить?

— Почему же… Можно. — не отрывая взгляда от бумаги, ответила девушка, — Например, свободным падением.

— Невесомостью?

— Ага, — подтвердила она.

Один из её маленьких пухленьких пальчиков на правой руке — средний обрамлял перстень с перламутровым лунным камнем. А отсутствие кольца на безымянном навела меня на счастливую мысль о её женской свободе.

— А эту черную дыру можно сделать искусственно? — я начал лезть со своим любопытством, разглядывая переливы лунного камня.

— Вполне, — ответила она и почему-то усмехнулась, мельком взглянула на меня и снова уткнулась в бумагу. — Для этого надо сжать любую массу до размеров гравитационного радиуса. А потом эта масса сама будет сжиматься к сфере Шварцшильда, испытывая гравитационный коллапс…

— Извините, какого радиуса-сферы? — не понимал я.

— Радиуса гравитационного, при котором масса превращается в черную дыру, — сказала девушка и посмотрела на меня как учитель на плохого ученика также серьёзно. — Например, этот радиус у Земли равен одному сантиметру. А чтобы превратить в черную дыру, например…

— Гору, — предложил я быстро.

— Ну, гору. Пришлось бы её сжать до размера атомного ядра… — объяснила девушка и улыбнулась.

По окну как маленькие метеориты застучали дождевые капли, оставляя разнолучевые кратеры, превращающиеся тут же в марсианские борозды. И вот уже всё окно стало похоже на размазанную газовую поверхность Сатурна.

— А в этой дыре, извините, вообще невозможно существовать? — всё хотел разузнать я побольше.

— Нельзя. — покачала головой девушка. — Там время течет по-другому, медленней. Можно сказать, что там оно вообще не течет.

— Чего же там — вечность? — глупо предположил я.

— Там… как бы Вам объяснить… — задумалась она. — Время объединяется с пространством в одно четырехмерное пространство-время и искривляются в воронку, а в самом центре они распадаются на кванты.

— А… А если ну… теоретически предположить, что там можно быть. — не унимался я. — вылететь от туда вообще никак нельзя?

— Молодой человек! — серьёзно сказала девушка, нахмурив брови. — Оттуда даже свет не вылетает. А сквозь… что, собственно и предлагает наша фирма — можно, используя энергию самой чёрной дыры для ускорения в надсветовую скорость… Ну, если уж ответить на Ваш конкретный вопрос… Существует так называемая вторая космическая скорость…

— Я помню из школы… — вспомнил я термин.

— Ну, вот… Эта скорость, которую надо придать телу, чтобы оно, преодолев тяготение улетело от планеты или звезды. Эта скорость на поверхности тела тем больше, чем больше масса и чем меньше радиус этого тела…. На поверхности Земли она равна…

— Одиннадцать, — выкопал я из школьных пыльных чуланов памяти цифру.

Девушка улыбнулась и кивнула головой.

— Одиннадцать километров в секунду, — сказала она. — А на поверхности звезды, например, будет тысяч в тридцать раз больше, чем на поверхности Земли и сравняется со скоростью света.

— И звезда станет невидимой! — блеснул я интуицией.

— И звезда станет невидимой, — согласилась она и продолжила заполнять бланк.

Чуть осмотрев офис, я только сейчас заметил, что на стене за мной красовались портреты двух мужчин с каллиграфическими надписями под ними: П. Лаплас и Дж. Мичелл.

— Лаплас и Мичелл, — прочитал я вслух, ничего про них не зная. — Почему же тела под действием силы тяготения не сжимаются? — продолжил я донимать девушку, потому что молчать было неловко.

— Потому что им препятствуют силы внутреннего давления, — быстро ответила девушка, как ждала. — На планетах это силы давления, упругости и натяжения. А в звёздах давление горячего газа, которое стремиться расширить их, — ответила она и оторвала взгляд от бумаги.

— Здорово! — сказал я.

— Здорово! — сказала она, улыбнувшись, и добавила. — Черные дыры, в своё время предсказанные общей теорией относительности — огромный источник энергии для человечества! — отчеканила, разве что не козырнула.

А я козырнул:

— Есть!

Мы посмеялись вместе и эти её глаза, какие глаза! Она смотрела на меня, нет в меня, в самое, как раньше говорили — сердце, и я не мог уже отвести своих глаз от неё.

— Вы… возвращайтесь… Там, — она уже почему-то смутилась, слегка покраснев и показала на карман моей рубахи. — Телефон! Меня зовут Мая. Так, на всякий…

— Хорошо, — почему-то уверенно сказал я. — Я вернусь!..

Через волнительную неделю сборов я уже сидел в корабле и нервничая, как на вулкане, слушал монолог постоянно улыбающегося в небольшую бородку пилота:

— Двигатель у моего корабля основан на эффекте гравитационных волн. Так сказать, использую энергию черной дыры.

— Я знаю, — сказал ему я, вспомнив лекцию Маи.

Но улыбчивый пилот готов был рассказать всё на свете:

— А знаешь универсальную теорию, объясняющую практически всё во вселенной — это теория струн? Она объединяет гравитационные и квантово — механические взаимодействия!

Я, дилетант в науке ничего не знал про это.

— Вакуум или пустота, в понимании метафизическом, где почивает Творец… помнишь? И в шестой день… — весело пропел пилот басом и тут же остановился. — Ладно… Так вот вакуум — это состояние пространства, в котором всё время возникают и тут же аннигилируются частицы с античастицами. Эдакие качания…

Корабль внезапно тряхнуло, вероятно, как понял я, задели чью-то большую силу притяжения. И знания мои разрозненные встряхнуло и уложило аккуратно в свои ячейки, будто вся полученная информация, как песчинки в решете подлетели и просеялись на плоскость моего понимания, отсеяв лишнее. И на этой плоскости было выложено слово — Абсолют. Я почему-то радостно представил себе, что всё во вселенной подчинено одной силе и одному закону и спросил умного пилота:

— Как Вы думаете — абсолютный Разум — это тяготение?

— Бог? — удивился пилот моему вопросу. — По логике — да.

— А Бог поддается логике?

— Наверняка… — задумался пилот. — Потому что тяготение действует на всё — на материю, на свет, на время. И в чёрных дырах огромное тяготение. Можно сказать, что тяготение порождает чёрную дыру.

— Поэтому в чёрных дырах живет… — чудесно открыл я, не зная как назвать.

— А вот это ты и проверишь, кто там живёт и познакомишься с Ним, — засмеялся пилот.

Корабль опять тряхнуло.

— Эргосфера! — радостно поведал пилот. — Три гравитационных радиуса. Чуть качнёт, то или упадем в дыру или вылетим в космос. Так что дальше приблизиться не можем. Иначе, она сожрёт нас. А при падении в дыру корабль будет падать к сингулярности и приливные силы разорвут его вместе с… нами… Залезай в челнок и дуй вперёд… — махнул он рукой. — А мы, несколько раз облетим вокруг дыры и будем ждать на противоположной стороне. Окейно?

— А я вылечу?! — меня объяла паника и сердце забилось сильнее от предвкушения неизвестного.

Пилот посмотрел на меня презрительно, улыбнулся, сказал загадочно:

— Все что может протухнуть — протухнет…

Челнок был очень узкий, неудобный с жёсткими креслом. И я читал на мониторе текст автопилота, разбавленный мелодией древних добрых Modern Talking — You re my Heart, You re my Soul…

Темнота, сначала красовавшаяся впереди, постепенно накрыла всё вокруг и стала из чёрной тёмно красной. Я почувствовал в теле дискомфорт, как будто оно стало тяжелее и неповоротливее. Монитор пропел Cherry Cherry Lady и показал таймер отсчёта к включению сверхсветового прыжка вместе со звуковыми сигналами — 10…9…8…7…

Я закрыл глаза — страшно стало, да и чего увидишь!

Раздался длинный звонок и смолк, только намного тише всё играла музыка…

Я открыл глаза и обнаружил себя сидящим на полу у стены.

В красной полутьме, словно в плёночной фотолаборатории и, как мне показалось, с красными стенами комнате на широком угловом диване лежал на спине Человек лет сорока с очень короткой стрижкой в спортивном костюме и кроссовках. Он смотрел огромный телевизор, висящий на стене, где — я перевёл взгляд на телевизор — на серебристом фоне пели Томас Андерс и Дитер Болен. Сразу же появилась реклама и мужчина начал нервно нажимать на пульт в руке, переключая каналы, где менялись обычные мне земные каналы — Спорт, Вести, Пятый… Наконец Он остановился на Первом канале, где шла программа Время.

Я поздоровался:

— Здрасьте!

Человек, не смотря в мою сторону, ответил:

— Ага! Вот — опять пропустил начало программы. Никак не поймаю. Вечно ровно никак не удаётся включить — на одну-две сотые секунды, а опоздаю.

— Да? — удивился я и сказал:

— Как в бобслее — сотые секунды.

— В бобслее? — Он взглянул на меня и мне показалось, что Его глаза светятся, — в бобслее время всегда движется параллельно с болидом, а здесь — не пойми как, как пьяное… А Вы — от Роскосмоса?

— Да, — удивился я Его осведомлённости.

— Ясно. Тут уже были ребята. Добрались и досюда. Совсем покоя не стало. А что дальше будет? — он посмотрел на меня снова. — Космическая экспансия людей! Ну, Сам захотел, теперь чего же… Присаживайтесь. — указал на диван.

Я встал с пола и, подошедши, сел на угол дивана.

На экране мелькали лица земных новостей — политики, военные, простые люди…

— Ох! — вздохнул Он. — как медленно на Земле меняется мода. Каждая эпоха рисует Меня согласно своим представлениям и своей моде. В этом, собственно, беда людей. Отсюда и бесящие меня религиозные войны карикатурные… Эти крестоносцы — отморозки, эта инквизиция, этот…

— Раскол, — нашёлся я.

— Что, мне это нужно?! — вспылил Он. — Я уже не говорю о сектах… Белое братство, Муны всякие, Аумы… Фу! — поморщился Он. — Прикрываются Моими именами и воюют за территории на Земле, не ведая, что вся эта материя — Моя!

— Наверно выход — общая религия? — предложил я, что-то слыша об этом.

— Нет! — категорично отверг Человек, — Корни религий слишком сильно вросли в культуру народов. Ох, устал от людской глупости!

По телевизору начали передавать прогноз погоды. Девушка в красном платье рассказывала, жестикулируя на фоне виртуальной карты.

— Не умеют еще… — Человек кивнул на экран.

— Чего? — не понял я.

— Не умеют погодой управлять. В космос как далеко летаете, а на своей Земле никак порядок не наведете. Вон вам и расстояние от солнца оптимальное и Юпитер на защите от астероидов — тепличные условия, живи — не хочу…

— А-а… — почему-то согласился я.

— А так просто — просто верить и можно сдвинуть горы.

— Одной веры мало, — начал я умничать.

— Это мало? — Человек, показал в руке зёрнышко, — Горчичное зерно! — и бросил его в экран.

На экране ведущая остановила монолог, засуетилась и пролепетала:

— Извините… Только что сообщили о резком изменении погоды в районе Бермудских островов. Ураган, надвигающийся на восточное побережье Соединенных Штатов, внезапно исчез.

— О! — Человек кликнул пультом, — А Вы говорите. — Э-э… Чай, кофе? — спросил Он внезапно.

Я сказал на бум:

— Чай.

— Индийский, грузинский? — тут же спросил Он.

— Краснодарский, — пошутил я.

Он мотнул головой и, к моему непрекращающемуся удивлению, открылась дверь и появилась девушка с набеленным лицом в кимоно, словно гейша, держащая поднос, на котором стоял глиняный чайник и два стаканчика. Она подошла и поставила поднос на столик возле дивана.

«Да! Кого только не увидишь на свете белом» — подумал я.

Человек поднялся, сел на диване и, передав мне стакан, сказал:

— На свете кроме видимой материи есть раз в десять больше невидимой, — Он взял свой стакан, отхлебнул и кивнул девушке, после чего та повернулась и пошла. И уже только сейчас я, посмотрев в её сторону, заметил на спине сложенные маленькие крылья.

Человек отхлебнул ещё и, посмотрев, как я наслаждаюсь действительно душистым чаем, сказал:

— Вот то-то и оно! Вам благодать даром даётся, а вы взять не можете её… какой кайф! — поставил стакан на поднос, руки поднял, потянулся, зевнул и лёг на диване, — Спина устаёт! — Ха! — выдохнул весело Он.

— Ха! — глупо выдохнул я.

— Когда Я людей по своему подобию создавал, — сказал Человек. — нужно было усилить остов. У Вас как со спиной? — спросил Он меня.

Я пожал плечами.

— Да… всяко. — вспоминал я и не мог вспомнить что-либо серьёзного.

— Растяжка и упражнения на мышечный корсет — пока весь рецепт. — посоветовал Человек, и меньше сидеть!..

— А до людей было шесть, то есть пять дней ведь. — вспоминал я писание.

Он снова поднялся, сел, взял с подноса свой стаканчик и вытащил из него стеклянный шарик.

— Мизинец во времени мочу, — сказал непонятно. — Вот это сингулярный шарик, — показал шарик. — Вселенная! Такой она была вначале времён. Хотя… и времени-то не было, ха!

— А потом? — заинтересовался я, разглядывая шарик.

— А потом, — Человек подбросил шарик вверх и тот взорвался фейерверком, рассыпав угасающие разноцветные огоньки, что я даже пригнулся от них. — Биг Бух! — воскликнул Он, провожая взглядом искры, — как у вас там назвали. И пошло расширение, да с ускорением! Всё реально!

— А что есть реальность? — начал философствовать я почему-то, хотя раньше за собой не замечал этого.

Он тяжело вздохнул и, кивнув на экран, сказал:

— Вот реальность — телевидение!

— Как это? — искал я логику.

— Реальность субъективна! — ответил Человек. — Объективной реальности нет. То, на что Вы влияете и есть реальность. Вот я щёлкаю каналами и влияю на программы… А Вы со мной ведете странную беседу, значит на Меня влияете и значит я…

— Реальный. — вывел я, и о земном тут же, — Реально женщине избавиться от лишнего веса?

— Можно.

— Как?

— Не есть. Ха! — усмехнулся Он.

— Так и знал… — показал я обиду.

— Ладно, шутка! — улыбнулся Человек. — Сложное создание… Уж, как я мучался с ней — и так и сяк! Женщина создана из всего прекрасного, что было в Эдемском саду… Эти дивные благоухающие цветы, порхающие бабочки с разноцветными крыльями и солнце, и тепло — вечная весна… — Он умиленно улыбался, — Я уже потом мужика Адама от неё сотворил, женщине в помощь. — он присмотрелся ко мне, — Вот вроде Вас… А… А лишний вес… Можно вот зерно горчичное попробовать…

Я кивнул, хотя так и не понял, как с помощью горчицы можно похудеть.

Как-то мимолётно я предположил, что если это сон в корабле, то наверняка бородатый пилот уже давно меня ждёт на той стороне, и всю прелесть полета через дыру я пропустил. Если это не сон, тогда — что же это? Галлюцинации? Или — реальность? И я спросил Человека, уже думая о своей физической и умственной безопасности:

— Я могу вернуться на… Землю?

— И да, и нет! — ответил двусмысленно Человек.

— Как это? — уже испугался я.

— По законам не можешь, а по моей воле можешь.

— А разве не Вы законы устанавливали?

— Вот я и говорю, что Я выше законов. Ведь и люди там, на Земле могут быть выше законов. Всё написано, как это сделать, а мало кто хочет. Вот и лежу один… Скукота… Да ещё посылаю вам безуспешно информацию для вас в реликтовом излучении. Двоичный код по-вашему, горячие и холодные точки, а! — Он рукой на меня махнул презрительно, — Слава мне, что хоть до цифровых технологий дошло человечество! — сказал теперь торжественно Человек.

— На каком языке эта реликтовая информация? — показывал я заинтересованность — а вдруг поймаю эту реликтовую информацию.

— А мы на каком разговариваем? — Он тут же задал вопрос.

— На русском. — только сейчас додумал я.

— Ну вот. Как обычно. Человечество знает все ответы на все вопросы, а всё ищет, ищет чего-то…

— Значит, я… пойду? — я поставил стакан на поднос и встал, не ведая куда идти.

— Валяй, — Он щелкал на пульте по каналам телевизора.

— А как? — ждал я ответа.

Он остановился на канале про животных и задумался вслух:

— Как?

— Да. — ждал я.

— Лети, лети! — быстро сказал Человек, глубоко вздохнул, набрав воздуха, и дунул на меня.

Я почувствовал холод во всем теле, в глазах потемнело, и осознание действительности покинуло меня. Теперь уже я точно провалился в какой-то сон.

Очнулся я в своей капсуле — вокруг, за иллюминатором, как и положено космосу была темнота с ровными дырками звёзд. И движение капсулы обычное, реактивное. И — я присмотрелся — едва видимый корабль рядом по курсу, чуть правее…

— Быстро ты! — радостно крикнул пилот, открыв люк капсулы через четверть часа.

— Насколько быстро? — спросил я, прикидывая время нахождения внутри дыры.

— Доли секунды! Мы даже позднее тебя прибыли.

— Доли се…? — открыл я рот.

— Ага. Вылазь! — позвал пилот и помог мне выбраться. — Не понимаю я вас, туристов, — закрыл люк, — Миг — и куча рублей на космический ветер.

— А сколько адреналина! — начал оправдываться я.

— Ага! — посмеялся он на мои слова, — А я, наоборот, за него деньги получаю.

— Кому — как… Это ваш космический хлеб. — сказал я тоже, засмеявшись, — С земным маслом…

Я никогда не привыкну к виду Земли из космоса, как говорили раньше. Это зрелище всегда вызывает у меня восторг и ещё с юности романтические чувства. Родная, своя, беззащитная — она словно женщина — Земля, такая круглая и толстая…

— Ну как? — первое что услышал я от Маи в офисе турагенства, когда открыл его дверь. Девушка была уже в розовом платье и распущенными вьющимися волосами, понравившись мне ещё больше. Её красивое полное лицо, словно луна светилось от радости.

— Здорово! — сказал я.

— Здорово? — повторила она.

Я прошёл и сел напротив, снова заметив на столе рецепт похудения. Показав на него рукой, сказал:

— Я привёз из турполёта замечательный рецепт для похудения, хотите?

— А я разве толстая? — обиделась Мая.

— Ну… — замялся я, — Я… вообще, так сказать…

— И!

— Горчица! — выпалил я.

— Горчица?

— Нужно есть всё с горчицей, тогда — ничего есть не захочется.

Мая какое-то время смотрела на меня вопросительно, потом засмеялась.

— Хорошая шутка! — сказала она.

— А раз женщины созданы из всего прекрасного, что есть на свете!.. — вспоминал я слова Человека из чёрной дыры.

— Да? — смеялась она.

— Из солнца, цветов и бабочек…

— Из бабочек?!

— Ага! — засмеялся и я, — Следовательно, Вам эти рецепты не нужны, — сказал я уже более серьёзно, смотря в её прекрасные глаза, и решился, — Так, значит, что Вы делаете скучными апрельскими вечерами?..

ШАРИК

Никто не знал откуда он взялся. Просто в один день появился в одном дворе микрорайона тощий и облезлый, обнюхивая и пугая прохожих. Кто придумал назвать этой простой кличкой, тоже не известно. Скорее всего, ребятишки, которые сразу же подружились с ним и начали играть.

Постсоветские годы разобщили граждан, прежде проводивших время вместе. Будни и праздники соседи проводили на лавочках во дворе, мужики играли в домино и втихую от жён выпивали портвейн, женщины лузгали семечки и обсуждали сериал о рабыне Изауре. Ныне же редко кто выходил во двор просто так, разве что одинокий пенсионер какой. Да какая-нибудь мамаша прогуляться с малышом.

Шарик стал неким объединяющим началом во дворе. С его появлением двор начал оживать, лавочки стали заполняться, мусор под ногами увеличиваться. Может быть люди в доброй ласковой собаке, по самому определению которая не должна быть доброй, увидели себя и осознали, что и они могут быть отзывчивыми. Что простота, непосредственность это — не стыдно.

Шарик по теплу спал прямо на траве или даже на песке, вытягивавя лапы. Одна девочка даже сказала, что он «ухом спит». А к зиме собаке сделали под берёзой конуру из картонной коробки.

Шарик стал узнавать всех жителей двора, радостно виляя хвостом при их появлении и лаял на незнакомые лица, на пролетавшие самолёты, подпевал охранным сигнализациям автомобилей. И его это пение стало досаждать граждан по ночам. Каждую ночь люди просыпались от собачьего воя, который был сильнее сигнала машины. Можно сказать, что Шарику нравилось петь и быть услышанным. Более того, рано утром он весело облаивал дворников и скулил на окна и балконы, выпрашивая завтрак.

Шарик даже понимал человеческую речь, потому что когда одна пожилая женщина его пожурила за то, что он не даёт спать по ночам, Шарик даже сначала обиделся и целый день лежал под берёзой, не на кого не обращая внимания. Но по ночам он стал вести себя намного тише.

В начале августа во двор прибыли строители, приехало множество разной техники — тракторы, бульдозеры, «КАМАЗы». Рабочие стали рыть землю, ломать бордюры. Среди них суетился низенький человек в костюме с галстуком, но в джинсах и огромных сандалиях на босу ногу. Это был депутат местного собрания. В одной руке его была прозрачная папка с документами, другой он махал и показывал рабочим в разных направлениях. Порисовавшись так пару часов во дворе, он пошёл по квартирам.

— Здравствуйте, — приветствовал депутат хозяек и хозяев, открывавших ему дверь. — Я ваш депутат, вот мой телефон и номер кабинета, — совал визитку и приписывал себе несуществующую заслугу по реконструкции двора. — Я добился проведения реконструкции вашего двора, которая ныне и проводится. Скоро выборы и я хотел бы продолжить свою деятельность на поприще депутата.

Кто-то шутки ради напечатал предвыборные листовки, в которых была фотография Шарика и расклеял на столбах. В листовках было написано, что собака Шарик ни кто иной, как кандидат в депутаты. Жители двора смеялись, читая листовки, но депутату было не до смеха. Он решил извести популярного конкурента. Одной из ночей депутат подкрался к спящей собаке и ударил её палкой. Шарик вскочил, взвизгнул и укусил депутата за штаны. Депутат тоже от этого завизжал и убежал со двора. Жители всего этого действа не видели, только проснулись от шума. А утром увидели хромающего Шарика.

Депутата после этого не видели. Стройка закончилась, и нога у пса зажила. Жизнь во дворе вернулась к своей первозданной тишине.

Настал день выборов. В списках кандидатов тот депутат уже не значился, наверно снял свою кандидатуру. А некоторые жители двора, те, кто пошёл на выборы, ради смеха приписали в бюллетенях имя Шарика и поставили против него галочку. На следующий день на столбах во дворе появились шуточные листовки, что пёс кандидат победил на выборах в депутаты. Жаль, что во всей стране нет такого скрепляющего её начала, каким был в этом дворе добрый пёс Шарик.

ЩЕРБЕТ

Хорошо летом в деревне. Потому что каникулы. Бабушке родители привезут на пару недель, сами уедут и гуляй себе вдоволь, купайся на озере, никто не следит. Ничьего глаза нет. Друг белобрысый до того, что и волос не заметно по кличке Лысый всегда рядом. Он и в обиду не даст местным парням и прыгать с тарзанки научит, папирос стыбрит у отца и таким словам научит, каких в городе и не слыхивали.

— Вали, вали! — крикнул Лысый Саньке, то есть давай, прыгай, не бойся, когда тот залез на дерево у озера и уже за верёвку рукой взялся.

Санька закрыл глаза, потом открыл, посмотрел вниз и не решился.

— Ссаный! — орал с воды Лысый и хохотал.

У Саньки ноги как ватные, сам весь вспотел.

— Сейчас, погодь, прыгну! — голосил Санька.

— Ха, не прыгнешь, духу не хватит, — крикнул Лысый и нырнул.

Санька потоптался на суку и слез на землю. Потом зашёл в воду и поплыл к вынырнувшему приятелю.

— Чего вы городские все чахлые, всего боитесь, — иронично сказал Лысый.

Обиженный и на себя и на приятеля Санька ничего не ответил.

— Не надо ничего и никого бояться, — учил Лысый. — Если надо — прыгай, надо — убей! Зырь! — крикнул он, забрался на дерево, прыгнул и минуты на две скрылся под водой.

Санька даже подумал, что утонул Лысый. А тот вынырнул из воды и показал, даже не одному Саньке, а всему миру неприличный жест.

— Во как! — крикнул.

На берегу они вдоволь наелись санькиного щербета, который родители оставили и пошли в деревню. Когда проходили возле дома деда Мити, увидели его на лавочке. Дед что-то чертил калошей на песке.

— Прикинь, — тихо сказал Лысый. — Дед Митя этот дурак, ну чокнутый, — и покутил пальцем у виска. — Раньше он был нормальный, а потом свихнулся на старости, — и громко деда Митю приветствовал, — Здорово, дед Мить!

Тот улыбнулся в седую бороду и что-то промычал.

Ребята сели рядом на лавку и Лысый спросил:

— Щербет будешь, дед Мить?

Тот радостно кивнул головой.

— Давай, угостим деда, — сказал Лысый Саньке.

Санька достал из кармана пакет с оставшимся кусочком щербета и передал Лысому.

— Гляди, какой уссывон, — весело сказал Лысый, достал щербет, встал, нашёл на земле куриный помёт, обмазал им кусок и дал деду Мите. Дед и в чём не бывало начал щербет облизывать.

— Зачем ты ему дал это? — спросил Санька, которому было и смешно и как-то не по себе.

Лысый отмахнулся.

— Вкусно, дедушк? — спросил он деда.

— Сладко, — невнятно ответил дед и проглотил щербет.

— Ещё будешь? — весело спросил Лысый.

— Не надо, — пытался остановить его Санька.

— Чего не надо, — ответил зло Лысый, — Что ты всего боишься?

Он снова намазал помётом оставшийся кусок щербета и дал деду.

— Сладко, — сказал, прожёвывая щербет, дед.

Странное чувство возникло у Саньки, что рядом с ними, кто сидит на лавочке, есть ещё кто-то и пристально за всеми наблюдает. Он обернулся, встал, вокруг себя развернулся, но никого не обнаружил. Ему было неуютно в этой компании, он встал и пошёл домой.

— Ну, иди, иди, трус! — крикнул вслед Лысый.

Вечером, когда он пришёл домой и вошёл в полутьме света из кухни в переднюю комнату, то даже вздрогнул. Так ему показалось, что на месте большой иконы в углу стоял кто-то, похожий на деда Митю и зло смотрел на Саньку.

Когда Санька лёг спать, то долго не мог уснуть, всё ворочался на вкусно пахнущей набитой сеном подушке. Вроде ничего не болело, а было неуютно, неудобно, нехорошо. И ему, мальчишке, всегда любое дело перевёртываемому на юмор и смех, стало жалко деда Митю. Стало жалко, потому что он представил на его месте себя.

На следующий день, Санька сразу же побежал к деду Мите. Тот сидел на лавочке возле своего дома, смотрел вниз и опять рисовал ногой на песке.

— Дед Мить, — сказал тихо Санька, медленно подошёл и сел на лавку рядом с ним.

Дед Митя мотнул головой, потом промычал что-то в бороду.

— Прости меня, дед Мить, — сказал Санька и почувствовал, как с этими словами у него навернулись слёзы, и со слезами стало как-то хорошо, тепло в груди.

Дед Митя посмотрел на мальчика и пожал плечами.

— Я не трус, я не трус, — сказал мальчик.

Дед Митя неумело улыбнулся, обнял мальчика и спросил картавя:

— Щербет есть?

Санька покачал головой.

— Жалко, — сказал дед Митя.

— Жалко, — сказал Санька. — Но я куплю, в сельпо сбегаю и куплю сегодня. Ладно, дед Мить?

Дед Митя ничего не сказал, а показал кривым пальцем на небо. Там утреннюю синеву быстро застелило облако, похожее на кусок щербета.

— Там сладко, — тыкал пальцем вверх, — Там хорошо.

Упали несколько дождевых капель.

— Дождик начинается, я пойду уж, — сказал Санька и пошёл к дому.

Ливень был тёплый, ласкающий. Прогремел гром. Санька быстро стал сырым, домой идти передумал и свернул на озеро. Там он разделся, влез на дерево и, сразу, ни о чём не думая прыгнул на тарзанке в воду. Он вынырнул под громовой раскат из воды, словно заново родившийся, радость охватило всё его существо, он смеялся и плакал одновременно.

— Духу не хватит, хватит вот! Хватит! — крикнул он невидимому другу и полез на дерево прыгать ещё.

Дождь шёл ещё долго, а когда закончился, в небе за озером развернулась радуга.

Content

Павел Н. Лаптев
СКАЗКИ УЛИЧНОГО ФОНАРЯ

Повести

ОСЕННИЙ ГОСТЬ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

СКАЗКИ УЛИЧНОГО ФОНАРЯ

Динозавр

Дом

Ломтик

Диск

Старый телевизор

Сон велосипеда

Сварка

Птица и мышь

Мобильник

Копейка

Картина и панель

Зажигалка и спички

Автомобиль

Отражения

Огурцы

Симкарта

Скрипачка и пионер

Тени

Фонарик

Рассказы

БУК КРОССИНГ

БЫЛЬ

ВОСКРЕСЕНИЕ

ВЫБОРЫ

ГАДАЛКА

ДИДЖИТАЛ

ДЕСЯТКА

ДУША И ТЕЛО

ЗАВОД

ЗЕМЛЯ

ЗУБЫ

КАМЕНЬ

КОРОВА

КОСМОБОЛ

КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ

ЛЕДОХОД

ЛИЯ

ЛУННАЯ ДОРОЖКА

МОКРЫЙ РАССКАЗ

ОСЕНЬ СЮЮМБИКЕ

ПАЛЬТО

ПАСХА СОВЕТСКАЯ

ПЕРЕЕЗД

ПЕРЕХОД

ПИТЕР

РОТ

САЛОН КРАСОТЫ

СЕКТА

СИНИЙ РАССКАЗ

ЧЕРНАЯ ДЫРА

ШАРИК

ЩЕРБЕТ