Петер Розай

15 000 душ

Он приехал в гостиницу под вечер. Да, вот так просто начинается наша история. Подъехал он на машине, которую нельзя было назвать ни большой, ни маленькой, ни шикарной, ни скромной; автомобиль для среднего класса, как говорится.

Он вышел из машины.

Отель располагался напротив торгового центра, с которым он сосуществовал по принципу симбиоза: кто хотел что-то продать в торговом центре, снимал номер в отеле, как это заведено. Вокруг торгового центра и отеля тянулись обширные автостоянки, одновременно соединяющие и разделяющие эти строения, словно черные, поблескивающие морские воды. Кубическое здание отеля походило на придаток торгового центра, который был выше на несколько этажей и простирался громадой ввысь и вширь. На крыше развевались установленные в ряд флаги с надписями, которые было уже не разобрать.

Вечер! С шоссе неподалеку доносился шелест шин. Чахлые деревья по обочинам тянулись ветвями ввысь. За ними угадывалось открытое поле, над которым в темнеющем небе уже зажглись звезды.

«Вот мой чемодан», сказал мужчина, обращаясь к портье, который неторопливо вышел ему навстречу из дверей отеля. Себе он оставил только черный портфель, в котором, видимо, лежало что-то ценное, судя по тому, как бережно он прижимал его к груди.

Теперь надо бы описать внешность нашего персонажа; это не так-то просто. В нем не было ничего такого, что обычно бросается в глаза: ни бороды, ни очков, ни родинки, ни родимого пятна, ни каиновой печати; ни кабаньих клыков, ни угрей, ни обезьяньего лба. И все же в своем светлом плаще, темно-серых штанах и черных ботинках он не казался совсем заурядным. Портье, парень молодой, даже пригляделся к нему, когда получал свои чаевые.

В общем, к нашему персонажу нужно присмотреться пристальнее, придется немного напрячься, если мы хотим получить о нем верное представление: вот он, расправив плечи и уже перекинув плащ через руку, пожалуй, немного нетерпеливо дожидается регистратора у пустой стойки. Портье тоже куда-то подевался со своими чаевыми. Человек стоит перед нами совсем один.

На вид ему лет сорок или чуть больше, он среднего роста, худощавый, несколько полноватый в бедрах; голова соразмерна телу, довольно красивой округлой формы, лоб не слишком высокий, щеки гладкие, но возле рта уже немного дряблые, хотя, возможно, мы разглядываем его слишком придирчиво. Рот маленький и волевой; в глазах, устремленных на полки с ключами за стойкой регистратора, сейчас нет блеска, — но, как знать, быть может, при случае они способны сверкать, гореть или лучиться, — темные волосы зачесаны назад, несколько тонких прядей, похожих на перья, свисают на ворот рубахи. Не то чтобы эта единственная экстравагантная деталь сама по себе придавала ему эксцентричный или вызывающий вид, но, если мы не ошибаемся, сделано это было именно с таким расчетом. — Быть может, мы преувеличиваем и придираемся к этому человеку, который в целом выглядел как образцовый коммивояжер.

А теперь несколько слов о холле отеля: отделка самая обычная — каменный пол с красными и зелеными узорами; кожаная обивка — кожа, конечно, искусственная; торшеры, отбрасывающие свет на потолок. В центре стояла четырехугольная колонна. Если бы не ковры, помещение могло бы показаться холодным и неуютным. Телевизор в углу выключен.

Тут из-за полок с ключами вышла женщина, зевнула, поправила рукой выбившиеся на лоб волосы и, поздоровавшись с мужчиной без особых церемоний, подпихнула ему бланк и карандаш, прикрепленный к закрученной спиралью проволоке. Наш персонаж все равно ей улыбнулся, после чего склонился над бланком и начал писать.

Графы, которые ему полагалось заполнить, были отмечены звездочками.

Фамилия его была Клокман, имя написано неразборчиво. — С именами романных героев всегда морока. Почему его зовут именно так, гадает читатель. — Мы называем его так только потому, что его и впрямь так зовут.

Если уж быть совсем точным, то, по правде говоря, звали его Клоккманн, с двумя «к» и «н». Но вторую «к» он однажды удалил с помощью быстрой и почти безболезненной операции, чтобы фамилия звучала более гладко. А «н», которая все еще волочилась в конце, вскоре сама куда-то задевалась.

Каждый раз, когда Клокман писал свою фамилию, на лице у него мелькала какая-то улыбочка.

Он взглянул на наручные часы.

Опишем вкратце регистраторшу: ей было лет тридцать пять, у нее были сухие волосы, тощая шея, плоская грудь и глаза как черные пуговицы. И вот еще что — видимо, она ненароком переборщила с помадой, потому что ее нарисованные губы были больше, толще и соблазнительнее, чем настоящие.

Портье — он объявился снова — двинулся с чемоданом в руке впереди Клокмана. Парень он был смуглый, проворный, только сутулился. На локтях рукава его черной куртки лоснились. Или, может, лоснились черные рукава его куртки? Пятно света проплыло по экрану телевизора. Перед лифтом с потолка свисала неоновая лампа в форме кольца.

Где там этот лифт? — Клокман расхаживал по холлу. Мимоходом он заглянул в просвет между двумя дверными створками. За этой двухстворчатой дверью располагался ресторан. Лишь одна пара сидела там за столиком с горящей розовой лампой. У мужчины еще торчал изо рта непрожеванный кусок пищи — квашеная капуста с колечками лука. Он ел, согнувшись над тарелкой. У женщины были нож и вилка в руках и целая копна волос на голове.

Пока они летели вверх на лифте, портье тихо напевал какую-то песню. Его черные брови взмыли вверх. — Ага! А над губой-то у него усики. — Это и впрямь был полет, казалось, снизу в тело впивается нож и рассекает его пополам.

Очутившись в номере, Клокман раскрыл чемодан и вынул из него офисную папку. Внутри чемодана еще было немного одежды вместе с туалетными принадлежностями и всякими мелочами. Сверху в папке лежал листок, на котором были в столбик записаны телефонные номера и адреса. Клокман набрал один из номеров на телефоне и, как только его соединили, поставил напротив номера точку.

Теперь он был свежевыбрит, он пользовался электробритвой, и сменил рубашку. В общем, прихорошился на скорую руку, как он сам это называл. Он всегда так готовился к деловым встречам, поскольку заметил, что чрезмерное внимание к своему внешнему виду может быть истолковано другими как признак неуверенности в себе. Немного освежиться — это да! Из вежливости и, конечно, ради себя самого.

Рукава новенькой рубашки шуршали.

В ванной, где уже было темно, Клокман еще раз провел рукой по щекам. Он осклабился, ухватил себя за подбородок и натянул кожу. Тут он заметил один досадный пустяк: корочку на коже. Он снова зажег свет и тщательно втер в это пятнышко крем. Теперь он был доволен: отлично! Эластично? — Он еще раз ободряюще посмотрел на себя в зеркало.

Он прошел в комнату и снял с вешалки пиджак. Покрывало на кровати сияло как счастливая звезда: камчатная ткань. Постель оказалась пухлой. Его ягодицы сжались от удовольствия. Он чуть было не споткнулся о свой упавший на пол и привалившийся к стулу портфель. Раскрытый чемодан лежал на стуле.

В лифте он размышлял, стоит ли взять машину. Песня портье эхом отдавалась у него в голове. Откусив бутерброд, портье прислонился к стойке регистратора и оценивающе посмотрел на бедра регистраторши, которая повернулась к нему спиной. На ней были чулки со стрелками. Портье кивнул Клокману. Входная дверь пришла в движение: господин в серых брюках и голубом плаще втащил за собой чемодан на колесиках.

Клокман решил пройтись. Это, конечно, не прогулка, но все же немного размяться можно.

На парковке было пусто и безлюдно. Там и сям темнели кое-как сгрудившиеся автомобили, покрытые пылью. Первым, что бросилось ему в глаза, были звезды, множество сверкающих в небе звезд. Светлый, теплый, переливчатый туман пронизывал темноту, словно медленно опадающая вуаль. Торговый центр был погружен во тьму, только в маленькой пристройке горел свет. Лучи, струящиеся из квадратных оконных глазниц, тянулись от здания к небу.

Парковка постепенно переходила в пустошь: Клокману показалось, что он различает леса и луга. Они были объяты сном. Пустошь была огромная. Намечался отлогий подъем. Клокман остановился и достал сигареты.

У одного из припаркованных автомобилей вспыхнули габаритные огни, продолговатые и шестиугольные. Он резко подал назад, развернулся и рванул под уклон. Да что он, слепой, что ли? — Клокман воздел руки и от неожиданности выронил сигарету изо рта; она покатилась по асфальту. Водитель, наверное, еще тот тип — с золотыми фиксами.

Наверху на небосводе как ни в чем не бывало сверкали бесчисленные звезды. Они напоминали бриллиантовые крестики.

В фойе конторы Клокмана сразу же встретил молодой служащий в традиционном штирийском костюме. Он крепко пожал ему руку и сказал:

— Господин директор уже ожидает вас!

Клокман отвлекся, засмотревшись на стайку уборщиц. Волосы у всех подвязаны пестрыми платками. Пол надраивают.

— Шик, да? — весело спросил служащий.

— Можно и так сказать, — ответил Клокман.

В ушах у всех уборщиц круглые серьги.

— Катались на лыжах? — спросил Клокман.

Служащий кивнул. Лицо у него было свежее и загорелое.

Дальнейшие остановки на пути следования Клокмана мы пропустим, наверняка все знают, как выглядит современная контора, так что пусть он сразу попадет в помещение дирекции. По всей прихожей, стены которой были облицованы серой перфорированной плиткой, разливалась залихватская фольклорная музыка.

Директор протянул Клокману свою твердую потную ладонь.

— Редко мне оказывали такой радушный прием, — сказал Клокман, — сначала встречающий в нарядном костюме — теперь эта музыка!

— Бизнесом нужно заниматься с душой, — сухо ответил директор.

Он еще раз протянул Клокману руку:

— Моя фамилия Палек.

Если бы дозволялось говорить о директоре, что он выглядит как воришка, то у нас сразу был бы готов идеальный портрет Палека. Ничего обидного мы этим сказать не хотим. К тому же Палек был мужчина отнюдь не маленький, а, напротив, высокий и сухопарый. Его модный, но немного поношенный костюм висел на нем как балахон. Глядя на Палека, вы замечали прежде всего сильные ручищи, которые он держал так, словно собирался что-то схватить, и большое голое серое лицо, а на нем очки в пластмассовой оправе с тонированными стеклами, скрывающими глаза.

— Способный парнишка этот наш юный Вагнер, — сказал он на ходу, — вы ведь познакомились с ним внизу: уже мой помощник!

Мне приглянулись уборщицы, — промолвил Клокман, — настоящие милашки.

— Они из Югославии; так дешевле.

— Вот оно что. А я и не знал.

В кабинете Палека было довольно просторно. Похоже, пустой рабочий стол с массивным кожаным креслом и был рабочим местом директора. Перед задернутыми гардинами стоял телевизор с дрожащей картинкой настройки на экране. Посетителя ожидало несколько поставленных рядком мягких кресел, обитых плотным коричневатым велюром; выгнутые спинки придавали им приятную округлость. На стене картина с изображением леса в предрассветных сумерках; еще распятие, оно как-то одиноко висело возле дверей.

— Ваш помощник занимается спортом?

— Когда я был молод, боже ты мой, — мечтательно произнес Палек, жестом предлагая Клокману присесть, — уж как мы любили лазать по горам, бывать на природе! Пастушки с крепкими икрами! Коровы с розовыми мордами! Зеленый латук! — Он откашлялся. — Выпьете немного?

Он облизал синеватые губы.

Клокман, заметив, что на столе стоит только квадратный стеклянный графин с анодированной пробкой, наполненный мутным фруктовым соком, поспешно сказал: «Да, с удовольствием, только ничего спиртного, если можно».

Палек, который уже держал бутылку за горлышко, настороженно поднял голову: «Очень благоразумно! В конце концов, в жизни есть и другие радости», — и, двигая своими сильными, мускулистыми руками, наполнил бокалы из прессованного стекла с инкрустацией в виде цветов.

— Ваше здоровье!

Воцарилось молчание. Палек напряженно смотрел, как колыхалось содержимое наполовину опорожненной бутылки.

— Вы наверняка выросли в деревне, — заговорил Клокман, чтобы растопить лед, — я хочу сказать, вы так любите природу…

Кабинет освещала маленькая люстра.

— Не совсем так, — перебил его Палек. — Вообще-то, я родился в пригороде. Мой отец занимался вывозом мусора. Нужное дело. — Он умолк, как-то мечтательно откинул голову, но тут же встрепенулся и потер руки. — На войне, да, на войне, вот где я научился по-настоящему любить родину.

Я отвечал за снабжение, служил в обозе, — он залпом выпил, — сколько всего тогда можно было получить за парочку банок с консервами! Вы и не представляете.

Бывало, устроят фейерверк, сейчас такое никому и не снилось: пылающие пальмы в ночи! Да что там пальмы — настоящие джунгли. Сияющие пирамиды на горизонте! А потом на тебя дождем сыплются руки, носы и оторванные ногти!

Взор его затуманился, стекла у него на очках были дымчато-коричневого цвета, велюр шуршал от его прикосновений.

— Но мы ведь встретились не затем, чтобы поделиться воспоминаниями о войне! Не так ли, господин Клокман? Не до этого, дела слишком плохи. Вы же не были на войне: боевые товарищи, дисциплина, готовность пожертвовать собой, черт бы ее побрал!

Палек уставился в пол.

— Повсюду слышишь жалобы, — сочувственно произнес Клокман, — я ведь много поездил по свету. Все жалуются. — Он укрепил свой бокал между колен.

— Жалуются? Боже милостивый! — воскликнул Палек и откинулся в кресле, так что пиджак распахнулся у него на груди. — Нам в лицо дует холодный ветер, точно вам говорю, ледяной ветер! Ураган! Тайфун! — Все пойдет прахом.

Клокман промолчал. В голове у него крутилась какая-то мысль. Он пригляделся к испытательной таблице на экране телевизора. Потом он попытался разобрать, что изображено на загнутом листе иллюстрированного журнала, который торчал из ящика.

— Мы остались ни с чем или почти ни с чем; почитай все, — принялся сокрушаться Палек, и теперь казалось, что по его щекам между серыми отвислыми складками и впрямь струились скорбные ручейки. — Ну, хорошо, — продолжил он и провел рукой по волосам, — я себе понемногу откладывал кое-что: военные сапоги, столовую посуду, зубные коронки, наручные часы — главным образом наручные часы. Тому, кто подох, они ведь уже ни к чему. А сколько трудов, сколько возни?! — Он медленно поднял на Клокмана глаза, полные печали, но в тот же миг они вспыхнули от бешенства. — А теперь, когда у нас только первоклассный товар, теперь-то что творится? Сидишь на горе, под тобой сплошное великолепие, сплошные изыски — и никому они не нужны! О чем вообще люди думают? Они что — думают, мы все это для себя запасли? — И он едва слышно добавил: — Эти грязные скоты! Тупые задницы!

Клокман кивнул несколько раз подряд. Он был спокоен как манекен. К таким разговорам он уже привык и знал, что нужно сказать в ответ.

— Но ведь на то у вас есть мы, дорогой господин директор, — сказал он, — ведь для этого мы и существуем. Зачем мы были бы нужны, если бы мы не были нужны именно для этого.

Палек медленно встал:

— А польза-то будет? Порой вообще ни во что уже не веришь. — Он пожал плечами, на его пиджаке появились складки. — Подумать только, как трудно найти человека — подходящего человека. Вы понимаете, — он поднял руки и расставил их, словно его распяли на кресте. Какое зрелище.

— Но теперь вы его нашли!

Боясь, как бы Палек не затянул его в темный омут отчаяния, Клокман выпалил невпопад:

— Да тут все ясно. Рекорды всегда на пользу! Они обеспечивают рост продаж.

На обратном пути, шагая по автомобильной стоянке, Клокман заметил на небе среди звезд какую-то сияющую туманность. Она сияла так ярко, что, казалось, сама притягивала его взгляд. Но это была не звезда: вдоль длинных, озаренных полок пролетали дамы с красивыми прическами и сосками, и ему почти удалось заглянуть под их развевающиеся юбки. Но его заворожило не это: на полках почти бесконечной шеренгой, словно часовые, стояли навытяжку гигантские бутылки виски, коробки с сигарами, флаконы с духами: от них исходило сияние!

Раздался колокольный звон: Клокману почудилось, будто он заглянул в блестящий зев раскачивающегося колокола.

Магазин беспошлинной торговли! Аэропорт! Специальные предложения! — Сегодня утром он купил там добротную записную книжку в переплете из свиной кожи!

Он вспомнил, как стоял перед замызганным стеллажом с книжкой в руке и приценивался. Проехала магазинная тележка. Послышался звонок, оповещавший о вылете. Зашарканный пол.

В номере он долго сидел за столом перед раскрытой записной книжкой. За окном рокотало ночное шоссе, время от времени тяжело вздыхали тормоза грузовых фургонов, Клокман смотрел, как пролетают по серому окну чудища и люди в облегающем трико: отблески огней.

Он был один. Ночь.

Ночь в отеле.

Он поставил чернильную кляксу в записной книжке.

Потом он записал: «Сегодня… не знаю… в обменном пункте у служащего перстень с печаткой… таксист с пальцами, похожими на сосиски… стюардессы… еда в самолете… нет, не то. — Он поковырялся в носу. — Голод? Боль? Терзания? — Геморроидальные узлы… Вагнер и Палек! — Звезды? Залитые потом лица? В конце концов, — он остановился, — что я делаю? — Он стукнул кулаком по столу! — Сижу тут в своем номере, смертельно усталый, уже пора спать.»

Он стукнул еще раз. Он же эту книжку взял просто так, из-за свиной кожи…

Может, начать дневник, прикинул он и, немного погодя, подумал: «Зачем? Чушь какая! — Хотя почему бы и нет?»

Он усмехнулся.

«Иногда бывает так странно на душе, — писал он, — столько людей. Никакого постоянства. Сплошные разъезды. Все стирается. Вот как зад себе подтираешь. Директор скотина.»

Теперь ему писалось легче.

Когда он писал, ему казалось, что сейчас он найдет какой-то порядок, костяк, точку опоры.

Потом он почувствовал, что зад у него горит.

Отсидел!

Он писал. Ему хотелось писать. Хотелось неудержимо. Под конец он вывел прописными буквами на первой странице заголовок: ДНЕВНИК.

Надо ли тут что-то объяснять? Мы все же можем сказать: он приблизился к поворотному пункту, незаметно, мимоходом, как это обычно и бывает.

Клокман встал, выглянул в ночь, в свой квадрат ночи, где-то там ветка дерева, словно огромный деревянный язык колокола, глухо ударяла по стене.

Он взглянул на часы. Рыгнул.

Значит, тут есть и другие деревья.

Маленькие монстры и летучие фигурки на оконном стекле то расплывались, превращаясь вроссыпь крошечных пятен, то с жаром набрасывались на него, словно рой жалящих ос, — то вдруг припускали, проскальзывая стремительной вереницей параллельно оконным рамам, и потом терялись на черной стене.

Моя жизнь? Мое бытие? Мои мирские устремления? — Шприцы для смазки? Чернильные каракули? Крошки зубной боли?

Он выключил круглый торшер. Споткнулся о черный портфель. Нимб…

У Палека зубной протез?

Так или иначе, сейчас, когда мы видим Клокмана после завтрака, выспавшегося, бодрого и сытого, он уже далек от этих сумбурных ребяческих ночных фантазий.

В хорошем настроении, со слегка опухшим лицом, он выходит из дверей отеля и неторопливо шагает по автомобильной стоянке, которая тоже преобразилась. То, что в свете редких фонарей производило впечатление убожества и запустения (лужи смазочного масла в сточных желобах), сверкает теперь, словно переливчатый, искрящийся на солнце павлиний хвост (пятна бензина), разрастается под действием животворных сил во всю ширь и длину: вон длинная вереница машин тянется вниз по шоссе, загибаясь на повороте. Запруженный подъездной путь напоминает налившуюся кровью кишку. Один поток черных грузовиков устремляется в эту сторону, второй — в другую. Они пересекаются: возникает неразбериха! Третий поток, кажется, пробивается прямиком в небеса! Проезжает синий «жук», медленно ползет под гору какой-то белый драндулет: плывут себе в разные стороны. Какие яркие краски! Бамперы! Павлиньи перья! Эти бамперы скалятся, как акулы.

«С этим не сравнится по красоте даже стая пыхтунов, дельфинов или этих, как их там, блестящих мокрых китов», — подумал Клокман.

Дорожная развязка была похожа на кастрюлю с макаронами, политыми томатным соусом.

Клокман был по-своему прав: красное марево над крышами автомобилей! — А уж о людях, которые высовывались из этих машин, и говорить нечего. Сколько их тут было: высоких, низкорослых, среднего роста, толстых, худых, — и не счесть. Один свесился из окна, выпростав волосатые лапы. Они роились как пчелы, как только что вылупившиеся комары, копошились как жуки-рогачи, — все эти крылатые и ползучие твари! Курицы! Кошки! Удавы! А наш Клокман был в самой гуще.

Он не мог отдышаться. Ему было тесно в своей куртке.

Непоколебимой громадой застыли корпуса и башни торгового центра, похожего на доброго исполина, со страшной силой всасывающего в себя все и вся, на какую-то жуткую мамашу с руками и ляжками из бетона, с пастью из хромированных балок; здание, величиной почти с небольшой город, высотой в пять этажей, с полосами поблескивающих окон, купающихся в утреннем воздухе. Как прекрасен был отважный порыв тянущихся ввысь пожарных лестниц и электропроводов. И как торжественно трепетали флаги на мачтах, раздуваясь на ветру словно паруса, рвущиеся прямиком в открытое море, чтобы разнести свою весть во все пределы.

Простите, нас занесло: но разве можно найти что-то красивее города, когда он просыпается поутру, а вместе с ним просыпаются тысячи и тысячи носов и носиков, ушей и глаз и кончиков пальцев?! Все органы и конечности! Водопад волос, голая кожа! — Это пора невыразимой любви, которая, наверное, осуждена на вечное безмолвие. Ведь в мире так мало любви.

А потом урчат сливные бачки и сточные трубы! Пышут жаром газовые колонки в ванных. Целый всемирный потоп несется вниз по водопроводным трубам. В душевых кабинах. Потом разражаются ревом и рычанием кухонные плиты — как тысячи медведей! Дрессированных медведей! Все клокочет и ходит ходуном. Из кастрюль извергаются вулканы. Бьют ввысь фонтаны снеди. Тысячи кастрюль! — А потом начинается парад тканей, красивее и в сказках не бывает: все эти чулки и блузки, рубашки и костюмы! А ноги — залюбуешься! — Ежедневный праздник жизни — право, тут не на что жаловаться.

По улице перед торговым центром гулял прохладный, острый как лезвие ветер, мужчины подняли воротники курток, а женщины придерживали раздувающиеся колоколом юбки. Впереди был прекрасный день! С полей, простиравшихся за шоссе, ветер взметнул вверх старые газеты и бумажные стаканчики. Или это были птицы, которых дернули вверх за веревочки? — Ветер взъерошил волосы Клокмана и смахнул одну прядь ему на глаза.

В центре громадного главного зала, где сегодня намечалось представление, был установлен средних размеров подиум, выкрашенный в красный, кроваво-красный цвет. Еще издали Клокман заприметил тощую, иссиня-серую фигуру директора: в тот же миг он воздел жилистые руки; испугался или хотел показать какому-то гигантскому оркестру, что пора вступать? — Зал было непросто охватить взглядом: справа и слева возвышались трибуны для зрителей, с балюстрадами, затянутыми для безопасности хромированными решетками, все было забито битком — толпились даже в проходах и нишах — залито светом сотен ламп и прожекторов и наполнено тем глухим гулом, какой обычно порождает затаенное и, так сказать, скованное оживление: зрители уже собрались! — Множество зрителей — Клокман отметил это с удовольствием, хотя и почувствовал скуку, слишком уж он к этому привык.

Директор приветливо ему кивнул, мало того, он даже улыбнулся, и глаза его блестели, насколько это можно было увидеть сквозь стекла очков. Он протискивался в толпе. Зрители обступили подиум. Пожимая руку Клокману, он прокричал: «Вон тот, справа от подиума, коротышка — это наш человек!» — Тут он взял себя за горло, схватился рукой за свою морщинистую шею: «Думаю, он сдюжит! Должен! Черт побери, он просто обязан!»

Клокман кивнул. — Сейчас даже на щеках директора играл веселый утренний румянец. Только губы были серые и подрагивали. От духоты! Надо бы увлажнить воздух.

Их разговор прервали — секретарша. Декольтированное платье и ожерелье. Клокман пригладил волосы. Солидные мужчины — соответствующий эскорт! Настоящий цветник! Улыбка напоследок, секретарша исчезла в толпе.

Облака пота.

Все шло полным ходом! Директор размахивал руками. Все тут варились в одном котле! Теснота. Вздымались шляпы. Испарина. Рокот. Ужасная давка! Кто тут отвечает за порядок? Ага! — А вот и он, гляди-ка: герой дня!

Мы не собираемся разбираться, в какой мере сами герои являются жертвами. Иначе мы перевернули бы все вверх дном. Тогда о чем это мы? Кто хочет славы, должен пострадать. Остальные страдают безвозмездно.

Перед подиумом стоял молодой человек. Подиум возвышался у него над головой: молодой белокурый парень. На этом алом фоне он казался бледным. В глаза бросались прежде всего крупные крылья носа. На нем была белая рубашка без галстука. Клокман спокойно смерил его взглядом знатока: этот сдюжит! Кожа у него на лице была чистая, адамово яблоко — крепкое. Только вот зачем он побрился утром?

Толпа взревела. Родители приподняли детей. С трибун полетели вниз брошюрки и оторвавшиеся пуговицы. — Клокман бросил на героя заговорщицкий взгляд, но тот отвернулся. С Палеком, который ободряюще на него посматривал, он и подавно старался не встречаться взглядом.

— Когда собираешься прославиться, всегда нервничаешь, правда? — сказал Клокман. Он подошел к молодому человеку и как-то неловко похлопал его по плечу.

Выпирающие ключицы.

— Вы же знаете, — пробормотал Палек вместо приветствия, — мы полагаемся на вас. Не осрамите нас. Мы заплатили вам уйму денег! Надеюсь, вы не станете злоупотреблять нашим доверием. Ничего, справится, — сказал он Клокману.

Палек выпятил подбородок, напряг шею.

— Слишком молодой, — ответил Клокман и подмигнул герою, — но это может быть и огромным преимуществом.

— Так всегда бывает! — Он глянул себе под ноги. Герой опустил голову. Наверное, от волнения он просто не знал, на кого смотреть. Грудь у него была впалая. Палек приблизился к нему вплотную. Теперь он походил на крестного отца, правда, вид у него был не такой торжественный.

— Смелей, — сказал Клокман, понимая, что чувствует сейчас герой, — лучше вообще ни о чем не думать.

Тот отпрянул от Клокмана.

— Вы довольны тем, как все организовано? — Палек спросил просто для формы.

— А куда подевался арбитр? — ответил вопросом на вопрос Клокман. Его взгляд скользнул по подиуму и натянутым канатам, которыми тот был огражден.

— Вы его не видите? — Палек, держа в руке очки, — видимо, стекла запотели, — указал на толстяка, который только что занял свое место на подиуме. Стул целиком скрылся под его задом. Сейчас он смотрел на них; его сытая рожа приобрело строгое выражение.

— Абсолютно надежный человек, — сказал Палек, — отставной полицейский.

На подиум вынесли драпированный белой тканью пюпитр и поместили его посередине. Справа от него установили вращающееся зеркало на двух стойках, украшенных пестрыми лентами.

Тут призывно протрубили в горн, торжественно грянули фанфары! Палек вытянулся по струнке. Публика отхлынула. Осела. Съежилась как больная десна.

Герой побелел как снег.

Клокман лишь расслышал, как тот невнятно пробормотал: «Гонорар полагается после, да?»

— Конечно, будьте уверены.

Горн заливался все пуще, захлебывался от восторга: фанфары! Трубы загудели сильнее и, между нами говоря, сипловато, и под возгласы, аплодисменты и топот ног на трибунах стайка девушек в белых костюмах вынесла раздувавшийся транспарант. На головах у них были венки. Они развернули транспарант и растянули его над подиумом.

В тот же миг появились марширующие строем мальчики в спортивных трусах. В руках у них были одноразовые станки для бритья высотой в человеческий рост, с рифлеными ручками и блестящими лезвиями. Палек захлопал в ладоши.

— Это ваша идея, господин директор? — шепнул ему Клокман. — Со спортивными трусами?

Мальчики выстроились в ряд. — На транспаранте, который уже закрепили над подиумом, — девушки расположились сбоку, симпатично сбившись в симпатичные группки, — красовалась надпись:

МИРОВОЙ РЕКОРД

ПО НЕПРЕРЫВНОМУ БРИТЬЮ!

Заиграли туш. Мальчики преклонили, как знамена, и опять подняли огромные станки для бритья. Снова туш!

Как часто Клокману доводилось присутствовать на подобных церемониях. И все же в такие патетические моменты его всегда охватывало волнение. Возможно, всему виной была его чувствительность? Кто-то западает на духовую музыку. Кто-то на машины — или шампуни. В конце концов, этим он зарабатывал себе на жизнь. Может, в этом дело. Или в жалости?

Слава быстро увядает.

Лицевые мышцы у Клокмана напряглись, щеки вспучились, как будто от напряжения. Они не просто округлились, а раздулись до предела: сейчас начнется?!

Палек зачарованно смотрел на подиум. Девушки! Гигантские бритвы! Публика гудела.

— Вперед, дружище! Уже пора! — Он обернулся и посмотрел на героя, который непроизвольно отпрянул.

— Теперь ваш выход.

Герой поднял руки и прижал их к груди.

— Только не надо делать вид, будто вы ничего не знали! — Палек повернулся лицом к Клокману: «Нет, вы только посмотрите!»

— Никто ведь не собирается пригвоздить вас к кресту, — дружелюбно добавил он, обращаясь к герою, и ободряюще мотнул головой в сторону подиума.

За этим последовал тычок под ребра. И легкий пинок вдогонку. Это герою от самого Палека перепало!

— Ломаться вздумали! Знаем мы эти штучки, дорогуша, — сказал он. — Вам нужно побороть животные инстинкты!

Ступени. Герой неуверенно шагнул. Зрители притихли.

Палек поправил пиджак: «Ну, вот видите!»

И действительно: стоило поднажать, как парень выскочил на подиум, сорвал с себя рубашку, приосанился и стал намыливаться, быстро орудуя помазком.

Помазок был похож на плюмаж с тирольской шляпы.

Каких-то два-три взмаха лезвием, и герой был гладко выбрит.

Дело спорилось! Все шло как по маслу.

— Два, — сосчитал Клокман.

— Три, — сказал Палек.

— Четыре, пять, шесть — и так далее!

Герой намылил лицо и шею, он брился, намыливал, брился, намыливал. Он работал рьяно, без страха, но очень аккуратно. Его нос отливал как крылья бабочки. После каждого захода очередная одноразовая бритва летела прочь. Можно потом устроить выставку: реликвии! Клокман быстро зажал в кулаке большой палец: тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!

Только бы прыти хватило.

Многие ведь выдыхаются.

— У него все получится, — серьезным тоном сказал он Палеку, — в нем чувствуется напор, драйв, — если вы понимаете, о чем я.

— Вы знаете в этом толк!

— На войне, — заговорил Палек, — я насмотрелся на умирающих — в лазарете. Они умирали не из-за честолюбия! За родину. Не за плату! Ни за что. Вы только подумайте!

Клокман отвернулся от Палека и посмотрел в сторону лестницы. На миг у него потемнело в глазах.

Огнеметы! Осколочные бомбы. — Все превратилось в железный лом.

Долг взывал: Клокману нужно было проинструктировать арбитра. В конце концов, он отвечал за все, что здесь происходило.

Летели хлопья пены.

— Вы подсчитываете только удачные попытки — ясно, — равнодушно сказал Клокман жирному чудовищу — арбитру, который нажимал на кнопки калькулятора. — Если он прерывается, попытка не засчитывается.

Рядом с калькулятором лежала поджаристая булочка с копченой колбасой.

— Тут у нас ведется учет, — сказал арбитр и указал на бумажную ленту, которая выползала сзади из калькулятора. — Ошибки исключены.

Вроде бы на него можно было положиться.

Ладно.

Зрителям внизу раздавали бесплатные станки для бритья. Девушки смешались с толпой. Люди расходились.

Клокман знаком показал мальчикам в спортивных трусах, что они могут идти. Он взглянул наверх, на пустеющие трибуны.

— Они вернутся, — сказал он Палеку, который сделал замечание по этому поводу, — вот увидите! Я знаю, что говорю. Их будет еще больше, чем сегодня!

— Будем надеяться, — жизнерадостно ответил Палек. — Сегодня ведь был аншлаг. Выпьем? — Я вас приглашаю.

Снова появилась секретарша. Возможно, из-за нее у Палека и было такое игривое настроение. У нее был роскошный фасад.

— Бедняга! Теперь какое-то время он будет прозябать в полном одиночестве, — сказала она на ходу. Она указала на героя. Он стоял, облепленный мыльной пеной. На запястьях у нее были волоски.

Клокман еще не воспрял духом. По пути из главного зала в кабинет Палека — это была обычная прогулка по зеркальным коридорам и пустым лестницам — он задумчиво плелся за своими спутниками. Вообще-то ему это было не свойственно. Человек он был компанейский, общительный, несмотря на то что жил как лунатик: переезжал с континента на континент. На дружбу времени не оставалось. О семье, ясное дело, он и не помышлял.

Сегодня я порядком понервничал. Все эта духотища! Наверное, у него после всего кожа кровоточит. Или это завтрак в отеле? Он вспомнил сковороду со стеклянистыми кусками сала. Потом столовую в отеле — всю обстановку — официантов на заднем плане — словно черные пятна…

Он схватился за живот.

Официанты съежились. Они разом съеживались и разрастались. Их лица потемнели — и заострились. Из спин вытянулись тонкие, длинные хвосты! И вот уже одна тварь встала на четвереньки, на лапы. Жирная крыса!

Крысы.

Столовая превратилась в огромный зал, в заброшенный пчелиный улей, опустевший и заполненный отвратительной гущей застывшей манной каши.

В ней утопали тарелки.

Цветов не было.

Вдруг эта ровная поверхность лопнула, разверзлась глубокая трещина, и Клокман — как будто перед ним распахнулась от ветра двухстворчатая дверь — заглянул в пучину, откуда изредка, словно из пустоты космоса, доносился свист: тут крысы бросились по уходящим вверх лестницам.

Он откинул голову как можно дальше, насколько хватало сил: храм! Какое-то здание! Но только здание было бесконечным — ни крыши, ни кровли, одни только лестницы — они тянулись ввысь — пыльные, огромные — и ни одной живой души, никого! Ничего похожего на говорящее существо. — Порой даже проклятие и то услышать отрадно.

Свет сюда не проникал. Гигантская прорва. Клокман вытер испарину со лба. Только бы не упасть.

К счастью, никто ничего не заметил! Но все равно это никуда не годится.

Палек что-то говорил секретарше. Ее руки. Препирается? Только теперь он разглядел ее костюм. Туфли на шпильках. Юбочка.

Мы, со своей стороны, должны признаться, что видения Клокмана сбивают нас с толку. Деловой ведь человек; и вдруг галлюцинации? Это как-то не вяжется. Может, наш друг тайком закладывал за воротник? Может, ему подсыпали горсть таблеток в кофе? Может, он маньяк? Или псих? Пресловутого винтика не хватает?

Наверное, что-то с кровообращением, — успокаивал он себя. Он набрал в легкие побольше воздуха. Прибавил шагу. Он их почти нагнал. Ему уже щекотал ноздри запах духов секретарши. Показалось лицо Палека, серое, как недавно оштукатуренная стена дома. Очки! Пятна на лице!

Клокман с облегчением почувствовал, что при виде секретарши под одеждой у него что-то шевельнулось. Как она бедрами двигает!

Не так быстро, дружок!

Они стояли в прихожей.

— Нас называют спекулянтами, капиталистами, торгашами, — кричал Палек, он был вне себя, пнул ногой дверь ко всем чертям, он разошелся не на шутку, — хотел бы я видеть кого-нибудь, хоть одного, у кого было бы больше веры, чем у меня!

Вера? Чего это он вдруг?

Он указал на распятие, которое висело в углу. Напротив него мерцал телевизор.

— Только бы не поймали? Только бы не сцапали? Только бы не вздернули? Вот что меня волновало, вот отчего меня совесть мучила. Одиночество! Волей-неволей начинаешь молиться. Надеяться на Бога. Учишься этому заново. Контрабанда. Спекуляция. Торговля.

Он вдруг осекся и уставился в окно. Там до самого неба громоздились контейнеры.

Клокман расслышал тихое электрическое потрескивание: от соприкосновения ткани с нейлоновыми чулками. Где-то и они должны крепиться. Секретарша — она уже уселась — только что закинула ногу на ногу.

Ее голени блестели.

— Я фрау Кац, — сказала она и улыбнулась. — Если он меня не представил…

— Я и не знал, что господин директор такой набожный человек, — эта красивая фраза вырвалась у Клокмана как-то сама собой. Он глазел на секретаршу, пожирал ее глазами.

Рыжие волосы; зеленые глаза; изящные уши. — Она была похожа на Мадонну. На пенорожденную Венеру! Коралловый остров, облизанный прибоем!

Может быть, мы преувеличиваем, описывая восторг Клокмана! Едва ли! Там видно будет.

— Набожный, набожный?! Боже ты мой! — лицо Палека исказила гримаса отвращения; для него это уже был перебор. — Дух товарищества — вот о чем я толкую! Друзья! Симпатия и дружба! На этом держится торговля! Только на этом! Вот моя вера! Так-то. — Ну, может быть, еще на нескольких кредиторах, — добавил он, немного смягчившись.

— Он всегда так кипятится, — промолвила секретарша и посмотрела на Палека, слегка склонив голову.

Красотке душа ни к чему.

— Как же мне не кипятиться, черт возьми! — Палек все еще злился, но говорил уже тише. Он потерял задор. — Вот полюбуйтесь, — сказал он Клокману, — полюбуйтесь, какая тут неразбериха.

— Можно нам статистические данные о товарообороте, — это фраза была адресована фрау Кац.

— Разве ты не записал их на видео, дорогой?

Палек кивнул. — На диаграммы просто страшно смотреть. — Он изобразил их руками. После этого он включил телевизор.

На матовом экране появилось подернутое пеленой изображение. Но это были отнюдь не графики.

Клокман смутно различал тяжелые, жирные груди, раскачивающиеся — белесые — вид сбоку! По ним катились капли пота.

Удар рукой — изображение угасло.

— Ну и не надо! — простонал Палек. Он остановился перед телевизором. Он посмотрел влюбленными глазами на секретаршу.

Клоун!

Закряхтели пружины на тахте.

— Как я завидую нашему юному Вагнеру, — вздохнул Палек, поглаживая свою секретаршу по волосам. Может, он позабыл, что здесь был Клокман?

Она-то не забыла. Она улыбнулась. Ее губы были похожи на венок из красных роз.

Они немного пошептались.

Клокман почувствовал, что его затягивает в водоворот. Сопротивляться было бесполезно. Он ее недооценил. Он с головой утонул в зеленых глазах фрау Кац. Они растворились друг в друге. Превратились в альпийское озеро.

Палек многозначительно откашлялся.

Пролетел тихий ангел.

— Не хотите ли немного выпить? — Он схватил квадратный графин с анодированной пробкой. — Я привык к этому, когда бывал в горах: никакого пьянства! Катался на лыжах.

— Разве ты не собирался позвонить жене? Насчет адвоката, — фрау Кац зевнула.

Какое-то мгновение Палек колебался. Не плеснуть ли еще немного?

Он решился.

— Да, ты права. — Он поднялся с недовольным видом. Он взглянул на Клокмана. Очки блеснули. — Он ушел.

Наконец-то!

Клокман и красотка бросились друг другу в объятия. Они долго сидели, прильнув друг к другу. Самозабвенно. Безмятежно.

— Не подумай обо мне ничего дурного, — шепнула она ему на ухо.

Она отстранилась.

Слезы.

— Я всем обязана этому негодяю! Я даже стенографировать не умею. Он сам меня выискал. Это была любовь.

— Я больше так не могу. — Она бросила на Клокмана взгляд, полный отвращения. — О разводе он даже не заикается. Вот — взгляни, какими украшениями он меня увешал, — она схватилась пальцами за ожерелье: фанаты в серебряной оправе.

На ней было традиционное баварское платье.

— Все наладится, — утешал ее Клокман. Заодно он прислушивался к тому, что происходило в прихожей, где Палек разговаривал по телефону. Время поджимало.

Не нужно мне лить елей! — выпалила она. — Это его крохоборство! Да еще ревность! Скандалы! — Он же меня еще и на видео снимает, — призналась она. — Знаешь, почему он сегодня так разошелся?

— Нет.

— Ему уже никак.

Клокман услышал шаги и грубо ее прервал:

— Значит — сегодня вечером?

— Ты можешь только сегодня?

— Завтра я уезжаю.

— Значит, сегодня!

Вошел Палек, ковыряясь пальцем в ухе. Он снова бросил на Клокмана зверский взгляд.

— Скажи-ка, — быстро нашлась фрау Кац, — откуда ты взял того болвана — там внизу; этого рекордсмена?

— Парня, который брился? — Палек вытер палец о штаны. — Это было не так уж сложно. Один мой знакомый, мы знаем друг друга уже давно — представь себе, — он сейчас занимается кредитами в одном банке: выдает небольшие ссуды. Он прислал ко мне этого человека. Чего только не перепробуешь, чтобы кредиторы не наложили арест на имущество. — Улица.

Запах духов фрау Кац преследовал его. Была в нем какая-то многообещающая терпкость или сладость. Этот запах будоражил его. Возможно, все дело было в его насыщенности или в нотках, навевающих мысли о свинарнике в разгар лета; впрочем, запахи трудно описать.

Шоколад? Дыня? Патока? Яблочный сироп?

Невообразимый букет.

Тут фрау Кац куда более осязаемо материализовалась в пространстве.

Клокман уже не слышал популярную музыку, которая доносилась из торговых залов. Он сидел за столиком в (ресторан самообслуживания), в торговом центре. Внутренним взором, в располагающей полутьме, он мысленно ласкал ее упоительную фигуру.

Особенно старательно он представлял ее ноги, которые стройно и дерзко тянулись из туфель ввысь и смыкались, соединенные мостиком из плоти: мост над бездной.

Это было чудо, чья обыденность — женщины! — не мешала ему быть удивительным; в этом и заключалось чудо.

По мере того как Клокман с трепетом проникался этой идеей, его охватывало все большее волнение: ибо он догадался, что первое чудо, мост над бездной, — служит лишь основанием и опорой для другого чуда: бедра фрау Кац не просто округлялись, как банальный горшок с гуляшем или бадья, — нет, они вращались! И это вращение с легким наклоном придавало им явственное сходство с планетой.

Клокмана вдруг осенило — вот, значит, почему Венера — это еще и планета: вечерняя звезда!

Бедра фрау Кац манили как обещание райского блаженства; так и видишь правильную сферу из розовых кристаллов с оранжевым отливом, которая медленно крутится во тьме. Видишь хоровод лампочек, мерцающих, как звездочки в знойной ночи. Видишь золотые солнечные диски, которые вращаются, мерно разрастаясь: это проникает в сердце, зудит в мозгу.

Бедра фрау Кац манили, как обещание райского блаженства: это было предчувствие чего-то восхитительного, терпкого, светлого, неописуемого!

Признаемся: мысли Клокмана были по большей части проще, конкретнее. Ему представлялось, например, как фрау Кац опускается перед ним на пол, медленно переворачивается на спину и поднимает бедра или просто встает на колени и слегка выпячивает зад. — Но душу Клокмана, его нутро всколыхнуло более глубокое, мощное чувство.

Возможно, он тут был ни при чем, просто поддался древним чарам, заключенным в райском саду; быть может, всему виной зашкаливший психологический стресс; а может, в госпоже Кац и впрямь таилась какая-то прелесть, благость, которая как-то незаметно и незримо для самого Клокмана проникала в его душу.

Тут его взгляд упал на вазочку из прессованного стекла, с красивым букетом пластиковых роз, она стояла перед ним на столике.

Он быстро осмотрелся, пробежал глазами по пустым столам, на которых поблескивали пепельницы — челюсти! — скользнул взглядом по хромированным поручням буфетной стойки, оглядел лампы, свисавшие с потолка, словно гроздья застывших сперматозоидов.

Значит, вы думаете, что он сдюжит? — так спросил его Палек, ему было отчего беспокоиться. Ванна! Вещи! Бар! Все конфискуют. В уплату долга.

Клокман посмотрел на часы, которые висели над буфетной стойкой: черные цифры. Круглый циферблат. — Время еще есть.

Когда в ресторан заходил очередной посетитель, раздавалось приглушенное и ненавязчивое трезвучие.

Да — у Палека вставные зубы! — Клокман закурил. — Как он сразу не заметил, что у него вырывался шепелявый свист из пасти! Когда он говорил. Сквозь щели между зубами.

За буфетной стойкой проплыла стая акул.

Эти, по крайней мере, были хорошо одеты!

Автоматические двери в магазине беспошлинной торговли издавали такой же свистящий звук: тихонько фукали пылью.

По большому счету, стоило ли вести дневник? При такой-то жизни? — Записная книжка, раскрытая, неисписанная, валялась на полу в огромном зале.

Завтра было все то же. Весла разбиты. Крылья сломаны.

За пирамидами из булочек возилась служащая в белой пилотке.

Коммивояжеры у стойки. Журчание.

У края стойки фонтан содовой — море. Огромная толща воды! Она сверкала, как деньги.

Сквозь стеклянные стены ресторана ему открывался вид на мебельные пейзажи, кровати и торшеры, бирки с ценами.

Какой-то посетитель вылез из кровати.

Снова призраки.

Просто тут воздух слишком мглистый!

Он подумал о своем номере в отеле. О своем дневнике.

Светила ли ночью луна? Заглядывала к нему в окно? — Вряд ли.

Может быть, луна — это он сам? — Его знобило. Он ощущал какой-то холод внутри — это была отвесная ледяная скала.

Прямо Маттерхорн. В ресторане самообслуживания! Шарики мороженого.

Скала была вся в трещинах.

Тут от нее откололся громадный выступ. Он медленно обрушился: шлеп.

В проломе показалось дымящееся багровое, золотистое отверстие. — Потроха?

Он увидел драгоценности. Золото. Оно струилось.

Там в пропасти было золотое дно. Счастливая гавань. Пристанище. — Берег.

Луна и вечерние звезды!

Я отправлю телеграмму в свое агентство, так он сказал, они устроят все, что нужно: церемонию награждения чемпиона мира, пресс-конференцию, телешоу. Нам это не впервой.

Показатели должны ползти вверх, сказал Палек, главное — цифры.

Цифры! — Звезды.

Братские могилы.

Кровати.

Косым дождем посыпались одноразовые бритвы.

Брызнула вода! Целое море! В ресторане самообслуживания!

Эй вы, шляпы долой!

А им хоть бы что — этим сволочам.

Ты заработаешь свои деньги, если с рекордом все получится! Я за ценой не постою.

Ему снова явилась фрау Кац. Во всей красе. В чем мать родила.

В чулках!

Ради этого стоит жить, приятель.

Надо все-таки вести дневник.

Наверное.

На черный день.

Чтоб развеселиться!

Чтоб приободриться!

Полистаешь немного. Усмехнешься. Улыбнешься.

Вдали за окном поток машин струился по шоссе. Того и гляди, выйдет из берегов. — Автомобили на площадке. Флаги. — За ними раскачивались на ветру верхушки деревьев.

Рекорд! Это был рекорд. Два огромных бритвенных станка, рукоятки которых утолщались книзу, — впрочем, опишем вкратце обстановку: в зале был аншлаг, все места в партере, на трибунах и галереях были заняты. Зрители нахохлились, как воронье в сумерках, слившись в темную массу, наподобие мелкой осыпи на горных склонах. Внизу все клокотало: густая, зернистая лопающаяся лава.

Славные люди! Деревенские лица — Клокман остановился у края галерки и посмотрел вниз — можно подумать, что они только вчера приехали в город из своих деревень. Коровник! Жалкая скотина! Надувательство!

В зале стояла веселая буколическая толчея.

Только зрители, сидевшие так высоко, что их голосов не было слышно, походили на мертвых птиц.

А впереди, как и положено, прямо перед подиумом, стоял хозяин всего этого — Палек, не высказывая особого восторга, ссутулившись, засунув руки в карманы, насупившись, серый, как войлок.

А вот и подиум: в облаке яркого света! Батареи мощных прожекторов! Широкое слепящее пространство, обращенное к публике, распахнутое ей навстречу.

А на нем главные действующие лица! — Тут арбитр, засучив рукава, с важным видом подсчитывал на калькуляторе набранные баллы. Время от времени он отхлебывал пиво из бутылки. — Там еще один субъект, — Клокман видел его впервые, — тощий, невзрачный мужичок с наслаждением и азартом орал в микрофон, оглашая рекордные баллы.

— Этот тоже бывший полицейский? — спросил потом Клокман у Палека.

— Насколько мне известно, да, — ответил тот, — он подметал полицейский участок после работы. Работящий парень.

И, наконец, сам герой! Вместо лица мясной фарш; бадья, по которой стекал гуляш. И брызги крови. — В щеке у него протерлась дыра, в которой проглядывал язык.

Но главное — пена! Кровь тонкими ручейками струилась по горам мыльной пены, в которой герой увяз по самые бедра. Клубника со взбитыми сливками.

Гуляш! Вокруг его головы, превратившейся в кусок фарша, дрожала слоистая, темно-оранжевая с розовым отливом пелена, наполненная ярким мельканием. Это поблескивали одноразовые бритвы.

Бедняга скреб ими себе лицо. Клокман стал протискиваться вперед.

Он пробирался в толпе, наступая на сотни свиных копыт, распихивая тысячи выпученных животов. Дети на груди у матерей! Домашние животные. Нейлоновые сумки.

За порядком уже никто не следил.

Палек поздоровался с ним не слишком любезно. По нему было заметно, что в душе у него боролись два чувства: возбуждение в предвкушении скорого триумфа и раздражение, которое вызывал у него Клокман. Фрау Кац здесь не было. Куда подевался Вагнер? — Но не такой Палек был человек, чтобы позабыть о главном.

— Все идет как надо, — сказал он.

Когда мы объявили о рекорде, мы немного опередили события. Хотя наш король бритья действительно набрал немало и даже очень много, невероятно много баллов — что-то около четырехсот, — но до рекорда еще не дотягивал. Для рекорда не хватало самой малости. До него было, как говорится, рукой подать.

Брызги гуляша угодили в Палека.

Жена героя тоже была здесь — пухлая, неряшливая особа с двумя детьми на руках.

Из груди у нее вырывался душераздирающий вой.

Коротышка огласил баллы: триста девяносто девять! Прежний рекордсмен набрал четыреста три балла.

Мальчики в спортивных трусах, стоявшие за подиумом, взметнули две огромные бритвы; рукоятки у них были толстые как колонны; сверху крепились перекладины с короткими черными лезвиями.

— Во времена моей юности, — мечтательно заговорил Палек.

Клокман подумал о своем гонораре. — Так уж заведено: чем сильнее рискует наемный работник, тем быстрее он осваивается в игре. Ни о какой потере невинности речи не идет.

— Четыреста один!

Толпа притихла, затаила дыхание.

Палек подал знак жене главного героя, чтобы она угомонилась. Он напрягся в ожидании.

— Четыреста два!

Герой выписывал бритвой беспорядочные зигзаги на своем изувеченном лице.

Прошла целая вечность, еще немного — еще.

— Четыреста три!

И тут свершилось: четыреста четыре! Ликующий крик из сотен тысяч глоток!

Палек просиял. Искры неподдельной радости, чистого безумия брызнули из всех расщелин на его лице. Он вскинул свои ужасные руки.

В тот же миг жена героя, позабыв о приличиях, вцепилась в мужа: она умоляла! — Он взревел! И хотя его рев утонул в поднявшемся гвалте, мыто его расслышали. Мы воззвали к нему: смотри, не забывайся — не теряй голову!

Мы серьезно. — Стой!

Не останавливается!

Он подпрыгнул, чтобы лучше было видно.

Клокман уже был на сцене.

— Четыреста пять!

Гигантские бритвы взмыли вверх.

Казалось, герой уже не понимал, где он находится. Он брился. Гуляш струился потоками. Сейчас он уже напоминал подливку для макарон с маслом и сыром. Крошево. Помои.

Теперь Клокману полагалось спросить претендента, желает ли он продолжить. Таков был регламент.

— Желаете ли вы продолжить? — обратился он к герою, который шатался, увязнув в мыльной пене.

— Осторожно, — сказал арбитр, служба в полиции его кое-чему научила.

Медленно, очень медленно герой повернулся лицом к Клокману: поднял глаза! Медленно. — И, разразившись ругательствами, — такого от него никто не ожидал! — двинулся на Клокмана.

С бритвой в руке!

С кулаками!

Совсем спятил! — На кол этого типа! Вяжите его! — надрывался жирный полицейский в отставке.

Гном-конферансье бросился наутек.

Полицейский указал на огромную бритву.

— Отпускаю ему грехи! — это был возглас Палека! Он перекричал всех! Толпу! Сотни! Тысячи! Их вопли.

— Отпускаю ему грехи!

Перед подиумом распахнулись скрытые до времени люки, люди покатились вниз по вздыбившемуся полу — какая-то свалка! — и священники в развевающихся сутанах устремились из своих покоев к свету.

Палек благословлял их.

Девушки в белых одеждах спорхнули вниз из-под потолка. И началось.

* * *

Тут он вспомнил, что забыл в отеле черный портфель! Клокман сидел в самолете: проем между раздвинутыми боковинами портфеля зиял перед его внутренним взором. Впрочем, о потере портфеля он не жалел: все равно там уже ничего не было.

Он огляделся. Стюардесса чуть было не споткнулась в узком проходе. Он вытянулся на спинке кресла, откинув голову. Самолет трясло. Свежевыбритый подбородок. Знакомых среди пассажиров не было. Крышки на багажных полках были серого цвета.

И снова его затянуло в багряный, похотливо дымящийся водоворот! Над его зевом клубился серебристый туман. Стены водоворота были гладкие, так быстро вращалась вода. Может, это была плоть? Попугаи летели к берегам, поросшим джунглями. Кто-то звал на помощь?

Он узнал голос фрау Кац.

Клокман потянулся: ну и задал он ей жару. — Он увидел себя со спины, вот он голый по пояс, широкоплечий, подходит к кровати. Она курила.

Он зевнул.

Фрау Кац, надевающая трусики за опрокинутым торшером в номере отеля, так и стояла у него перед глазами.

Сложенные салфетки, словно самолетики, планировали в бездну. Между гудящими стенами. Он слышал, как голосили люди, беспомощно копошащиеся на дне.

Коньяка перебрал, дружок.

Они пили из стаканов. В отеле.

Он увидел стаканы; блестящие капли, стекающие по стенкам. Радужные нимбы дрожали над головой фрау Кац. Потом он снова провалился в бездну, побарахтался немного — и вот уже отважно, как победитель, ринулся вниз: он летел, широко раскинув руки!

А там, на дне этой бездны, если у бездны может быть дно, в завихрениях грохочущей и бурлящей пены, среди сверкающих полос радуги — клочья тумана проседали еще ниже, в какую-то неведомую глубь. И с ужасом, от которого у него выступил пот на ладонях, он увидел облако светлых и темных, золотистых и серых крапинок, которые меркли — со свистом летели золотые крупицы — и пропадали в кромешной тьме: в пасти гигантских рыб.

— Напитки, пожалуйста, — предложила стюардесса. На тележке, которую она толкала перед собой, позвякивал колокольчик.

— Нет, спасибо, — пить ему действительно не хотелось.

Клокман обмяк и какое-то время неподвижно сидел в своем кресле, крепко сжав губы.

В руках он держал черную записную книжку.

Она была заляпана каплями пота.

Ну что за жизнь — сплошное убожество!

Он раскрыл записную книжку, попытался собраться с мыслями, записал: вязкое вещество! Похоже на рисовую кашу! Черные тараканы!

Палек присвоил половину его гонорара, урвал себе кусок — в уплату за спасение жизни. Падаль! Деваться уже было некуда. Звонить в центральное агентство бесполезно. Когда они нанимают кого-то со стороны, поступают с ним как заблагорассудится. «Что осталось от гонорара? Какая-то мелочь! Все истрачено», — безрадостно записал он.

«Вот бы мне денег, много денег! Засело бы в голове солнце из золотых монет и вечно светило бы из глаз! После смерти — нет, раньше! — И больше ничего не надо».

Он уныло достал сверху из чемодана офисную папку: так, посмотрим, что там намечено. — Это была его памятка. — Он вычеркнул авторучкой уже ненужные адреса и телефонные номера: Палека, фрау Кац и т. д. Их набралось немало. Сверху он намалевал каракули. К капелькам чернил он пририсовал ножки, так что получились бегущие человечки. Топ-топ-топ!

Снова появилась стюардесса и враскачку прошла мимо. Перед ним, как наяву, предстала голая фрау Кац в тот миг, когда она подняла ногу на край ванны; сам он утопал в мыльной пене. Чашечки бюстгальтера.

Две райские птички выпорхнули из розовой, вьющейся спиралью дымки. Все кружилось, как переливчатые крылья на хвостах!

Клокман быстро поднялся, стиснув челюсти, и с силой запихнул офисную папку обратно в чемодан. Пассажиров в салоне было совсем немного. Они сидели в другом конце — отсюда ему были видны лишь макушки их голов и волосы. Одна пассажирка была в шляпке. Взревели двигатели самолета.

Падаем, что ли?

Клокман зашатался. В этот момент самолет взорвался. Поднялся вихрь из свиных копыт, портфелей, светлых плащей, золотых коронок, ногтей, стаканов с виски, носков, очков, оторванных брючных пуговиц, пальцев с кольцами, без колец, круглых, как круги у него под глазами, из книг, канцелярских принадлежностей, любовных и деловых писем, из часов, часов с застывшими стрелками, толстых часов, жирных часов, — и вдруг стены этого водоворота лопнули, разверзлись воронкой, — и обгоревшие обломки, пылающие человеческие тела и черепа дождем посыпались на землю. Кратер, наполненный сломанными вставными челюстями!

Разбитые якоря.

Когда за одно утро переживешь столько падений, начинаешь ко всему привыкать. — Клокман расслабил галстук, уселся и позвал стюардессу.

Он взглянул на наручные часы: времени достаточно.

— Шнапс, пожалуйста.

Ему принесли шнапс.

Чтобы совсем успокоиться, он углубился в созерцание природы: посмотрел в иллюминатор на невредимую алюминиевую несущую плоскость самолета, за ней внизу виднелась земля: широкая равнина, покрытая серыми и зелеными пятнами, — это, наверное, были леса, — подернутыми белой рябью: снег?

Гладь земли красиво выгибалась на горизонте, голубая зыбь пробегала по руслам вьющихся тут и там рек, по поверхности широких озер, залитых серо-голубым блеском, по круглым лесистым островам, похожим на подушки. И эта нежность, эта доброта, которая, мы надеемся, свойственна и природе, скользнула, словно рука, по взмокшему лбу и телу Клокмана, умиротворяя его.

Он откинул мягкое сиденье, выпил залпом шнапс. Он уже почти задремал.

Фантазия! В его деле без этого никуда, надо все время строить воздушные замки, воздвигать скалы спасения…

Кошмары никому не нужны: знай себе — показывай путь к счастью! Даже если никакого счастья нет и в помине!

Болотная трясина.

Трудно сказать, воспринимал ли Клокман эти досужие мысли всерьез. Мелочиться он не привык: какие-то мысли есть! — И то хорошо. — А вот и последняя мысль: «Ах ты, похотливая дрянь! Фрау Кац! Черт бы тебя побрал! Смертельная порча. Вуду».

Зал прибытия в аэропорту показался ему довольно необычным. Здесь чем-то сильно пахло — Клокман не смог сразу определить, что это был за запах. С черным чемоданом в руке, он, как положено, прошел через пропускные пункты.

В архитектурном отношении зал был весьма примечательным: стеклянные стены — крыша с кровлей из гофрированных листов стали — во всем чувствовался размах.

По залу носилась стая ворон. На балках у них были свиты гнезда. Снежинки.

Клокмана ждали трое; прямо небольшая делегация, не без гордости отметил он. — Возглавлял ее импозантный мужчина в шубе из волчьего меха, с тяжелой нижней челюстью и большими ушами: герр Смунк. За ним стоял худой, не по годам дряхлый парень с сивыми усиками: герр Вазелин. Замыкал группу близорукий, рассеянный на вид коротышка в немного мешковатом костюме: герр Ляйхт.

— Какая радость! Дорогой герр Клокман, — воскликнул герр Смунк и прижал нашего друга к своей широкой груди, покрытой волчьим мехом. — От него, что ли, пахнет?

Ладонь у герра Вазелина была гладкой и скользкой, как обмылок. Он поклонился.

Пахло вроде не мылом.

Над господином Ляйхтом не переставая с карканьем кружили вороны, это бросалось в глаза еще и потому, что от Смунка они, по-видимому, старались держаться подальше.

У Ляйхта ладони были довольно влажные.

Он, казалось, был слегка не в себе.

Наша группа двинулась к выходу. Было морозно. Огромные ворота. Руки Ляйхта покрылись мурашками. — Он попросил у Клокмана глоток шнапса: «Вы ничего с собой не захватили?» — Смунк шествовал впереди; он поднял меховой воротник, прикрыв уши.

Вазелин, как и Ляйхт, был в одном пиджаке.

Снаружи ветер намел сугробы снега, на фоне темного неба поблескивали вороньи клювы.

Пустыня.

Фантастика!

Какой закатили банкет! Просто фантастика!

Отель, словно дворец, одиноко сияет во тьме полярной ночи.

Дворец исчезает.

Позади на стенах пылают оранжево-желтым огнем зеркала и меркнут, когда на них ложатся пролетающие тени. Облака дыма. Курильщики. Толстая сигара между жирными пальцами.

Каким же ярким кажется после этого блеск золотых колец на люстрах и потускневшего от времени столового серебра.

Какое-то копошение на коврах. — Клопы?

И поднимаются руки со стаканами, с пенящимися бокалами, и вырываются из глоток радостные возгласы: «Ура! Ура! Ура!»

Это уже не жизнь, а пьяный угар! Хмельной экстаз — восторженное буйство. Раздувшиеся от удовольствия, расплывчатые силуэты качаются в потоках света над столами, за которыми идет пир. И какой пир! Кости трещат. Идет веселый кутеж. И какой кутеж!

Вот появляется огромная, украшенная лентами бычья голова! Зеленая с красным! За мерцающими свечами проплывает в темноте светлое, загадочное пятно: половина свиньи? Свадебный торт со свечами?

Бабы-то где?

Чей это зад?

Это случайно не Смунк там, с такими ушами? — Да, он самый: нашел что-то вкусненькое и ест прямо руками. Разрывает ногтями. Кожицу. Ребра. На серебряном блюде лежит какой-то голубоватый ком.

Да ведь это рыба! Жабры как изодранные паруса. Вот уши Смунка. Все в прожилках.

Небный язычок.

А сам он жрет! Жрет, что есть мочи! Клыками! Со всей силы! Вгрызается все глубже и глубже! Как берсеркер, бросающийся в гущу сражения, продирается сквозь вилки, ножи и шампуры. Вот дает! — Хвать стол и давай его тормошить.

Тут сквозь бурлящие облака дыма и света пробиваются звуки органа и труб: вот она — власть музыки! Власть чувств! Кто-то давит клопа на краю стола. Сердца разрастаются, раздуваются, того и гляди лопнут. Они светятся под рубахами, как висячие лампы. Люстры неистово вспыхивают! Золотые кольца! Все шумит, все бурлит!

Ну что, теперь пустятся в пляс? — Нет, не пускаются, но как чудесно блистают шеи, ляжки и торсы красующихся дам. Их выставляют напоказ. Как на параде. Лебединые бюсты на фоне колышущихся мужских теней. Хрюканье. Гадкие звуки. Ковры сбились. Толчея. Посуда со стола летит на снег.

Свежий снег?

О чем это я? Градины? — Разве вон там не врываются в раскрытые окна белые градины и хлопья снега?

Разве вон там не сверкает блестящая, холодная, белая, овеваемая ветром стена?

А там? Разве там не парит в вибрирующих зеркалах черепушка Ляйхта, заключенная в голубой шар?

Чего он смеется?

Дико взвыла метель, раздался безумный хохот — теперь к Ляйхту присоединился Вазелин, и они пустились в пляс вдвоем, вприпрыжку, держась за руки, по обледеневшему залу, среди серых, рокочущих, взвивающихся снежных вихрей, которые, впрочем, существовали лишь в воображении Клокмана, ведь ему все это сейчас снилось, вернее, уже приснилось.

Приподнявшись на своем ложе, он увидел сперва черный мешок для угля, который у него на глазах превратился в грубую маску из темного дерева, в личину какого-то древнего идола и, наконец, в затененную щетиной физиономию Смунка, — сверху свисала на проводе голая электрическая лампочка, а Смунк, низко склонившись над ним, твердил: «Пора вставать, герр Клокман! Черт подери!»

Он отошел от Клокмана, повернувшись к нему своим пухлым, распирающим штаны задом и цокая языком: «Вечера в „Метрополе“! Эти яркие звездочки „Метрополя“!» — На нем была рубашка в клеточку.

Широченная рубаха.

«Он это не со зла», — подумал Клокман, голова у него была как ватная. Он уже хотел было повалиться обратно и забыться сном, как вдруг до него дошло, что он не знает, где находится и что здесь происходит, а ведь у человека обеспеченного, да еще и занимающего определенную должность, если он не хочет лишиться положения, должности и жалованья, то есть всего того, на чем зиждется его жизнь, не должно быть на этот счет никаких сомнений.

Коньки.

— Мы уже не в «Метрополе», — сказал Смунк, примостившись на какой-то перекошенной конструкции.

— Где это я? — спросил Клокман, надо признаться, немного надменно, хотя и заметил, что едва ворочает языком.

Смунк приложился к бутылке, которую он извлек откуда-то из под себя. Послышалось бульканье.

Одно ясно — это была какая-то комната! Довольно просторная, почти пустая. Где она находилась — на этажах или в подвале — сразу было не понять. Каземат, что ли? Или общая камера?

— Мы все трудяги, — задумчиво сказал Смунк и снова глотнул из бутылки, — да, трудяги, кто же еще!

Он почесал живот.

Опишем вкратце комнату, в которой очутился Клокман: ровный четырехугольник из голых грубых бетонных стен. Вот, собственно, и все.

Еще тут было окно.

Раскачивался ли этот куб? Проплыла ли по нему стайка неторопливых золотых рыбок?

Струились ли перед его глазами переливчатые морские водоросли? — Одним махом Клокман опустил ноги с кровати. Несколько сложенных горкой матрацев — вот и вся кровать.

Может, Смунк был морской тварью? Каким-нибудь причудливым глубоководным чудищем? С невозмутимым видом он пил из своей бутылки.

Бутылка блестела.

Дно тут, по крайней мере, твердое. Хоть на ногах удержаться можно.

Клокман сделал несколько шагов. На полулежал чемодан.

Нет, жабр у Смунка не было.

— Тут нет отопления, — подал голос Смунк, — увы. — Он ухмыльнулся: Вы совсем посинели! Как океан! Ну что, выспались?

Тут Клокман почувствовал, что дощатый пол, который еще мгновение назад напоминал, на ощупь поток теплой бурлящей воды, на самом деле был обжигающе холодным. — Абсурд! Бред! Просыпайся! Вдоль прожилок на древесине топорщились ледяные иглы.

Чувствуется, что-то с кровяным давлением. В черепной коробке. Булавки! Ланцетники!

О, Клокман!

Если читатели желают ознакомиться с обстановкой, мы это мигом устроим: в углу притулились матрацы Клокмана. Посередине, под лампочкой, стоял стол со стулом. В других углах тоже лежали матрацы; обстановка как в спальне. Из стены торчало несколько гвоздей — крепежные штыри.

Покрывала из шкур.

— Живем мы скромно, — сказал Смунк и цокнул языком; верно, заметил, что Клокман шарит глазами по комнате. — Так-то вот.

— А умыться тут можно? — тихо спросил Клокман.

— На дворе! — Смунк указал на окно, покрытое толстой коркой льда.

Горячий источник? Цветки болотной калужницы.

Вот, значит, откуда запах, — решил Клокман и, не долго думая, втянул ноздрями воздух.

Черт возьми! — Пахло еще чем-то, но вот чем именно?

Кровью — грязными носками — мочой — шнапсом.

Завод по производству шнапса?

— Я бы и сам предпочел остаться в «Метрополе», — пробурчал Смунк. Он облизал губы. Сидел он на уложенных штабелем ящиках. Это были ящики с ячейками.

Он достал оттуда непочатую бутылку:

— Глотнете?

Клокман отпрянул. Видно, в этот момент он и впрямь выглядел смешно, потому что Смунк громко расхохотался.

От его смеха все вокруг задрожало.

Даже лампочка закачалась; пошла выписывать круги.

Круги.

Мужицкий юмор! Потешается! Грубо, но зато от души. Гогочет!

Клокман схватил в охапку свою одежду, влез в штаны.

Смунк громко высморкался.

— Ну, загуляли мы вчера, — воскликнул он. — Что тут такого? — Напились вдрызг! В стельку! В «Метрополе»!

Почти с ужасом Клокман вспомнил сияющий дворец — пустынную, подбитую инеем полярную ночь — бутылки шампанского — фарфор — ковры.

— Только так и можно отдохнуть, почувствовать свободу, — весомо произнес Смунк. Он уткнулся глазами в пол.

— Мне плохо, — Клокман пошарил руками у себя за спиной.

Вороны?

— Вам плохо? Ну, выдаете! Ему плохо?! — Так выпейте, дружище! — Он весь сиял.

За спиной ничего не было: никакой опоры.

Смунк властно протянул ему бутылку.

— Ваше здоровье! — Клокман поднес бутылку ко рту; опустил бутылку.

— Я вот думаю, — Клокман поежился от холода, высоко поднимая плечи, — вы просто по-другому отдыхать не пробовали: альпинизм? Теннис? Шахматы?

— Болтовня! — Каждый отдыхает, как может, — пояснил Смунк. — Мы тут уже обтяпали одно дельце. — Он раскупорил бутылку.

— А те двое где?

— Дрова колют — для бытовки! — Потом двинем на беговую дорожку.

Мощно пахнуло перегаром.

— Отлично! — сказал Клокман и подумал: наверное, нужен рекорд?

Ледяные узоры на окне.

Здесь всем заправлял Смунк! — Сейчас он шагал впереди, придерживая правой рукой под локоток Клокмана, словно тот был арестантом, а не гостем. В дополнение к шубе из волчьего меха, если только это не была особой выделки собачья шкура, Смунк надел меховую шапку, которая придавала ему немного официальный, почти командирский вид. Впрочем, он и так выглядел довольно мужественно: его рябое лицо размером с доброе колесо раскраснелось, глаза слезились, но в любой момент, как жерла двух вулканов, могли извергнуть огненные потоки; его заостренные кверху уши стояли торчком — но хватит о нем, пора бы взглянуть и на его свиту.

Тут был Ляйхт в пиджаке с трепещущими на ветру лацканами, с развевающейся шалью на тощем загривке, рот его был приоткрыт, раскрасневшиеся глаза рыскали, вернее, просто шныряли по сторонам — блуждающий, рассеянный, отсутствующий, безучастный, отупелый взгляд.

Он был с похмелья! — Недавно проснулся.

Мошкара.

Хриплыми криками он отогнал ворон, расстегнул ширинку на штанах и помочился. Струя разбрызгивалась веером. Да, сквозняк здесь сильный! — Бабочки-лимонницы сели на штаны Ляйхта.

Вазелин? Этот совсем расклеился. Его серое, осунувшееся лицо еще не озарила любезная улыбка, которая придавала ему чертовски обаятельное выражение. Он передвигался как на ходулях, согнувшись под ветром, но старался не отставать от Смунка на тот случай, если ему подадут команду «апорт».

На его пальто налипли трупики клопов.

Пальто на меху.

Его жидкие светлые волосы приобрели пепельный оттенок. Отчего бы это? Пыль? Пенка для укладки? Угольная крошка?

Груда костей.

В общем, вот так наши приятели, по-разному пыхтя, дрыгая на ходу ногами, размахивая руками и топоча, выбрались из своего укромного бетонного логова на свежий воздух: маленький отряд темнел как ориентир посреди светлого пространства. — Впереди Смунк.

Как же здесь было светло! Какая ширь! Какой простор!

Не будем спешить: серо-черная местность, которая раскинулась перед ними, была невелика вширь, но зато тянулась далеко-далеко за горизонт. Вообще-то, на небе было просторнее, чем на земле. Эти возвышенные в буквальном смысле слова небеса лишь кое-где были подернуты мглой и затянуты пеленой размытых, тлеющих по краям облаков. Вся эта рыхлая муть медленно колыхалась, двигалась, выпуская вниз щупальца или шипы и заволакивая красный луч света, который то тускнел, то вспыхивал снова, исподволь сплачивая вокруг себя все это необозримое пространство. Вот где таилась сила. Вот почему эта пустынная местность выглядела так, словно здесь намечалось какое-то торжество, какое-то странное празднество, чуть ли не ярмарочное гуляние.

Повсюду виднелись озера, пруды и подпруженные реки. Местность немного напоминала океан. Изогнутая береговая линия кружила по равнине, взмывала ввысь, изгибалась, становилась толстой, жирной, черной и опять терялась вдали: круглые, свитые в клубок отблески света лежали на черных ледяных полях и тянущихся к горизонту складках.

— Город вон там, — сказал Смунк и указал на недвижимый, как будто застывший пейзаж.

Клокман огляделся.

— Его так сразу не различишь, — подсказал ему Смунк, — тут, сами видите, все в саже!

И правда: куда ни глянь, повсюду снег был покрыт пятнами и крапинками сажи и грязи. Вдали снег и сажа сливались в единую черно-серую гамму.

Вороны!

Алый луч света пробился сквозь облака.

И тут Клокман, приглядевшись, различил там, вдали, за оседающей, рыхлой мутью, леса, кряжистые дымовые трубы и башни, похожие с виду на лапы какого-то невидимого зверя.

Он посмотрел окрест себя: вон там — такие же! И сзади то же самое! Они были повсюду. — Смыкались кольцом!

Ну, там и дымище! — Как раз сейчас огромные облака вспучились, отбросив мглистую тень на ледяные каналы и зеркальную гладь озер. — Все вокруг потемнело.

На небе разверзлись красные кратеры, скважины, извергающие зловонный смог.

Ух ты!

На землю посыпались крупинки сажи. Угольная крошка. Бисквиты из кокса. Омлеты из прогорклого жира.

— Это еще не страшно, — сказал Смунк, — это еще цветочки!

— Это еще ничего, — подтвердил Вазелин.

Смунк прикрыл себе рот могучей рукой.

Ляйхт приплясывал; прыгал из стороны в сторону.

Пелена облаков разорвалась. Градом посыпались крошки кокса. Кровавое месиво на небесах.

Чемпион по бритью!

Ветер раскроил облака пополам, отрывая их от земли, как шлаковую корку или листы лазаньи. — Сейчас в отразившихся от снега лучах света показался уже целый частокол фабричных труб, которые высились, как крепостная стена.

Из мрамора.

Ржавчина. Сажа.

— Впечатляет, — сказал Клокман.

— Промышленный комплекс, — пояснил Смунк.

— Мы тут работаем, — добавил Вазелин и размазал угольную сажу по лицу.

Вот это да!

Снег поредел; летели прозрачные, как стекло, снежинки.

Белые.

Ляйхт подпрыгивал на одной ноге, распугивая ворон, которые снова налетели, как только улеглась угольная метель.

Они кружили среди снежинок. На клювах у них виднелись красноватые пятнышки.

Однако тут нам придется прерваться — сейчас слово берет дружище Клокман:

— Так как насчет рекорда, дорогой господин управляющий? — спросил он. — Все хорошо? — В конце концов, я тут по делу!

Кажется, он пришел в себя! Немного оклемался! Щеки порозовели. — Тут у него промеж глаз что-то сверкает! Ну и ну!

Молния ударила! Бритвой полоснули! Стекло разбилось!

И гаснет.

Клокман улыбается! Усилием воли он собирается с мыслями. Совладав с головокружением, он указывает в даль.

— Просветите меня, господин управляющий, — весело говорит он Смунку.

— Вы разве сами не видите, — отзывается тот.

— А где? — спрашивает Клокман, его сбивает о толку эта путаница. Обломки.

— Да у вас перед глазами, — воскликнули разом Смунк и Вазелин. Партию верхнего голоса исполнил Вазелин, взвизгнув фальцетом.

Смунк свистнул. Он даже пальцы в рот не сунул: это был сигнал! — Ляйхт и Вазелин бросились прямиком к замерзшим озерам!

— Так, — сказал Смунк и добавил примирительным тоном:

— Когда-то давно в лагере я был капо. Надсмотрщиком. — Страна безмолвия.

По расстилавшейся перед ним серой, невыразимо унылой равнине вилась поземка. Клокман пригляделся. Вазелин и Ляйхт уже уменьшились до крошечных размеров.

— Ах, вон там!

Клокман приложил ладонь козырьком ко лбу.

Там, впереди, посреди тусклого льда вздымался черный конусообразный холм или бакен, а чуть поодаль — еще один. Колокола? Автомобильные шины? Кегли из резины. — Вокруг каждой тянулась, как хоровод, непрерывная вереница людей.

Издали казалось, что двигаются они не слишком быстро — скорее медленно, рывками, с заминками, как вязкое пюре.

Зыбучие пески.

Смунк снова свистнул. Два этих хоровода, которые кружили там, где проводилась эстафета, пересекались — в одной точке! — и образовывали восьмерку — исполинскую восьмерку!

Восьмерка!

— Вот наша восьмерка, — сказал Смунк, как будто прочитал мысли Клокмана.

— Невероятно, — пробормотал Клокман, — а где, позвольте узнать, вы набрали столько людей? Ведь их здесь тысячи!

Ляйхт и Вазелин возвращались, окутанные клубами светлого пара, который шел у них изо рта.

— Зимние каникулы, — ответил Смунк. — Должны же люди когда-то отдыхать.

Он указал на равнину:

— Повсюду каникулы! В школах занятий нет! Все в отпуске!

— А как же заводы?

— Посменная работа. Да тут почти все идет само собой. — Смунк махнул рукой.

— Все отлично?! — Ляйхт захихикал и стал бурно жестикулировать:

— Затор. Остановились. Все развалилось. — Полный кавардак!

— Понимаю, — Клокман кивнул.

Смунк без особой злости плюнул Ляйхту в лицо.

Ляйхт утерся.

— А теперь представьте себе, как бы мы тут жили без «Метрополя», — сказал Смунк. — В этих снегах! Взаперти! Среди этих бескрайних просторов! С таким грузом ответственности!

— Тут кто угодно мог бы?..

Вазелин уставился на Смунка.

Ляйхт, который уже встал чуть поодаль, постучал себе пальцем по лбу. У него зуб на зуб не попадал от холода.

Смунк нагнулся, потянувшись к одной из льдин, которые валялись тут повсюду: бац!

И Вазелин туда же: хлоп! Лед затрещал, раскрошился.

Ледяная галька.

Восьмерка!

— Эта самая большая, большущая восьмерка, какую я только видел, — промолвил Клокман, а он, надо сказать, чего только не перевидал.

— Феноменально! Такой размах!

Смунк осклабился.

— А как регулируется движение? — спросил Клокман, явно стараясь выглядеть деловито.

— Там стоят флагштоки! Желтые флаги! — это подал голос Вазелин. — Вон там! Это наше знамя!

По периметру «восьмерки», — чем дольше Клокман к ней присматривался, тем быстрее и стремительнее, казалось ему, кружили конькобежцы, — были установлены пункты отдыха, над которыми реяли, колыхаясь на ветру, большие потрепанные флаги.

Поблескивал отполированный коньками лед.

Накатанная колея.

— Дистанция между ними в самый раз, — похвалил Клокман, — двести-триста метров, как положено по регламенту. Все организовано на высшем уровне.

Он прикинул расстояние на глазок:

— Поздравляю!

Людей — что мух.

Смунк положил руку Клокману на плечо:

— Подойдите поближе — взгляните, как тут все устроено! С какой любовью! С каким тщанием! На совесть! Чего только не сделаешь, чтобы почувствовать, как сердце трепещет от радости?

— На этих пунктах участники могут получить гуляш, свиной гуляш, с соусом, с клецками. Горячие напитки: чай с лимоном, с ромом, воду. Все, что угодно! Теплые пледы, чтобы согреться. Имеются койки для отдыха. На каждую семью! Отдельное помещение. Все, что надо! Понимаете! Умывальни, кровати, удобства! Там! Тут! Везде.

Вазелин и Ляйхт растирали друг другу плечи. Их лица уже посинели от холода. Выглядели они жутковато. Небо грозилось вновь обрушить вниз град кокса. Клокману дали меховую накидку; что-то вроде плащ-палатки.

— Не поддать ли нам немного? — спросил Смунк. — Вон там. Как вы думаете? — Он указал на бетонную цитадель, за которой уже занималась алая заря.

— Там тоже промышленный комплекс.

Он собирался потащить Клокмана за собой.

Ляйхт, не дожидаясь, бросился вперед.

Фабричные трубы. Облака.

— Нет, я остаюсь, — неожиданно сказал Клокман, — хочу выполнить свою работу.

Работу?

Он хотел остаться один? Боялся напиться? Ему хотелось побыть наедине с собой? Наедине с пустотой? О деньгах беспокоился? О своем гонораре? Большие надежды?

Вазелин пропустил Смунка вперед.

Клокман обернулся. Его приятели как раз закрыли за собой дверь бетонного бункера. Одну из дверей. В тени сгустившихся облаков здание сливалось с землей. Тучи на заднем плане. Всполохи красных гейзеров озаряли стену облаков.

Сейчас пойдет град!

Гейзеры вращались, проламывая трещины в распадающихся облаках. Налетевший ветер несколько раз обдал землю угольной пылью. Клокман протер глаза.

Теперь, когда небо прояснилось, бетонный бункер четко вырисовывался на фоне черных дымовых труб и пелены, оставшейся от растаявших облаков. Сбоку даже показалась радуга, правда, фиолетового и ядовито зеленого оттенка.

Бункер представлял собой одноэтажное строение барачного типа, приземистое, но очень просторное. Сверху выступал широкий парапет из ржавых железных решеток; наверное, здание собирались со временем надстроить.

Вокруг, вздымаясь к небесам, беспорядочно громоздились друг на друга испещренные серыми пятнами льдины. Порой из ледяных расщелин летели по ветру клочки мятой туалетной бумаги.

Повсюду вороны.

Эти птицы словно скрепляли собой разрозненные части пейзажа.

Клокман пошел в сторону катка.

Гнилостный смрад.

Пока он один, в задумчивости, нужно пользоваться моментом: в своей меховой накидке, из под которой виднелся помятый деловой костюм, галстук и немного замаранная белая рубашка, он казался малость расхристанным. Он был небрит, кожа на лице натянулась как свиной пузырь, в поры набилась угольная пыль. К тому же он был в меховой шапке, о ней мы совсем забыли. Голову он понуро опустил. — Вид у него был какой-то неприкаянный.

Но главное: дневник с авторучкой был у него при себе. Размышлял он о деньгах, а как же иначе, но только очень рассеянно: ему представлялось, как по небу парят монеты и банкноты, словно клубы сажи, которые валили из труб.

Он мечтал о богатстве и счастье.

И чтоб никаких забот!

Он медленно шагал по пустынному полю, на котором если и росли цветы, то только ледяные. Он шаркал ногами.

Вороны.

«Метрополь».

Промеж банкнот, похожих то на бабочек-павлиноглазок, то на ярко освещенные окна, у него в голове зарябили темные крапинки. — На миг они застывали и опять принимались вибрировать.

Боже упаси — снова припадок?

Клокман махнул рукой перед лицом, словно хотел отогнать комаров. Он двинулся дальше.

Нет: это жуки-олени.

Сперва они напомнили ему мясных мух, затем — разомлевших, захмелевших от цветочной пыльцы бабочек, на миг — даже юрких уховерток, а теперь вот — жуков-оленей, которые длинной вереницей угрюмо кружили в темно-серой мгле.

Дюны кокса. Полыньи.

Отчетливо были видны их рога. Они передвигались стоймя.

Они семенили вперед, положив друг другу усики на спину.

Все ближе и ближе! По насту! По топям! Через заросли тростника! По раскисшему снегу.

Тут раздался заливистый колокольный бой: пронзительный перезвон! — Клокман взглянул на часы. Уже почти полдень. — В тот же миг взгляд его прояснился. Когда весело зазвенели колокола, установленные на самой вершине сваленных в кучу покрышек, вереница жуков-оленей у него на глазах превратилась в бесконечную процессию конькобежцев, которые медленно скользили мимо него по льду.

У многих на плечах сидели дети; их ручонки он и принял за рога жуков-оленей.

Так что никаких мокриц!

Сейчас, с такого близкого расстояния, Клокман, конечно, не мог охватить взглядом всю восьмерку: ибо перед ним была та самая восьмерка! Вернее, ее фрагмент. Одна часть.

Восьмерка!

Честно говоря, поначалу у Клокмана глаза разбегались.

Попробуем взглянуть на происходящее непредвзято: справа и слева от беговой дорожки на некотором отдалении друг от друга стояли хижины — это и были так называемые пункты отдыха. Конической формы крыши из автомобильных шин придавали им сходство с иглу. Сверху развевались флаги и звенели колокола.

Перед Клокманом кружился водоворот тел, рук, ног, голов, лохмотьев и мехов. На шерсть были похожи и волосы отдыхающих, намокшие от грязного снега. Они сливались в неразличимую массу, в колышущийся, ходящий ходуном серый поток, в котором постепенно тонули руки и мозоли, коньки и губы, а там и человеческие тела. Снизу поднимались облака искрящейся ледяной пыли, похрустывали крупинки сажи. Блестели голени в синяках, разбитые в кровь коленки. Кое-где виднелись омуты, медленно вращающиеся воронки: там кто-то уже пошел ко дну. Над всей этой массой разносилась пробирающая до дрожи музыка, ода безысходности, в которой смешивались стоны, кашель и грохот полозьев. Порой мелькали лица: большие, белые и расплывчатые, как клочья пены, вскипающей на волнах.

С высоты птичьего полета, скажем, с той высоты, на которой парили, расправив крылья, вороны, открывалось еще более прискорбное зрелище.

Впрочем, вокруг больших перевернутых бакенов, которые были хорошо видны даже издали, царила какая-то праздничная эйфория. Эти бакены, сооруженные тоже из старых автомобильных покрышек, и впрямь напоминали толстые колонны или горные пики, над ними были водружены хлопающие на ветру, обвислые флаги размером с паруса, из желтого, как моча, полотнища, а на отвесных скатах крепились колокола всевозможных размеров. Словно волшебные магниты, притягивали они к себе людской поток; ветер разносил мелодичный, то ликующий, то гулкий перезвон колоколов, благодаря которому их притягательная сила только возрастала.

В точке пересечения беговых дорожек, в самом центре восьмерки, хаос достигал апогея: навернувшиеся лежали навзничь, и проезжающие задевали их коньками. Кровь текла ручьями, собираясь в лужи, которые не успевали замерзать. Давка была ужасная, никто и не думал никого пропускать. Бегуны беспомощно топтались на месте, и между лезвиями коньков виднелись отрубленные пальчики, отсеченные носы, мочки ушей и тому подобное.

Но что правда, то правда: было в этом зрелище что-то захватывающее, чем-то оно будоражило воображение. Конечно, многое тут было выдержано в мрачных тонах, но зато там, возле перевернутых бакенов, оглашающих округу колокольным звоном, поток конькобежцев напоминал пестрый залихватский хоровод, так ведь.

Скорчившиеся тела! Лица, залитые слезами!

Красные носы! Сопливые носы! Расплющенные носы!

Посиневшие губы, жадно хватающие воздух!

Потоки соплей. Судорожное чихание.

Одеты они были слишком легко. По-летнему.

Клокман уныло побрел вдоль беговой дорожки. Время от времени он останавливался и качал головой. В конце концов он отошел в сторону и присел на корточки возле ледяной сосульки, они тут валялись повсюду. Шквальный ветер гнал по небу тучи, похожие на корабли.

Уж не разочаровал ли нас Клокман? Может быть, мы ожидали от него благородных, возвышенных чувств — надеялись на сострадание?

Нам подавай рождественское чудо? Звездопад? Только потому, что все в снегу? Мы недовольны? Разве не может любой дотянуться до небес, какими бы далекими они ни были? Достаточно руку протянуть?

Когда нет веры, остается надежда.

Клокман вытащил свою записную книжку.

По большому счету, ему просто хотелось выплеснуть недовольство.

И то сказать: радоваться ему было особо нечему.

За порядком никто не следил! Нигде.

Рекордсмены: размякшие, изнуренные, обессиленные.

В иглу лежали вповалку полуживые и умирающие, которые неуклюже предавались блуду, льнули друг к другу, стараясь хоть немного согреться.

Стыд и срам! На глазах у детей! Прощальный секс.

Никаких арбитров.

Ни крошки съестного! Ничего. — Хотя там и сям на обшарканном льду валялись обглоданные кости и остатки салата.

Здесь стоял какой-то гнилостный запах, как на болоте. Пахло кровью. — Несмотря на мороз.

Никакого чая с лимоном! Никакого кипятка! Никаких клозетов! — Весело хлопали на ветру флаги.

Возле перевернутых бакенов разливали шнапс.

Его черпали из больших бочек половниками какие-то беззубые существа. Пьяные вздымали пластиковые стаканчики. Кто-то уже не держался на ногах; многие пошатывались. Снег кругом потемнел от горячей мочи.

Такова была реальность!

Пока он смотрел на этот бедлам, слова сами собой потекли из-под пера. — Он, конечно, был коммивояжером, а не писателем. Так что будем снисходительны! Великодушны!

Клокман писал.

В столбик! Подряд: так же, как катили мимо него приплясывающие конькобежцы. — Односложными фразами:

Одни держаться прямо.

Другие согнулись.

Эти падают.

Трое, четверо, пятеро, шестеро, семеро, — цифры.

Люди и цифры.

Вдруг из-под пера брызнули чернила: клякса.

Он превратил ее в человечка. Человечек убегал.

Еще один беглец.

Они летели кувырком друг за другом.

Чернила. Блестящие чернила.

Золото или чернила? — Два в одном?

На какой-то миг, пока ангел переводил дух, Клокман оказался на волосок от самого важного в своей жизни открытия, которое разом решало все. Он пронесся мимо на всех парусах. — К этому мы еще вернемся.

Надежда остается. Кили кораблей. Их якоря!

Деньги.

Кто знает, как бы все повернулось, если бы в этот миг окрестности не заволокла тень от кружащей в воздухе вороньей стаи. — Вороны каркали.

Наверное, нашли жирный кусок! — Клокман захлопнул записную книжку. Ветер трепал штанины его брюк. Дневник? — Он цокнул языком и поднялся.

«Гляди-ка! Ни дать ни взять — пьяный жук-олень, ха-ха», — подумал Клокман, увидев, как один из упавших барахтается на льду. Ничего смешного в этом не было.

Колокольный звон звучал как реквием.

Что будет с моим гонораром? — В центральном агентстве все было глухо. Никаких покровителей у него не было.

Вороны налетели всем скопом. Их черные перья шуршали. Клювы были широко разинуты, когти — растопырены.

Вон там! — Катившие мимо рекордсмены стремглав свернули с беговой дорожки. Они резко затормозили. Из-под коньков брызнул лед!

Началась потасовка! Рекордсмены бились с воронами!

Вырванные перья! Крылья! К облакам.

Одни набивали рот перьями.

Другие нашли что-то съестное. Волосатые плечи. Вороны вспорхнули, сжимая в клювах какие-то лохмотья.

Лохмотья свисали с клювов.

Под завывания ветра сгущалась тьма.

Вазелин и Ляйхт уложили на козлы снятую с петель дверь и расселись.

— Потом появилось что-то вроде радуги: она переливалась синим, зеленым и золотым — как хвост огромного какаду, ха-ха, — из толстого стекла, — а в толще этого стекла тянулись черные полосы и серые полосы, и на них, как хаотично нагроможденные ноты, приплясывали отрубленные детские головы, — я все видел, не надо мне зубы заговаривать, — проговорил Клокман, натужно, но без укоризны.

— Мы ведь уже не в кутузке, — пробурчал Ляйхт. Он глянул в забранное решеткой окно, за которым сверкали звезды.

— Да, они катаются по кругу, — Вазелин возвел глаза к потолку и положил руки на снятую с петель дверь, которая служила столом.

— А нам самим за эти годы сколько пришлось кругов намотать!

— Я о другом, — настаивал Клокман, — я вам говорю, — он взял одну из бутылок, выстроившихся батареей между разломанной бочарной клепкой и ящиками, пустыми ящиками, — они там копошатся в снегу! Как бабочки с оторванными крыльями! Женщины! У них уже зады посинели, позеленели от холода. Кажется, будто светятся фонарики — на фоне черных туч в этой угольной ночи, — но это не фонарики, — он сдвинул шапку на затылок, — это их голые задницы! Это они там торчат! Хорошенький отпуск, нечего сказать, — заключил он, вызывающе вскинул глаза и опустил руку на стол с такой силой, что тот задребезжал.

Тут продрал глаза Смунк.

— Есть чай с ромом, — сказал он.

Они сидели в бытовке, в бетонном бункере перед импровизированным столом, заставленным бутылками.

Размеры ее было никак не определить, поскольку слабый свет электрической лампочки, сиротливо висевшей на проводе, не озарял все углы и закутки.

Время от времени с потолка падали клопы.

— В общем, за ваше здоровье, — сказал Смунк. Облаченный в шубу, он восседал на троне с мягкой обивкой. — Я не святой! — Он выпил.

— Этого от вас никто и не требует! — Клокман встал. — Но одно скажу: так, как вы это делаете, — без службы по поддержанию порядка, без арбитров, вообще без всего, — рекорд никогда не поставишь. — Он ткнул указательным пальцем в сторону Смунка. — Никакого чая с лимоном там тоже нет!

Пол под ним затрещал.

— Лимоны — это наша надежда. Там, за стенами, — молвил Смунк, вперяя в пустоту налитые кровью глаза, как провидец, — теплые края! Жгучее солнце: мы в раю! Друзья!

— Но здесь-то зима.

— Над нами реют желтые флаги, — пришел ему на выручку Вазелин.

— Мне надо выйти, — добавил Ляйхт. — Просто нужно в это верить! — Он начал подниматься, привстал и пукнул.

Клокман не мог взять в толк: Смунк — пророк?

— Черт! Ну, ты даешь, парень, — сказал Смунк Ляйхту. Он немного повысил голос: — Что я слышу? Дружище Клокман говорит, что наша восьмерка — это пустая затея, братская могила? Разве этого хотели рабочие: лечь в братскую могилу? Нет?! — Где же тогда пуховые одеяла, где гуляш? Где блестящие сковородки?

Его подручные молчали. У Вазелина проступил пот на лице. Над бутылками со шнапсом тихо, бесшумно поднимались испарения. Ляйхт по-детски улыбался.

И тут все закрутилось! Огромная тень Смунка перемахнула через стол. Облака пыли. Уродливый загривок, покрытый коростой из клопов, вспучился. В ход пошли кулаки.

У Клокмана замелькали перед глазами радужные круги.

Распущенные павлиньи хвосты! — Смунк уже схватил Вазелина за грудки и шарахнул его головой о стол.

— Вы же сами промотали все в «Метрополе»!

— Промотал, говоришь?! — взревел Смунк. Голова Вазелина захрустела от ударов. — Я тебе сейчас прочищу мозги!

Ляйхт улизнул от Смунка и показал ему нос. Но его настиг пинок Смунка. Он подлетел над батареей бутылок и обрушился во тьму, где и остался лежать, тихонько повизгивая.

У Вазелина текла из уха коричневатая жидкость: топленое сало? Кровь? Он хрипел.

— Вы у меня за все ответите, — орал, отдуваясь, Смунк. — В конце концов, я тут за все в ответе.

Это прозвучало убедительно.

Все эти звезды, шнапс, — бредил Ляйхт. — Так или иначе, я погиб.

В окно действительно глядели звезды, яркие и лучистые, как только что отчеканенные монеты.

Вазелин высунул язык. Усики у него на верхней губе покрылись корочкой.

— Знали бы вы, с кем связались, — крикнул Смунк. — Вон этот, — он указал на Вазелина, — каторжник! Мошенник! А другой, — он ткнул большим пальцем в темноту, — был раньше учителем в гимназии! — Только не надо их жалеть! Никакой жалости!

— Я вот думаю насчет своего гонорара, — робко сказал Клокман. Он боялся, как бы ему заодно не досталось.

И правда! Смунк повернулся к нему! Волосы у него встали дыбом!

— Так вот о чем выдумаете, — произнес Смунк таким тоном, словно до сих пор в этом сомневался. — Черт побери! — И, к удивлению Клокмана, заговорил спокойным голосом: — Я сам человек из народа. Да, я поднялся наверх. Благодаря выборам. За меня проголосовали. У меня есть достоинства, я пользуюсь популярностью. — Он причмокнул.

Клокман сидел понуро и неподвижно.

В печи потрескивали стулья, которые подбросили в огонь.

Было слышно, как кого-то рвет.

Из щелей в печи летели искры.

— У нас сложная избирательная система, — пояснил Смунк.

Клокману привиделся цилиндр из листовой стали, с отделениями. Его отсеки крутились, их приводили в движение крысы, проворно перебирая лапками. Из цилиндра вылетали белые клочки бумаги.

— Холод! Бесхозяйственность! Есть от чего прийти в отчаяние! — Смунк опустил голову и закрыл лицо руками. — Разбаловали!

Его плечи затряслись от рыданий, а из глаз и носа хлынули темные потоки, да так бурно, что Клокман подивился, как это уши у него остались сухими. Уши у него поросли волосками. Покрылись пылью.

— Вас же переизберут, господин управляющий, — осмелился подать голос Вазелин. Он уже поднялся и массировал тонкими пальцами виски.

— Кажется, у вас нос сломан, — сказал Клокман.

Однако Вазелин пропустил это мимо ушей и спросил: «До утра у нас еще сколько времени осталось?»

Из темноты вышел Ляйхт. Все лицо у него было усыпано красными и зелеными крапинками.

— У меня часы, кажется, закоченели, — сказал Клокман. Он потряс часы. Циферблат.

— До беспамятства не напьюсь, — сказал Ляйхт, откупоривая новую бутылку, — я ведь как-никак интеллигентный человек.

Вазелин зачесал назад светлые пряди.

— Ну что, работы невпроворот? — Смунк засмеялся и вытер слезы.

Светало. Они устремили взгляды на беговую дорожку, на восьмерку: там действительно все также скользили конькобежцы. Возможно, их было уже чуть меньше, но по большому счету все были в сборе. Смунк снова просиял: «Ну вот, видите, герр Клокман! Ночью все кошки серы! Нечего брюзжать».

Они стояли перед своим жилищем, в снегу, озаренные ярким солнечным светом. Какой он был нежный, мягкий и золотистый! Сонливости и похмелья как не бывало!

На снегу хрустела сажа. Крапинки сажи, темная рябь. А за ней — столпотворение; огромное око, расплывчатое пятно посреди блеска.

Погожий денек!

Следы от полозьев.

Ледяная пыль.

А прямо под ногами — тень Смунка, черная и тучная. Хохот.

Ветер трепал мех на его шубе. Запах смерти.

Шкура, что ли, уже сгнила? — Они тут были вдвоем. Смунк выглядел молодцом. Вазелина сморило, Ляйхт был вдрызг пьян. Бедный малый! На этот раз он явно перебрал. Пол-ящика! Конвульсивные подергивания! — Клокман тихонько погладил его по усикам.

Потом он взял его руку и закрыл ладонью глаза, чтобы его не слепил яркий свет.

— Еще один рекорд! Да уж. Слава богу.

— Что это было? — Герр Смунк!!!

Пролетела стая ворон, словно каркающая гирлянда.

Клокман снял шапку.

И тут их взорам предстало великолепное зрелище.

Внезапно — одним махом! — круги восьмерки встали на дыбы, — сточенный полозьями лед треснул, — два гигантских диска, казавшиеся издали овальными, огромные стекла на часах или зеркала, то просвечивающие, то отражающие свет, два подноса, — они взметнулись еще выше, с громом, грохотом и скрежетом, — какими слабыми были по сравнению с этим шумом крики обреченных на смерть! — отдыхающие полетели кувырком, как клопы, как коричневые катышки, по стремительно переворачивающейся и вот уже — в мгновение ока! — перевернувшейся и тихо поблескивающей льдине.

Огромная пластина из света и льда! Гулкая!

Исполосованная темными подтеками!

Треск!

— Боже мой, — сказал Смунк. — А как же наши необъятные замыслы! Наши дерзания!

— Чего уж теперь, — отозвался Клокман. — Они утонули.

Ударили вверх гейзеры бурлящей болотной жижи, и на ветру, как цветы, заколыхались распустившиеся в воздухе водяные воронки, наполненные льдом и поплавками.

* * *

По нулям!

Восьмерка — это два нуля, как сострил Ляйхт.

Они оставили его без гонорара! Начальство из центрального агентства! Конец мечте! — К кульминационному моменту следующей сцены Клокман приближается в слегка подавленном состоянии. Снаружи он снова привел себя в порядок, помылся и даже благоухал лосьоном для бритья. Он был в знакомом нам костюме, в начищенных туфлях, с опухшими глазами. Полупустой чемодан он оставил в гостиничном номере, но мы избавим читателей от его описания.

Клокман уже протрезвел.

Раскрытый чемодан лежал на стуле, со спинки которого свисала его мягкая крышка. Чемодан был черный.

Вдоль широкой улицы, по которой шагал Клокман, росли исполинские платаны, чьи раскидистые ветви распростерли поверху шатер зеленой с прожелтью листвы. Наполненная шелестом, посыпанная крупным щебнем аллея тянулась вдаль, полого поднимаясь вверх, и далеко-далеко впереди уже маячили очертания сооружений, к которым шел Клокман.

Эта улица была совсем не похожа на проселочную дорогу, ибо вокруг нее разметались не поля, с которых могли бы вспорхнуть птицы, а бутылки из-под пива, растоптанные бумажные стаканчики и серые кварталы мегаполиса. Только тут не было видно ни фасадов домов, ни дверей магазинов, ни пешеходов; даже уличных фонарей и тех не было; куда ни глянь, повсюду тянулись темные крыши, вздымались надстройки над лифтовыми шахтами, мансарды и телевизионные антенны. То тут, то там через светящуюся вывеску, выгибая дугой спину, перелезала черная кошка, если это был не кот. Солнце уже клонилось к закату.

Высоко в небе пролетали самолеты, от которых на шипящие облака выхлопных газов снисходил вечерний покой.

Колонны уборщиков сметали с платановой аллеи окурки, бутылки из-под пива и бумажные стаканчики, объедки и рекламные листовки, напечатанные на дешевой бумаге, которые выбросили, не читая.

Казалось, только что закончился какой-то праздник.

Узнав о выходке начальства, Клокман сперва рассердился, затем пришел в отчаяние, но сейчас снова успокоился, и теперь о былом напоминало только похмелье, похожее на тупую зубную боль, это ощущение как нельзя лучше соответствовало напряженной и необычной атмосфере, которая царила вокруг него.

Мы ненадолго вернемся в прошлое, чтобы узнать, как Клокман стал ревизором: много лет назад он откликнулся на объявление агентства по мировым рекордам. В ходе короткой переписки они согласовали позиции: «Так, вы согласны? Хорошо! Можете сразу приступать». С тех пор он разъезжал повсюду, где ставились мировые рекорды. В дальнейшем редкие контакты с агентством сводились к телефонным переговорам, телеграммам и банковским переводам. Клокмана это нисколько не удивляло. А чему тут удивляться? — Дела шли нормально.

Сердце ноет. Он цокнул языком.

Он медленно шагал по аллее и уже ясно видел перед собой шпили палаток, целый палаточный городок: да, это был палаточный городок! Остроконечные, конические шпили отливали в солнечных лучах желтым и темно-фиолетовым цветом. Время от времени этот блестящий налет рассыпался, взметая бесчисленные искры в бархатистое, окрашенное в теплые тона вечернее небо. Смеркалось. Кружили летучие мыши.

Тихо играли мандолины.

Веселые, надрывающие душу звуки мандолин.

По полотнищу палаток скатывались, догорая, тлеющие отблески.

К большим палаткам жались всевозможные маленькие пристройки.

Насколько ему удалось разглядеть, тут было два главных шатра, с высокими округлыми стенами, над которыми выгибались на диво красивые покатые купола.

Да, меньше всего эти шатры напоминали пирамиды — сверху они тоже закруглялись и походили скорее на два гладких, соприкасающихся в одной точке шара. Хрустальные шары, наполненные светом. Они блестели так, словно были покрыты влагой.

Чем ближе Клокман к ним подходил, тем явственнее он чувствовал, как их нутро рвется наружу, словно упругие волны, переливающиеся всеми цветами радуги. Жемчуг! — Они переливались как жемчуг! Но только блеск был хрустальный и шел изнутри.

Рисовая каша.

Морская пена.

Сверху — над шпилями, над фигурными бордюрами — сейчас все было залито розовым светом. — Прощальный привет солнца!

Уже высунулись ночные тени. Длинные и острые, как уши.

Тут стены и скаты шатров вновь озарились светом, словно просияли от радости: в одном мощном, прекрасном порыве! И Клокман заметил, что на них повсюду были нарисованы солнечные диски: под шпилем красовалось первое крошечное солнышко, а книзу диски увеличивались в размерах. Красота! Цвет солнечных дисков плавно менялся: сверху они были золотистые и красные, а книзу разросшиеся до гигантских размеров диски, обведенные серебристыми кругами, отливали холодной синевой и зеленью.

Тут не было и намека на однообразие.

Мандолины умолкли. Показалась луна.

Клокман зябко поежился.

Он стоял прямо перед воротами, над которыми как раз вспыхнули оранжево-красные электрические лампочки на световой вывеске:

ЦИРК «РАГУЗА»

ВЕЛИЧАЙШЕЕ ШОУ В МИРЕ

— Эй, чего вам надо?

Вокруг Клокмана прыгали овчарки — целая свора собак с пушистыми хвостами. Одна уперлась ему лапами в грудь. Красивый мех. Когти на лапах.

Клокман прошел под деревьями на раскинувшуюся амфитеатром площадку перед цирком. В гаснущих солнечных лучах серый гравий рдел, как позолота.

Вспыхнули лампочки, которые гирляндами опутывали шатры: теперь шатры были похожи на электрические колокола — они звенели.

Лунный свет уже легонько тронул красные матерчатые занавеси, которыми была задрапирована арка, ведущая в шатер.

— Эй!

Оттуда вышла женщина, по-видимому, хозяйка овчарок.

Собаки зарычали, оскалив зубы, и Клокман стал их отпихивать, тыкая руками в шерсть.

Лунный свет смешивался с солнечными лучами.

Дама неторопливо шла к нему, отбрасывая тень на гравий.

Световая вывеска и гирлянды из лампочек придавали шатрам странный, призрачный вид.

— Вы так и будете молчать? — крикнула дама.

— Просто умора, — отозвался Клокман.

Одна собака вцепилась ему в горло. Клыками.

— Ко мне, — скомандовала дама, и собаки, поджав хвосты, затрусили к ней. Тявкать они перестали.

— Вы, наверное, мировой рекордсмен, — сказала дама и двинулась к нему, покачиваясь на высоких каблуках; собаки побежали за ней.

Клокман стер собачью слюну со своей одежды. Штаны на коленях запылились.

Сам он стоял в густой тени платанов, которые ограждали площадку, словно шелестящая стена, словно темная решетка. На гравии лежали истрепавшиеся канаты и пряди волос.

Лунный свет.

Тут дама подошла к нему.

Она темнела, как клякса на белом листе. С виду она напоминала клубок извивающихся склизких удавов. Она была в туфлях с ремешками, на высоком каблуке. Вокруг нее крутились собаки. На ней было платье с набивкой в виде зеленых волн, которые колыхались так, словно по платью плыли рыбы. Позади сверкнули скаты сдвоенных шатров, и Клокману показалось, будто стайка дорад скользнула в бассейне: какая красота!

Увы, бассейн рассыпался: дама нагнулась и поправила туфли.

Ее платье распахнулось. Собаки принюхивались.

Ее грудь была похожа на разбитую посуду со снедью: фарш! Мясо в подливке! Простокваша!

Змеи закопошились.

Дама приблизилась к нему. Глаза собак поблескивали в лунном свете, как драгоценные камни.

Клокман уже не мог сохранять спокойствие.

Под юбкой у нее были усыпанные блестками трусики.

Голова ее была похожа на черную хлебную клецку.

А какие у нее были глаза! — Этот взгляд! Эти зрачки! Озаренные радугой рабы в золотых кандалах махали кирками. Они добывали кокс. Золотые цепи утопали в грязи: рудники! В глубине вулкана!

Ручейки кефира!

Обворожительно.

Ее завитые, высоко начесанные волосы распушились спереди, точно павлиний хвост. — Только этого не хватало! У Клокмана комок подступил к горлу. В профиль ее голова напоминала пасхальное яйцо. Перьями топорщились локоны. Посреди плоского лица торчал кривой носик.

На темном горизонте, — Клокман нарочно отвел глаза и посмотрел в ту сторону, — над городом поднималось туманное зарево реклам, — он увидел телевизионные антенны, поблескивающие, словно прутья птичьей клетки.

Крашеная блондинка.

Она покачивалась.

Может, у нее туфли с роликами?

По гравию носились собаки с обрывками платья: красными, зелеными, желтыми.

— Вы что, язык проглотили? Эй! — сказала она хриплым голосом: рабы в каменоломнях млеют от вожделения, они закатывают глаза, они пытаются спастись, но штольни обвалились. — Землетрясение. Покрытые пылью губы из брусничного джема. Иссеченные плетьми спины невольников. — Темница распахивается: свет!

— Я из центрального агентства по мировым рекордам, — вымолвил Клокман. — Добрый вечер. Моя фамилия Клокман!

— Вот как! Меня зовут Рагуза. Проходите. И снимите ваши наручные часы.

У Клокмана было такое чувство, словно он набил рот холодной манной кашей.

Или песочным кексом. Хруст на зубах. Он повиновался.

Луна.

Величайшее здание в мире.

Снова послышались звуки мандолин.

Из распахнувшегося шатра.

Отступать было уже поздно. За ним бежали собаки.

Их тени.

Они бежали рысью.

— Вот мое царство! — сказала Рагуза.

Он взглянул мимоходом на солнечные диски, которыми был украшен скат шатра, и они напомнили ему застывшие нимбы. А вот плечики у Рагузы показались ему аппетитными.

Вперед!

Туфли у Рагузы имели особую конструкцию: это были туфли на высоком каблуке. В подошву и набойки на каблуках были вмонтированы ролики от конторской мебели. На них она и катилась.

У нее были крупные бедра.

Внутри шатер сразу показался Клокману куда более просторным, чем он ожидал. Ему почудилось, что изнутри шатер был раза в два больше, чем снаружи. Толстые несущие опоры, мачты, чуть ли не в два обхвата, поддерживали купол. Их верхушки терялись в серой мгле: шатер был плохо освещен, можно сказать, погружен во тьму.

По коридору плелись гуртом свиньи. Пахнуло навозом. Их розовые спины растаяли во мраке.

Высоко наверху, на ярко освещенном балконе расположились музыканты.

В глаза бросался только длинный ряд желто-оранжевых мандолин.

Музыканты выстроились в шеренгу: возглавляли строй большие басовые мандолины, за ними следовали альтовые мандолины, размером поменьше, потом — маленькие удобные теноровые мандолины и, наконец, совсем крошечные мандолины сопрано, которые походили на божьих коровок с блестящими надкрыльями.

Но еще больше его заворожило другое: пальцы музыкантов, сжимающие перламутровые медиаторы, в бешеном ритме прыгали по струнам мандолин, вернее, даже не прыгали, а вибрировали, как бывает при треморе.

Музыка звучала все громче, затем плавно затихала и вновь набирала силу. У Клокмана даже мурашки по коже пробежали.

— Ты попал в другой мир, друг мой, — сказала Рагуза. — Тут властвуют другие законы.

Клокман немного испугался, но, стараясь не подать виду, возразил:

— Для меня в вашем мире ничего сложного нет! Другой или обычный, без разницы! Я занесу все в протокол, и точка.

Он вспомнил о своей записной книжке.

— Конечно, — сказала Рагуза. — У нас величайшее шоу в мире! Правда! Величайшее!

— В таких делах мне частенько не везло, — проворчал Клокман.

— Здесь тебе повезет, — сладким голоском пропела Рагуза и взяла его за руку. Он дрожал как заяц.

Теперь музыка стала затихать.

— Величайшее шоу в мире, — произнес уважительным тоном Клокман. — Подумать только! — В тот же миг мандолины заиграли тремоло, и Клокман смог разглядеть крошечные головы музыкантов и их фигуры в непомерно больших, пестрых мундирах.

— Это же скелеты с черепами, — удивленно сказал он.

— Но ведь музыка — это бесплотное искусство, — пояснила Рагуза. — Хотя, как ни странно, именно от нее наша плоть трепещет сильнее всего.

Клокман промолчал. Заумные рассуждения и разглагольствования он, как известно, не любил. Он уставился на затылок Рагузы; она отошла от него и двинулась вперед. Затылок у нее был жирный. Его подпирало ожерелье из крупного жемчуга.

Кожа была обрюзгшая.

Пряди волос порхали у висков, как летучие мыши.

— Этим музыкантам хорошо платят.

— Музыка — это бальзам для души, — добавила Рагуза.

Позволим себе сделать короткую ремарку: каким бы равнодушным Клокман ни казался с виду, музыка его сильно взволновала. Она не будоражила! Она навевала сладостную грусть, которую Клокман ощутил еще на площадке перед шатром. Без преувеличения можно сказать, что какой-то червь, розовый, извивающийся червяк, точил ему сердце. Тоска?

— Пойдемте! — Рагуза поднималась по одной из деревянных лестниц. Ее бедра покачивались. Ей было трудно передвигаться на роликах. Клокман последовал за ней. Восхождение было долгим; они словно лезли в гору.

Тут и впрямь другой мир, подумал Клокман. Воздух тут был более разреженный, к тому же кругом стояла почти непроглядная мгла. Издали шеренга музыкантов с мандолинами напоминала ряд грязных истертых золотых коронок.

Между лестницами тянулись по всей окружности шатра сколоченные из досок балконы. Грубые доски на сиденьях были гладко отполированы задами бесчисленных зрителей. Там и сям в полутьме виднелись какие-то особы в рабочих халатах, размахивающие метелками.

— Вожделение — вот пружина нашего шоу! — сказала Рагуза, упершись толстыми руками в бока. Сейчас они стояли под самым куполом шатра. Щеки у Рагузы были густо нарумянены. Сиденья были сколочены из необструганных досок от ящиков для пивных бутылок. Клокман рассмотрел вблизи одну метелку: по форме она напоминала какое-то плодовое растение с ярким зонтиком из больших, пушистых перьев, испещренных коричневыми и черными крапинками. Пятнистые перья.

Внизу, ссутулившись, прошла уборщица.

Цветные фонарики. Уборщицы поодиночке или маленькими светлыми стайками витали, как призраки, по рядам зрительного зала.

Даже сейчас, в этой величавой пустоте, цирк являл собой неповторимое зрелище: внизу простиралась огромная арена в виде двух уложенных внахлест кругов, повторявших форму сдвоенных шатров. Напротив, на той стороне цирка, какие-то люди тащили что-то по верхнему ряду трибуны.

А посередине — зияющая пустота!

Ряды зрительного зала вздымались как опрокинутые усеченные конусы, разделенные на ярусы. Глядя на них снизу, иной посетитель мог бы решить, что перед ним храм или темный карьер каменоломни.

Звуки мандолин усиливали это впечатление.

Парапеты изогнутых дугой ярусов громоздились друг над другом. Местами они блестели, а кое-где были матовыми. Трибуны под довольно крутым углом спускались к манежу.

Вдоль лестниц тянулись вниз цепи.

Там, где гигантские мачты пробили купол, из круглых прорех струился свет: он витал и опускался во тьму, колыхаясь и угасая, как снег. Или лепестки цветов. Как хлопья мыльной пены.

Манеж был посыпан серым песком.

На самом верху блестели в лучах света переплетения железных брусьев, поперечных балок и стальных тросов. Свисали веревочные лестницы и незакрепленные канаты.

Они раскачивались.

Лучи света не могли пробиться к манежу сквозь плотные клубы пыли, которые парили над ним, то разбухая, то сжимаясь. Люди, которых Клокман заметил на другой стороне зрительного зала, неторопливо приближались. Теперь можно было разглядеть музыкальные инструменты, похожие на колокола, которые они несли, нацепив их на шею.

Уборщицы оторвались от работы и поглядывали по сторонам, опершись на черенки своих метелок.

Послышались глухие раскаты грома.

Клубы пыли сотряслись от грохота. Музыканты еще пуще наяривали на своих мандолинах: трынь-трынь-трынь!

Бах!

Бабах!

Крупинки пыли завибрировали.

Слева выбежала третья группа музыкантов. Прижав ладони ко рту, они неслись вприпрыжку по рядам зрительного зала к балкону с музыкантами, играющими на мандолинах.

Свет на балконе вспыхнул еще ярче.

Музыкальные инструменты, похожие на колокола, оказались при ближайшем рассмотрении большими литаврами. Другие музыканты, которые недавно зажимали себе рты ладонями, заиграли на крошечных флейтах:

Фьють! Фьють-фьють! Фьють!

Бах!

— Оркестр собирается, — сказала Рагуза. — Вы не представляете, как все зазвучит, когда они грянут разом.

— Могу вообразить, — отозвался Клокман, собравшись с духом. Ему показалось, что в воздухе с треском рассыпаются искры от бенгальских огней. В голове у него все затуманилось.

— Вижу, ты уже освоился! — Рагуза не удержалась и погладила Клокмана по волосам, а заодно потрепала его за подбородок.

— Посмотри, вон артисты, — проворковала Рагуза, указывая на манеж.

Там в полутьме танцевали свиньи. Вокруг них стояли на задних лапах овчарки.

На оркестровом балконе появился какой-то великан.

— Я просто покажу тебе все по порядку!

Они вошли в грузовой подъемник и поехали вниз. В этом лифте, похожем на уличную туалетную кабинку, стоял запах крупных хищных кошек.

— Это дирижер!

— Этот чернокожий? Такой дылда? — Клокман поднял руку над головой.

— Да, наверное, такой, — усмехнулась Рагуза.

Перегородки в подъемнике были дощатые.

Опускался он быстро.

Как-никак, еще один рекорд. — Ростом дирижер был не меньше пятерых простых смертных.

— Высокая должность, — сказала Рагуза.

Клокман ее не слушал. Он думал лишь об одном: как бы справится с такой лавиной рекордов, — куда подевалась записная книжка? Офисная папка лежала в чемодане; да ведь она в пиджаке! — а потом получить свои деньги.

Деревянные стены подъемника были исполосованы глубокими царапинами.

На миг Клокману показалось, что он очутился в сейфе, летящем в бездну: разбиться вроде не должен!

Красные волны.

Клокман взглянул наверх: две балки, уложенные крест-накрест. Ногти на пальцах у Рагузы были похожи на хрустальные шипы. На ракушки. Сгущалась тьма.

— Мы вовсю используем пространство под трибунами!

Снизу доносился стук, потом послышался грохот. Кто-то повизгивал.

— Слышишь? — спросила Рагуза. Она подошла вплотную к Клокману. По ее лицу струились блестящие капли пота.

Лифт задрожал и остановился.

— Я вот думаю, работы-то сколько, — вздохнул Клокман. — Но с другой стороны — деньги!!!

Рагуза рассмеялась. Хриплый смех.

— Ты только о работе и думаешь?

— Кроме работы, у меня ничего нет.

Рагуза кивнула, и красиво взбитые локоны у нее на голове закачались: «Желания должны быть необузданными, верно? Иначе, зачем они нужны, — она снова засмеялась. — Хотя кому я это рассказываю?»

Неужели он ее чем-то обидел? Может, он был недостаточно вежлив? Может, случайно ляпнул что-то не то? — Озадаченный, он метнулся вслед за Рагузой, которая уже вышла в широкий коридор. Он поправил узел на галстуке; одернул манжеты. — Сырые каменные плиты.

Хотя пахло в коридоре как в зверинце, он был похож на красивую аркаду, на полузатопленный неф. Трудно сказать, почему.

Может, из-за того, что все звуки здесь напоминали стоны? Или из-за туманного света, тонкие лучи которого пробивались сюда из отдаленных арок?

— Это выход на манеж? — спросил Клокман.

По всей длине коридор слегка загибался, справа и слева в стены были вмонтированы тяжелые решетчатые двери. Между прутьев торчали темные пучки соломы.

Это тюремные камеры!

Вдали послышался шум: это дребезжали большие корыта в руках носильщиков, одетых в рабочие халаты. Платье Рагузы зашуршало. По коридору к ним поплыл пахучий пар, который валил от пищи. Чуть дальше устроили возню львы.

Пилоны.

Тут путь им преградила жестяная лохань, наполненная манной кашей. Клокман попробовал кашу на вкус.

В лохани лежал крокодил!

В круглой камере прямо перед ними нежилась огромная ящерица! Как великолепны были ряды ее отливающих перламутровым блеском зубов. — Она разлеглась, разинув пасть, и поводила из стороны в сторону узкими глазами. Служители отогнали львов.

Странно! На боку у крокодила, между панцирем и более светлой кожей на брюхе, тянулась кайма с застежками. Не панцирь, а какой-то чехол для ковра.

Тут были и тигры. Бенгальские тигры. Они точили когти о прутья решетки. Золотистый мех с черными разводами. Полосы света и тени на мордах. Вечная тьма.

Увидев Рагузу, тигры подскочили к решетке, радостно подпрыгивая на мягких лапах и вытягивая морды.

— Сегодня гуляш с рисом, — сказала Рагуза.

— А спагетти? — заскулили тигры, задрав хвосты.

— Цыц!

Тигры расплакались! Они подняли лапы!

Клокман увидел, что по прелой соломе разбросаны поломанные ножи, вилки, ложки. Тут было все. — Напротив сплелись в клубок летучие мыши. Твари величиной с человека! Они сложили крылья, завернувшись в них, как в одеяло.

— Хорошо устроились, — сказал Клокман.

— Да неужто?!!

Чем-то резко пахнуло. Служители как раз поставили в клетку несколько упаковок с молоком. Пластиковые коробки в грязной жиже.

— Ну, живее! — крикнула Рагуза летучим мышам. — Те нехотя приподняли поросшие мехом головы и зашевелились. Они зашлепали по лужам: вот как! Они не просто сползли на пол! Они умеют ходить на двух лапах!

В следующей камере в дальнем углу лежала тропическая змея толщиной с дерево, покрытая дивным узором!

Розовые звезды! Роскошный экземпляр!

Она, кряхтя, повернулась и закатила зрачки. Возле головы под кожей то набухал, то сжимался какой-то ком.

— Что ей сегодня давали? — спросила Рагуза служителей, бледных, довольно чахлых парней. Некоторые из них напялили на себя ливреи, как музыканты.

— Кажется, омлет с ветчиной, — сказал один из них.

Тут кожа на боку у змеи лопнула! — Клокман разглядел сперва человеческую руку, потом — грязные трусы.

Дыра разрасталась!

Рука резко потянулась к разбросанным по полу бутылкам пива и схватила одну. — Из нутра удава раздался вопль! Кричала женщина!

Тут Клокман догадался!!!

Внутри этих животных обитали люди! В тесноте, да не в обиде, как говорится! Фантастика!

Человеческие симбионты лезли из нутра змеи. — Вон голова! Женщины! Мужской зад!

— Откуда взялись эти люди? — спросил Клокман, разинув рот от удивления.

— Из публики, — Рагуза засмеялась и подняла руку, вытягивая указательный палец.

— Сами вызвались?

Обитатели змеиного нутра, которые уже подобрались к решетке, — взъерошенные, заскорузлые, запаршивевшие, — с восторгом закивали.

— Даже не верится, — сказала Рагуза, — нам некуда девать желающих! Ну-ка, брысь.

Узнав об этом, Клокман, ясное дело, уже без особого интереса прошел мимо спящих на жердочках орлов, мимо слонов и даже мимо бассейна, в котором плескались хищные рыбы. Через край бассейна переливалась вода. Служители, орудуя большими черпаками, вываливали туда корм для рыб, похожий на рагу, которое, клубясь, быстро смешивалось с водой.

Рагуза стояла перед Клокманом в чем мать родила. Ее щеки побагровели, веки над глазами серебрились, губы были обведены розовой помадой. Копна взбитых локонов, темных вперемешку со светлыми, была раза в два больше головы, видимо, она прицепила еще и пряди искусственных волос.

Они поднялись на лифте. Бах-бах, гремели барабаны. Издали долетали звуки мандолин: тра-ля-ля, тю-тю-тю.

— Вот мой кабинет, — сказала Рагуза. Из мебели тут была только двуспальная кровать.

Клокман то и дело спотыкался о разбросанные по полу подушки.

— Кино! — На изогнутых дугой стенах, служивших экранами для кинопроекторов, вечерний ветер трепал платаны, которые обрамляли кадр. — В центре кадра, на площади и улице, темнели спины столпившихся людей. Они кашляли. Сияли скаты шатров.

— Рабочий день кончился! Вот они и здесь, — Рагуза принялась расстегивать свое золотистое платье.

Отдых после трудового дня: посетители торопились. Они выстроились в четыре очереди. На заднем плане виднелись жилые кварталы города и телевизионные антенны в ореоле электрического света. Тающие надстройки на крышах. Дрожащие во тьме световые рекламы.

На переднем плане, совсем близко, плещет целое море высунутых языков: перепалка возле касс! Брызжет слюна.

Удушающие приемы.

— Боже мой, — пролепетал Клокман, пораженный этой картиной. — Какой размах! Какая выручка! Какой доход!

— Тебе скучно? — спросила его Рагуза и бросила ему в лицо свои туфли на платформе. Это привело его в чувство. Теперь он понял, что она не шутит: тут Рагуза сняла черные чулки, скатывая их ладонями, и продемонстрировала ему свои ноги: «Только-только побрила! Специально для тебя».

Клокман отшатнулся и поднял глаза. Перед ним, расправив плечи, стояла Рагуза: настоящая статуя! Сейчас у нее за спиной на экране какой-то бородач сунул в окошечко кассы свой месячный заработок. Над куполами шатров кружили совы, озаренные снизу светом.

— Да быть такого не может!!! — У Клокмана вырвался такой протяжный крик, что слов было почти не разобрать. У него зарябило в глазах от мельтешения зеленых, голубых, желтых и фиолетовых пятен. Все сверкало и переливалось: ляжки, груди, бедра, ягодицы, — сплошная зыбь! Словно радужные лужи бензина на мокром асфальте! Синяки от побоев. Затушенные сигареты. Взрывающиеся звезды: зрелище прямо-таки пугающее.

Но не только пугающее. — Великолепное и необычное: груди сверкали, как два магических шара. Они сочились зеленоватым светом. Теплый шелковистый блеск разливался по плечам. Отсветы драгоценных камней мерцали на бедрах.

Лунный холод! Ледяное пламя! Радужное зарево!

— Просто глазам своим не верю! — Клокман был ошарашен. Говорил он еще довольно нечленораздельно. Его костюм давно пропотел и пропах лосьоном.

— А кто, по-твоему, держит в тонусе весь коллектив? — спросила Рагуза. Она стояла на кровати, опираясь ногой о край спинки. — Всех этих музыкантов, конюхов, дворников, танцоров?

— Их всех?

— Весь тюремный блок! Ясно!

— Тюремный блок?

— Ну, всю эту живность под трибунами.

Эти лабиринты под трибунами! — У Клокмана потемнело в глазах: облака кокса! Из ушей лезли белые мыши. Проседающие своды! Розовые мордочки. Посетители прорвались через ограждения. Они уже охрипли от крика. С шумом упала одна из светящихся гирлянд, опутывающих шатер.

Рагуза повалилась на кровать. Серьги у нее в ушах позвякивали. На запястьях у нее были браслеты. Груди сверкали, как рождественская елка. Как кошачьи глаза во тьме.

— Ну, иди же!

Владелица? — В этот миг Клокман обессилел. Он напоминал себе крышку чемодана в отеле. Его повело, и он шатнулся к Рагузе.

— Нам ведь не цирковой шатер растягивать, — утешала она его. — Раз — и готово. Всего делов-то!

Она схватила его за галстук так, что он чуть не задохнулся. Она привлекла его к себе. Его рубашка затрещала по швам. Отрывающиеся пуговицы на штанах. Она обвила его руками. — Будь грубым, малыш! Возьми меня! — Хоры ангелов. Ее причудливая тень витала вокруг него. — Вот так — сейчас тебя распнем. Горячие яства! Хмельное головокружение! Американские горки над безднами, полными жемчуга. Раковины! Он зарывался в заросли кораллов. В груду лимонов! Он бросался ей на грудь, как на приступ крепости: может, это и к лучшему, кто знает. Вместо лица у него появилась звериная морда. Ему чудилось, что он превратился в мандолину. На какое-то мгновение ему показалось, что из носа у него выползают лучезарные гусеницы: он увидел бабочек! Бархатистые крылья! Они порхали над преисподней: среди молний! В смерче! — Воздушная воронка засасывала! — Дай мне умереть!

Вокруг Рагузы воссиял ореол света: утренняя заря? Воскрешение?

Алые облака.

Крылья бабочек вспыхнули. Они тлели. Заколосились цветы из горячей смолы. Обломки лавы на земле! Солнечные блики! Жидкое золото! Огненная пыль! — Она отшвырнула его. Он полетел. Он сорвался. — Низринулся! Он пробивался вперед! В глубину! Сквозь ил. Сквозь толщу ледяной воды. Она вздыбилась. Все капало, сочилось. Рагуза щелкнула цирковым хлыстом.

— Вот твой ужин! Простокваша! Гашеная известь!

— Премного благодарен. — Что тут еще было делать.

Она поставила ему ногу на затылок. Попрала пятой! Впилась ногтями! Сжала кулаки! С лица у нее осыпалась пудра: она хохотала!

Тремоло!!!

Глиссандо!!! — Зажигательно!!!

— Да здравствует фантазия! — Она запрокинула голову. Ее волосы развевались, реяли, как знамя на ветру. — Да здравствует свобода! — Сейчас!!!

Он хрюкнул. Она поцеловала его в зад. Апельсиновый джем! — Это никогда не кончится! Никогда не прекратится! — Из него брызнуло до самого потолка: фонтан благодати! Фейерверк. Одиночество.

Крыша рухнула. Послышался грохот.

Рагуза лежала на боку. Клокман видел лишь ее грудь и огромную заднюю лапу. На экране все еще демонстрировался фильм.

Публика теснилась у входа. — Видно, шатер уже был набит битком. Стеклянный шпиль над куполом цирка!

Клокман украдкой вытащил часы из кармана разодранных штанов. Стрелки остановились уже несколько часов назад. Барабаны и литавры грохотали все громче. Стаккато! Тутти!

— Месье, сейчас будет мой выход, — мечтательно сказала Рагуза. — Еще разок? Но я не могу забывать о работе.

Робкие возражения Клокмана Рагуза пропустила мимо ушей. Передняя стена кабинета целиком отломилась и рухнула, а потом резко подалась вперед: балкон!

Рагуза схватила свое платье и выбежала. О, это была необыкновенная женщина!

С чего начать? Что выбрать? За что ухватиться? Событий столько, что они просто в голове не умещаются; — У нас, поэтов, одни трудности, у Клокмана — другие. Да и выходки его становятся все сумасброднее! Напор возрастает: из водопада не напьешься! Одна морока! Кое-что назревает! Обождем! Там видно будет!

Клокман стоит в кабинете возле кровати и достает свою записную книжку: ну наконец-то!

Перед ним на балконе Рагуза отбивает чечетку под гром аплодисментов. Да какие там аплодисменты? — Взрывы ликования!

Тело ее судорожно затряслось.

Ее груди, одним махом преодолев гравитацию, взмыли над ареной: огненные шары! Рой шрапнели! Из-под каблуков ее туфель на роликах взметнулись искры.

Внизу бурлила толпа: трибуны были заполнены под завязку. Зрители набились, как сельди в бочке. Все клокотало. Торчали шляпы. А в шатер все валили толпы. Их поток стекал по извивам пристройки при входе, словно по кошмарным жвалам. Красный, уже порядком изодранный занавес вздувался, как парус. Сверху шатер напоминал распахнутую, разинутую пасть, разверстую дыру, над которой болтались тросы и веревочные лестницы акробатов.

Многие мужчины нарядились в хорошие костюмы, сшитые по мерке. Впрочем, некоторые были в пиджаках свободного покроя и теплых рубахах. Так или этак усталые, издерганные трудяги со вздохом облегчения сбрасывали с себя бремя дневных забот. В вестибюле они снимали очки и подтяжки. Да, стоило им переступить порог, как перед ними открывались новые горизонты. Трепещущие от радостного предвкушения дамы, похоже, наслаждались обстановкой не меньше. В толпе протискивались разносчики с лотками: они продавали пиво, соленые крендели, гамбургеры, чипсы, сигареты и сигары.

Из пасти ворот тянулся еще и телевизионный кабель: черные, блестящие, свитые в тугой жгут провода. — Внутри они сразу разветвлялись, оплетая зал тонкой, по большей части невидимой паутиной с телевизионными камерами на концах, которые покачивались там и сям среди пышных дамских локонов и темных мужских шевелюр, словно серые корковые пробки.

«Солидная публика, — подумал Клокман, сжав губы, — настоящий средний класс. — Ну что ж, за дело!» — Он раскрыл записную книжку и принялся писать.

Как мы уже отмечали, трибуны были переполнены: он обозревал публику сверху, и в глаза бросалось множество лысых голов. Шуршали костюмы. Покрытые каплями пота лысины поблескивали, словно звезды, во тьме. Целые галактики голых черепов медленно кружили по залу. Шарообразный рой человеческих тел, образуя то темные, то блестящие завихрения, сползал по рядам и растворялся в этом море. Должно быть, вот так в начале времен летели в пустоте остывающие сгустки вещества: это было зарождение мира! — Тут сверху из громадных бутылок на публику брызнули струи освежающего шампанского! Сверкающие жемчужины! Дамы завизжали! Наряды, головы и руки сначала заблестели, а потом разом потемнели, как мокрые зеркала, и теперь казалось, что перед ним — то ли спокойная залитая солнцем, изрытая воронками местность, то ли еще живые, пульсирующие складки мозга.

Съемочные группы с камерами возвышались, как одинокие островки, среди бушующей стихии.

Эффектный трюк перед началом представления! Здорово! Клокман, прикрывая записную книжку от брызг шампанского, попытался поймать губами летящие капли. Публика разгорячилась. Кто-то кокетливо подмигивал, а в воздухе, чудилось, закружилась метель: конфетти! Серпантин! В тот же миг Рагуза взмыла на брошенном ей канате и пронеслась над залом в лучах прожекторов.

Зрители откупорили бутылки.

«Вот так, — подумал Клокман, — одни веселятся, а другие смотрят на них дома по телевизору».

Орлы вспорхнули с перекладин и закружили в полутьме под куполами.

Трампампам!

Трамтарарам!

Бах! — Под бой барабанов подлетали вверх сандалии и туфли ручной работы.

Чик-чирик! — Фьють!

Ух! Ух! Ух!

Оркестр, который уже давно был в полном составе, грянул: Ух!!! — Дзинь-дзинь-дзинь! Это звякали бунчуки! От них не отставали костяные и деревянные ксилофоны. Наверное, музыкантам этот зал казался широкой пропастью. Заиграли мандолины! За ними балалайки! Загремели литавры! Барабаны! Вступили флейты! Треугольник: динь-динь. Впереди — дирижер! Наконец, зазвенели колокола! Ярким блеском отливали их медные купола, по которым ударяли тяжелыми молотами звонари. И вот что странно: этот колокольный звон и заполонил весь шатер! Даже великан-дирижер, — за время отсутствия Клокмана он успел еще подрасти, — как бы легко он ни управлялся с остальными инструментами, послушно вступающими и умолкающими по его знаку, с этими колоколами, казалось, совладать не мог. Он возвышался над оркестром как башня; под его фраком могло бы уместиться несколько человек; вместо лица у него были пухлые ягодицы, вытянутые как рыбье рыло: черный столп его фрака раскачивался, как поднятый большой палец, как обелиск, как ось солнечных часов: ибо тут велись съемки, и шатер озаряли мириады прожекторов, чьи созвездия вспыхивали, сменяя друг друга, и отбрасывали то туда, то сюда широкие полосы теней. — Зрители перепрыгивали через телевизионные кабели.

Клокману нужно было поторапливаться. Он ведь хотел все учесть, все записать: гонорар! Вот что манило его, как тысячи призывно развевающихся платочков.

Время от времени на миг воцарялась тишина. И тогда манеж разрастался, становился просто необъятным.

Чтобы скоротать время, публика накачивалась алкоголем: будем здоровы!

Булькало пиво и шампанское. Бездонные глотки! Жерла! Кратеры!

Тут под куполом началось какое-то сказочное действо: взошла бутафорская луна. Ее плоский овальный диск, казалось, то увеличивался, то сжимался. По краям свисала во тьму бахрома лохмотьев и нитей.

Переплетение проводов, канатов и брусьев!

А вот и артисты! Двое рослых акробатов застыли в первозданной наготе на трапеции, держась руками за трос. Их пышные волосы нависали над бездной. Внизу в зареве прожекторов, которые не столько освещали, сколько окутывали все пеленой света, их коллеги, такие маленькие, что издали их можно было различить только по мельканию и блеску, выполняли трюки: они летали. Они крутили сальто. Они исполняли пируэты. Они делали «ласточку». Они сплетались в длинную, провисающую, сквозистую гирлянду, сцепившись руками и ногами.

Невозможно было и представить, что они могут сорваться. — Сладкие капли пота.

Клокман видел, как на рядах зрительного зала раскачивались, словно омытые дождем цветы, запрокинутые женские лица. Мужчины выпрыгивали из штанов.

Целая куча штанов.

На самом верху, на краю последней трибуны, — вон они куда забрались, — блестели корпуса телекамер! Били крыльями коршуны и вороны. Зыбилась завеса из потертых кабелей.

Акробаты, сверкая, словно звездочки из драгоценных камней, пушинками витали во мгле. Напоследок они совокупились в полете, слегка придерживая друг друга.

Они дурачились! — Свет погас.

Его погасила Рагуза, которая незаметно, скрываясь в тени, подобралась к лунному диску.

Оркестр грянул туш! Та-та! Тра-ра! Па-па-пам!

Из-под купола посыпались конфетти.

Еще один рекорд!

Разноцветные кружочки летели вниз, сбиваясь в пестрые пухлые комья, которые, словно благодушные чудища, устроили чехарду над манежем. Рагуза поклонилась, подобрав подол покрытого серебристыми чешуйками платья чуть повыше колен.

На трибунах зарыгали. Зрители проголодались: притулившись на ступеньках и ограждениях, они жевали гамбургеры. Еще пакетик чипсов, не желаете? — Самые нетерпеливые уже корчились в темных закутках: желающим раздавали бесплатные презервативы. С пупырышками!

На манеже продолжалось представление. Мы чуть было не проглядели! Мы ведь об этом еще не рассказывали! У края манежа, пошатываясь, кружились два вола, встав на дыбы! Блестели рога. Они шлепнулись и принялись кататься по песку! Их шкуры алели, как гуляш! Из-под арки над одним из проходов появилась длинная процессия.

Впереди шли жирафы и влекли на носилках мертвого или спящего слона. Их охраняли львы. Слон был жив! Он задрал хобот и замахал! В хоботе он держал букет цветов! — За ними шествовали разнообразные крокодилы: они передвигались стоймя и покусывали друг друга. По песку волочились только загнутые колечком кончики хвостов! Они шли, высоко подняв головы! Искрящиеся пасти разинуты, как рогатки! Ребристые бока отливают перламутром.

Взметнулся песок. По манежу вальсировали тигры. Они целовались! В костюмах виднелись прорехи. Тигры-альбиносы.

Теперь со всех концов цирка на арену шествовали животные: они появлялись из-под трибун, сначала шли вдоль края манежа, а затем сворачивали к центру: все по плану!

Взметнулись вверх руки дирижера! Его подчиненные с раздутыми щеками и окровавленными пальцами наяривали как одержимые. Издали этот карнавальный парад напоминал чашу какого-то таинственного цветка: из людей тут были только немощные уборщицы, которые отплясывали в центре, задрав ручищи: сплошь и рядом плешивые и беззубые! Они-то и были венчиком из землисто-серых тычинок в самой сердцевине цветка! — Вокруг них выстроились в ряд иллюминированные аквариумы с хищными рыбами! Лоснящиеся от влаги голубые акулы с розовыми жабрами выпрыгивали из воды и крутили кульбиты в воздухе. Всюду пена, брызги! Из жаберных щелей текла вода! Сверху на трибунах каких-то дуралеев вырвало: только шампанское зря извели! В зале уже были видны сладкие парочки. Гул!!! Сдавленные крики. Брызги мочи. Клокман все записывал. Он уже навострился: всего пару раз глянет и сразу ухватит суть. Карнавальный парад животных! Тысячи участников! Развлекательная программа.

Какая-то вонь.

Зрители срывали с себя одежду и исподнее! Только клочья летели. Хрипение и мычание. Чашечка цветка слегка сжалась. Шкурки летучих мышей! Уши! Под топочущими копытами и ногами клубилась пыль, облака которой поднимались над манежем. Они расходись веером, образуя плотную завесу! Слышался кашель. Прямо буря в пустыне! Топот копыт! Пыль столбом. Ползущие барханы. Виднелись небольшие дюны, зыбились песчаные хребты: из облаков посыпались крупинки пыли. — Бряк-бряк-бряк!!! Тарарах!!! Тук-тук! — Публика веселилась! Вихрь лаковых трусиков! Растянутые чулки! Перламутровые ноготки на дамских ножках! — Клокман был искренне восхищен!

Животные скрылись под темными сводами: было видно только, как семенили их задние лапы. — Рассеивающаяся пелена из песка опала.

Теперь воздух был чист. И по мере того, как он становился чище и прозрачнее, шум в цирке стихал: все умолкли.

Берейторы выволокли на манеж большую и громоздкую металлическую станину. Две траверсы, к которым была подвешена цилиндрическая проволочная клетка, искрились синими и зелеными блестками. Чудилось, будто эти блестящие крапинки окаймлены корочкой спермы. Диски, обтянутые по ободу серой проволочной сеткой, которая крепилась к перекладинам, выглядели не слишком привлекательно. Сам барабан был круглый в поперечном сечении.

Почуяв поживу, к манежу подкрадывались съемочные группы с телекамерами.

Музыканты отставили инструменты. Мелькали вспышки, словно искорки в прищуренных глазах. Маленькие плавники. Мандолинисты отирали лоснящиеся лбы.

В тишине над головами зрителей там и сям выросли руки, словно мясистые зеленые лианы. Волосатые мужские руки! — Сдержанные женские стоны.

Берейторы вывели добровольцев на манеж, сорвали с них оставшуюся одежду и — прямиком в барабан!

Барабан завертелся, поскрипывая под ногами добровольцев. Теперь были видны наручники у них на запястьях. Струился пот. А барабан вертелся.

Он вертелся, хоть и не совсем плавно. Слышалось только монотонное гудение.

Неужели до них не доходит? Они ведь так и будут топтаться на месте!

Тут, словно сияющее солнце, появилась Рагуза! — Это был апогей праздника, зрители зашлись от восторга, как бесноватые.

Кандальники завыли в клетке.

Опишем все вкратце: Рагуза стояла на носу черного, похожего на облако корабля, выплывающего из-под купола. Он летел, рассекая килем воздух. На изогнутых стенах зыбились волнами отблески стразов. — А над всем этим, словно на кафедре, возвышалась Рагуза! В волосах у нее сверкала диадема с бубенцами и драгоценными камнями. Обута она была в розовые туфли без задников. В руке она держала наполовину опорожненную бутылку с пивом.

С боков ее, словно пуховый кокон, окутывали белоснежные крылья, которые вздымались во тьму и распускались над ней роскошным веером павлиньих перьев.

«И она была моей!» — с гордостью подумал Клокман.

Дрессированные кабаны, слегка ощетинившись, взгромоздились друг на друга, так что получилась живая триумфальная арка. Как высоко она взметнулась. Настоящий готический свод.

Тут в днище корабля разверзлись сладострастные пробоины, опутанные трещинами, а потом из бесчисленных скважин вниз на золотых якорях, держась за сверкающие тросы, поплыли обнаженные красотки! В тот же миг за кормой корабля взметнулся широкий сноп пылающих золотистых шаров, которые разорвались в воздухе и, как бенгальские огни, осыпались искрами на манеж.

Простите, но мы пока не станем описывать суматоху, которая поднялась на трибунах, а сосредоточимся на ощущениях Клокмана. Так вот: он как раз навострил уши! Он держал наготове авторучку! Он внимательно следил за иллюминированным представлением. Метеоры!!! О, падучие звезды! Перо соскользнуло, и получилась клякса вместо цифры: какой?

Пора бы подумать о собственном мировом рекорде, спокойно и здраво рассуждал он, а то он все только чужие подтверждает.

— А какой рекорд? — запальчиво спросил он себя вслух.

Все просто — считаешь всех, кого видишь! А их тут много! Очень много! Поверь мне! Посмотри вокруг! Считаешь и заносишь в записную книжку: и суперрекорд в кармане! На старт, внимание, марш!

Глаза у него вспыхнули! Клокман смотрел на звездочки! Корабль опускался. Клокман приободрился! Перо побежало по бумаге! Опрометью! Вприпрыжку! Сломя голову! Ему казалось, будто к манежу несутся толпы, желая его подбодрить: Клокманн!!! Чего только не почудится. Мандолины заиграли ларго: потоки тел струились, как косяки рыб в бензине: мириады тел! Бледные спины! Барахтанье! С шипением пенилась моча, болтались задницы, бутылки разлетались вдребезги, ударяясь о головы. Били молоты! Гудели колокола! Облако звуков взорвалось: магма звенящих треугольников! Блеск балалаек! Флейты! — Припадок!!! Женщины набросились на барабан с клетками: они сорвали с него сетку, разодрали ее на куски! Из корабля полетели розы и постельное белье! Корабль опускался. Волна грудей всколыхнулась и разбилась, рассыпавшись брызгами: в пух и прах! Сколько всего вынесло на берег! — Значит, я получу вдвое больше! Дадут премиальные! И даже больше: суперпремию! Он догадался, в чем тут хитрость: виднелись голые зады, лоснящиеся, как шляпки шампиньонов. Клочки усов и бакенбард. Скальпы. Рагуза, недосягаемая Рагуза, без одежды, со спутанной гривой волос, вынырнула из-под дымящихся обломков и прыгнула вниз: ничего там у нее не болталось между ног? Спелые южные плоды? Ее затянул медленный водоворот волос. Она утонула в розах! Зарылась в ворох брошенной одежды, входных билетов! Надорванных талонов на удовольствие! Хлестала блевотина! — Клокман кое-что заметил. Его перо заупрямилось. Из него прыснули пенящиеся чернила: красоткам запихнули в ноздри соленые кренделя! Их поставили на колени. Рядами: три-четыре-пять-шесть-семь-восемь! Жажда крови обуяла! Скучать некогда! Нашлись и палачи. Кандальников прикончили прямо в клетке! Закололи острыми концами проволоки. Чипсы, гробовые доски, бычье мясо: текла подливка! Струилась молочная сыворотка! Ноги, глаза, цифры, ножки стульев! Ушные раковины! Одно за другим! Даже до телевизионщиков очередь дошла! Оргазм! Шторм. Водоросли кабелей.

А там? А тут? — Горящие занавеси порхают? Поджаренные яйца сочатся?!! Пироги с начинкой золотятся?!! Они уже плесенью покрылись: о, господи. — Конец эйфории: как бы отсюда выбраться, размышлял Клокман, протирая глаза. Боже мой — люди, люди! Он смотрел на них и вел учет: десять тысяч. Сорок тысяч.

Тут к нему потянулась чья-то рука: длинные ногти на пальцах; гладкая кожа под мышками. — Только не это! Он отпихнул ее ногой.

Рагуза, красивая, соблазнительная, как никогда, летит по небу. Что сейчас: утро? Вечер? Она скачет на огромном коне, его грива развевается. — Голова его прекрасна, только вокруг глаз короста из засохших червячков, вернее, кайма из личинок глистов.

Тьма, навевающая грезы!

Волосы Рагузы порхают на ветру, как крылья ворона. Тело у нее белое, как снег. Ни единого пятнышка.

Хвост коня был заплетен в толстую косу. — Высоко в небе, над зримой и осязаемой твердью, над схематичными городами и жилыми кварталами пролетала Рагуза: воздух — как вода! Как стекло!

Вот она растаяла, пропала. Только обрывки колючей проволоки и пустые банки из-под консервов вниз полетели.

Какой же красивый сон, — подумал Клокман во сне, — только вот к чему все это? — Нет ответа. — Проклятое воображение.

Впрочем, сон уже прервался, да так резко, что Клокман едва успел разглядеть мышку среди гор отбросов и мусора, обернувшуюся акульей головой, которая трепыхалась, щелкая зубами, — и вот уже счастливое пробуждение.

Он был в своем номере: на стуле, на плетеном из нейлоновых нитей сиденье стоял его черный чемодан. Днище его свисало со стула. Черновик. Сквозь плотные шторы, прикрывающие окно, просачивался утренний свет.

Клокман встал и закрыл чемодан. Он втянул живот. Он сделал пару приседаний. Астма? — Ковровое покрытие было темно-синим. Или иссиня-темным?

Пепел от сигарет. Целое море пепла.

Когда Клокман полностью разлепил веки перед зеркалом в ванной, в его слезящихся глазах воссиял лучистый ореол: похоже на зубцы короны! Или на пробки от бутылок: не выпить ли перед завтраком бутылочку водки? В честь сегодняшнего праздника?

Шуршание щетины. Припухлости на коже.

А потом взять яичницу-глазунью с жареным салом?! — Зубы в порядке: гнилых не видно! Тонкие засаленные пряди свернулись колечком на затылке. — Вот тебе раз! Шампунь.

Как насчет второй «н»? — Как это будет звучать: Клокманн? — На слух приятно. Свежо! Ему хотелось пить. Ничего не болело.

Он взял мыло, ополоснул руки и застыл, глядя, как грязная вода стекает в отверстие на дне раковины.

* * *

Тонкий звон в ушах!

Огромные кубы! В полуденном свете они резко выделялись на темном фоне. Когда они обступили Клокманна, ему почудилось, будто они шатаются: с виду они и впрямь напоминали нагромождения небрежно уложенных штабелями ящиков! Он ехал на автомобиле по шоссе. Стреловидные грани кубов сужались кверху, но только кромки у них были неровные, бугристые и извилистые, словно их каркас, сам по себе прочный, стальной, местами оплавился. Покоробился. — Забавно: их грани были похожи вдобавок на свисающие макароны.

Голубые небеса.

Клокманн вытер лоб носовым платком. Солнце не столько припекало, сколько озаряло все ярким светом, но он все равно потел. Он достал из ящика для перчаток фляжку и глотнул; как ему было хорошо.

Он катил вперед.

«Мне нужны только живые души», — думал он. Со всех сторон он был зажат автомобилями. Он старался подмечать лишь отдельные детали в облике других водителей; все остальное было излишним. Бурый шлейф выхлопных газов. Водители, скособочившись, как верблюжьи горбы, впились пальцами в баранку.

«Не шоссе, а какая-то пустыня: наверное, сверху все это выглядит как кладбище слонов, — подумал Клокманн, — ха-ха, как горшок с дерьмом».

Он закашлялся.

Коробки многоэтажных зданий, которые высились вокруг него, словно темные глыбы, в этот момент как будто задрожали! — Он снова вытер лоб платком: пить меньше надо.

Сейчас дома тянулись вдоль улицы, как каменные зубцы. С просветами. На фасадах красовались какие-то странные пятна.

Клокман повязал новый галстук, и теперь у него грудь распирало: все равно что пересесть на машину побольше — ха-ха!

Галстук был украшен узорами.

Он разложил карту на пустом сиденье сбоку: в центре города располагалась прямоугольная площадь.

Эти небоскребы были не только высокими, но и невероятно длинными. Их как будто не совсем ровно воткнули в землю. — Клокманн сделал отметку в записной книжке.

То тут, то там неожиданно проглядывало небо, как окошечко в ванной, — такое голубенькое, ха-ха!

Потоки машин клокотали и расплескивались, как струи тропического ливня. Впереди кипела стремнина, река разливалась, образуя дельту: Клокманну пришлось рулить в объезд. Автомобили катили, как волны. На берегах валялись вынесенные прибоем обломки; тянулись наносы из трупов околевших лосей, коз, мастодонтов.

Лани. Серны. — Ни единого пешехода.

Многие здания были построены просто и без затей. Они напоминали гладкие скалы. — Горный кряж! Массив! Посреди города!

Скалы с окнами, увенчанные крестами телевизионных антенн.

Жми на газ! Дорога пошла в гору.

На озаренных солнечными лучами и сияющих чистотой фасадах пятна были особенно заметны. Клопы, что ли? Они переливались на солнце.

Дома расступились. Какая-то заводь — снова разлив! Автомобили увязли: может, они тут уже давно застряли?

Давай в объезд! У обочины был спуск в туннель. Во тьму! Алюминий! Нет?! Цветные силуэты машин расплывались — плывущие туманности: уж не попал ли он под воду? Он распустил узел галстука. Душновато. Что-то задребезжало. Стекла.

Уже проехал: наконец-то! Ну, они тут и понаставили гробов! Красота — нечего сказать! Они выстроились уступами до самого горизонта. Остекленные вестибюли. Вокруг них были установлены ограждения из колючей проволоки. Обитель тружеников.

Грузные густые тени.

Он ехал дальше.

Клокманн посмотрел в зеркало заднего вида: в глаза ударили блики. Как так? Солнце уже светит в спину? Неужели повернул в обратную в сторону?

Казалось, коробки небоскребов раздуваются, расползаются по швам, словно что-то распирает их изнутри. Кромки торцов вообще выгнулись дугой, и солнечные лучи ударяли по ним, как смычок по струнам скрипки.

Тун-тун! Пим-пим-пим-пим! Пам-пам!

Уютные клетки. Плывущие скаты. Самолеты в небе. Он прилетел утром.

Направляющие бордюры.

Один из этих колоссов разнесло сильнее других; он был сплошь в пятнах: всех цветов радуги! — Они еще и двигались! Блуждающие пятна! — Вот уже застыли.

Стены были покрыты сеткой окон. Прямо как улицы: паутина. — Полный хаос! Куда ни глянь, повсюду крылья автомобилей! Радиаторы! Глаза! Светофоры! Фонарные столбы! Красный свет: томатный соус. — Гудящий котел! Соусник.

Это центральная площадь? Прибыл по адресу? Надо разобраться.

Кромки на торцах домов зазвенели, как гитарные струны: тинь-тинь-тинь! — Может, ветер подул?

Ладно. — Клокманн вытер губы и сложил карту. Теперь — прическа!

Наверху в небе белые облака. — Он откашлялся.

Вздымающиеся стальные нервюры.

— Вы герр Клокман?

— Клокманн — с двумя «н»! Он самый!

— Что-то припозднились, — это было сказано резким тоном.

Наверное, это Диамант, — осенило Клокманна.

— Я утонул в транспортном потоке.

— Я доктор Диамант. — Рукопожатие. — Вы всегда так шутите?

Диамант был весьма нелюбезен. Он повернулся к Клокманну спиной, высокомерно задрав плечи. В буквальном смысле: он был горбатый. — Впрочем, он тут же обернулся.

Правда, под черным сукном его ладно скроенного костюма горб был почти незаметен: покатый бугорок, толстый загривок, но не более того.

— Перейдем к делу, — сухо сказал Клокманн.

— Думаю, сначала спустимся в цитадель! — Диамант дотронулся длинным указательным пальцем до своего тонкого костистого носа; они стояли в фойе; желтые и бархатисто-черные разводы; глазки камер.

— Вам должно быть известно, — он двинулся вперед, и Клокманну не оставалось ничего иного, как последовать за ним. — Вы нужны мне не для бизнеса. — Он пренебрежительно махнул рукой. — А, так сказать, для одного моего хобби. — Вид у него был подтянутый.

Они спустились по лестнице.

— Вы тут начальник?

— Да, я несу ответственность за многое, что здесь делается, если вы это имеете в виду. — К таким манерам Клокманн не привык. Какой у него костюм: превосходный, мастерская работа! Даже горб и тот смотрелся элегантно! Неплохо зарабатывает, — решил Клокманн.

— Вообще-то, пить у нас тут не принято, — заявил Диамант, отпирая массивную стальную дверь, — вас, наверное, это расстроило.

— Что вы! — заверил его Клокманн. — Черт! — Он машинально поправил ворот рубашки.

Оказалось, что нужно спуститься еще ниже! — Коридоры, сквозные лестницы.

— Здесь у меня хранится коллекция мяса, — пояснил Диамант, открыв стальную дверь, ведущую в сумрачный зал, вымощенный бетонными плитами; Диамант пропустил Клокманна. Стучали капли, падающие с сосулек. На полу лежали куски льда. Здесь было довольно просторно: темные туши; рядами: он это мясо имел в виду? — Диамант сбил сосульку.

— Вы, конечно, можете все еще раз взвесить, — сказал он и включил лампу. Он рассмеялся. — Другие коллекционируют вина.

Ну и погреб — просто фантастика!!!

Круглые, овальные, цилиндрические, красные, крапчатые красно-зеленые, бледно-розовые, оранжевые, цикломеновые, зеленые, синие, фиолетовые, черные мясные туши были подвешены на блестящих проволочных жилах к потолку, — целая уйма туш, на первый взгляд! Кое-какие куски свисали, как тряпки, но остальные были сочные, налитые: отрубы для гуляша? Постные и жирные, нежные и жесткие: они покачивались. — Северное сияние. Мыло. Шпик.

— Коллекция бычьей вырезки! Это мой конек. — Там кострецы! Филе! Корейка! — Диамант взял в руку большой остроконечный нож вместо указки.

— Вы коллекционируете только говядину?

Диамант проигнорировал вопрос. Он указал на мягкую, розовую тушу, растянутую на деревянных козлах так, что еще можно было различить передние и задние конечности; они были растопырены.

— Вот свеженькая!

Клокманн так засмотрелся, что не заметил, как рыгнул. Осторожно! Он споткнулся о кости: берцовые, наверное. У него волосы встали дыбом.

Я тут все делаю своими руками: шкуры обдираю, разделываю, пропускаю через мясорубку — все.

Работаем! — Диамант, как зачарованный, застыл среди мясных туш. — Работаем!!! — Казалось, они очутились в сталактитовой пещере. Диамант с горящим взором обратил к Клокманну свое узкое гладкое аристократичное лицо. — Я выбрал самый неподатливый материал!

Диамант был немного выше Клокманна. Чары развеялись, Диамант зашагал по залу, тыкая ножом в туши, его глаза подернулись паволокой. Он рычал. Проволочные жилы мяукали.

«Тут я могу отхватить солидный кусок», — подумал Клокманн.

— Здесь у нас деликатесы, — сказал Диамант. — Нутряное сало альпийских козлов — созревшее! Мясо гиппопотамов, медвежатина, бычьи яички. Эти крюки изготовлены из нержавеющей стали! — Он пихнул одну тушу. — Двойные! — Там, где крюки впились в тушу, были видны рваные раны.

— Вот мое рабочее место! — Повсюду лежали напильники, молотки, цепи и клинья: в тисках была зажата свиная голова, да так сильно, что череп едва не треснул. Оленьи рога. Копыта.

— У меня тут отличное освещение — чтобы все было на виду! — И правда: туши висели длинными ровными рядами, не отбрасывая тени.

Клокманн боролся с приступами изжоги. Ступни у него уже давно плавали в поту. Да еще желудочные колики.

— А что у нас тут? — Он с бравым видом указал на длинные лари.

Потроха; зубы — еще кое-какие субпродукты: кишки и мозг. Сердца. — Кишки клубились, как барашки облаков. С виду все это немного напоминало мутную, кровавую реку, скованную льдом.

Клокман почувствовал пульсацию в висках: какое великолепное начало — премиальные гарантированы!!! — Меня не проведешь.

— Метровый слой бетона! — Диамант постучал ножом по стене. Звук раздался такой, словно он ударил по скале.

— А это кровяная колбаса? — Клокман взглянул на часы. — Копченая колбаса?

— Это я жертвую на нужды нашей заводской столовой, — Диамант опустил нож. — Кстати, тут у меня чан с рыбными потрохами для ухи! — В одном ларе были как попало свалены оторванные нижние челюсти, щупальца медуз, отрубленные рыбьи головы с разинутыми ртами, плавники и голубые плавательные пузыри, обложенные мокрой квашеной капустой.

Морская качка? Как он ни силился, все тщетно: утроба побеждала! Под ногами захрустел щебень.

— Попрошу за мной!

Волны вскипали, густыми потоками подкатывали к губам: все в огне!

Лабиринт, по которому они сейчас шагали, был погружен в полумрак, лишь кое-где ярко горели лампы. Розовые круги света. Бетонные стены были испещрены трещинами. Подвешенные к проводам лампочки раскачивались на сквозняке, который шуршал в боковых проходах. Проплывали спруты и лосось.

— Вы всё отметили? — спросил на ходу Диамант.

Вместо ответа Клокманн постучал пером по записной книжке.

— Слыхали что-нибудь о микрофильмах? — Диамант покрутил в воздухе воображаемое колесико. Он усмехнулся и указал на ряды стен, из которых там и сям торчали соединенные проводами кронштейны с объективами камер. — Его жидкие волосы были зализаны назад. В уши у него были вставлены какие-то пластинки, которые напоминали кристаллические друзы, блестящие, как свежие картофельные чипсы. Время от времени они жужжали.

Издали на них со звоном надвигался косяк мерцающих сардин.

— Тут недолго и кормом для рыб стать! — Клокман слабо улыбнулся. Ему казалось, что в темных закоулках его подкарауливают морские змеи. — Чепуха, конечно.

Длинные коридоры.

— Ну, вот мы и пришли! Тут у меня хранилище древностей, — Диамант открыл дверь. Двигался он вроде нормально, но словно на пружинках.

— Сейчас будут сплошные рекорды!

С высокой галереи, огражденной балюстрадой, которая доходила им до груди, они смотрели вниз на театральный зал, на большую прямоугольную слабо освещенную котловину. Свет мягко струился по стенам. На цементном дне стояла давка и сутолока.

Рыцари с копьями! Ржали встающие на дыбы кони. Среди них, нахохлившись, как петух, расхаживал король с королевой, увешанной драгоценностями; головы их были увенчаны коронами. Подданных оттеснили на задворки: толпился пестрый люд. Позади сновали крысы. Крупная крысиная матка вгрызалась в мешок с горохом. «Это для супа?» — вопрошал дворецкий у мещанки в косынке, с корзиной, наполненной превосходной морковью. Почтенные ремесленники дымили. Вдали на вершинах покатых холмов юнцы мечтали о возвышенной любви. Какая-то парочка устроила перепалку на садовой скамейке в темноте. Детвора с гиканьем гоняла обручи по площади.

Вывески, велосипеды — чего тут только не было.

— Бог ты мой, такого я еще не видывал, — сказал Клокман, пораженный этим зрелищем. Перед ним была сама жизнь во всем ее многообразии: родители поднимали барахтающихся младенцев. По округе разгуливали целые семьи в сандалиях.

Пряжки, латы, лица, ресницы и катафоты на педалях сияли, как звездная пыль: галактические туманности! Квазары! Мерцающие пики вечности!

«Звездопад!» — записал Клокман.

Диамант прижал к губам указательный палец:

— Тсс!

Боится, что все разрушится? Развеется? Погаснет?

— Обещаете не шуметь? — шепнул он Клокману.

Тот через силу кивнул: вулкан у него под ложечкой опять ожил, угрожая мощным извержением.

С потолка свисали набухшие коричневатые гроздья цикад, пчел и муравьев: облаком роились кузнечики.

Все равно не сдамся! — Сожмем зубы! — Пальцы ныли. Пятна от чернил.

— Ступайте вперед! Я скоро подойду, — Диамант потеребил Клокмана за рукав. — Премиальные! — Раздался звон.

О-хо-хо! — Динь-дон! Ага!

Это верхний ярус! Последний этаж! Судя по номерам в кабине лифта, иначе быть не может!

Клокман облизал губы: сейчас не помешал бы глоток шнапса. — Он устал: все равно придется здесь торчать, ничего не попишешь! Цифры! Зашуршала щетина. Здесь наверху к стенам тоже были прикреплены кронштейны с объективами. В коридорах тянулись жгуты кабелей.

Клокман остановился и воззрился на темный глазок камеры, но никакой помощи от нее не дождался.

Он снова совладал с собой: то-то же! Это еще не конец — о нет! — Хобби Диаманта?

«Какое все это имеет значение в сравнении с моими планами, — подумал он. — Просто хандра! Какая-то блажь. Бренная пена морская. Мания величия».

Перед ним призывно разъехались белые створки двери, ведущей в главную канцелярию Диаманта. — В кабинете все было тоже выдержано в белых тонах: стены, мебель. Пытливо озираясь, Клокман медленно прошел по белому меховому ковру, который, словно язык, льнул к дивану. Белоснежные пластиковые стены.

Очень даже ничего. — Он огляделся.

Сам кабинет был квадратный, тыльной стеной служила четырехугольная стеклянная панель, которая переливалась на солнце.

Клокманн долго стоял, прижавшись лицом к стеклу. Что его так заворожило? — Снаружи корпуса и башни небоскребов, несмотря на освещение, были затянуты серой мглой с черными, красными и желтыми вкраплениями. Впрочем, эта картина заслуживает более подробного описания. Сгрудившиеся небоскребы, напоминавшие то ли пак, то ли просто кубики льда, выпячивались и тянулись вдаль сплошной стеной, как склоны каньонов, а башни, отороченные синей или розовой каемкой, исчерченные вдоль и поперек толстыми полосами сумеречных теней, были покрыты круглыми каплями росы или проступившей влаги. Солнце притаилось где-то позади, под нагромождениями густых коричневых и черных полос мглы, этих туманных лестниц в небо, хотя сам небосвод, казалось, навсегда угас, лишь кое-где еще угадывались крошечные просветы. Наше старое доброе светило, блистая поблекшей красой, наводило кичливый лоск и глянец даже на эту мглистую полуденную панораму словно наэлектризованного делового квартала. И то сказать, гряда оранжевых коробок, простиравшаяся перед Клокманом, была похожа на огромный, извилистый коралловый куст с шипами. Антенны поблескивали, как рододендроны. Водопад серебристых луковиц, с которых облетала шелуха, низвергался по утыканным окнами стенам, струи обрушивались на более приземистые здания, похожие с виду на детские кубики, вились по флагштокам, железным решеткам и лестницам, смешиваясь с потоками зеленого горошка, с неба неслась вниз желтая морковь, немыслимое варево с блестками жира, в котором сверкали края чипсов, вздувалось и постепенно густело: жареные сардельки тыкались друг в друга, с шипением выныривая из искрящегося бульона, порезанный дольками картофель колыхался на поверхности зеленой клокочущей жижи: суп-министроне разом закипел! Тут дымка быстро рассеялась, и в образовавшиеся прорехи хлынула свежая пахта из солнечных лучей: закрутились круглые рефлекторы.

В уши Клокмана врывалось клокотание волн: настоящая симфония! Он как будто слушал музыку по радио. — Все стихло: перед ним бесстыдно раскинулся изъеденный эрозией подводный кряж: риф с выпирающими сосцами! Стертые зубья! Длинные мерцающие лезвия скальных гребней! Выводок голых утесов с гротами, заполненными творогом и кефиром. Сверху скользили вниз теплые сквозистые блестки, хотя пейзаж все равно напоминал застывшие на холоде сгустки бычьей спермы! Хрустальные сталагмиты! Языки ледяного пламени, если такое вообще возможно. — Виднелись округлые впадины, залитые иссиня-черным творогом: там скакали морские коньки и кузнечики. Мать честная! Все так и кишело ими! Они гарцевали на пыльных солнечных лучах. Облепленная тиной одежда, кружась, опускалась на дно, покрытое слоем гнили: морскими кубышками, автомобильными дверями, планктоном. — Колыхался взморник; зеленые спагетти.

Клокманн насилу отогнал мириады звезд, которые, словно привлеченные этим зрелищем, так и норовили скрыть от его взора грузные, тонущие кварталы под мерцающей пеленой света: ливень банкнот! Колышущиеся занавеси из монет! Капли золотого дождя, клокоча, неслись в канализационные стоки. Маховик инфляции!

Солнце-то как высоко взошло! Какой яркий свет! Ослепительный полдень! Так тихо, что в ушах звенит! Перед ним разлегся земной шар, тугой, как живот беременной женщины.

Чего это он так встрепенулся? — Он прищурил опухшие глаза: сперва он разглядел дрожащие тугие дуги, вибрирующие кривые лучи красного света, которые вырывались из сверкающей стеклянной стены соседнего дома-исполина и выгибались, как арки. Они стрекотали. Они тихо шуршали.

Тут он вспомнил: так вот откуда эти загадочные пятна! Эти странные выпуклости! — Теперь он заметил, что они были повсюду! Повсюду!!! Они напоминали капли крови на салфетке. Соблазнительные губы.

Но стоило к ним присмотреться, как они превращались в расплывающиеся сгустки, в полипы всех цветов и оттенков — багровые, ядовито-зеленые и ярко-желтые, — в мерцающие карбункулы, в сочащиеся нарывы с налипшими мошками или мокрицами.

Смотри-ка: эти струпья радостно верещали! Выводили рулады! Заливались, как птицы!

Небоскребы часом не накренились? Может, он свесился головой вниз? Может, там никакое не небо, а черный мреющий асфальт? Ну-ка, не сходи с ума!

Оказалось, это были не жуки! Невероятно! Это были бородатые, видимо, уже давно одичавшие альпинисты-экстремалы!!! — Опутанные, обвитые нейлоновыми тросами, они висели на фасадах небоскребов над бездной!

Сзади у них были приторочены лыжи.

Связки альпинистов мерно пульсировали на блестящей глади стекла, то раздуваясь, то опадая, как медузы или коралловые полипы: может, башни небоскребов раскачивались на ветру? Молнии сверкают?

Повсюду безмолвно простирались ввысь и вширь спящие громады: дымчато-синие, темно-зеленые и черные, прореженные светлыми прогалинами, увенчанные шелестящими кронами брезжущих облаков: утро в сосновом бору!

У скалолазов были наготове тросы, веревочные лестницы и гитары! Ледорубы! На глазах снежные очки! Их стекла преломляли свет. На загорелых лбах белел слой крема. Наверняка они решили воспользоваться хорошей погодой. Они были в наушниках, пестрых комбинезонах, с молотками и крюками за поясом. В полной экипировке! Только тирольских шляп с кисточкой не хватало. «Как бы то ни было, новые штрихи к общей картине, — подумал Клокманн, который начал приходить в себя: внизу виднелись улицы, широкая центральная площадь. — Как они при восхождении справляют нужду?» Он почувствовал к ним какую-то симпатию: как-никак коллеги.

Ветер за окном крепчал. Гроздья альпинистов закачались у стен, как маятники колоколов, как барахтающиеся марионетки: земля взбунтовалась? — Тут он неожиданно увидел пальцы с ухоженными ногтями!!!

— Так вы уже разглядели наших заядлых альпинистов? У себя уже отметили? — бесцеремонно спросил Диамант. Он неслышно подкрался к Клокманну сзади и положил ему руку на плечо. — Скалолазы затаились на стенах, как вспугнутые косули. Их шлемы блестели, как серебристые рыбки, как крылышки уховерток. Интересно, не заслоняют ли им небо эти выступы и нависающие балконы?

— Как обезьяны, да? — Диамант стоял у окна, расправив плечи и скрестив руки на груди. В рассеянном свете его горб сразу бросался в глаза. Вид у него был усталый. Уголки рта были опущены. — Клокманн поспешно вытащил записную книжку. Но Диамант торопливо отошел от окна и засуетился в глубине кабинета.

Ветер все никак не мог угомониться, он на миг замирал и вновь начинал резвиться, виясь по стеклянной глади, подкидывал и трепал концы тросов, как распущенные ленты на ярмарочных шестах: дзинь-дзинь-дзинь!

— Сигару не желаете? — Диамант быстро приблизился к Клокманну и выпустил облако дыма. Клокман взглянул на него и заметил, что рукава его смокинга набухли от темной влаги. Диамант выправил манжеты.

— Постарайтесь ничего не упустить, погода может в любой момент испортиться. Вообще-то, климат у нас здесь суровый; бывают метели. — Он вскинул руку с тлеющей сигарой и указал на небоскребы за окном. — Все, что вы видите, герр Клокман, — это сеанс одновременной игры!

Стальные балки и тонкие оконные карнизы, перекрещиваясь, разделяли фасады домов-великанов на ровные клетки.

— Что?! — вскричал Клокман. — Это шахматные доски? Горные шахматы?!! Люди вместо шахматных фигур?! Возможно ли это? — Перо само побежало по бумаге. — Грандиозно! Сумасшедший рекорд! Поздравляю.

— Забавляюсь на досуге, только и всего. Вы работать вообще собираетесь? У меня дела. — Диамант расправил измятый галстук цвета альпийской розы и отвернулся. Его горб уже топорщился куда более угрожающе, чем прежде: загривок леопарда, хищного зверя! Но Клокманн, который, не переставая строчить, заметил, что число альпинистов тоже имеет значение, никак не унимался:

— Ну, прошу вас, господин директор, оседлайте своего любимого конька — сделайте ход! — Между нами говоря, он, конечно, надеялся на то, что так он сможет обнаружить еще несколько замаскированных шахматных досок.

Тем временем погода резко ухудшилась, поднялся штормовой ветер, который нагнал огромные, ослепительно белые кучевые облака. Прокатиться бы на лыжах по этим покатым склонам. Из белесой мглы вынырнули коршуны, чайки, альбатросы, галки, кондоры и, выпучив от нетерпения остекленевшие глаза, стремглав спикировали вниз.

Диамант нехотя дотронулся до картофельных чипсов, которые торчали у него из ушей:

— Передаю по рации. Сделаю ход конем — вон тем, наверху!

Он указал на большой клубок, на шахматную фигуру, искрящуюся в стремительно меркнущих лучах света. В тот же миг связка отважных альпинистов, оттолкнувшись от стены, взмыла на тросе, перемахнула через полип размером поменьше, — видимо, это была пешка, — приземлилась чуть выше и вновь присосалась к зеркальному квадрату на другом поле. — Обмотанные веревками скалолазы прилепились к отвесной стене, словно переливчатые ракушки или луковицы.

Шахматные доски уже затягивало темной пеленой дождя, смешанного с градом. Перо Клокманна неслось вскачь по бумаге. Там и сям еще проблескивали шлемы скалолазов, как ходовые огни тонущих кораблей. Полозья лыж. Клокманн припустил так, словно за ним гнались: быстрее, быстрее! Бесчисленные коробки небоскребов закряхтели, из их недр вырывался желтоватый свет. Оконные рамы покоробились. Ветер завывал так, что казалось, будто рушится ограда вольера в зоопарке. На фасады небоскребов было страшно смотреть: связки альпинистов, которым было не за что ухватиться, беспомощно крутились на тросах в серой мгле, как сиденья на карусели: барахтающиеся лангусты! Бабах!!! Бабах!!! Грохот летел снизу. Видно, на улицах, по которым уже гуляла вьюга, сталкивались колонны автомобилей: ледяная манная каша. Вздернутые тюлени! Скалолазы в промокших насквозь комбинезонах все пытались пробиться сквозь густую метель наверх! Они сопели. Метель гналась за ними, лязгая гладкими клыками.

— Кончится это когда-нибудь! Черт подери! — Диамант уже давно отвернулся от окна и, склонившись, колдовал над длинным белым пультом управления. Он кидался из стороны в сторону, бормотал и нажимал на разные кнопки. Грудь у него ходила ходуном, загривок дрожал. На широких гладких стенах кабинета, на которых витали лишь тени бушующей снаружи бури, вспыхнула россыпь красных лампочек, мерцающих, как яркие световые гирлянды. При такой иллюминации кабинет напоминал большую посудину, затянутую склизкими нитями крови, или мясную лавку.

Клокманн так расписался, что не мог остановиться. Но за окном уже было ничего не разглядеть. Последний скалолаз, покрытый коркой льда, затянутый в панцирь, как термит, спланировал прямо на окно: да у него слезы на глазах!

— Так, работаем!!! Работаем!!! — воскликнул Диамант, приподняв голову и не отрывая взгляда от пульта, переливающегося всеми цветами радуги. В кабинете было тихо. Диамант медленно потянул за длинный рычаг. Тут его глаза загорелись от радости: вокруг его лица засиял золотистый ореол.

— Что такое? — спросил оторопевший Клокманн, но Диамант его не слушал. На утопленном между пластиковых панелей квадратном экране, размером со стену, появилась блестящая рябь, сквозь которую постепенно проступало мерцающее изображение! Замурлыкала легкая музыка. Чудилось, будто ноты пляшут на волнистых строчках.

Клокманн как зачарованный уставился на экран — он был в восторге, и немудрено.

Наискосок, параллельными рядами, один над другим, один румянее другого, подопечные Диаманта примостились на серебристо-серых ледяных глыбах, на мокрых ватных тампонах, на брыжах из пены, на облаках затвердевших взбитых сливок. Экран заполонили люди, облачные чертоги, сардельки. Сардельки выпрыгивали снизу, как шутихи. Из облаков сквозь трещины и прорехи не переставая вытекала по капле тягучая жижа: смола? Мед? Потоки монет?

Это из небоскребов мякоть сочится! Служащие! Трудовой коллектив! У Клокмана пересохло во рту.

Отсветы этого золотистого, как мед, потока и озарили тогда лицо Диаманта.

— Вот видите, — зашептал он, с восторгом указывая на сияющую лаву. — Работаем!!! — Губы у него посинели и набухли. Нижняя челюсть выпятилась, руки повисли, сейчас он был похож на перепуганную рыбу, покрытую ржавыми пятнами, обезумевшую от дикого, неутолимого голода. Его манжеты шелестели, как плавники.

— Фантастика, — пробормотал Клокманн. Больше он ничего не смог из себя выдавить. Он был в восторге от этого зрелища, он втайне ликовал — абсолютный рекорд! — но тут, как назло, ему прожгло все нутро. Его разрывало на части. Но ему все равно чудилось, будто он слышит хор ангелов. Они пели низкими голосами! Звонкими голосами! — Тут можно сорвать приличный куш!

Служащие, которые битком набились в небесные соты, и впрямь были похожи на суетливых шмелей, на веселую саранчу. Их вымытые шампунем волосы блестели, рты были раскрыты, как у певцов. Разноцветные электрические нимбы осеняли их головы: рации? Радиосигналы? Правда, в руках они держали не нотные листы, а сардельки, которые они то и дело ловили в воздухе. Они синхронно стучали на печатных машинках, быстро перебирая пальцами клавиши, как пианисты: пум-пум-пум-пам! Пум! На вздувшихся животах у них болталась пуповина.

— Вот они, наши славные труженики — в райских кущах, — сказал Диамант и откинулся назад. — Вечное лето! Покой!

— Наверное, эти райские кущи приносят неплохой доход? — спросил Клокман с подвохом. — Одного меда сколько!

— Я тут просто управляющий, — гордо ответил Диамант. Он поднялся, с довольным и усталым видом провел рукой по жидким волосам и, повернувшись всем телом к окну, за которым мерцали сквозь тучи кубы небоскребов, распростер руки. — Вот наши предприятия! Наша компания! Наши фирмы!

Затем он снова потянул за рычаг, сменив ракурс изображения на экране.

— Вон там, видите! — он указал на какой-то небоскреб. На вид они были почти неотличимы. — Тут будет огромная отдача!

Соты сочились медом: магма. — Клокман заметил, что фигурки служащих по краям экрана бледнеют и расплываются, исчезают. Тают, как мыльные пузыри! Их лица сначала посинели, потом пожелтели, потом позеленели, — раздулись?

Экскременты? Тухлые сардины?

— Да-да, — сказал Диамант. — Эти уже не в, счет.

Он любовался своими ногтями.

Тут в груди у Клокманна взметнулся фонтан яркого пламени. Он почувствовал, как у него в утробе клокочет море: завтрак? Пиво? Шпик? Вдруг у него перед глазами закачались спелые плоды шиповника.

— У вас не найдется для меня глоток шнапса? — спросил он и поспешно добавил: — Для бодрости! Потом я с удовольствием осмотрел бы ваши предприятия.

— Сначала закончите свою работу, — предложил ему Диамант, впрочем, без неприязни. Он был явно польщен тем, что Клокманн интересуется его предприятиями. По крайней мере, у него так топорщился горб под смокингом, что казалось, будто он по-кошачьи выгибает спину от удовольствия.

В смокинге Диамант казался выше.

Диамант потянул рычаг вверх; экран погас! Все произошло молниеносно. Музыка стихла. По экрану и стенам пролетали зыбкие эфемерные тени плывущих за окном облаков с обтрепавшимися краями. Рассеянные солнечные лучи вились и кружились над полом, как шуршащая шелуха. Теперь кабинет напоминал большую холодную коробку для обуви, из которой уже почти все вынули: вдали на высоких плоских крышах поблескивали кресты антенн.

— Не забывайте, что мы на последнем этаже, — сказал Диамант. Он подошел к окну и остановился, глядя на разыгравшуюся стихию. Массивы деловых зданий, облепленных сосульками и спальными мешками, походили на пустынные обломки скал. Летели хлопья снега! Диамант задумчиво произнес:

— Комедии? Трагедии? Удел альпинистов? Как знать? В конце концов, у всех не может сразу все получиться.

— Вы же врач, верно?!

— Поезжайте на лифте!

— Вниз?

Голова у Клокмана гудела от бегущих нескончаемой чередой цифр. Они нагромождались темными грудами, которые разрастались и, как густой туман, распирали потрескавшийся купол его черепа. Хлынул неоновый свет. У Клокманна было такое чувство, словно в процессе подсчета работников голова его постепенно растягивалась, пока в ней не уместились все эти сонмы трудолюбивых пчел!

Клокман приподнял голову, но не только оттого, что у него было приподнятое настроение: может, ему казалось, что он несет на плечах огромную чашу с пуншем, шаткий чан с коктейлем, обветшавший собор, сотрясающийся от колокольного звона?

Кое-чего он все же добился! А ради такого и силы потратить не жалко. Раздался звон: динь-дон-бом! Совершенно верно: цифры кружились ярким вихрем у него перед глазами, как облака золотоносного песка. — Быстрыми штрихами, — примерно, в такой манере: «молодой блондин в жакетных коронках, с кроличьими глазами», — он запечатлел для своей полной описи все, что только удалось наколоть на кончик пера. Стрелки на его наручных часах бешено крутились, наматывая круги, как черные цирковые лошадки на туманной арене жизни. Смелей, дружище! Как первопроходец в своих охотничьих угодьях, он рыскал по светлым муравейникам этого высотного квартала: Развеселого вам Рождества! Ми-и-ра!

Тут ему снова стало как-то нехорошо, он прислонился к одной из стальных нервюр, образующих каркас стеклянной стены в коридоре, в котором он сейчас задержался — по пути к Диаманту. — Что тот ему скажет? Ведь Клокман пропадал целую вечность.

Сперва взгляд его упал на собственное отражение в зеркале: он быстро скользнул глазами по темному, лоснистому, как будто смазанному пятну на месте своего лица и стал оторопело разглядывать переплетения пестрых узоров у себя на галстуке. На нем было изображено что-то вроде распущенного павлиньего хвоста с темно-синими и зелеными, как бутылочное стекло, волдырями, чьи воспаленные края отливали красным и желтым цветом. Этот рисунок что-то ему напомнил — только вот что? Пламя изжоги? Мясной склад Диаманта? Всплывающие из глубин океана мозоли?

Внизу на центральной площади, в темной котловине, сейчас схлестнулись два кипучих вала, сошлись две гряды автомобилей, которые ехали уже с зажженными фарами: драгоценные камни! Острова! Громко хрустели блестящие кузова, дымились от трения резиновые покрышки, скрежетала жесть, обломки взвивались вверх, как рой навозных мух, как переливающиеся гроздья геморроидальных шишек, и, кувыркаясь, мерно опадали или вылетали на заваленную падалью обочину, где лежали вынесенные течением чучела белых медведей и полицейские, которых Клокманн узнал по фуражкам, — впрочем, автомобили все катили и катили, так деловито, как будто тут царил образцовый порядок, — всего несколько виражей и поворотов, и вот транспортный поток уже спокойно вливался в устья ночи, в таинственную клокочущую пустоту.

Может быть, это обода автомобильных колес тихо скребли подорожному покрытию? Быть может, там шахту открыли? Сладострастные хрипы над дельтой? Полицейская облава? Попойка под конец смены? Цифры! Цифры! Цифры! И больше ничего. Совершенно верно!!!

От этих размышлений Клокманна отвлек какой-то человек на шаткой стремянке, который передвигался по коридору вприпрыжку, как на ходулях, с гирляндой лампочек в руках и мотком кабеля на плече. На нем был помятый штирийский национальный костюм ржаво-бурого цвета, который, видимо, безуспешно пытались превратить в смокинг; судя по всему, с помощью сажи или крема для обуви.

Вокруг небоскребов завывал шквальный ветер.

Этот человек с меланхоличным бледным лицом носил усы. — Может, он развешивал лампочки на рождественской елке? Новый год! Маскарадный костюм? Здесь, как и повсюду, стены были утыканы глазками камер.

— Не признали меня, что ли? — спросил он Клокманна и выпалил: — Я же Вагнер!!!

Клокманн нехотя остановился:

— Вы же были помощником этого, — он силился припомнить, — как его?

— Палека, директора Палека, — подсказал Вагнер.

— Так что, добились повышения? — В памяти Клокманна смутно проступили руины прошлого.

— Знаете, — сказал Вагнер, перебирая кольца блестящей проволоки, намотанной на катушку, — меня тянет в горы — к вершинам! Я ведь всегда безумно любил зимние виды спорта.

В студеной ночи, весело шурша, приплясывали пушистые снежинки.

— Что там водители внизу делают? — спросил Клокманн, указывая большим пальцем в сторону улицы.

— Работу ищут. Городу нас большой. Когда же меня, наконец, переведут на наружные работы?

— Возможно, раньше, чем вы думаете. Меня ожидает доктор Диамант, — сказал Клокманн, поспешно удаляясь. — Желаю удачи!

Напоследок Вагнер издал душераздирающий радостный вопль, тысячекратное эхо которого разнеслось по пустым коридорам:

— Вы замолвите за меня словечко?

Бедный идиот! У него ведь даже лыж нет.

В лифте, на котором поднимался Клокманн, лежал мертвец. Сегодня он был уже не первый. Тут повсюду, главным образом в лифтах, валялись трупы, похожие на жуков, которых сморило: от меда? От медовухи? От браги? Многие из них, видимо нездешние, заплутали в коридорах и висели на собственных галстуках, удавленные, задушенные. Теперь пыль потихоньку застилала их открытые ладони и излучающие оптимизм глазные яблоки.

«Если хорошенько поразмыслить, — радостно думал Клокманн, шагая вперед; на груди у него топорщилась записная книжка, он прямо летел. — Нельзя ли мне со временем или прямо сейчас, после всего того, что я добился, — мочки ушей у него налились кровью, — нельзя ли мне называть себя Клоккманном? С двумя „к“? — Ну, что? Каково?»

Он расцвел. Дела пошли в гору.

Диамант как раз доставал лед из холодильника, встроенного в длинный пульт. В ярких лучах света, падающих из неровного проема, его горб выпирал из-под темного смокинга, как крутой рыбий хребет, как скошенный, слегка нависающий снежный сугроб. Он подрагивал, мягко покачивался в такт движениям Диаманта, на пульте стояла пепельница.

Лед позвякивал. Диамант сжимал в руке охотничий нож.

В пепельнице, до которой он мог легко дотянуться, шипела тлеющая сигара, выпуская змеящиеся струйки дыма. На кончике светился цилиндрический нарост раскаленного пепла. — В кабинете было темно. Даже конфетти световых индикаторов куда-то разлетелось и рассыпалось. Диамант нахохлился, как птица! Нет — он просто сбросил с плеч смокинг. — Снаружи просачивался слабый свет, отблески которого мерцали на рукавах его рубахи и оскаленных зубах: это были отсветы, которые отбрасывали, шевеля щупальцами лучей, автомобили и пестрые, мерцающие букеты альпинистов, которые слабо сияли вблизи и вдали на фасадах башен, словно раскрытые раковины гигантской тридакны.

Последний привал! Время от времени одна из переливчатых тварей начинала шевелиться, ракообразные вытягивали красные, зеленые и желтые щупики и, гонимые ветром, переплывали на другое место над поблескивающими окнами. А может, они карабкались, как горные козлы, перебирая светящимися копытами?

Пел и свистел ледяной ветер.

С черными вытянутыми силуэтами небоскребов вполне гармонировали блестящие плечики и горлышки бутылок, выстроившихся в ряд за спиной Диаманта: на боках этих бутылей-монстров высотой в человеческий рост, лишенных каких бы то ни было опознавательных знаков, дрожали разноцветные отсветы рудничной лампы.

— Работаем!!! Работаем! — застонал Диамант с усталым видом и дотронулся до наушников. — Объявляю шах! — В его глазах вспыхнули искорки, словно глазницы были набиты стеклянной крошкой, рот открылся.

В тот же миг один из засевших на скале спрутов втянул переливающиеся щупальца, густо обсаженные горными клопами, и крепко обвил ими свою темную, мерно пульсирующую сердцевину: теперь он напоминал круглую шутиху, высотный шар, который, казалось, вот-вот взорвется, плотный букет роз посреди вьюжной ночи. — Тут раздалась звонкая, пронзительная трель! Отвесные стены отозвались многократным эхом. — Это спрут издал клич, который летел к ним, но потом, подхваченный ветром, затерялся в просторах заснеженного делового квартала.

Диамант с трудом поднялся. Хотя на его лице лежала тень, было видно, что оно лоснилось от пота.

— С этим вроде все, — сказал он, — теперь приготовим эликсир!

Почти машинально он снял черные туфли.

Тут он обратил внимание на Клокманна.

— С вами все в порядке? — вежливо спросил Клокманн, боясь, что он заявился некстати. — Меня не было чертовски долго. Я сожалею.

Тем временем он уже шарил горящими глазами по дольменам бутылок.

— Пустяки! Со мной все в порядке, — Диамант потер рукой набрякший загривок и потянулся, откинув назад руки и все еще сжимая в кулаке рукоятку охотничьего ножа.

— Это не рак! Думаете, это рак?! Это зоб, только и всего! — Он рассмеялся. Тихо бормоча себе что-то под нос, он занялся бутылками; откручивал проволочную уздечку.

— Ну, как вам понравилось?

— Понравилось не то слово, — пылко ответил Клокманн. — Я просто ошеломлен.

Нужно было выразиться яснее, но мысли его были заняты другим: крепкое мартовское пиво? Бочковое? Игристое вино? Охлажденный сосновый ликер? — Душа у него горела.

Диамант отпихнул в сторону вонючие туфли с развязанными шнурками. Попыхивая своей толстой сигарой, он бесшумно прошел по меховому ковру.

— Так! Вот котел для пунша! — Он по очереди опрокинул бутылки, переливая их содержимое в котел.

Гляди-ка! От напитка исходило волшебное сияние! Он отливал опаловым блеском! Цианистый калий? Ярь-медянка?

— Что это такое? — спросил Клокманн. Ничего подобного он прежде не видел.

— Что же у нас тут такое, приятель? — ответил вопросом на вопрос Диамант, притом весьма фамильярно, Переутомился, что ли? Или хочет создать неформальную обстановку?

Клокманн заметил, что в этой маслянистой, почти вязкой жидкости плавятся монеты: серебряные, золотые, платиновые. И тут же плавают увесистые куски мяса для гуляша, маленькие, ароматные колбаски, волосы, кожа и тому подобное: кровь.

— А как это на вкус? — голос у него едва не задрожал.

— Сейчас узнаете, — сказал Диамант и без лишних слов поднял ковш с эликсиром. — Ваше здоровье! — Вот Клокманн и дождался своего часа!!!

Ваше здоровье, дорогой персонаж! Поздравляем!

Развалившись в пухлых креслах и прихлебывая коктейль, похожий на светлую дымку, они глядели в ночь. По краям котла переливались маленькие радуги.

Между тем пейзаж за окном заметно изменился; показались два небоскреба, парившие в невесомости над котловиной центральной площади, которые только сейчас, вероятно оттого, что все вокруг погрузилось во мрак, явственно выделялись на общем фоне! Словно две скрещенные палочки, которые вот-вот пустят в ход, они нависли над салатом из автомобилей.

— Там у нас приемные, — пояснил Диамант.

Вокруг высились недвижимые исполины, к которым, словно хрустальная вода, ластились отблески мигающих габаритных огней автомобилей. Фасады этих столпов из стекла и стали слабо мерцали. Гигантский риф делового квартала был погружен в дрему: в темную океанскую пучину.

Веселые заросли кораллов глубоко на дне морском! Кишащие живностью!!! Ее тут столько, что и сосчитать невозможно!

Ну, почти невозможно.

В следующий миг небоскребы уже снова походили на хрупкие вольеры, которые звенели от щебетания радарных волн, от стрекотания саранчи. Когда дрейфующая ледяная пелена застилала свет автомобильных огней, виднелись только темные зубцы, черные обломки зубов с расселинами, из которых долетал глухой перезвон пастушьих колокольчиков. Вверх неслось искаженное ветром тревожное блеяние овец. Тросы альпинистов дрожали, как недоваренные макароны. Груды зданий раскачивались и кренились, словно корабли. Альпийские козлы и благородные олени, как дозорные, вздымали рога на краю головокружительных обрывов.

Может, у него начиналась горячка? Смертельно устал? Или все дело в напитке? — При этом чувствовал он себя великолепно! Диамант размахивал своим ледорубом.

— Не бойтесь, они устоят под ветром, — послышался голос Диаманта, указывающего на перекрещенные небоскребы. — А там что? Взгляните!

Поющий спрут лопнул, как фурункул, от взрыва его еще больше разнесло, и альпинисты, как кровавые кляксы, как комары на радиоуправлении, как горящие звездочки, вместе со своими тросами, лыжами и крюками вознеслись в ночное небо, к новым высотам.

— Ура! Ура!!! — Диамант ликовал.

* * *

— Вы тут поосторожнее — глаза слепит! — Мистериосо повелительно поднял правую руку, указывая вперед вытянутой ладонью; тут командовал он. Так точно. Его лицо рдело. Волосы напоминали ворсистый пепел.

— Вот она — агора, Клоккманн!

На сей раз Клоккманн назвался Клоккманном. Впрочем, ему уже было все едино. Он приподнял левую ногу. Они бродили вокруг гладких каменных пней. Это были осколки рухнувших колонн. Длинными параллельными рядами тянулись четырехугольные плинты. Там и сям из песка торчали абажуры торшеров. На песке четко вырисовывались изломанные или горбатые тени, которые отбрасывали обломки колонн. Неровная местность была как будто припудрена стеклянной крошкой.

Вон, коврик для спальни, в отличном состоянии! Клочья занавесок, карниз. Бокалы для шампанского, разбитые. Громоздкие капители колонн.

Они тяжело влачились на дюну среди каменных пней. На песке шуршали использованные салфетки. Пахло прогорклым жиром и теплым шампанским. — Впрочем, как знать, — может, ему просто показалось?

Отель? Храм? Бывшая общественная уборная? Два остроплечих орла взлетели с рухнувшего архитрава. Грандиозное было строение. — У Клокманна, которому уже застилал глаза пот, застряла нога между прутьями на раме багажной тележки. Дамская сумочка со сломанным замком скатилась кувырком с обрубка колонны и сползла по склону дюны. — Мистериосо, не останавливаясь, шел вверх. Клоккманн вытряхнул песок из ботинок.

— Осторожно! Свет в глаза! — предупредил Мистериосо — свое имя профессор назвал, когда встретил его несколько часов назад на железнодорожной платформе. Там рельсы просто-напросто обрывались! Чертополох. Ржавые консервные банки.

Вот и снова показался весело пылающий солнечный диск, увесистый и пышный, как яичница из расплавленной руды! На миг солнце раздвоилось в глазах Клоккманна: оно шипело. Оно сочилось. Оно висело на кобальтовом небосклоне, как круглая сковорода, в которой жарилось сало. Воздух был ясный, как чернила; прозрачный, как морская вода. Солнце было похоже на вокзальные часы без стрелок. — Каменные барабаны.

— А это еще что такое? — спросил Клоккманн и указал на зубчатую полоску жести, обернутую вокруг блестящего кольца. — Корона?

Она валялась на песке.

— Это наверняка от решетки на кровати, — сказал Мистериосо и пнул эту штуковину. — Или от какого-то ритуального подсвечника. — Он двинулся дальше.

В общем, старый хлам! Рухлядь. А эти абажуры откуда? На колонны были раньше нацеплены? — Клоккманн проклинал Мистериосо, клял его на чем свет стоит: он-то что на этой экскурсии заработает? Герпес? Горный загар? Астрономический гонорар? Да уж.

На обширной пологой площадке перед храмовым комплексом, куда скатилось несколько каменных барабанов, расположились группами цветущие плодовые деревья. Облака листвы, казавшиеся в солнечном блеске чуть ли не черными, озаряли воздух желтыми, красными и изумрудными бликами, яркими радугами, в которых четко просматривался каждый цвет спектра! В сочетании с белыми цветками возникала какая-то причудливая гамма.

Цветы источали резкий, пьянящий аромат.

— Так, тут еще продолжается жизнь?! — Клоккманн, разинув рот, воззрился на цветы, на листву, на апокалиптическое сияние радужных бликов.

— А как же, — ответил Мистериосо, — а как же.

Солнце лучилось так ярко, что все померкло под пеленой света: черный скорбный свет, если такое можно вообразить, — как в могиле.

Колонны напоминали заброшенные менгиры.

Вокруг них вздымались из песка оголенные обломки, — одни повыше, другие пониже, — подобно осколкам расшатанных от пародонтоза зубов. Ну и пни — тяжелющие, наверное. Кусты розы, вернее, кусты шиповника, густо облепленные цветами, вились между развалин. Кое-где с ветвей свисали кистями ягоды. — Неужели это правда? — Да и на деревьях среди холодного блеска цветов вспыхивали гроздья спелых, налитых плодов: лимонов! Апельсинов! — Снова лимонов!

Край лимонных рощ в цвету? Земля обетованная? — Клоккманн обтер лоб носовым платком, который развевался, как маленькое знамя. Из песка торчали роликовые коньки.

Впрочем, ветерок тут веял далеко не прохладой. Насколько хватало глаз, вокруг них простиралась безжизненная, выжженная пустыня. Тишина стояла абсолютная, мертвенная, как в погасшем очаге. Можно было услышать даже, как падает булавка, а не то что предметы покрупнее, скажем, черный рояль, если бы он вознесся на колонне высоко в слепящее небо и кому-то пришло в голову спихнуть его вниз.

— Не-е-ет! — Клоккманн закрыл лицо ладонями: неужели туда, наверх, на высокую колоннаду храма, и впрямь занесло раскрытый рояль, большой концертный рояль? Тень черного призрака витала над землей.

Безумный вопль Клоккманна разнесся над громадами пирамидальных гор, которые высились на горизонте, слегка подернутые искристой пеленой: знойное марево.

Мистериосо покачал головой:

— Да быть такого не может! Сколько лет уже такого не видел. — Он вышел на агору. Стая коршунов выпорхнула из каньона, прежде неразличимого среди серых, сверкающих просторов.

— Вы это о чем? — Вид у Клоккманна был жалкий. Лицо уже разопрело на солнце, глаза выпучились, набухшие губы потрескались.

— Сюда ведь никто не ходит! Сюда ведь никто не ходит! — Мистериосо сжал кулаки. По его голове, которая еще сильнее налилась кровью от ярости, по всему его телу шарили, пробиваясь сквозь плотную листву, солнечные лучи. Казалось, они хотели пронзить его насквозь. Свести с ума. — По агоре рыскали стайки крыс.

Клоккманн просунул руку между ветвей, пытаясь дотянуться до райских плодов. Заманчиво желтели сосцы лимонов, покачивались парами круглые апельсины. Увы, они висели слишком высоко!

— Ничего себе, — пролепетал Клоккманн, — эти деревья и правда похожи на людей.

Он почесал затылок и указал на пологий склон, над которым колыхались, как водоросли, и кружили, как танцующие наяды, шаровидные зеленые кроны.

— Первые из них там как раз и лежат, — сказал Мистериосо.

Клокман тут же отпустил отяжеленную плодами ветвь, и она отхлестнула, как плеть. Он так ничего и не сорвал. Раздался шлепок.

Смотри-ка! Под деревьями действительно лежали вповалку мумии, обратив восковые лица к солнцу и вперяясь пустыми глазницами в листву. Ветер трепал лохмотья, свисавшие со сморщенных, иссохших тел, — и снова показалось, будто это колышется вода в аквариуме и волны ласково и нежно ворошат трупы.

Мистериосо постучал костяшками пальцев по скале, которая высилась посреди цветущей рощи, как кряжистый риф.

— Неудивительно, что они тут издохли! Водянка! Видите, вода не проступает. — Он ударил по скале, и тут Клоккманн заметил, что она целиком состоит из окаменелых рыб. Зарябила взметнувшаяся пыль.

— Пока что нет единого мнения, — произнес лекторским тоном Мистериосо, — действительно ли это высохший океан — та самая, только уже опустевшая ванна, из которой когда-то вышла Венера: вон! Сплошь морские звезды! — Он махнул рукой в сторону разноцветных песчаных холмов, которые тянулись вниз по долине грядами, небрежно покрытыми россыпью бликов; песок переливался всеми оттенками красного и черного цвета. — Вполне возможно, что здесь находился морской залив, увитый блестящими лианами водорослей, кишащий порхающими медузами, защищенный коралловыми рифами! — Но влага испарилась!

— Как в кастрюле с супом, которую передержали на огне, — проворчал Клоккманн: неужели ему полегчало от сумасбродных теорий Мистериосо? Солнце и песок! Миражи! Он разочарованно отвернулся от мумий, от этой выброшенной на берег ни на что не годной контрабанды. Свою записную книжку он на время убрал.

Вокруг рдеющих апельсинов-корольков, которые горели, как огоньки, на рассеянных по площадке искривленных плодовых деревьях, копошились огромные жуки-олени, угрожающе вздымая рога. На пурпурных, серых и черных холмах царило величественное запустение. Песня жуков-оленей звучала как похоронный марш: хрум-хрум! Сами они были похожи на бронзовые урны, на тихонько гудящие контрабасы.

Среди морских звезд были рассыпаны блестящие чешуйки вперемежку с искрящимися кристаллами: раковины? Окаменевшие плавники? Обрывки жемчужных колье?

— Там впереди оркестровая яма! — Мистериосо жестикулировал худыми, артистичными руками. Жаль только, что вид их наводил на мысль о том, что профессор и сам, не ровен час, обратится в пыль и прах. — Оркестровая яма!

Спутанные заросли терновника с наколотыми на шипы разноцветными билетами и контрамарками покрывали скальный барьер: тут находились кассы!

Увязая в серой гипсовой крошке, они прошли в ворота, образованные из отложений туфа, и двинулись среди надгробных памятников из известняка: чудилось, будто из могил доносится сладострастный плеск волн древнего потопа. — Наконец, путь им преградил скалистый гребень.

— Там они танцуют! Там они веселятся во тьме! — Красная голова Мистериосо качалась, как светящийся презерватив. Дрожащей рукой он указал в зияющую пропасть. В уголках рта у него появилась пена.

Впрочем, со скалистого уступа, на котором они стояли вдвоем, словно на ходулях, Клоккманн не смог высмотреть ни танцоров, ни кружащиеся пары: он ожидал увидеть лихо вскинутые руки, колышущиеся как лианы в такт музыке, тела, покачивающиеся, извивающиеся в экстазе, а вместо этого увидел груду разбитых музыкальных инструментов, которые скатывались по осыпи на дно ущелья вперемешку с обломками камней. Из каменного крошева, ползущего вниз, словно тесто, проглядывали слегка запыленные края цимбал, лопнувшие котлы литавр, барабанные палочки, мундштуки от кларнетов и флейт, целый ансамбль гитар и балалаек. Попахивало чем-то горелым: картофельным гуляшем? Рисовой кашей на молоке? — Глубоко внизу, где было уже почти совсем темно, вытягивали украшенные завитками шейки скрипки, альты и виолончели. Там сбились в кучу упавшие музыканты: их обветренная кожа превратилась в тонкую шелуху, так что они висели на откосе, как разноцветные мыльные пузыри.

По соседству с летучими мышами и горящими светлячками на отвалах копошились стаи галок и филинов. Поблескивая клювами, они осторожно ступали по этому месиву. Перья у них были взъерошены. Время от времени они тормошили какой-нибудь музыкальный инструмент, извлекая из него дребезжание или писк.

— А эти здесь занимаются уборкой мусора? — в шутку спросил Клоккманн, хотя ему было не до веселья: разделаться бы со всем этим, да поскорее! — К чему все это? Ради чего? Стоит ли надрываться тут с профессором ради смехотворного гонорара? Видимо, в покое его не оставят. Тогда уж лучше сразу на свалку к брошенным инструментам, к разбитым клавикордам, к сломанным лирам, к лопнувшим арфам. Адью! — Литавра с изодранной в клочья мембраной потешила его в придачу грезами о женской красе, об исполнении последнего желания.

— Что вы там делаете? — заворчал профессор, вскинув голову. Всего в нескольких шагах от Клоккманна он, поднимая клубы пыли, рыл песок отломанной доской, которая, вероятно, служила когда-то ограждением. Он потыкал доской: судя по стуку, там была полость!

— Гробы? — угрюмо спросил Клоккманн.

— Нет, — ответил Мистериосо, — ящики с пивом. Нам нужно вон туда! — Он указал вверх на осыпающуюся кучу мусора.

Тут меланхолический туман в голове Клоккманна рассеялся, и робко заговорило его врожденное жизнелюбие.

— Там внутри пиво? Крепкое пиво?

— Еще успеется, — осадил его Мистериосо. Он отбросил доску, с силой втянул ноздрями воздух и повел его дальше, через колючую проволоку, мимо всевозможных памятников древности.

Перед ними простиралась отлогая долина, покрытая покатыми песчаными буфами, в верхней части которой беспорядочно громоздились сорванные ветром листы кровли вперемешку с обломками каркаса крыш. К ним летели кувырком куски черепицы, стропила, нагели, балки и тому подобное. — А парящие крыши все приземлялись с грохотом на кучи мусора.

На брюхо садятся! — Вырываясь из-под обломков, к ним, кружась, неслись пыльные вихри. Клоккманн закашлялся.

Пробираясь среди испещренных дырами скал, — в незапломбированных дуплах с рваными краями кашляли золотистые хомяки и мыши, — они приблизились к груде крыш, напоминающей город, к этой разрушенной метрополии. Между обломками домов проглядывал лишь рисунок бывших улиц, кольцевых дорог и площадей. Хотя башен тут уже не было, но многие уцелевшие зубцы стен, утыканные выбитыми окнами, имели поистине внушительный вид. В оконных проемах сверкало голубое небо. Ржавые листы жестяной кровли, благо они были легкие, порхали, словно птицы, над руинами.

— Тут находились продовольственные склады, — сказал Мистериосо, — носом чую. — И топнул. Все это время он упорно обследовал землю. В тот же миг почва под ними просела, и они, проломив корку, провалились в разверзшиеся воронки, заполненные гнилым картофелем: они утонули в нем по пояс. Во все стороны торчали, как щупальца, белые ростки.

— А где же пиво? — спросил Клоккманн, которому мнилось, что, по крайней мере, в этом смысле они уже у цели. Раздавленный подошвами картофель превратился в пюре.

— Здесь погреб? — Он пошарил ногой.

— Здешние обитатели питались преимущественно чипсами и картофелем фри, — педантично разъяснил Мистериосо, — да еще, пожалуй, маринованной сельдью — из моря, — свежей или консервированной с колечками лука.

У Клоккманна потекли слюнки. Сверху нещадно палило солнце.

— Слышите? — спросил Мистериосо. До них доносился едва различимый грохот!

— Ну вот — началось!!! В укрытие!

Клоккманн увидел, что прямо на них, пробиваясь сквозь обвалившиеся крыши, несется гигантский оползень, сверкающая лавина искореженных, разбитых, поломанных телевизоров, автомобилей и радиоприемников.

— Боже ты мой! — Он юркнул вниз.

Когда пыль улеглась, перед ними вновь предстала тихая долина, спокойная, как морской залив на закате. Лишь несколько изношенных шин, подпрыгивая и покачиваясь, скатывалось по склону. Из-под песчаных заносов торчали остовы машин. Клоккманн и Мистериосо вылезли из картофельных буртов, — у профессора на шее висел автомобильный руль, — и побрели по городу.

Там было так пусто, что хоть голышом ходи. Пыль слегка заволокла солнце: вокруг них вились стаи ворон, высматривающих, чем бы поживиться. Впрочем, тут нужно было глядеть в оба, чтобы не угодить ногой в коварные ловушки на затененной, поблескивающей мостовой, усеянной всяким хламом.

— Откуда это?

— Чего только не приносит вместе с оползнем, — пояснил Мистериосо. Он ухватился за жгут проводов и с наслаждением потащил его из песка, но тот все тянулся и тянулся, словно огромная макаронина.

Теперь наконец следует, хоть и с опозданием, набросать для читателя портрет Мистериосо: профессор был суетливым коротышкой, ростом гораздо ниже Клоккманна, мужчины видного, дородного, потного, но благодаря своей живости казался больше. В отличие от Клоккманна, у него не было ни грамма лишнего веса, он не заплыл жирком, а его спутанные серые, словно припорошенные пылью, волосы стояли торчком. Весь он, невзрачный, нервный, невероятно подвижный, излучал такую неуемную энергию, что было непостижимо, откуда ее столько в этом тщедушном теле, но она откуда-то бралась, недаром его покрасневшие глаза временами так бешено сверкали. Одет он был небрежно: летняя рубаха на выпуск, куртка «сафари» и штаны такого же фасона, высокие ботинки на шнуровке — все это, ясное дело, было ему велико. Сейчас он помогал Клоккманну вызволить застрявшую ногу:

— Перешагните! Готово?! Вон там — городские стены! Черепица! — С какой стати он все это терпит?

Альпинистские тросы, разорванные веревочные лестницы с болтающимися перекладинами, тонкие как шелк паутинки и ловчие сети, тугие резинки от штанов, которые, если их оттянуть, отскакивали со шлепком: чпок! — все это ветвилось по песку, опутывая мостовую, как мицелий в густой тени стропильных ферм, сплеталось в прямые жгуты, напоминающие то ли скрученные трусы, то ли канаты из нейлоновых чулок. Под ногами наших протагонистов бросались врассыпную непомерно раздувшиеся пауки с экзотической раскраской, которые, видимо, обитали и трудились в кабельных зарослях. Навозные мухи. Причудливые каменные пики города сверкали: откуда-то снизу поднимались клубы дыма. Мистериосо и Клоккманн уже давно пробирались сквозь дебри обрушившихся крыш, плутая по безлюдному лабиринту развалин.

Когда над всей округой вновь воцарилось солнце, на них посыпались сюрпризы: Клоккманн заметил, что в раскаленную подметку ботинка уперлось острие отвертки. В следующий миг его саданул по голени напильник, между ногами со свистом пролетел молоток, струбцина норовила вцепиться ему в зад. То, что он принял за твердое дорожное покрытие из битума, оказалось наделе грудой инструментов, притаившихся под обманчивым слоем песка: тут валялись вперемешку прямые и изогнутые шилья, пилы, топоры, миниатюрный токарный станок, строгальная машина, колотушки для мяса, рашпили, дрели. — Все тут было заминировано! — Гейзеры стразов, дешевой бижутерии, простеньких украшений из стекла, синтетических рубинов, искусственного жемчуга, модных аксессуаров били из-под земли, толстые струи блестящей мишуры и конфетти взмывали ввысь и гуляли, как смерчи, по улицам вдоль разрушенных кварталов, пока сквозь арматуру крыш сыпался вниз домашний скарб: супружеские кровати, псише, ночные столики, а заодно целые кухонные гарнитуры и детская мебель. В довершение этой неразберихи из дыр и щелей взметнулись фонтаны одежды, мерцающие каскады обуви, которые красиво выгибались в вышине и снова обрушивались вниз. Да и дым валил все гуще, стало душно: запахло паленым! — На них градом сыпался пепел вперемешку с помоями, опилками и, увы, колбасками кала. Ноги у них увязали в ворохе женской и мужской одежды.

Клоккманн весь сжался и закрыл голову руками. Профессор, напротив, вышагивал впереди, расправив плечи, и лишь изредка отпускал замечания, пытаясь перекричать гвалт: да, гвалт! — Ибо нетрудно догадаться, что из-за всего этого буйства шум стоял адский.

— Здорово, говорите? — переспросил Клоккманна Мистериосо, даром что тот ему ничего не говорил; наверное, профессор уже совсем спятил! — Тут с верхнего этажа обрушился обломок балки.

Становилось опасно. Дряблые щеки Клоккманна задрожали, он задумчиво провел рукой по волоскам на затылке: над улицей колыхалось зарево пожара!

Под ногами разверзалась земля, повсюду появились отверстия наподобие сфинктеров и кроваво-красные трещины, которые угрожающе расползались, образуя воронку. Земля выпирала перед Клоккманном как округлые бедра, кое-где даже украшенные подвязками и обрывками пояса для чулок. Он беспомощно ухватился за них. Из всех закутков с писком выползали белохвостые крысы и, визжа с перепугу как поросята, пытались перебраться через зияющие провалы. Вдоль стен бежали немецкие овчарки. Казалось бы, безобидные горы мусора и небольшие кучи отбросов с оглушительным грохотом извергали густые клубы дыма и снопы искр: вулканы! — Вдоль горизонта, ярко сверкая на солнце, стелились фиолетовые, синие и желтые облака дыма. Клоккманн впал в отчаяние, теперь он и впрямь был готов махнуть на все рукой и сбежать.

— Вообще-то остается лишь гадать, — заявил Мистериосо, — может, вся эта местность имеет вулканическое происхождение и образована магмой, вытекшей из огненных недр земли. Сейчас, конечно, — не беспокойтесь! — тут сохранились лишь тлеющие очаги, спекшиеся сгустки и теплящиеся комья. — Он разворошил дымящуюся кучу и затоптал пламя, которое извивалось как щупальца.

В тот же миг перед ними из груды обломков с шипением вырвался вращающийся столп пламени. У Клоккманна заскворчал жир на боках, волосы зашевелились. Он бешено замахал руками, вместо правильной речи из него полилась какая-то невнятица:

— Тюльпаны! Гортензии! Розы! — Испуганное бормотание на изрытом воронками поле! Огненные деревья-великаны в цвету, с лучистыми раскаленными плодами!

Тут в воздух взмыли настоящие пиротехнические ракеты, всевозможные шутихи. Вон там — калейдоскоп нимбов! — Видно, у горожан закрома ломились от припасов на случай шумных увеселений: бенгальские огни! Город пироманьяков!

Ух-ты! — Теперь даже профессор поспешил в укрытие! Огненный ливень уже вовсю хлестал по земле в двух шагах от них! Клоккманн растянулся в рытвине рядом с Мистериосо, спереди их прикрывала надгробная плита; невольно залюбовавшись этим пиротехническим представлением, Клоккманн между делом тушил искорки, рассыпавшиеся по одежде, как тлеющие угольки сигарет, пока профессор ворочался в могиле.

Целые жилые кварталы взлетали на воздух! Кирпичные блоки, а кое-где и почти невредимые частные и холостяцкие квартиры взметнулись из великолепно иллюминированных клубов пыли в пустые небеса, казавшиеся едва ли не темными на фоне этих облаков! Щебетали птицы! Из разверстых подвалов и сливных решеток выпростались страшные лоснящиеся хвосты дыма! Бомбы, наверное. Набитые «чемоданы» — тяжелые снаряды!

— Минометные снаряды и лимонки, — пояснил Мистериосо.

Все пестрило! Сияло! Эякулировало! Напоследок ввысь ударила клокочущая струя пылающей смолы, из которой посыпались свежеиспеченные картофельные оладьи.

Клоккманн и Мистериосо двинулись дальше по земле, сплошь покрытой выдавленными гнойниками и созревшими нарывами. Там и сям на улице еще сохранились запыленные фасады магазинов: супермаркеты, табачные киоски и еще какие-то лавки с разодранными металлическими жалюзи на витринах с зубцами разбитых стекол. На песке валялись лотки уличных торговцев, наполненные гнилью. Улица, которую, видимо, перекосило от взрывов, извивалась зигзагом среди дюн из мелкого крошева наподобие пудры и более крупного порошка, похожего на пищевую соду. Клоккманн все отплевывался, язык во рту задубел, сам он изнывал от жажды, тряс головой, пытался улыбнуться.

Но утолять жажду в канавах с кипящей мочой, которая, наверное, вытекала из лопнувших канализационных труб, — а может, это были термальные источники? — ему не хотелось. Зато его внимание привлекла одна обнадеживающая примета: осколки стекла — да, осколки, которые все чаще поблескивали у них под ногами: там, где есть части целого, наверняка отыщется и целое!!!

У Клоккманна зарябило в глазах от рухнувших уличных фонарей, ламп всех фасонов, неоновых трубок, обломков световых реклам, осколков рюмок для шнапса, пивных бокалов и песочных часов, но главное — от разбитых бутылок. Из-под ног у них взметались щекочущие облака соды. В разбитом зеркале, которое широко разметалось по мостовой, Клоккманн увидел свое отражение, вернее, лишь его осколки: нос, глаз, уголок рта, ухо. Его это не напугало.

Позабыв о профессоре, он опустился на колени и принялся голыми руками разгребать осколки. Они сверкали, как драгоценные камни. — И Клоккманн нашел то, что искал: он извлек на поверхность бутылку вина, облепленную известкой, сердцевидками и пемзой!

— Пейте, — сказал Мистериосо, остановившись, — пейте-пейте, набирайтесь сил — они вам еще понадобятся!

Они уселись на вершине холма, с которого открывался вид на всю округу. Перед ними поднимались уступами иссохшие и выжженные склоны, которые можно было бы сравнить с грандиозным амфитеатром. На дне, окрашенном в более темные тона, порой что-то слабо искрилось — словно звезды. По небосводу величаво катилось солнце, устрашающее в своем всемогуществе. «Пожалуй, это и к лучшему», — подумал Клоккманн, не спеша посасывая вино из бутылки и время от времени рассеянно нащупывая свою записную книжку. Признаемся, что удовольствие, которое он испытывал при виде этой пустоты — этой пустой пустоты, если позволительно возвести ее в степень для наглядности, — не вызывает у нас особой симпатии. Впрочем, пусть наш герой передохнёт, глаза у него горят, взгляд явно блуждает, деловой костюм превратился в лохмотья, все лицо в грязи, хорошо хоть умом не повредился.

— Как тут одиноко жить! — сказал Мистериосо. Казалось, он на миг лишился демонической энергии и погрузился в тягостные размышления о своей горькой участи. В руке он держал женскую прокладку. Носками сапог он ворошил песок.

Тут он дерзко вскинул голову и огласил просторы жалобным криком:

— Никому нет до этого никакого дела! Никому это не интересно!

К вящей печали Клоккманна, он снова вскочил и съехал вниз по крутому склону, скользя, петляя и оставляя за собой длинную борозду. Чтобы от него не отставать, Клоккманн отважно бросился вдогонку, с воздетой бутылкой вина, в которой преломлялся солнечный свет.

— Мы посреди карьера, — объяснил, притормозив, Мистериосо; они стояли на пепельно-серой площадке. — Когда-то здесь было добывающее предприятие с посменной работой; оно уже давно закрыто, разумеется! — И, правда: по площадке и склонам ветвились жилы вышедшей на поверхность вулканической лавы. Рыжеватая блестящая лава напоминала по консистенции чили-конкарне, спагетти с томатным соусом, комковатый рис карри, если только это была не кровь. Кое-где еще валялись, вместе со своими цепями, рабы, которые некогда вкалывали на этих копях. Их размякшие глазные яблоки, похожие на густой йогурт, отливали перламутром, распростертые жилистые руки и ноги были облеплены тонкими червями. Цепи их были прикованы к поблескивающим каменным глыбам, которые они собственноручно добыли из недр. В глубоких штольнях позвякивали носовые кольца: осторожно! Берегись обвала! — Окоченевшие пальцы черных от загара рабочих сжимали тряпичные лоскуты, от которых еще слегка попахивало.

Скользя взглядом по киркам и кайлам, Клоккманн пристально всматривался в залитую светом песчаную арену скального амфитеатра в форме чаши, чьи обрывистые уступы и террасы были местами осенены или испещрены шелестящими кронами лиственных деревьев. Кое-где вился дым из фумарол. Ни травинки. Поблескивали цепи и золотые самородки. Вокруг разбросанных по земле тел реяли стрекочущие долгоносики: как печально! Как красиво!

Унылые, захламленные ступенчатые террасы спускались кругами ко дну котловины, которая исходила паром в немой неутолимой тоске.

Впрочем, Клоккманн не так уж долго — куда уж там — засматривался на эти спокойные, благостные картины. Чуть ниже его ожидал профессор, который увяз по грудь в куче заношенной одежды и пропитанных потом ботинок вперемешку с сигарными окурками: внизу на песчаном дне широкой круглой впадины царил полный кавардак — следы подрывной деятельности рабов? Признаки новой жизни? — и это, ясное дело, пробудило у него любопытство.

Из города, который лежал позади них, время от времени летели вниз доски, заступы и сломанные лопаты. Мистериосо уже выбрался из кучи сползающего по откосу хлама и, видимо, для защиты от солнца нахлобучил на голову цилиндр с помятой тульей.

— Сейчас увидите, — сказал он, — тут внизу все остальное.

Сколько же тут было всего!!! — Насколько хватало глаз, повсюду валялись вперемешку оторванные руки, ноги, кисти рук, стопы! Неужели это явь? — Клоккманн сглотнул. — Может, это сон? Фильм ужасов? Выпуск новостей по телевизору? Дорогая оперная постановка? — Нет! Все было недвижимо, даже покойно. — И все было настоящее: в самом деле! Невероятно!

Склоны, которые спускались к плоскому дну котловины, образуя круглую воронку, были изрыты бесчисленными шахтами, ячейками, крысиными, пчелиными и осиными норами. Из песка, словно корявые, покосившиеся пни, торчали огромные, изъеденные ржавчиной металлические конвейерные ролики. Похоронные венки. И повсюду, куда ни глянь, лежали трупы! Скелеты! Останки! — Мертвецы на разных стадиях разложения: целые семьи с детьми и пожитками! Люди и животные! Вперемешку! Тутти-фрутти!

Они лежали, как в постелях.

Они лежали, как консервированные фрукты.

Прямо какой-то «умшлагплац», амбар, набитый разбухшим, склизким, растекшимся мясом, которое превратилось в тихонько булькающую слизь. Клочья кожи свисали с костей, как обрывки потрепанной нейлоновой сумки. Впадины были заполнены обрезками: пальцами рук и ног, ушами. То, что Клоккманн, глядя с вершины городского холма, принял за лунный свет, за слабо мерцающие блики, оказалось блеском гладких черепов, которые жарились на солнце. Прели вывалившиеся кишки. Зады, груди, хвосты: эта большая выгребная яма напоминала гигантский загаженный котел, на который, словно накипь, словно остатки густой мясной похлебки, какого-то кошмарного минестроне, налипли изнутри, — где поменьше, где побольше, — местами спекшись в комки, куски человечины.

— Богатые залежи, — весело сказал Мистериосо, обмахиваясь цилиндром, чтобы отогнать запах. — И это еще не все!

Над расселинами и могилами, которыми было испещрено все вокруг, вились отнюдь не трудолюбивые пчелы. Оттуда поднимался лишь ужасный смрад, да еще неслись мириады мерцающих, переливчатых, перламутровых мошек и мясных мух. Из облаков мошкары лились едва слышные, напевные звуки, словно в этот гнус вселились вечные, бессмертные души тех, кто превратился в кучу смердящей падали. — Между вздымающимися, как кулисы, автомобильными деталями и искореженными надгробными крестами виднелся откос. Вокруг сгрудились канистры для бензина, жестяные бочки, компьютерные блоки, печатные машинки, калькуляторы и маховики. Ветер ворошил пучки кудрявых волос. Мистериосо полез через завалы. Клоккманн остановился передохнуть возле могильного холма наподобие иглу, опершись об осыпающийся край у входа. На полированных надгробиях зыбились переливчатые отсветы. Он долго и задумчиво созерцал обломки на уступе, который остался позади: как и зачем меня занесло на это убогое кладбище? — Спускаясь на дно, он вместе с бодрым профессором преодолевал одну могильную террасу за другой: только бы не оступиться среди этих гиблых отбросов! — Смердело тут и впрямь изрядно!

Солнце непрестанно поливало их очередями колких частиц света, раскаленных карпускул, от которых зудело за воротом. Тропа плутала среди могильных оград, букетов увядших цветов и топких навозных куч. По сторонам, казалось, трепетали, как язычки пламени на свечах, зеркальные осколки, готовые лопнуть от переизбытка света: вблизи было видно, что это пучки солнечных лучей сверкают в полостях разорванных ребер, на горах падали и грудах вывалившихся внутренностей: трупы! Одни лишь трупы! — Профессор все больше оживлялся в отличие от Клоккманна, у которого то и дело вытягивалось лицо. Внутри у него все клокотало от злости на судьбу: разве он этого заслужил?! Тут ничего не заработаешь! Как он наберет нужные показатели? Это просто выводило его из себя. — Накренившиеся стелы и темные, как сажа, надгробные обелиски колыхались — обман зрения? — в искристом мареве. Кромешный блеск затмевал все вокруг, так что Клоккманну казалось, будто сейчас глубокая ночь: возможно ли это? Полночь — в разгар дня? — Из солнечной туманности летели вниз клочья тени, быстро разрастаясь и грохоча, как льдины или листы железа. По воздуху порознь неслись отломившиеся сосульки, снежные клинья, похожие на зубцы: испуская рассеянное, размытое сияние, они со свистом пикировали вниз и, воткнувшись в песок, еще долго покачивались. Что там наверху — солнце или луна? Какое сейчас вообще время года? Зима? Который час? Он взглянул на наручные часы, но запястье обволакивал лишь тающий сгусток света. — Впереди, отбрасывая длинную, необъятную тень, шлепал в клубящейся пыли неутомимый Мистериосо.

Вдруг нежданно-негаданно Клоккманну почудилось, будто всевозможные звери — белые медведи на задних лапах, вставшие на дыбы моржи и сирены — бредут по пустынному карьеру: немыслимо! В такую жару! — Он оторопел: все верно! Вдали по излучине склона бежали рысью газели и антилопы! За ними увязались львы, бенгальские тигры, крокодилы. Следом плелся домашний скот.

— Там целый зверинец, — закричал Клоккманн, — целый зверинец!

Они добрались до плоского дна котловины. Клоккманн, спотыкаясь, перебирался через последние могильные ямы, в которых валялись почерневшие трупы.

— Что будет со мной, с моим богатством? — выкрикнул он, вцепившись в растрепанные волосы.

Скажем начистоту: психическое состояние нашего персонажа внушает нам опасения. Ему ведь полагалось продержаться до конца книги. — А как насчет профессора? Ну, при таком странном хобби немудрено было ожесточиться и стать ненормальным. Вот он снова нахлобучил на голову свой цилиндр; так он казался выше.

— Сейчас мы на самой глубине, — торжественно провозгласил он, не обращая внимания на крики Клоккманна, и перелез через несколько скелетов, которые лежали в обнимку. Неподалеку вспорхнули орлы с букетами цветов.

— С научной точки зрения представляется, что больше всего на свете эти люди желали оказаться в братской могиле! — Здесь на дне казалось, что стены котловины сложены сплошь из напластований трупов.

— Хватит нести вздор, — сказал Клоккманн, — дайте мне послушать музыку, чудесную музыку! — Он едва не плакал от волнения. — Я слышу колокольный звон!

Так, слово за слово, эти прения посреди унылой пустоши еще, чего доброго, закончились бы дракой, — «Да что вы такое говорите, — вскричал Мистериосо. — Тут можно услышать лишь величественное безмолвие смерти!» — если бы зной, горящие брызги раскаленного до бела лунного света, летящие кругами вниз огненные ангельские крылья, сотканные из радужных бликов, не помешали им задержаться здесь подольше.

— Простите, господин профессор — нервы шалят, — сказал Клоккманн примирительным тоном. — Мне правда показалось, что до меня доносятся звуки ангельской музыки, и я дорисовал в воображении летящих зверей, кентавров, морских коньков.

— Здесь только трупы, уважаемый, — со значением сказал Мистериосо. — Я как-никак человек ответственный и свое дело знаю! — Он плюнул на цилиндр и принялся растирать слюну, стараясь начистить тулью до блеска. В пыли свилась кольцами плеть.

Земля была сплошь усеяна окаменелостями, в основном лангустами, раковинами и тому подобным. Попадались тут и прекрасные экземпляры, подчас еще свежие на вид — как будто залитые желе.

Сбоку в ответвляющейся части котловины лежала окаменевшая слониха — мамонтиха со своими окостеневшими детенышами, которые приросли к ее соскам. — Тут им снова преградили путь высокие и широкие, почти непролазные барьеры, изрезанные рваными трещинами и расщелинами. Скальный лабиринт был под завязку забит регалиями власти: державами, почетными мечами, скипетрами и ленными знаменами, которые сыпались из зияющих расселин. Сверху громоздились камни, образуя там и сям башенки или зубцы.

— Янтарь? — спросил Клоккманн.

Горная порода была желто-коричневая, твердая и прозрачная.

— Принюхайтесь, — сказал Мистериосо.

Никакой это был не янтарь! Достаточно было взглянуть на порхающие ленты туалетной бумаги, которые летели со стен этих бастионов — ярмарка! — и застревали среди металлических побрякушек и пустых ночных горшков. В пыли лежала рухнувшая карусель с обвалившейся крышей.

Земля гудела.

— Очень может быть, что все тут вокруг возникло в результате титанического землетрясения! — Мистериосо махнул рукой, указывая на широко раскинувшиеся, опоясанные уступами стены котловины, похожей сейчас на заброшенный дом, из выбитых окон которого сыпался мелкий песчаник — а может, это была пшенная каша?

До них доносились монотонные, прерывистые гудки кораблей, глухие, хрипловатые звуки, которые сливались в заунывный дуэт с гулом земли.

— До этого звуки были совсем другие, — подивился Клоккманн.

Они добрались до подножия последнего, отвесного барьера, который высился перед ними сплошной, выпуклой стеной. Между базальтовыми блоками этого бастиона, покрытыми красными и черными крапинками, выпирали, как культи, обломки труб, которые ритмично гудели от ветра.

— Да это настоящая крепость, — не на шутку удивился Клоккманн, — прямо цитадель какая-то!

— Минутку! — сказал Мистериосо и спустил штаны.

Неподалеку окаменевшие обезьяны — павианы, красно-бурые гориллы и тщедушные капуцины — падали, тяжело кувыркаясь, с пузатых бастионов. Пушечные стволы оказались на поверку обрубками фабричных труб, канализационными коллекторами, которые тянулись к ослепительно голубому небу из монолитного фундамента крепости.

Мистериосо, уже во всеоружии, безучастно двинулся к глубокому вырубленному в скале желобу, который вел ввысь вдоль крепости. Над их головами, на головокружительной высоте торчали во все стороны канализационные трубы, с которых падали капли. Профессор медленно ступал впереди. Солнечное излучение здесь наверху не ослабело, а скорее наоборот — поляризовалось еще сильнее: на небе ни облачка! Погода как на высокогорье!

Сбоку за обрывистыми краями прохода, над которыми роились светлячки, лежало глубокое ущелье, дно которого было скрыто за каким-то выступом, напоминающим горб. На нем высились величественные руины собора.

В разрушенных нефах под обвалившимися куполами валялись разбитые якоря, облепленные осклизлыми трупами. Толстые мачты вздымались из волн щебня. Местами все было черно от мертвых тел; они лежали грудами, как тараканы. Казалось, от обломков расколовшихся колоколов исходил зловещий гул — вон оттуда! Он был слышен совершенно отчетливо! На сей раз Клоккманн умолчал о том, что ему послышалось, но Мистериосо все равно ухмыльнулся.

Кое-где в колоннадах еще развевались изодранные паруса и тенты. В куче мусора, заодно со стрельчатыми окнами, вимпергами и стременами, лежало, как огромный штурвал, окно-роза. Увешанные одеждами канаты тянулись снизу к гребням разрушенных стен. Эта обитель отчаяния уже зарастала зеленым кустарником вперемежку с горными соснами.

— Благодарю вас за то, что согласились меня сопровождать, — громко сказал Мистериосо, — вы и представить себе не можете…

Но Клоккманн его не слушал, ибо им целиком завладела одна мысль, одна идея, сверкнувшая у него в голове: да что там такое творится?

За базиликой простирался широкий холмистый склон, спускавшийся в долину, загроможденную гробницами и аркадами могильных склепов. Внизу среди необозримых братских могил текла широкая черная река.

Вонь ужасная.

Вода была такая черная, что в ней даже не отражался солнечный свет. Плавно и мерно катились волны.

Они двинулись под гору. По долине, словно хорошо прожаренные сосиски или куски филе, были разбросаны трупы: уж не от этого ли зрелища таинственной реки, несущей свои воды среди бесчисленных братских могил, Клоккманн совсем потерял голову? — Он достал свою записную книжку и принялся писать.

— Запишу-ка я всех скопом, — сказал он, — живых и мертвых! Хотя бы для пробы, — добавил он. — А это идея!!! Живых и мертвых!

Значит, живые и мертвые: нам, тем, от чьего имени мы ведем этот рассказ, кажется, что это уже чересчур. Мы от души желаем Клоккманну поставить рекорд, у нас нет к нему ни капли зависти. Иные читатели, возможно, успели полюбить Клоккманна, сроднились с ним: они наверняка решат, что мы видим в нем соперника, или скажут, что у него солнечный удар. С полным на то основанием они потребуют проявить подобающее уважение к столь неутомимому персонажу. Но разве в наших интересах его дискредитировать? Какой нам от этого толк? Не рискуем ли мы из-за этого оказаться в двусмысленном и весьма щекотливом положении? Мы ведь рассчитывали на то, что Клоккманн чувствует и мыслит адекватно: в самом деле, что нам проку в том, что он спятил!

Печные трубы, комары, волоски щетины, спасательные шлюпки, сигнальные фонари, тросы, чемоданы, кофейные зерна, алмазы, сливы сорта ренклод, зловонные бомбы, пальто, половики, рожки для обуви, душевые сетки, колодки для снимания сапог, унитазы, ванны с мочалками, туалетные утята, блуждающие почки, тюбики с кремом, медицинские весы, трусы, использованные простыни, наждачная бумага, галстуки, ногти, шнурки для обуви, трости, пивные кружки, нарезанные колечками анчоусы, сардины, мокрицы, клещи, клопы, осы, вши, блохи, скрипки, флейты, бактерии, вирусы, солитеры, навозные жуки, торговые киоски, сковороды, тарелки, ложки, вилки, жестянки из-под крема для обуви, ременные пряжки, мундиры, висельные веревки, охотничьи ножи, вагончики канатной дороги, пепельницы, рододендроны, шилья для чистки курительных трубок — все это — и еще многое другое — лежало на подкладке из плоти, черепов, костей и падали в круглой долине.

Перо Клоккманна неслось по бумаге. Ноги сами несли вниз по холму: у-у-ух! Вперед!

На горизонте, — мы уже об этом упоминали, значит, так оно и есть, — высились заснеженные пирамидальные горы. Их подножие густо поросло лесом, кое-где даже джунглями, в которых пестрели удавы, лениво свисающие с ветвей. Повыше виднелись припорошенные инеем рождественские ели, украшенные сверкающей снежной бахромой. Сами вершины были такими белыми, что поначалу казалось, будто там текут сливки, будто там наверху пролегли целые млечные пути с мириадами звезд.

— Видите там наверху какое-то движение? — спросил Клоккманн.

— Это лыжники — альпинисты, — пробормотал Мистериосо с удрученным видом.

Жаждущие пощекотать себе нервы спортсмены, осиянные ярким горним светом, резвились на просторных снежных склонах глетчера! Завзятые скалолазы штурмовали заиндевевшие вершины, блиставшие бесчисленными ледяными окнами, за которыми горели лампы накаливания и неоновые трубки. Их снаряжение сверкало всеми красками погожего летнего дня. Иные из них вырубали из наслаивающихся друг на друга снежных карнизов куски искрящегося льда и растирали ими щеки и лоб, как будто им было мало здорового румянца, который рдел у них на лицах! Пьяные от счастья, словно искрометные конфетти, лыжные асы летели по заснеженным кручам, выписывая такие лихие виражи, что сердце радовалось. Вздымалась снежная пыль. Из-под стальных кантов их лыж взметались каскады искр, а наверху на сияющих ледяных высотах лязгали альпинистские карабины и крюки.

— Да уж, многого мы добились, — воскликнул Мистериосо, неожиданно встрепенувшись; в его голосе слышалось то раздражение, то отчаяние. — Я на своем месте. Пусть так! Прекрасно! В своем деле я разбираюсь досконально. — Он сжал кулаки. — Но чего я добился? Какая мне от этого польза? На кого я похож?!! На нытика, на какого-то смехотворного упыря, который роется в братских могилах, на смерть с косой! — Он так разошелся, что смял и растоптал свой черный цилиндр: рехнулся, что ли? Он воздел руки, потрясая своими жалкими кулачками. Он качался. Лицо его пылало, как масленичное чучело. И все же он как будто вырос на глазах, словно ярость пробудила в нем неведомые нечеловеческие силы: а там, в глубине пейзажа, на дальних выступах сгрудились всевозможные скульптуры — статуи Гермеса, всадников, дискоболов, — молчаливо, среди гонимого ветром сора.

— Одно я знаю наверняка, — еще раз и, кажется, в последний раз, взвился Мистериосо, вернее его голос. — Пробьет и ваш час, люди!!! И вы окажетесь на дне — на свалке: среди обезьян и змей! Вас будут глодать гадюки!!! — Он хлопнул себя по лбу, давясь от хохота, яростно ударил себя кулаком в грудь и закричал. — Нет! Нет — вас ждет кое-что получше: валяться вам в снегу распятыми на своих перекрученных лыжах! — Он уставился куда-то вдаль остекленевшими глазами провидца. — Вижу вас на гребнях глетчеров и небоскребов: ряды крестов!!! Частокол из крестов! Руки и ноги приколочены крепкими гвоздями! Распятые! Висеть вам наверху — и никаких вязаных свитеров! — никаких надежд! — никаких лыжных курток! — никаких капюшонов! Рыдания ваши обратятся в лед! Солнце будет равнодушно катиться над глухими, безмолвными скалами! Вы будете выть! Будете биться в конвульсиях! Будете задыхаться! Под коркой льда! — Он зачастил. — Вас подхватит лавина, мощная лавина! И где вы окажитесь, болваны? Здесь, — он указал рукой, — здесь — посреди падали!

Мистериосо, который в продолжение этой тирады зеленел, краснел, желтел и, наконец, посинел, схватился за горло. С отвратительным смехом он зашатался, шарахаясь по песку: совсем, что ли, сдурел? — Он был бледен как смерть. Вид у него был как у мелкого чиновника.

Клоккманн, не обращая на него внимания, старательно записывал.

Наверное, тысяч пятнадцать душ наберется, — прикинул он со знанием дела.

Мистериосо пыхтел.

Вокруг наших персонажей во всю ширь раскинулась голая пустыня колышущейся, тягучей прозы, поэзии, — сложенная из воображаемых букв, которые еще только предстоит написать: куда ни глянь, всюду горы фраз, долины придаточных предложений, утесы тезисов, пустоши точек и запятых: все такое серое.

Такое невзрачное!

Давайте-ка лучше поворотим туда, где земля под ногами более или менее ровная и где, словно круглая башня из розовой сахарной глазури, ярко сверкает здание цилиндрической формы: стоит одиноко, как многоярусный торт.

Внутри мы видим Мистериосо и дружище Клоккманна, погруженных в созерцание грандиозного живописного полотна. Несомненно — мы в музее, — возможно, это самый большой музей в мире.

В верхней части картины, напротив которой стоит Клоккманн с профессором, изображен мужчина неопределенного возраста: так посмотришь — молодой, блистательный герой — чело сияет, уста блестят, — этак посмотришь — одежда заношена, плечи обвисли, — стареющий, разорившийся коммерсант, банкрот: да ведь это фокусник, вон у него в руках два деревянных жезла — привычные орудия ярмарочного жонглера: и действительно, горящие шары и поющие ангелы — на фоне острых утесов, вздымающихся к причудливым облакам, — витают над его головой, которую он склонил с легкой издевкой. Позади него занимаются небесные светила. А может, он просто туговат на ухо? Большое лоснящееся ухо немного оттопырено! Очень большое ухо! Волосы, местами густые, местами какие-то драные, топорщатся, как корона, взъерошенные мягким ветерком, который наводит на мысль о морских волнах, о взморье, об опускающихся, как опахало, сумерках: не музыка ли там летит на ветру? Звенит? Трубит? Бунчуки? Небесные гармонии? Клоккманн, кажется, ничего не слышит — зато теперь профессор зажимает уши руками! Они всматриваются: жонглерские булавы, волшебные палочки — что это может быть? — да ведь это две деревянные салатные вилки!!! Но они испускают слабое сияние. Может быть, это судейские жезлы или две волшебные лозы? — И не разберешь, так они плохо прорисованы.

Зато как хорошо была выписана публика, глядящая снизу вверх на светлое лицо юноши, на потрепанную физиономию этого горемыки: впереди почтенного вида король щеголял в мундире, увешанном лентами и звездами. Под руку его держала королева в остроконечной шляпе с легкой вуалью. Они стояли в окружении дам и кавалеров, которые выхватывали лорнеты из петлиц своих фраков. Солдаты и наемники с разинутыми ртами, ощетинившись зазубренными пиками, мечами и острогами, обступили вельмож. Виднелись орудийные лафеты, радиоантенны, повара! Еще тут млела от удовольствия секретарша: ярмарочный торговец, обслуживая ее, между делом запустил милочке руку в колготки. Да ведь это рынок!!! Груды огурцов, помидоров и цыплят! Кассовые аппараты: шикарные домохозяйки с уложенными феном волосами и лакированными ногтями несли авоськи, толкали детские коляски. Праздношатающиеся зеваки жевали поджаренные на филе сосиски. Вокруг топтались менеджеры в немарких костюмах, шоферы в перчатках. Замешкались тут служащие по пути на работу. Час пик. Автобусы. Рекламные вывески. По краям толпились электрики, автомеханики, монтеры и другие представители рабочих специальностей; толпа напирала на раму картины, кое-где выбиваясь тонкими пластами наружу, — и все с надеждой смотрели вверх!

Блуждающий взгляд Клоккманна остановился в центре композиции: великолепные радуги пробивались сквозь угрюмые тучи, горели огромные звезды, стремительно всплывшие из глубин. За ними раскинулись темные, черные просторы. На миг черты юноши исказила гримаса зевающего чёрта, вокруг которого вились стервятники. Ангелы уже держали перед собой свитки с нотными листами и выпячивали губы.

— Боже мой, — сказал Клоккманн, зачаровано глядя на его лицо, которое опять казалось землистым и помятым: бледные, поросшие щетиной щеки, тонкие слюнявые губы.

— Да это же мой отец! — воскликнул Клоккманн. — Папа! А за ним наш буфет! На газовой плите горит огонь! Не бей меня! Где мама? У нас есть яичные клецки с салатом из огурцов? Словом, он погрузился в детские воспоминания, в душный мирок своего прошлого — с мукой и ужасом, — но это уже касается лично его, да еще, пожалуй, какого-нибудь психоаналитика или психолога.

* * *

О последней главе нам известно немного. Мы сожалеем об этом, ибо это как-то нарушает симметрию, и сразу во всем сознаемся, чтобы никого не обнадеживать попусту.

— По моему распоряжению вы назначены директором нашего агентства по мировым рекордам, — сказал Сэйл, — ваша попытка установить рекорд произвела на нас впечатление.

Клоккманн, облаченный в безупречный, облегающий фигуру деловой костюм, сделал вид, что пропустил мимо ушей вторую часть этого спича, и сказал:

— Так, значит, оно тоже принадлежит вам?

— Ну, разумеется, — успокоил его Сэйл.

О самом Сэйле нам тоже известно не слишком много: голова его была сгустком чистой энергии, как сказал бы физик. Чтобы получить верное представление о Сэйле, нужно призвать на помощь фантазию — нашу неверную помощницу — и вообразить его среднестатистическим директором, начальником, только пусть вместо головы у него будет большая электрическая лампочка, такая яркая, что самой колбы не видно: один только свет — свет!

Они шагали наверх среди труб.

Для ясности надо сказать, что они вдвоем — Клоккманн не мог сдержать радости от сознания того, какую он сделал карьеру, — передвигались в недрах некоего здания: снаружи оно выглядело как гладкий куб, хотя размеры его были таковы, что рассмотреть его форму можно было только с очень большой высоты, на которую поднимается какой-нибудь реактивный самолет, а изнутри — как бы это объяснить: собственно, внутри тут были сплошные трубы или трубки, которые тянулись вверх порознь или пучками, каким-то таинственным образом соединяясь и разветвляясь.

Что же передавалось, текло или шло по этим трубам? — Скажем прямо — золото, чистое золото, только в жидком виде, так высока была его концентрация: золото, текущая жижа с серыми вкраплениями волокон целлюлозы, оставшейся от бумажных денег. Нетрудно себе представить, как сияли, блестели и сверкали эти гладкие трубы или трубки!

Само собой разумеется, золотой поток циркулировал по зданию совершенно бесшумно. — «Здесь все без обмана», — подумал Клоккманн, зачарованно глядя на золотую кровь, тихонько пульсирующую в этих жилах. Никаких клопов.

Надо еще отметить, что снаружи эти свитые в петли трубы образовывали гладкий, хотя и слегка волнистый, — наподобие поверхности мозга, — рельеф. Так что этот гигантский куб походил на квадратный мыслительный аппарат.

Впрочем, то обстоятельство, что золото перекачивалось по трубам, придавало интерьеру отдаленное сходство с внутренними органами, скажем, с сердцем, увенчанным красными коронарными артериями.

Сердце в футляре?

— Сколько же там всего внутри? — спросил Клоккманн, широко взмахнув рукой.

— Все, что есть! — сказал Сэйл.

— И я правда теперь тут директор? — без конца спрашивал Клоккманн.

— Вы что думаете, я тут с вами в бирюльки играю? — Сэйл то шагал впереди, то отставал. Его голова сияла над плечами.

Вертикальные трубопроводы, словно раскалившись, переливались всеми цветами побежалости, как пышущий жаром металл: темно-красным, зеленовато-голубым, зеленым.

Светлый, чистый, незамутненный, невесомый поток денег и золота! Бабки!

Сэйл проворно скакал по лестницам, по сходням.

Нередко его светящаяся голова, как блуждающий огонек, как бешено трепещущее пламя, исчезала в дебрях труб.

Клоккманн в который раз позвал Сэйла:

— Господин Сэйл! Мистер Сэйл!

Вот он и остался один.

Ну и ладно! — Он погладил рукой пиджак на груди. Он едва не прослезился, глядя на лес сверкающих, мерцающих, вспыхивающих золотых колонн. — Что бы сказала мама? Вон он как далеко пошел! Кто бы в этом сомневался? — Снегопад? Рождество?

Он вытянул голову, лицо у него горело: трещина там, что ли? И правда! Трубы в одном месте раздались — теперь они напоминали небрежно перевязанный пучок спаржи или горсть вермишели.

Трещина разрасталась, расходилась во все стороны: денежные трубы заполоняли все вокруг, раскачивались, болтались, прогибались. Вдали между ними промелькнула светящаяся голова Сэйла: она мерцала! Мигала! Тревога!

Сэйл подавал ему знаки, размахивая поднятой рукой.

Все заволокло клубами дыма.

Вцепившись в первую попавшуюся денежную трубу, Клоккманн полетел, рассекая ледяной воздух. Он взмывал все выше и выше. Трубы раздвинулись, и он на миг повис враскорячку, но тотчас оседлал одну из труб, словно это был игрушечный конек на палочке. Тут все предстало перед ним в какой-то странной обратной перспективе, и он увидел гигантского золотого червя снаружи, во всей его бесстыдной наготе: его медленно волочило, — казалось, он потерял всякую опору, — по заснеженному, подернутому инеем полю. Клоккманн ясно видел, как под ним с треском подминаются пучки заиндевевшей травы, испускающей райский блеск. О чем он подумал? — Как ни парадоксально, эта картина навела его на мысль о чисто вымытых, накрашенных женщинах, о любовных усладах. Судя по всему, это будет последняя мысль Клоккманна в нашем пересказе: чтобы получше все разглядеть, он нагнулся вперед, словно подставляя шею под топор палача. Из-под пиджака у него выскользнул галстук, кончик которого одиноко, как увядший цветок, затрепетал на искрящемся ветру.

По мерзлым полям, которые стремительно распадались на отдельные, вздыбленные ледяные глыбы, бежали люди. Повсюду был сплошной лед, озаренный северным сиянием. Мыльные пузыри. — А как же дым? Он-то откуда валил?! — Дым поднимался из-под кромок потихоньку разгорающихся ледяных глыб, собирался в темные облака, за кулисами которых вздымались стреловидные опоры гигантского «йо-йо», размером с реи парусника. Огонь уже перекидывался с одного человека на другого. Люди носились или, шатаясь, ковыляли по льду, оставляя за собой яркий шлейф пламени. Из зубов у них ручьями струилось зубное золото, из свисающих, как лопаты, рук хлестала кровь, — ее толстые, как ветви коралла, струи вырывались из пальцев. Спереди неслись, отплясывая, кружась и оглашая громким звоном студеный воздух, стопки монет, сверкающие смерчи из монет и банкнот, словно спятившая, сбившаяся с такта балетная труппа. Сверху восседал Сэйл, который дирижировал руками, управляя своей труппой, и мочился в огонь, стараясь разжечь его поярче: горючая моча? Оливковое масло? — Нередко одна-единственная крыса с горящей шкуркой может запалить целый амбар, целый дом, так и люди, словно живые факела, волей-неволей разносили огонь по просторам. Огромная радуга, наподобие вселенского нимба, выгибалась на горизонте над равниной, распадавшейся на светлые и черные шахматные клетки, которая даже там, на краю, кишела мужественными, отчаявшимися, беспомощными существами. — Никто не поможет! Никто не спасет!

Трудно было разобрать, что там творилось: дело нешуточное, это уж точно! Мир распадался. Все вдребезги.

Пылающие расщелины между глыбами все ширились и уже напоминали адские бульвары или морские протоки между островами. Трескающаяся кромка закручивалась вверх, как бордюр, который тут же вновь проседал: и как прежде пламя охватило лед, так сейчас из огня взметнулись огромные, высотой до небес, волны, черные волны, в которых ничего, ну совсем ничего не проглядывало: пустые, черные волны! Проливы из черных сливок! — Зрелище было ужасное. Это и был ужас.

Content

Петер Розай

15 000 душ