Наталия Соколовская

ВИНТАЖ

Повесть

В больничный двор Латышев вышел, когда стало смеркаться. Воздух был свежим и горьким. Латышев ступил на газон, поворошил ботинком прелые листья. Пронзительный, нежный запах тления усилился. Латышев с удовольствием сделал несколько глубоких вдохов, поддался легкому головокружению и шагнул за ворота.

В больнице, расположенной на западной оконечности города, он проработал больше двадцати лет. Сначала, студентом первого меда, проходил в отделении гематологии интернатуру, потом остался там же врачом отделения, через пять лет защитил кандидатскую, еще через три года начал собирать материал для докторской, которую так и не закончил, потому что увяз в этом самом «материале», сплошь состоящем из мужчин и женщин, старых и молодых, в их страданиях, надеждах, смертях и редких выздоровлениях.

Он любил дежурить по выходным. Нынешнее воскресенье прошло тихо, а в понедельник утром поступили двое, мужчина и женщина. Женщина попала в больницу прямиком из маршрутки, где внезапно потеряла сознание, а мужчину привезли по «скорой». В приемном покое медсестра взяла у поступающих кровь. Вскоре спустился из отделения Латышев, и терапевт Ксения Семеновна сообщила ему, что женщина сбежала. Вот именно, подхватила манатки и сбежала, дура какая-то. На работу ей, видите ли, надо. Ксения Семеновна сердито отодвинула на край стола начатую историю болезни и, подперев ладонью щеку, стала смотреть, как Латышев пальпирует лимфатические узлы на шее мужчины.

Перед уходом он еще долго сидел в ординаторской, и Ксения Семеновна заваривала крупнолистовой, с бергамотом чай и добавляла в чашку одну ложку сахара, так, как он любил.

Машину Латышев отдал в распоряжение жены. Несколько остановок до дому он проходил пешком в любую погоду. А сегодняшняя погода была особенная: зависшее над городом сумрачное марево скрадывало лишние звуки и предметы, в середине октября было тепло, пахло грибным лесом, и все это напоминало что-то из детства, волшебное и страшное одновременно.

Латышев свернул на проспект, достал из кармана записку. Усмехнулся четкому Зинаидиному почерку. Стало быть, молоко, кефир, творог к завтраку, стиральный порошок, название которого Зинаида вывела чуть крупнее: она симпатизировала развязному телевизионному юноше, который рекламировал именно эту марку.

В витринах Латышев с досадой ловил свое отражение: крупный сутулящийся мужчина, взъерошенные волосы, бесформенный плащ, да еще видавший виды портфель в руке. Законченный портрет стареющего неудачника. Латышев с тоской представил, как поднимется на свой «пятый без лифта», уже на лестничной площадке услышит просверливший двойную дверь голос говорящей по телефону Зинаиды, повернет ключ в замке и на обыденно пошлой фразе: «Ага, вот и мой пожаловал!» – войдет в квартиру.

Так случилось, что достался Латышев Зинаиде девственником, о чем та, значительно поднимая выщипанные брови и тонко улыбаясь, не преминула сообщить всем подругам. Сама Зинаида была на четыре года его старше и имела ребенка от первого брака, девочку Таню, которую Латышев с радостной готовностью удочерил. Своих детей у Латышева так и не завелось, потому что Зинаида сначала делала карьеру в торговой фирме, а потом стало «уже поздно». Танечку он воспитывал как родную. Но однажды, после дурацкой, ни на чем возникшей ссоры, Зинаида сообщила Танечке, что «папа у нее не настоящий». Трудно сказать, кто больше был потрясен этим сообщением, Танечка или сам Латышев. Только отцовство его на этом закончилось.

«Иллюзию семьи» Зинаида поддерживала вполне формальными приемами. Например, Латышев должен был «следить за обувью». В его обязанности входило каждый вечер «приводить в порядок» собственные ботинки, а также сапоги или, смотря по сезону, туфли Татьяны и Зинаиды. И покупка продуктов была обязанностью Латышева. И мытье за собой посуды. «Я тоже работаю», – говорила Зинаида. «Да-да, и получаешь больше меня», – легкомысленно озвучивал Латышев опущенное продолжение фразы. Следующая за этим сцена была такой же душной и пошлой, как запах Зинаидиных сладких духов и пудры, которым пропитались все вещи в доме.

Того, что муж решит в один прекрасный день сбежать или хотя бы завести интрижку на стороне, Зинаида не боялась. На самой ранней стадии их отношений она предусмотрительно убедила склонного к рефлексии Латышева в его мужской ординарности. Проверять на других женщинах он уже не рисковал. А потом ему стало все равно.

И вот теперь Латышеву было сорок пять, а Зинаиде сорок девять. Дочь Татьяна закончила иняз, вышла замуж за немца и без всякого сожаления укатила в Мюнхен. Зинаида капризничала, грозилась уехать жить к дочери, если та родит, а Латышев сочувственно улыбался, кивал и делал вид, что верит, но ясно было как день, что в Мюнхене Зинаида никому не нужна. Зинаида молчанию Латышева злилась еще больше, начинала плакать, и тогда Латышев шел на кухню мыть скопившуюся за день посуду или в бывшую Татьянину комнату, где включал компьютер и до глубокой ночи гулял по сети, собирая в отдельную папку все, что касалось его профессии, или общался с коллегами.

Латышев оставался при Зинаиде и как бы доживал. Так ему казалось. Узнай он, что добрая треть женского персонала их отделения в свое время вздыхала по нему, а докторша Ксения Семеновна даже развелась с мужем, то искренне удивился бы.

Латышев зашел в круглосуточный супермаркет, расположенный в торце нарядного двухэтажного торгового центра, извлек из кармана Зинаидину инструкцию и пошел бродить среди полок с продуктами. Минут через десять он пристроился к хвосту недлинной очереди в кассу.

Какое-то время он просто стоял и наблюдал за выражением лица кассирши: лицо ее было таким же свободным от эмоций, как монитор, на который она смотрела, отсчитывая сдачу. Но вдруг взгляд кассирши поменял выражение и завис. Произошла заминка. Очередь нетерпеливо колыхнулась. Латышев проследил за кассиршиным взглядом и увидел нечто, выпадающее из общей картины: нечто ярко-подвижное, нежное, вызывающее.

Девушка, на которую, к неудовольствию уставшей очереди, отвлеклась кассирша, беспрестанно совершала легкие маленькие движения: кутаясь в карминно-розовую шаль и приветливо улыбаясь большим детским ртом, она то проверяла ремешок сумочки, то поправляла волосы, скрепленные на макушке чем-то вроде букетика фуксий, который при желании можно было принять за маленькую шляпку. И когда девушка поднимала руку, Латышеву казалось, что возле ее головы порхает яркий мотылек.

Латышев удивился и даже из очереди выступил, чтобы рассмотреть получше сие чудо. Одета девушка была явно не по сезону: пышная, в лиловый горох юбка, чулки со швами и легкие туфли-лодочки на маленькой шпильке. Что находилось под тонкой, беспрестанно сползающей шалью, разглядеть Латышеву не удалось. Но по тому, как девушка, бдительно поводя плечами, каждый раз водворяла шаль на место, скрываемая деталь туалета могла оказаться самой неожиданной, если она вообще присутствовала.

«Что за птица! – не то возмутился, не то умилился Латышев. – Наверное, ровесница Татьяны».

Толстая тетка в стеганой, смахивающей на ватник куртке рассматривала девушку в упор, осуждающе-презрительно поджимала губы и переводила негодующий взгляд на очередь, приглашая полюбоваться «фифой». Девушка торопливо забрасывала в пластиковый пакет йогурты, сыр, сухие хлебцы и яблоки. Она так спешила освободить место для напиравшей тетки, что, неловко шагнув от кассы, задела коленом край металлической тележки, груженной ящиками с колой, охнула, пошатнулась и уронила пакет. Часть продуктов рассыпалась. Тетка победоносно тряхнула тугим желтым перманентом. «Неужели все толстые такие противные?» – Латышев опять с досадой поймал в стекле свое отражение.

Девушка в охапку собрала с пола яблоки, сыр, йогурты и виновато улыбнулась очереди. Когда Латышев расплачивался, девушка все еще возилась у стойки возле окна. Приговаривая что-то себе под нос, она старательно размещала продукты в пакете, успевая и потереть ушибленное колено, и поправить цветы фуксий в волосах.

Неожиданно внутри у Латышева что-то дрогнуло, разбалансировалось. Он, не считая, принял сдачу, поднял отскочивший за кассу пакетик с хлебцами и протянул его девушке, когда та уже двинулась к выходу. Девушка замерла на месте и уставилась на Латышева прозрачными, чуть раскосыми, тщательно подведенными глазами. Ее высокие скулы покрывал тонкий слой румян. «Какая-то она… – Латышев терялся в определениях. – Какая-то не теперешняя, что ли…» Разглядев девушку ближе, он понял, что ошибся с возрастом: ей было около тридцати.

– Болит? – Он указал на колено.

Девушка встрепенулась, утвердительно кивнула, сунула в руки Латышеву пакет с продуктами и присела на корточки. Такая непосредственность Латышева озадачила, но деваться было уже некуда. Девушка подняла край юбки, под которой оказалась вторая, белоснежная, крахмальная. На правой руке девушки была надета коротенькая, нежно-малиновая перчатка. «Вот откуда мотылек», – догадался Латышев. На фоне белой нижней юбки перчатка смотрелась вызывающе, почти неприлично. Девушка, точно услышав его мысли, подняла лицо. Шаль, которую она придерживала подбородком, распахнулась, и Латышев увидел тугой, терракотового цвета корсет и тонкую сорочку, едва прикрывающую плечи. Латышев растерянно моргнул и заслонил девушку спиной от посторонних взглядов.

Совсем по-детски она подула на ушибленное место. Сквозь расползшуюся сеточку чулка видна была слабо кровоточащая ссадина. Девушка, послюнив указательный палец, потерла колено, одернула юбки и протянула Латышеву руку, чтобы тот помог ей подняться.

– А вторая перчатка?

Девушка пошевелила в большой ладони Латышева холодными пальчиками, довольно зажмурилась:

– Какая удобная… – А потом с улыбкой посмотрела ему в глаза. – Маша-растеряша. Смешно, правда?

Латышев вздохнул и неожиданно для себя самого сказал девушке, что проводит ее до дому.

– Тут совсем рядом! – она точно ждала этого.

Возле торгового центра они попали в полосу ярких рекламных огней, и девушка успела перехватить взгляд Латышева, брошенный на ее наряд.

– Винтаж.

– Что? – не понял Латышев.

– Винтаж. Такой стиль. Здорово, правда? Я выгляжу как модель конца пятидесятых.

– Я думал, винтаж… – И Латышев, чтобы скрыть смущение, сказал первое, что пришло на ум: – Я думал, винтаж – это из области виноделия. – И вдруг, удивившись собственной смелости, взял девушку под локоть.

Они шли в сторону его дома. Оставалось только перейти дорогу. Но тут девушка остановилась. Латышев выпустил ее локоть и тоже остановился.

Девушка махнула рукой в сторону залива, туда, где недавно открылся новый гостиничный корпус.

– В гостиницу? – не понял Латышев.

Девушка утвердительно кивнула.

– Вы там работаете?

Девушка подняла брови, и Латышев решил, что вопрос его прозвучал двусмысленно. Он быстро исправился:

– Вы, наверное, приезжая?

Девушка неопределенно пожала плечами. Теперь Латышев чувствовал себя полным идиотом.

– Вы там живете? – почти с отчаянием упорствовал он.

– Временно. – Прямо в глаза девушки бил свет рекламных огней. Она сморгнула слезу, прикрыла глаза ладошкой и опять улыбнулась. – Я переезжаю на другую квартиру. – Несколько секунд она молча глядела из-под ладони на Латышева, прежде чем снизойти до следующего объяснения: – Там заканчивается ремонт.

И она пошла в сторону нарядно подсвеченного корпуса гостиницы танцующей походкой, чуть выворачивая наружу узкие ступни. И Латышев пошел рядом. А вскоре крутящаяся стеклянная дверь пропустила их в уютный, напитанный тонким душистым теплом холл.

Консьерж приветливо кивнул девушке как давней знакомой.

Они вошли в лифт.

– Нам на девятнадцатый, последний. Выше только небо. – Девушка довольно вздохнула и принялась разглядывать себя в зеркальной стене лифта.

Латышев медлил, потому что кнопок было ровным счетом двадцать.

– О! – Девушка поняла его замешательство. – Мне нравится думать, что никакого пентхауза нет. Что сразу надо мной не двадцатый этаж, а небо. Так-то вот. – И она упрямо вздернула подбородок.

Латышев нажал на кнопку, но лифт не тронулся с места, а девушка все продолжала любоваться собственным отражением в зеркале.

– О!

Не отвлекаясь от своего занятия, она достала из сумочки пластиковую карту и просунула в специальное отверстие над кнопками. Двери закрылись, и по легкому стуку в висках Латышев понял, что они едут.

Девушка то поправляла цветы фуксий в прическе, то озадаченно крутила перед собой рукой без перчатки, то, вывернув назад шею, проверяла, не перекосились ли на чулках швы. А Латышев, опуская глаза, думал, что, кажется, сейчас в первый раз изменит жене, да еще и с девицей. Тут он вспомнил, что денег у него с собой не больше семи тысяч, и то потому, что уже который день забывает заплатить за квартиру. Впрочем, сколько в таких случаях требуется, Латышев не знал. Он покосился на девушку. Та опять поправляла цветы в волосах и одобрительно улыбалась своему отражению. Она была похожа на ребенка, у которого вдруг исполнились все желания. И Латышев успел устыдиться своей мысли про «девицу» еще до того, как двери лифта открылись.

По обе стороны коридора шли двери. Одну из них девушка открыла картой-ключом. Внутри она вставила карту в приспособление на стене, и тогда одновременно загорелись две высокие напольные лампы, ночник над кроватью и маленькие, точно звезды, лампочки, утопленные в навесном потолке. Нижний свет девушка тут же выключила, и комната стала вдруг празднично-новогодней, и как будто даже хвоей запахло.

Латышев с удовольствием вдохнул особое будоражащее тепло, которое он так любил, останавливаясь в гостиницах, когда ездил изредка на разные свои заграничные медицинские симпозиумы и конференции.

Скинув туфельки, девушка пробежала по ковру и распахнула балконную дверь. Комната сразу наполнилась морским влажным воздухом.

– Представляете, я уже почти две недели так живу! – Она сказала это с радостным простодушием, делая ударение на каждом слове, и, взмахнув руками, по-детски крутанулась на месте. Юбки взлетели вокруг ее стройных ног, а шаль упала на ковер. – Представляете! Я так всегда мечтала об этом!

Латышев стоял, не выпуская из руки пакетов со снедью.

– Ой, ну что же вы, раздевайтесь. И давайте сюда пакеты. Я и ваши продукты пока в холодильник положу. Тут молочное, да? Вы же не уйдете, правда? Здесь до одиннадцати можно гостям.

Она уселась на ковер и стала перекладывать содержимое пакетов в холодильник. Увидев стиральный порошок, с удивлением подняла на Латышева глаза:

– Вы сами стираете? У вас жены нет?

Поскольку Латышев, еще ни слова не произнесший с тех пор, как они вошли в гостиницу, продолжал молчать, девушка обеими руками взяла его левую руку и потрогала пальчиком тусклое обручальное кольцо.

Она поднялась с пола и оказалась совсем рядом с Латышевым. Несколько секунд он смотрел на ее детские, трогательно выступающие ключицы. Стало прохладно. Латышев, аккуратно минуя девушку, закрыл балкон, успев с удовольствием отметить, что ни городских огней, ни линии горизонта – ничего этого снаружи не было, а был только живой клубящийся туман и зябкое ощущение бездны под ногами.

Латышев обернулся. Девушка, стоя посреди комнаты, распускала тугую шнуровку корсета. На двуспальной кровати сверху покрывала навалом лежали вещи: юбки, блузки, шарфы, шляпки. Из-под кровати торчало несколько обувных коробок. Створки шкафа-купе были приоткрыты, и Латышев увидел висящее на плечиках бальное платье с пышной юбкой. Он махнул рукой в сторону платья:

– Тоже винтаж?

– Угу. – Девушка, опустив голову, продолжала сосредоточенно возиться с корсетом. – Красивое слово, правда? Веселое и страшное. Как будто включены винты самолета и тебя затягивает воздушным потоком…

Она выпросталась из корсета, как бабочка из кокона, и осталась в тонкой батистовой сорочке. Корсет упал. Латышев с удивлением разглядывал его картинно распахнутые, пустые и, наверное, теплые створки.

– Я работаю на «Ленфильме», – перехватив взгляд Латышева, решила пояснить девушка.

– А-а-а, ясно…

Но девушка тут же опровергла его догадку:

– Нет-нет, не актриса вовсе. Ассистент художника по костюмам. Ах, да попросту костюмерша. И стоило ли заканчивать ЛГИТМИК? Но теперь все честолюбивые мечтанья в прошлом. Работаю по контрактам. Работа то есть, то нет. Вот и себе наряды шью, когда выпадет время… – Она в некоторой раздумчивости пошевелила кончиком ступни корсет, потом выдернула из прически букетик фуксий и с облегчением тряхнула головой. Мягкие, темно-русые, с теплым рыжеватым отливом волосы по-киношному замедленно начали падать ей на плечи.

Латышев стоял напротив девушки и тихо ненавидел свое тело. Сейчас оно казалось ему особенно неуклюжим и непривлекательным. Он с досадой потер лоб и, сделав над собой усилие, посмотрел девушке в глаза. Она ободряюще улыбнулась не то себе, не то Латышеву.

Путаясь и спеша, он освободился от плаща, бросил его в кресло и покорно поднял руки, когда девушка, привстав на цыпочки, начала снимать ему через голову джемпер. Потом девушка взглянула на часы, болтавшиеся вокруг ее нежного запястья, и сказала с простодушной откровенностью:

– Еще есть время. Только не уходи. Ты мне нужен, понимаешь?

Латышев понял лишь отчасти. К тому же прямолинейность девушки его покоробила. Но уточнять, зачемименно он нужен, было уже смешно, а выяснять, нужен ли именно он, ему на всякий случай не хотелось.

За неимением других свободных поверхностей Латышев опустился на ковер и начал расшнуровывать ботинки. Снял, отбросил в угол и, положив на колени свои большие руки, снизу вверх посмотрел на девушку.

Она закончила воевать с крючочками на широком корсаже, а когда обе юбки упали на пол, присела и начала расстегивать на Латышеве ремень. Латышев хотел отстранить ее руки. Но она почему-то оказалась сильнее. И Латышев подчинился.

Держа девушку почти над собой, он одним движением своей широкой ладони стер с ее маленького тела остатки одежды. Новогодние звезды светили с потолка ему прямо в глаза. Девушку он не видел. Только ее темный силуэт и свечение вокруг. К тому же девушка была почти невесомой, и Латышеву в какой-то миг показалось, будто во всем происходящем участвует только один человек.

Она быстро устала, распласталась на нем и будто погрузилась в забытье. Латышев приподнял девушку и, зажмурившись, медленно разъединил ее и свою плоть. Девушка удерживающим движением сжала бедра.

Обняв одной рукой девушку, Латышев осторожно встал с пола. Она спала, свесив голову ему на плечо. Сдернув покрывало вместе с наваленной на него одеждой, Латышев уложил девушку в постель. Ему казалось, что он касается не женского тела, а только вибрирующей нежной оболочки вокруг. Когда он, изнемогая от нежности, укрывал девушку одеялом, она, не открывая глаз, нашла его руку и тихо спросила, быстрым кивком продиктовав ответ:

– Ты ведь придешь завтра?

И тут же опять заснула.

Латышев некоторое время стоял, радуясь нарядному беспорядку вокруг: легкой новогодней мишуре из пестрых шарфов и невероятных шляпок на полу и ярким, почти елочным бусам, причудливо переплетенным в вазе для фруктов.

Уже минуя консьержа, Латышев вспомнил, что оставил наверху продукты и чертов стиральный порошок.

Он вернулся в тот же универсам, где два часа назад встретил девушку, и подумал, что вот подходящий момент, теперь можно сделать вид, что ничего не произошло, что пленка так удачно отмоталась назад сама собой и все осталось, как было до того, как девушка ударилась коленом об острый край тележки.

Кроме продуктов по списку и стирального порошка Латышев купил пол-литровую бутылку водки, потому что четвертинок не оказалось.

На детской площадке возле дома он сел под грибок, отвинтил крышку и сделал несколько глотков. Оглянулся, сорвал с нависавшей ветки обожженный по краям кленовый лист, размял его пальцами и с удовольствием принялся жевать горькие свежие волокна. Когда тепло, сначала разлившись по животу, достигло сердца, он подумал, что вот и с ним случилось какое-то счастье, что жизнь, кажется, не прошла мимо, и вообще, и вообще… Он еще раз глотнул из горлышка, вылил остаток водки на землю, а бутылку, не целясь, кинул в соседнюю урну, попал и засмеялся…

Зинаида психанула: вот еще новости с выпивкой, и мог бы предупредить, что на работе сабантуй, и вообще нечего забывать мобильник дома… И Зинаида демонстративно отвернулась к телевизору. А Латышев, освобожденный от необходимости что-то объяснять, устроился на диване в Татьяниной комнате и долго лежал без сна, тихо улыбаясь в темноту.

И на другой день было сумрачно и влажно, когда Латышев шел с работы, и фары встречных машин едва просматривались. Латышев свернул на улицу, ведущую к заливу. Остановился. Гостиничный корпус отсутствовал, поглощенный туманом, и Латышев подумал, что вот чего-то такого он и ожидал, а все вчерашнее – было наваждением, сном.

Он зашел в супермаркет, купил салаты в маленьких пластмассовых контейнерах, французскую булку, дорогой твердый сыр, виноград, бутылку красного вина. В цветочном киоске рядом с автобусной остановкой выбрал пять сиреневых, пахнущих свежей горечью хризантем. Попросил, чтобы цветы завернули сначала в целлофан, а потом целиком в плотную бумагу. Вот так, хорошо. Теперь непонятно, цветы это или просто сверток.

Чем отчетливее выступал из тумана гостиничный корпус, тем меньше уверенности оставалось в Латышеве.

«Старый дурак, – думал он, – повелся на каприз взбалмошной девчонки. Да и не девчонки совсем. А странной инфантильной женщины. Избалованной, сразу видно».

Уже подойдя к гостинице, Латышев сообразил, что не только номера, в котором живет девушка, не запомнил, но даже имени ее не знает.

«Ну, точно, дурак», – вздохнул Латышев и толкнул крутящуюся дверь.

Возле стойки консьержа он замялся в нерешительности. Молодой человек, не вчерашний, другой, приветливо улыбнулся, протянул карту-ключ:

– Вам на девятнадцатый, – и назвал номер.

Когда двери лифта бесшумно открылись на девятнадцатом этаже, Латышев обрадовался, как мальчишка, что в коридоре пусто и некому его «застукать с поличным».

Прежде чем он успел постучать, дверь распахнулась, и девушка повисла на нем, сцепив за его спиной руки и ноги. Латышев шагнул в номер и прихлопнул дверь ботинком. В одной руке у него был портфель, в другой пакет с продуктами, вином и цветами. Все это он осторожно поставил на пол в прихожей и быстро подхватил сползающее тело девушки. Белья под платьем у нее не было. Охнув, он провел руками по наружной прохладной стороне ее бедер до ягодиц, маленьких, полностью уместившихся в его ладонях. Девушка вздрогнула, еще плотнее прижалась к нему и попросила:

– Скорее. Пожалуйста, скорее.

Когда совсем стемнело, она включила одну из напольных ламп. Лицо ее было по-прежнему свежим. И даже обводка вокруг глаз не размазалась.

– Ты знаешь, знаешь, – она говорила задыхающейся скороговоркой, – я вчера, когда проснулась, так испугалась, я ведь даже имени твоего не спросила, ненормальная, правда? – Она положила ноги поперек живота Латышева, и он растирал ее узкие холодные ступни. – А сегодня утром я консьержа предупредила, я дала ему твой, как это говорят, да, словесный портрет.

Латышев вздохнул, левой рукой подгреб еще ближе к себе ее легкое тело.

– Могу себе представить, портрет…

– Я просто сказала, что придет… ну, если придет, конечно, такой красивый высокий мужчина с таким замечательным добрым лицом, то что это ко мне и чтобы пропустили.

– Потрясающе. А если бы он принял за меня кого-то другого?

– Но не принял же, не принял! И вообще, много ли на свете мужчин с добрыми лицами!

На тумбочке возле кровати громоздились заграничные баночки и тюбики с косметикой. «Зачем ей все это, такой красавице, – думал Латышев, целуя ее нежно-загорелое, пропитанное запахом дорогого крема плечо. – Но как это все подходит к ее имени. Удивительно».

– А почему такое имя?

– Мое имя… – Она совсем развернулась к Латышеву и приподнялась на локте, чтобы лучше видеть его лицо. – Мое имя – это следствие неудержимого романтизма моих родителей.

– А кто твои родители?

– Сейчас трудно сказать. – Она издала характерный смешок. – Но тогда они были артистами. Они познакомились, когда вместе играли в спектакле. Помнишь такой фильм? – И девушка назвала старый телефильм, смутно запомнившийся Латышеву ощущением летучей грусти и счастья, которого у него самого быть не могло. – Ну вот. А они эту пьесу играли в театре. А потом родилась я, и они назвали меня в честь главной героини, как бы этой звезды безымянной. Миленько, правда?

В голосе девушки Латышеву слышалась досада.

– Ты с ними не общаешься? Они живут в другом городе?

– Не то чтобы я с ними совсем не общаюсь. Про другой город – это уже теплее. – Она опять издала что-то вроде смешка. – Видишь ли, мои родители умерли. Погибли в один день и в один час. Это вышло почти так же романтично и глупо, как назвать меня таким именем.

Латышев проклял собственное любопытство.

– Не надо, не говори, это все трудно.

– Нет, это тогда, двадцать лет назад было трудно. Когда мне было одиннадцать, а они полетели на гастроли в Омск, а оттуда еще на вертолете, а вертолет разбился в тайге. Точнее, загорелся в воздухе и взорвался. Бах! – Подперев голову рукой, она с интересом разглядывала обескураженное лицо Латышева. – Да ничего. Не расстраивайся ты так. Потом было еще хуже. Я осталась с бабкой и дедом. Старыми. По крайней мере, мне тогда казалось, что они старые. И я все время боялась, что они тоже умрут. И даже заболела на этой почве. Что-то вроде нервного расстройства. Меня даже лечили в клинике. А дед с бабкой все-таки умерли. Сначала дед. Мы с бабушкой знали, что он умрет. И он знал. Но держался, как будто ничего не происходит. – Она нетерпеливо шевельнула узкими ступнями в ладони Латышева. – Интересно, почему они все делают вид, что ничего не происходит? Что они не умрут завтра, послезавтра, через месяц? Может, у них механизм какой-то включается, мозг что-то такое вырабатывает, вещества такие, эндорфины, чтоб не думать про это?

Латышев отвернулся к стене и закрыл глаза. Уж он-то, как никто другой, знал про все эти механизмы, про то, как они работают. Или не работают.

– А потом как-то бабушка сказала: «Вот, бедный Сашенька, – Сашенька это мой дед, – лежит там один в холодной земле, и черви его едят». Лучше бы она держала при себе глубинные познания. Потому что потом я все время думала про то, что там, под землей, в гробу, происходит и как это нехорошо, что такое происходит с людьми. Нечисто как-то. Люди должны иначе умирать. Ну, как мои родители, например. Просто исчезать, растворяться. Разве нет? – Она прохладной ладошкой повернула его лицо к себе. – Не отворачивайся. Смотри на меня.

Латышев повернулся и увидел прямо перед собой ее глаза: огромные черные зрачки и тонкая лучистая радужка вокруг. Двойное солнечное затмение. Наверное, что-то промелькнуло в лице Латышева, потому что девушка высвободила ступни из его ладони, отстранилась и проговорила огорченно:

– Нет, и совсем я не сумасшедшая. Но если бы ты знал, если бы знал…

Он, как вчера, подхватил девушку, положил на себя. Некоторое время она лежала неподвижно, а потом обхватила его, как вчера, руками и ногами и рассмеялась:

– Вот так-то лучше, правда? И к черту эти дурацкие разговоры.

Через час они сидели на полу, возле низкого журнального столика, и ужинали. Скатертью служила пестрая цыганская шаль, которую девушка после недолгих поисков извлекла из недр своего шкафа. Оттуда же были добыты узенькие бриджи и полосатая трикотажная кофточка с большим остроугольным вырезом, открывающим плечи и спину. Волосы она скрутила свободным узлом на затылке и проткнула двумя тонко расписанными деревянными палочками. И снова стала похожа на героиню какого-то старого фильма.

Латышеву, удивленному использованием непонятных предметов, она пояснила:

– Палочки из японского ресторана. Нетривиально и удобно. Вуаля! – Она оттянула мизинцами и без того слегка приподнятые уголки глаз, потом сложила перед собой ладони, поклонилась почтительно Латышеву и опустилась на колени. – Ну, чем не мадам Баттерфляй? Нет ничего лучше хорошей мелодрамы! А это что такое? – она указала на запакованные в бумагу хризантемы, ловко поднялась с колен и стала разворачивать сверток. Сняла плотную верхнюю бумагу, зашуршала целлофаном, ахнула: – Ну, что я говорила! – Девушка достала из прически палочку и протянула Латышеву. Верхняя часть темной лакированной поверхности была покрыта бледно-розовыми и бледно-сиреневыми хризантемами. – Но это… – Зажмурившись, она несколько раз с наслаждением провела лицом по букету. – Подумать только! Такие холодные, горькие и такие чувственные цветы! Невероятно! – Она поставила в пустой графин четыре цветка, а пятый, запустив пальцы в бледный нежный испод, начала медленно, получая удовольствие, разминать. – Я никогда не наливаю цветам воду. Зачем продлевать мученья, правда? Это было бы так жестоко по отношению к ним. Будут стоять, тучные, отяжелевшие, потом стебли покроются склизким налетом… – Серебристо-сиреневая живая мишура сыпалась на скатерть, на ковер, в бокалы с вином. – Скажи, а ты случайно не английский военный, явившийся, чтобы разбить сердце бедной девушки? – От выпитого вина глаза ее блестели и болтала она без умолку.

– Нет. Я всего лишь врач. И сердцеедом мне становиться уже поздно.

– Вра-а-а-ч! – Она сдунула упавшую на лицо прядь, прищурилась. – Да, правда, ты похож на врача. На какого-нибудь доктора Дымова, например.

«Надо же!» – внутренне усмехнулся Латышев. Именно так сначала за глаза, а потом и в глаза называли его друзья. И если это и был комплимент, то, на взгляд Латышева, довольно сомнительный.

Девушка взяла со скатерти лепесток хризантемы и стала жевать его.

– Попробуй. Даже вкусно. Подходит к вину. – На вкус хризантема оказалась вполне съедобной, такая изысканная версия вчерашнего кленового листа с детской площадки. – И какой же ты врач, если не секрет?

Латышев промолчал. Сейчас с ним происходила совсем другая жизнь, случайно, ни за что дарованная, и смешивать ее с той, за стенами гостиницы, ему не хотелось. Латышев дотянулся до ноги девушки, потянул на себя босую ступню и стал тихонько ласкать.

– Вчера на улице я подумал, что ты балерина.

– Неужели все еще заметно? Это атавизм. Я пять лет в детстве занималась балетом. Пока не заболела. – Девушка пошевелила в ладони Латышева пальчиками, хихикнула. – Щекотно. – Второй ступней она прихлопнула руку Латышева. – Так чем же ты занимаешься?

– Кровью, – с заминкой, не желая вдаваться в медицинские термины, ответил Латышев.

– Что-о-о? Кровью? – Девушка несколько секунд смотрела в глаза Латышеву, а потом отдернула ноги и с хохотом повалилась на ковер. – Кровью! Так ты не английский военный и не доктор Дымов! Ты Дракула!

Смеясь, она каталась по ковру, на глазах у нее выступили слезы.

«Ну надо же, с двух бокалов красного так опьянеть. Наверное, целый день ничего не ела». Латышев поднял девушку с пола. От смеха она совсем раскисла и теперь только тихонько всхлипывала у него на груди.

Он уложил девушку в постель, снял то немногое, что на ней было надето, еще раз умилился ее хрупкости. Она смотрела на Латышева сквозь полуопущенные ресницы, не то изучая его, не то уже засыпая.

Латышев стоял над ней, беспомощно опустив большие руки.

– Тебе завтра на работу?

– Моя работа здесь. – И она слабо повела головой в сторону шкафа, из створок которого высовывался подол бального платья. – Надо закончить. – Она действительно засыпала и говорила все медленнее.

Латышев подоткнул свисающий край одеяла, вздохнул и принялся убирать в холодильник остатки еды. Весь ковер был усыпан бледно-сиреневыми лепестками. Латышев растерянно огляделся. Девушка пошевелилась в постели и что-то пробормотала. Он переспросил.

– Оставь. Горничная уберет.

– Все хорошо. Спи.

– Спасибо, душа моя. Ты только возвращайся. Ладно?

Латышев замер, сраженный этим «душа моя», довольно-таки манерным обращением, в устах девушки прозвучавшим проникновенно и просто. А самым неожиданным было то, что подобным образом к Латышеву обращались впервые в жизни. И пока он, стоя посреди комнаты, разбирался в своих новых ощущениях, девушка заснула.

Он завершил утренний обход, наплел что-то про срочный ремонт машины, намекнул, что сегодня, скорее всего, уже не вернется, оделся, путаясь в рукавах плаща, и, минуя лифт, ринулся вниз по лестнице.

Три остановки до перекрестка он проехал на автобусе, подгоняемый нетерпением и даже страхом: все было слишком, невероятно хорошо, все было так, как не бывает, как, во всяком случае, не могло быть в его жизни. Еще два дня назад он не боялся природных катаклизмов, выскочившей из-за поворота машины с пьяным водителем за рулем и пресловутого «кирпича на голову». Плевать ему было на все это. А теперь он боялся.

Из-за тумана автобус двигался медленно. И Латышев разнервничался так, что сердце сдавило. Он глубоко вздохнул, несколько раз повел левым плечом. «Ну вот. Этого еще не хватало». Сердце прихватывало и раньше, но теперь умереть от сердечного приступа он тоже боялся. Таким уязвимым Латышев никогда еще не был.

На воздухе ему стало легче. Он привычно завернул в универсам, накупил вкусной еды, фруктов и через пятнадцать минут уже поднимался в лифте, ответно улыбаясь приветливой пожилой немецкой паре.

Около лифта женщина в униформе чистила пылесосом ковер. Латышев шел и чувствовал спиной ее любопытный взгляд. А может, ему это просто казалось. Слишком уж все происходящее напоминало однажды виденное кино.

Из-за неплотно прикрытой двери доносился звук работающего телевизора. Латышев стукнул и, не дожидаясь ответа, вошел.

Девушка сидела на полу, обложенная со всех сторон светящейся хрусткой тафтой. Это было то самое платье, край которого выглядывал из створок шкафа.

Она подняла лицо от шитья, улыбнулась большим ртом.

– Видишь, подол подрубаю.

Волосы ее были подняты. Лоб закрывала сходящаяся уголком возле переносицы челка. Смуглый румянец на скулах оттенял прозрачные, тщательно подведенные глаза, а плечи сияли нежным загаром. Видно было, что утром она основательно занималась собой. И Латышев опять подумал, что не заслужил ничего подобного.

– Зачем же руками? Ведь на машинке, наверно, быстрее и легче.

– Hand made. Совсем другая история. А машинка есть. – Девушка указала на бельевой комод, где стояло нечто, что прежде Латышев принял за миксер. – Портативная. – Девушка взглянула на Латышева, извернулась и быстро задвинула открытый ящик прикроватной тумбочки. Внутри тихо звякнули склянки. – Извини, у меня тут, как всегда, легкий бедлам.

– Мне нравится. Очень. – Латышев не видел ничего, кроме коленей девушки, выступающих под нарядной белой, с нежным кремовым отливом тафтой и повторил: – Очень.

– А я тут одним глазом видик смотрю. Погоди, сейчас звук убавлю.

И она принялась искать в шуршащих складках тафты пульт.

Снимая плащ и перекладывая в холодильник продукты, Латышев косился на экран.

– Что это, не узнаю.

– О! Да это же чудо. «Завтрак у Тиффани». – Девушка наклонилась и быстро перекусила короткую нитку. – Ты же знаешь, я любительница мелодрам. – Она хмыкнула и подвинула ткань, освобождая место рядом с собой. – Садись.

Латышев опустился на ковер, стараясь не думать о сердце, которое продолжало тихо ныть.

Девушка, подняв руки к лампе, вдевала новую нитку в иголку, при этом успевая с удовольствием посматривать и на свое отражение в зеркальной двери стенного шкафа, и на экран телевизора.

– Из-за этого тумана темно. Как будто все время вечер. Романтично, правда?

Латышев склонился, начал целовать ее коленки, обтянутые праздничной ломкой тафтой.

– Осторожно! – Она рассмеялась и ласково отстранила его голову. – У меня же иголка в руках. – Латышев вздохнул и подчинился. – И вообще, какие эти американцы странные. Нет, ну ты подумай, не нравятся им, видите ли, печальные концовки! – Она говорила, прелестно гримасничая, понимая, что нравится Латышеву и что он готов хоть целую вечность вот так сидеть, смотреть на нее и слушать ее щебет. – Видишь? – Она ладошкой повернула лицо Латышева от себя в сторону экрана. – Все будет хорошо до тех пор, пока они не вернутся искать этого дурацкого рыжего кота. Хеппи-энд, поцелуй под дождем. Невероятная пошлость! Или вот, например, «Снега Килиманджаро»…

Ее беззаботность и умиляла, и настораживала.

– Господи, о чем ты думаешь… А как же ремонт? Ты все пустила на самотек, не следишь, что там делается?

– Какой такой ремонт? – Она прозрачно посмотрела на Латышева. – Ах, душа моя! Ни один ремонт на свете не стоит моего душевного спокойствия и хорошей мелодрамы. Зачем ездить, нервничать, дышать пылью. Мы все обговорили, подписали договор. – Девушка мотнула головой в сторону комода, показывая, где лежат документы. – Там целая перепланировка квартиры. Они все сделают как надо. Ага. Как в лучших домах… А может, и еще круче. – Она коротко хохотнула. – И вообще, не сбивай меня. Так вот. У автора герой что? – Обескураженный Латышев молчал. – Правильно. Умирает. А в кино? Что делает очаровательнейший Грегори Пек? О, кстати, ты немного похож на него! Так что делает Грегори Пек? Правильно. Счастливо выздоравливает. Вот те на. – И она махнула рукой, насколько позволяла длина нитки. – А где же этот самый катарсис? Где очищающие слезы страдания? – Она опять перекусила нитку, дотянулась до шторы, воткнула иголку, щелкнула пультом, выключая телевизор.

«Странная она, но какая все же славная, – думал, глядя на нее, Латышев. – Однако ведь сколько денег надо, чтобы и евроремонт, и так вот жить в гостинице…» Погруженный в свои мысли, он почти не слушал ее болтовню. Девушка заметила это, ладошкой провела перед глазами Латышева.

– Не думай много, морщины будут. Все просто. Я ведь квартиру продала, в которой мы с бабушкой жили. А квартира была в центре, на Староневском. А купила недалеко отсюда. Двушку. Ничего себе квартирка. Правда, в ужасном состоянии. А денег и на ремонт, и на гостиницу хватило. И еще немного осталось… На винтаж. – Она раскинула руки и упала в белую, шуршащую, сбитую, точно пена, материю. И осталась лежать в ней, похожая на драгоценный цветок в раскрытой подарочной упаковке. Латышев нащупал ступни девушки, начал потихоньку высвобождать их из ткани, гладить и целовать. Она шевельнулась навстречу его рукам. – Ах, если бы ты знал, как я люблю жить в гостинице… Я только догадывалась раньше, как мне это нравится. Отстраненный, праздничный уют, не требующий твоего участия, никакого быта… – Она окончательно выпросталась из тафты, подставляя себя губам Латышева. – Восхитительно… А тут еще гостиница в твоем собственном городе. Ты живешь и гостишь одновременно… – Дыхание у нее начало сбиваться. – Ты вроде и здесь, а вроде и не здесь. Можно вообразить себя иностранкой. Или существом из соседнего измерения. Вроде ты есть, а вроде и нет тебя… И такая свобода от всего… – Латышев задел губами нежную корочку, наросшую на ушибленном колене. – Ах! – Девушка вздрогнула и закрыла глаза.

Латышев провел ладонью по внутренней теплой стороне ее бедра. Увидел желто-лиловый подтек.

– Какой синячище. Это я. Как слон в посудной лавке.

Девушка встрепенулась, взяла руку Латышева, потянула выше. Он промычал что-то, судорожно ткнулся головой ей в живот. И тут у него снова заныло под левой лопаткой. Латышев задержал дыхание, осторожно лег на спину. Прислушался к боли. «Этого еще не хватало. А потом скажут: „Окочурился на молодой любовнице“. Смех и слезы. Вот это будет действительно пошло. Уж лучше как в американском кино, счастливый финал».

– Почему ты остановился? Почему?

Девушка стала нетерпеливо тормошить Латышева, потом обняла его за плечи, потянула к себе.

– Смотри мне в глаза. Смотри не отрываясь. Вот так. Все будет хорошо.

Лицо ее сделалось сосредоточенным и бледным. Глядя прямо в глаза Латышеву, все теснее прижимаясь к нему, она говорила и говорила слова, которые делали смешным всякое благоразумие. И Латышев перестал думать о своей боли.

Вечером они смотрели очередную мелодраму. Девушка облачилась в его белую сорочку, закатала по локоть рукава и теперь сидела по-турецки на полу, косилась то на экран, то на Латышева, то на их общее отражение в зеркальной дверце шкафа и, кажется, воображала себя героиней фильма, сценарий которого создавала сама прямо на ходу.

– Ты была замужем?

– Что? – Девушка удивленно покрутила головой. – Ах, да я и сейчас замужем. Или… – Она подняла к потолку глаза и пошевелила губами, что-то высчитывая. – Скажи, пожалуйста, какое сегодня число?

– Двадцатое.

– О!

На сей раз междометие «О!» Латышеву чрезвычайно не понравилось.

– Это как, собственно, понимать? По четным числам ты замужем? Или наоборот?

Девушка обернулась к нему всем телом:

– Ты сердишься? Необыкновенно! Но только все это лишнее. Кажется, я с позавчерашнего дня свободна. Я и забыла, что нас должны развести.

– Ну конечно. Разве упомнишь, замужем ты или нет, когда работа и ремонт в новой квартире занимают столько времени и сил. Может, и пара сирот при живой матери плачут где-нибудь в Доме малютки?

Он сказал и сам удивился, что ведет себя так, будто имеет какие-то права на эту девушку, будто они уже сто лет любовники, а не три дня как встретились.

– Не сердись, душа моя. Мне и вправду не до того. И вообще, такой брак и браком-то назвать трудно… Я тебе сейчас все расскажу. А ты пока достань еду из холодильника. Я что-то проголодалась.

Латышев начал выставлять на журнальный столик сыр и салаты. Хотел было достать и вчерашнюю бутылку вина, но вспомнил, как мгновенно пьянеет девушка, и передумал.

– Видишь ли, я заканчивала институт, мы были в одной компании. Лёсик после Мухинки уже лет пять как подвизался в разных коммерческих фирмах: богатые заказчики, оформление интерьеров а-ля Зимний дворец, полы в виде аквариума с золотыми рыбками, античные портики в гостиных и прочие извращения этих, которые из грязи в князи, как говорила моя бабушка. А я была влюблена. Не в Лёсика, в другого. В художника. Мы жили вместе то у меня, то в его мастерской. Бабушку, бедную, так огорчало мое богемное существование… – Девушка сокрушенно взмахнула руками. – Так вот за художника-то я и собиралась замуж. Но видимо, в одностороннем порядке. Я была ему и любовницей, и моделью, и домработницей. Обычная история.

Ничего обычного для Латышева в этой истории не было от начала и до конца. Девушка сидела на ковре перед столиком, то и дело поглядывала на экран телевизора и, словно птичка, выбирала маслины из салата. Латышев смотрел на тонкие пальцы, ломающие хлеб, на губы, которые девушка быстро облизывала, снимая крошки, и мучился от ревности. Чувство это было для него новым. Как, впрочем, и другие чувства, которые он узнал в этом номере на девятнадцатом этаже.

– Меня он, судя по всему, любил. И вероятно, даже чуть больше еще тех двух-трех дамочек, которым он уделял внимание в свободное от меня и работы время. И уж точно больше тех еще двух-трех каждый раз новых девиц, которых он перманентно готовил к поступлению в Муху.

Не отрывая глаз от экрана, она вытерла пальцы и рот салфеткой.

– Но ты же почти ничего не съела.

– Разве? А кстати, почему ты вино зажал? Под такой рассказ самое время выпить.

Латышев достал из холодильника початую бутылку, бокалы, опять сел на ковер возле телевизора.

Стекло стукнуло о зубы девушки, и тонкая красная струйка вина потекла из уголка ее рта по щеке на шею, а с шеи – за распахнутый ворот белой сорочки, на грудь.

– Какая же я неловкая! – И она стала промокать шею и пятно на груди салфеткой. – Рубашку твою испортила. Ужас, правда? Пойдешь домой в свитере, эту улику, – она усмехнулась, глядя в лицо Латышева, – вряд ли получится отстирать. А что до моего художника… Знаешь, душа моя, можно быть одновременно и любовницей, и натурщицей, и кухаркой, и даже закрывать глаза на измены… В том случае, конечно, если фамилия твоего избранника, например, Вермеер. А уж этот Вермеером точно не был. Вот я однажды и говорю: «Не могу так больше. Ты с любой девкой готов в лифте перепихнуться». – Видимо, Латышев поморщился, потому что девушка упрямо повторила: – Именно так. «С любой девкой готов в лифте перепихнуться». – Она подлила вина себе в бокал. – Я еще и не такие слова говорю, стоит меня довести. А он преспокойненько отвечает: «Так у меня ж лифта нет. Я живу на первом этаже, сама знаешь. Звони, если передумаешь». А тут как раз Лёсик. Милый, внимательный. Выходи, говорит, за меня замуж. Это был взаимовыгодный союз. Я вроде бы показала нос своему художнику, а Лёсик получил красивое прикрытие.

– В каком смысле? – Латышев мало что понимал в этом сумбуре, так не походившем на его собственную жизнь. Или просто не хотел понимать.

– Разве я не сказала? Лёсик был голубым.

– Знаешь, как-то все это сложно для меня.

– Что ж тут сложного? – Девушка пожала плечами и залпом допила вино. – Он и сейчас голубой, мой Лёсик. А тогда ему как раз светила нехилая должность в комитете по городскому строительству или чему-то там подобному, не помню уже. А у нас ведь как? Все всё знают, но приличия на людях изволь соблюдать. Вот жена и понадобилась, чтобы ходить с ней, со мной то есть, на всякие протокольные мероприятия да на бизнес-тусовки, ну и вообще на случай, если вышестоящее начальство окажется совсем уж строгих взглядов…

– И как же, интересно, складывалась ваша семейная жизнь?

Девушка с шутливым рычанием бросилась Латышеву на шею:

– Вот сейчас загрызу тебя, злюка противный! Прекрасно складывалась! – Она повалила Латышева на пол, сама запыхалась и легла рядом, целуя. – Лучшей подружки у меня в жизни не было. Приятно, когда с мужчиной можно болтать обо всем на свете, и при этом он не лезет к тебе под юбку. Ах нет, душа моя, тебя это не касается! – Она схватила руку Латышева и зажала ее коленями. – Тебе всё можно. Всё. – И она передвинула его руку выше.

Латышев отстранился.

– Рассказывай дальше.

Она послушно кивнула.

– Ну вот. Я перевезла кое-какие вещички к Лёсику на Таврическую, так, формально, для тех случаев, когда мы принимали там гостей, а сама жила с бабушкой. Лёсик покупал мне дорогие шмотки, не в моем вкусе, правда, но что делать, приходилось терпеть некоторые неудобства, там же у них этот, дресс-код, будь он неладен. Но он и просто материально помогал, подкидывал деньжат и на лекарства, и на продукты. Познакомил меня со своим другом. Милым таким консерваторским мальчиком. Только вот к Лёсику он, кажется, не слишком-то был привязан. Даже обидно, правда. Больше пользовался его связями и деньгами. А бедный Лёсик страдал. Однажды сидим у меня на кухне, а он вдруг как заплачет и говорит: «Ты видела, какие у Котьки руки, какие красивые у него руки, я так люблю его руки…» – Девушка хотела сесть, но, помотав головой, опять улеглась возле Латышева. – Я, кажется, немножко опьянела, все кружится. Но дело не в этом. А в том, что тогда именно до меня и дошло, что любовь напрямую никак не связана с полом. И вообще с телом. И даже пространство здесь ни при чем… – Глаза ее теперь изучали какую-то невидимую Латышеву точку на потолке. – И даже время…

Она лежала, раскинув стройные ноги, красивая, отрешенная. Латышев изнывал от желанья и в то же время не мог заставить себя прикоснуться к этому существу, которому и названья он толком не знал.

– И вообще, я не люблю свое тело, оно только мешает…

Латышев протестующе взмахнул рукой:

– Знаешь, еще одного откровения я не выдержу. На сегодня, пожалуй, хватит.

Девушка повернула лицо и посмотрела в глаза Латышеву совершенно трезвыми, сухо блестящими глазами.

– Струсил, да? Струсил? А как же история про развод, разве не интересно?

Презирая себя за малодушие, Латышев подумал, что в этом шикарном подарочном наборе слишком много непонятных и, наверное, ненужных ему вещей. Он шевельнулся, собираясь вставать, но девушка прижалась к нему, обхватила его напрягшиеся плечи.

– Нет! Не уходи! Больше никаких откровений. Честное-пречестное! Просто какое-то время назад мне захотелось все расставить по местам. Привести свою жизнь в порядок. Никаких посторонних. Ничего лишнего. Как в этом гостиничном номере. И потом уже с чистого листа, так сказать, въезжать в новую квартиру. Что в этом такого? Ну в самом деле?

Латышев обмяк, подчинился, обнял ответно.

Девушка прижалась губами к его шее, к впадинке между ключицами, выдохнула, и тело Латышева сделалось вмиг невесомым.

– Вот так. Хорошо. Прежде чем уйти, полюби меня еще хоть немножко.

И она, не глядя, щелкнула телевизионным пультом.

В четверг все было так, как обычно. Девушка болтала без умолку, смешила его, умиляла постоянной готовностью к любви и не срывалась ни в какие депрессивные воспоминания. Иногда, как и в предыдущие дни, звонил ее мобильный. Девушка морщилась, бросалась, как и в предыдущие дни, искать его по звуку и находила в самых неподходящих местах: то в ящике комода, то под подушкой, то в ворохе набросанной в кресле одежды.

На звонки она отвечала довольно однообразным набором фраз: «Не могу. Полно дел». Или: «Созвонимся позже, сейчас не до лирики». Или: «Оставьте меня все в покое». Потом снова засовывала телефон «куда подальше, с глаз долой». Или вовсе отключала на какое-то время. Перехватывая беспокойный взгляд Латышева, отвечала, растягивая в улыбке детский рот: «С работы». Или шутливо: «Один зануда».

Все это могло быть правдой, и все это могло быть ложью. Латышев уговаривал себя не анализировать происходящее, потому что догадки, которые приходили ему в голову, были одна неприятнее, а порой и фантастичнее другой: от настырного влиятельного ухажера, о котором девушка умолчала, до чуть ли не преследования наркомафии. И тогда получалось, что вовсе не на деньги от проданной квартиры она тут шикует уже две недели в фешенебельной гостинице. Вот-вот, вполне в духе ее обожаемых мелодрам… Господи, да такую бесшабашную в любую историю втянуть ничего не стоит!

Латышев, завернувшись в простыню и притворяясь спящим, наблюдал краем глаза, как девушка, бормоча что-то себе под нос, голышом снует по комнате, подхватывая то с кресла, то с полу невесомые нарядные вещицы, как прикладывает их к себе, бегло смотрит в зеркальную дверцу шкафа, примеряя, и улыбается, и качает головой… Наконец она с видимым удовольствием облачилась в его вчерашнюю белую сорочку и некоторое время, помахивая длинными рукавами, стояла перед зеркалом, похожая на печального сказочного Пьеро. А потом, сложив пальцы пистолетиком, выстрелила в свое отражение, пошатнулась и прижала руку к винному пятну на груди.

Перестав дурачиться, она достала из шкафа свое бальное платье, накинула поверх лампы оранжевый платок, чтобы свет не бил в глаза Латышеву, и занялась шитьем.

Латышев поймал себя на чувстве, в котором никогда никому не признавался и которое только лет десять как перестало накатывать на него. Долгое время, оказываясь среди сверстников – сначала в школьной компании, потом в студенческой, потом в компании коллег-врачей, – он ощущал себя подростком, по ошибке допущенным в круг старших. Он принимал участие в умных разговорах, говорил что-то серьезное и значительное, не переставая при этом удивляться, что с ним держатся как с ровней, и радуясь, что обман его остается незамеченным.

Еще некоторое время Латышев, наблюдая сквозь ресницы за быстрыми движеньями иголки в пальцах девушки, размышлял, почему опять, спустя годы, вернулось то странное и беспокойное чувство, а потом заснул по-настоящему.

В пятницу Латышеву показалось, что прожили они с девушкой в этой комнате на девятнадцатом этаже несколько насыщенных лет. И герметичность их существования стала вдруг беспокоить его. Не то чтобы ему чего-то не хватало. Наоборот, всего было с избытком. А возможность безраздельного обладания девушкой, отсутствие необходимости делить ее с жизнью, находящейся за стенами гостиницы, только дополнительно его взвинчивала. Но было и другое: Латышев вдруг испугался, что надоест девушке, что она заскучает и внезапный их роман закончится раньше, чем он решится на радикальные изменения в своей жизни. Он толком и не знал, как ухаживать-то надо за такими барышнями.

Латышев усмехнулся, вспомнив, как дочь Татьяна называла возрастных состоятельных мужчин, обхаживающих красоток. Она называла их «папиками». Отвратительное слово, похожее на кличку для беспородных мелких собак.

Но какое такое «состояние» он мог, собственно, предложить? Квартира и машина останутся у Зинаиды, иначе и быть не может. Дача? Десять соток в карельской глуши и щитовой дом – сомнительная приманка для яркой молодой женщины.

Конец вечера снова прошел у телевизора, который девушка использовала исключительно как приставку к видеомагнитофону. Она удобно расположилась между коленей Латышева, худенькой спиной опираясь ему на грудь, и подпевала:

– «She may be the face I can’t forget…»

Внушительная пирамида из компакт-дисков, сооруженная на уголке телевизионного столика, казалось, вот-вот рухнет.

– А по прямому назначению телевизор ты не используешь?

– Это как же, душа моя? – безмятежно отозвалась девушка, прервав свое мурлыканье.

– Например, для просмотра новостей.

– О! – Девушка выпрямилась и уперла локти Латышеву в колени. – Полагаю, ничего полезного для себя я там не почерпну. Любоваться на мумифицированные дамские головы и стайку малопривлекательных политиков? Сомнительное удовольствие. – Она вернулась в исходное положение, кивнула в сторону пирамиды из дисков: – Уж если становиться овощем, то под руководством более талантливых ботаников. А может быть, тебе не нравится, как я пою? – Она кошачьим движением потерлась спиной о грудь Латышева. – Голоса, конечно, у меня нет. И со слухом, может быть, тоже проблемы. Зато от души. А это, – она опять показала на диски, – это, как восклицала героиня одного романа: «Dahin! Dahin!» Что можно при желании интерпретировать, если ты, конечно, английский в школе учил, как: «Escape!»

– Вот-вот! – Он ухватился за слово. – Завтра собирайся. Поедем куда-нибудь. А то все сидим в этом скворечнике. Куда бы ты хотела?

Девушка вывернулась из объятий Латышева, понимающе улыбнулась и заметила с забавной рассудительностью:

– До завтра еще надо дожить.

Назавтра и вправду все пошло как-то не так. Сначала Зинаида не хотела отдавать машину, скандалила, кричала, что и у нее тоже есть своя личная жизнь, а не только у него, что она все эти дни молчала, а теперь молчать не будет, и что планы на субботу она состроила уже давно, что у нее, между прочим, «есть человек» и не пошел бы Латышев к черту вместе со своей девкой.

При слове «девка» Латышев замер. Наверное, выражение лица его было жутким, потому что Зинаида струхнула, пролепетала что-то про «женское сердце, которое не обманешь», и ключи от машины ему в конце концов отдала.

Чтобы успокоиться, Латышев нарезал несколько кругов вокруг квартала. Вырулил к заливу, остановил машину, ступил на податливый песок прибрежной полосы. Туман, почти неделю накрывавший город, начал подниматься. Кое-где в разрывах проступало неожиданно синее небо. И луч солнца, вдруг срикошетив от стальной воды залива, резанул по глазам Латышева.

Он почувствовал необыкновенный кураж, сел в машину и через несколько минут уже парковался возле гостиницы.

Девушка, так же как и предыдущие дни, возилась на полу со своим платьем. В помещении пахло чем-то отдаленно знакомым, но этот запах заглушал другой, искристый, в пандан погоде, запах дорогих духов.

Она подняла от работы лицо. Макияж сегодня показался ему особенно ярким. Почти вульгарным. А может, дело было в солнце. Его было слишком много в комнате.

– Пожалуйста, задерни шторы.

Голос ее звучал глухо. Никакой еще вчерашней радости не было и в помине.

– Оставь это платье. Мы же собирались за город.

– Разве? – Она заслонилась рукой от яркого света и повторила: – Пожалуйста, задерни шторы.

Латышев прошел в комнату и замер возле окна.

– Господи, да что же это? – Похоже, увиденное сильно его поразило.

– Что? – скорее из вежливости, не поворачивая головы, спросила девушка.

– Что это там, напротив?

– Другой берег. А что, собственно, случилось?

Латышев задернул шторы. Волнуясь, прошелся по комнате, аккуратно переступая чрез платье.

– Господи, я и не знал, что это так близко!

– Что близко? – в голосе ее звучало едва скрываемое раздражение.

– Да берег! Другой берег! – Он скинул наконец плащ и сел у ног девушки. – Понимаешь, это, наверное, потому, что я никогда раньше не видел залив с такой высоты. Мне казалось, что он большой. – Девушка с удивлением подняла на Латышева глаза, и он поспешил объяснить: – Ну ясно, Маркизова лужа, и все же… Когда смотришь с уровня земли, видна только линия горизонта. Да-да, вот отсюда иллюзия бесконечности… Еще в детстве, когда я с родителями ездил, да и потом… Мне и в голову не приходило, что здесь рукой подать.

– Рукой подать… Ах, пусть больших разочарований не будет в твоей жизни.

Только теперь тон, которым говорила девушка, насторожил его. Некоторое время Латышев наблюдал за тем, как сосредоточенно обметывает она внутренние швы на своем бальном платье, а потом осторожно поинтересовался:

– Так мы едем?

– Сегодня вряд ли. – Пальцы ее быстро-быстро перебирали ткань.

Опять зависла пауза, которую девушка не спешила прерывать. Наконец Латышев собрался с духом:

– Скажи, мне остаться?

Девушка, не отрываясь от шитья, пожала плечами.

– Ты кого-то ждешь?

Она ответила уже с отчетливой досадой:

– Может быть. Не знаю. Ах, какое это вообще имеет значение!

Сердце у Латышева ухнуло, заныло тоскливо. Вот оно. Чего-то подобного он ждал все это время. Руки и ноги его сделались тяжелыми. Он опять почувствовал себя неуклюжим, ненужным, старым. Таким, каким он был до встречи с девушкой.

Он поднялся с пола и вышел в коридор. Девушка не остановила его.

На улице было холодно. Ветер с залива разгонял последние облака. Латышев сидел, положив руки на руль, и смотрел в лобовое стекло. День сверкал яркими, такими ослепительно ненужными сейчас красками.

Латышев повернул ключ зажигания и через десять минут уже был дома.

До вечера он пролежал в бывшей Татьяниной комнате, уткнувшись лбом в жесткую спинку дивана. Дважды заглядывала Зинаида. В первый раз не то спросила, не то констатировала со злорадством:

– Что, отставку получил?

Спустя несколько часов, заглянув и обнаружив Латышева все в той же позе, только фыркнула.

На фоне общей, волнами накатывавшей боли ноющую боль под левой лопаткой он почти не различал. Так он лежал, время от времени засыпая и почти тут же снова просыпаясь.

Встал задолго до рассвета, трудно распрямил тело. Подошел к окну, с отвращением посмотрел на сплошную стену дома напротив с темными еще окнами. Вернулся, опять лег.

Потом он слышал, как демонстративно шумно ходила по квартире Зинаида и как хлопнула за ней входная дверь. Потом еще несколько раз засыпал и просыпался. А потом зазвонил мобильный.

Первой его мыслью было не отвечать на звонок. И даже не смотреть на высветившийся номер. Но он подумал, что могут звонить из больницы, и встал.

– Ах, душа моя, только не бросай трубку и прости, прости за вчерашнее. Не знаю, что на меня нашло. Из-за солнца, наверное. Но знаешь, я совсем не могу без тебя, не могу…

Латышев не стал анализировать, чему лучше приписать резкие перепады настроения, которым была подвержена девушка: перенесенной в детстве психической травме, алкоголю или наркотикам. Все это уже не имело никакого значения. Он быстро оделся и вышел из дому.

За прошедшие сутки тело ее сделалось еще легче. Так ему показалось, когда он, истосковавшийся, подхватил девушку на руки.

Было около шести, и закат пылал во все окно, предвещая на завтра ветреную погоду.

Девушка лежала неподвижно, вздохами отвечая на ласки, и тело ее светилось сквозь слой цветочной, горьковатой на вкус пыльцы. А может, все это Латышеву только казалось.

Когда за окном стемнело, Латышев заснул. Сначала сон его был легким и счастливым, и левой стороной тела он продолжал чувствовать тепло, исходившее от девушки. Постепенно тяжесть стала наваливаться ему на грудь. Несколько раз он пробовал проснуться, вынырнуть, но тяжесть не позволяла этого сделать. Наконец последним усилием он открыл глаза.

В комнате было душно. Горел ночник. Девушка, обхватив колени руками, сидела в изножье кровати. Просто сидела и смотрела на него. От этого взгляда Латышеву стало не по себе.

– Что? Что случилось? – Он вытер ладонью мокрую шею. – Как душно.

– А меня знобит.

Она передернула плечами под пестрой цыганской шалью, отвернулась и теперь смотрела в темное окно. И Латышев тоже посмотрел в окно и увидел зеркально повисшую в пустоте комнату, себя и девушку.

– Как же это все унизительно…

– Что унизительно? – Сердце колотилось у него в самом горле.

– Что с людьми так можно.

– Господи, да как «так»?

– Зарывать. Ведь это, в сущности, дико. С обыденной точки зрения, по крайней мере. Вот только что человек любил. Ты еще все помнишь, его всего… – Латышев поежился и натянул на голое тело простыню. – А потом человека берут и зарывают. Как животные зарывают… – она усмехнулась, – …отходы своей жизнедеятельности. Вот так, лапкой. – И она поскребла пальцами по простыне.

Латышев сел в кровати, подумал: «Хоронит она меня, что ли?» Через силу обнял девушку, прижал к себе.

– Не слишком-то романтично для такой утонченной особы, правда? – Он гладил ее по волосам и видел свои чуть дрожащие руки.

Она встрепенулась:

– Ах, что ты, душа моя! Наоборот, все очень даже романтично. Это-то все и объясняет. Такой перевертыш. Низ и верх меняются местами. Черное становится белым. Понимаешь? – Девушка притиснулась ближе к Латышеву. – Там… – Она заговорщицки показала глазами на окно. – Тамсовершенно все равно. Ты же знаешь это, ты же врач. Мы тоже продукт жизнедеятельности, отходы, проще говоря. Не так-то легко примириться с этим, правда? Человек, тело, оболочка – это, оказывается, просто то, что остается от… – Она замялась, подбирая слово. – …от того, что там. – И она снова мотнула головой в сторону звездной тьмы за окном. – Это как раз и дарит надежду. Понимаешь?

Латышев коснулся губами лба девушки.

– Да у тебя и в самом деле жар.

Она рассмеялась, скинула шаль и забралась под простыню к Латышеву, стала тормошить его.

– Ерунда. Это от любви. Ты разве не знал, что от любви так бывает? Не знал? Что-то вроде лихорадки. Зато грудь всегда остается прохладной. Хочешь проверить? Хочешь? Не будь таким серьезным, по глазам вижу, что хочешь. Ну вот, хорошо… А если надо согреть руки, то это вот здесь, здесь… Горячо, правда? А потом мы будем смотреть какое-нибудь славное кино по видику, а потом ты пойдешь домой, потому что и мне, и тебе завтра на работу, и вообще, как здорово, ведь у нас настоящий роман, и спасибо тебе, душа моя, спасибо…

Утром после обхода Латышев позвонил девушке. Телефон в гостинице не отвечал. «Так ведь работа!» – огорчаясь, вспомнил он.

По мобильному тоже долго не удавалось дозвониться. Механический голос сообщал, что телефон отключен или находится вне зоны доступа. Часа через два, когда Латышев совсем извелся от беспокойства и ревности, она взяла трубку:

– Ну что ж ты шумишь, душа моя. У нас собрание только закончилось. А директор не выносит, когда мобильники звонят.

– Я буду в шесть.

– Ах нет. У меня бездна дел. И еще надо на новую квартиру заскочить. Там уже все идет на коду. Прежде созвонимся, хорошо?

Это было совсем не хорошо, но Латышев согласился и хотел уже отключить телефон, когда девушка быстро сказала:

– Я люблю тебя, люблю.

Латышев хватанул ртом воздух, не нашелся с ответом, которого, впрочем, никто не ждал, и потом еще минуту стоял возле окна в больничном коридоре с прижатой к щеке трубкой.

Остаток дня он провел как в чаду. Балагурил с молодыми сестричками, а Ксению Семеновну доводил до слез обращением «милая».

Было начало шестого, когда Латышева вызвали в приемный покой: по «скорой» доставили женщину и требовалась его консультация.

Он легко, через ступеньку, сбежал на первый этаж, быстро миновал длинный коридор между двумя отделениями, мысленно взмолился, чтобы это был не его случай, потому что сегодня ничего, ничего плохого произойти не должно ни с кем, и толкнул матовую стеклянную дверь.

Навстречу ему, испуганно моргая, поднялась из кресла молодая женщина. Латышев ободряюще улыбнулся и приступил к осмотру.

Случай действительно оказался не его. Латышев благодарно пожал холодные пальцы женщины, велел дежурной медсестре вызвать хирурга и с улыбкой обернулся к пожилой санитарке Валечке, которая орудовала мокрой шваброй возле батареи.

– И что ж это они сюда что ни попадя суют, – ворчала Валечка, скидывая на пол посторонний предмет, засунутый между батареинами. – Подожди, говорят, кто-то обронил, пусть полежит, авось спохватятся, так сколько можно терпеть беспорядок…

Валечка уже взмахнула шваброй, когда Латышев отстранил ее и, продолжая по инерции улыбаться, поднял невесомую, теплую на ощупь вещицу.

– Что вы, доктор, зачем же, я все сама уберу… – засуетилась Валечка. Потом, увидев лицо Латышева, испуганно прошептала: – Петр Сергеич, больше не будет такого, честное слово, не переживайте вы так…

И она выхватила из руки Латышева, скомкала и бросила в мусорное ведро маленькую нежно-малиновую перчатку.

Перчатка, описав коротенькую дугу, бесшумно упала в ведро и стала расправляться, как живая.

– Позовите Ксению Семеновну. Быстро. – Латышев, продолжая смотреть на перчатку, тяжело опустился на стул.

Через несколько минут, проклиная подворачивающиеся на скользком линолеуме каблуки, вбежала Ксения Семеновна.

– Пожалуйста… – Латышев не слышал ничего, кроме шума собственной крови в ушах, и поэтому говорил очень громко. – Пожалуйста, найдите мне историю болезни той женщины, ну, той, помните, неделю назад, которая убежала…

Ксения Семеновна понимающе кивнула, ринулась в соседнее помещение и через минуту положила на стол два тонких листочка с вклеенными результатами анализа крови.

– Клинический был ни то ни сё. Они дополнительное исследование провели. Лейкоцитарная формула… Вот.

Латышев скользнул глазами по цифрам и вдруг, холодея, почувствовал, как где-то, во вне, открылась дверь…

…Похожее с ним уже было. В детстве, в конце июля, в лесу под Выборгом.

Он заблудился, и нашли его только ранним утром следующего дня. И о том, что было ночью, он никогда никому не рассказывал, втайне надеясь, что все ему примерещилось.

Стемнело. Вдоволь накричавшись и наплакавшись, он примостился в развилке между двумя стволами и начал уже задремывать, когда случилось это: звуки будто отключили, всё до единого листочка замерло, а потом где-то снаружи открылась дверь, и по лесу прошел тихий вздох. И в тот же миг земное кончилось и все стало другим…

…Дверь, как и все предыдущие дни, была открыта. Латышев стукнул и вошел. В изголовье кровати горел ночник. Девушка охнула и натянула одеяло до самых глаз.

– Ты почему же не позвонил?

– Телефон разрядился.

Латышев скинул в прихожей плащ и прошел в комнату, успев боковым зрением заметить выдвинутый нижний ящик прикроватной тумбочки, полный каких-то склянок. Он встал спиной к кровати, а лицом к заливу, окруженному почти до самого горизонта прибрежными огнями, похожими на закинутую рыболовную сеть.

Он видел отраженную в окне комнату и девушку, которая, неловко свесившись с кровати, пыталась задвинуть ящик. Наконец, предательски звякнув, ящик поддался, и девушка устало откинулась на подушку.

– Сердишься? Не сердись. Пожалуйста, не сердись. Я пришла такая измученная. И вообще, тебе, наверное, лучше уйти. Выгляжу я ужасно.

– Какое это теперь имеет значение?

– Что значит «теперь»? – голос ее подломился.

– Какое значение имеют все эти мелочи после того, что ты мне сказала сегодня? Или уже забыла?

– Разве такое забудешь… Видишь ли, сначала я хотела сказать, что нам лучше расстаться. А потом не выдержала и сказала, что люблю тебя. Правда. Сама не знаю, как это вышло. Ты все еще сердишься?

Латышев смотрел в окно, туда, поверх сетки огней, где на месте бесконечно удаляющегося горизонта он видел отражение девушки.

– Ты и без своей косметики очень, очень красива. Но если хочешь, просто погаси свет, – не поворачиваясь, сказал Латышев.

Девушка выпростала из-под одеяла тонкую руку и нажала кнопку выключателя.

– Разве ты не ляжешь?

Латышев начал медленно раздеваться, чувствуя бездонные восемнадцать этажей пустоты под своими ступнями. Потом это чувство отодвинулось, и тьма внутри Латышева стала наливаться светом. Это было трудно, и это надо было удерживать. Но вскоре свет начал вытеснять все остальное. И наконец ничего, кроме света, в Латышеве не осталось. И он едва не заплакал от счастья, услышав, как девушка подвинулась в кровати, освобождая для него место.

Лёсику Латышев позвонил, когда все уже было кончено. Телефонный номер искать не пришлось. Еще раньше, в гостинице, когда девушка начала впадать в забытье и надо было перевозить ее в больницу, Латышев, собирая вещи, обнаружил в верхнем ящике тумбочки оставленную на самом виду записную книжку со всеми телефонами, которые могли ему пригодиться. Страничка с мобильным телефоном Лёсика была заложена карманным календариком, в котором оказались зачеркнутыми тринадцать дней октября и две ноябрьские недели. Первый день был днем их встречи в магазине, а последний – последним днем, когда она еще могла держать в руках карандаш.

Сначала Лёсик долго не понимал, кто ему, собственно, звонит по номеру, предназначенному исключительно для близких, после не верил, думая, что это глупый розыгрыш, а когда и понял, и поверил, шумно всхлипнув, сказал, что будет через час.

Все это время Латышев сидел за рабочим столом у себя в кабинете, спиной к ослепительному солнечному полдню, занявшему собой все окно, и старался не знать о том, что происходит сейчас, а может, еще не происходит, а только будет происходить в прозекторской.

Лёсик оказался моложавым ухоженным мужчиной. Сбросив кашемировое пальто вместе с накинутым поверх него белым халатом на лежак возле двери, он неуверенно двинулся в сторону Латышева, спохватился, вернулся за халатом, натянул его поверх пиджака, сразу уменьшился в размерах, рухнул на стул, и крупные слезы безостановочно полились по его гладко выбритому мучнистому лицу.

– Как все это нелепо, доктор… Я ее муж. То есть мы совсем недавно развелись. Но это ничего не меняет. Я все сделаю, как положено. С разводом – это, знаете, была ее инициатива. Мы жили порознь, но договорились, что сохраняем брак, пока это будет нас обоих устраивать. – Латышев не выказал ни малейшего интереса к последней фразе, но Лёсик зачем-то пояснил: – Стандартной ситуацию не назовешь, всякое в жизни бывает… И вот как-то она звонит и говорит, что встретила человека, и что они решили пожениться, и все у них по-серьезному…

– Когда это было?

– Когда? – Лёсик удивился необязательному вопросу, посмотрел в спокойное лицо врача. Ответил, раздражаясь: – Ну, если это важно…

– Это важно, – без всякого выражения подтвердил Латышев.

– Хорошо. Простите, доктор, я сам не свой. – Лёсик всхлипнул. – Первый раз она позвонила в начале лета. И я сказал, что, может, не надо спешить, у тебя же всегда семь пятниц на неделе. Но в августе мы встретились, и она снова заговорила о разводе. Она шикарно выглядела. Я порадовался за нее. Ведь ей не очень-то везло в личной жизни. А тут… Глаза у нее светились совершенно по-новому. Знаете, как это бывает, когда идешь по морскому дну, и вдруг под ногами внезапный обрыв, и глубина… Испуг и восторг. Вот такой у нее был взгляд. Это притягивало необычайно. И одета она была изящно и по-летнему ярко, в своем любимом стиле конца пятидесятых. На нее все обращали внимание. Впрочем, на нее всегда обращали внимание… Но теперь такая внутренняя свобода в ней появилась, такой полет, что я даже позавидовал. Хотя, знаете, того, что автомобилисты называют «сцепкой колес с дорожным покрытием», у нее никогда не было. Она сама так и говорила: «Живу абы как. Присев на жердочку». Все, что связано с бытом, с социалом, необычайно ее тяготило. Квитанции на квартплату копились у нее по полгода только потому, что ей, видите ли, тошно идти в сберкассу и стоять в очереди. А потом, естественно, не хватало денег на оплату. Тогда она звонила и со смехом сообщала, что мне пора исполнять свои супружеские обязанности. Счета, страховые полисы, посещение районной поликлиники, протечки труб, ремонт – все это было не по ней. Однажды нелегкая занесла ее в собес. Это было после смерти Екатерины Ивановны, ее бабки. Собственно, она пошла туда, как она выразилась, «из уважения к покойнице», получить какие-то похоронные гроши, «раз так положено». Потом хохотала до слез. «Представляешь, – говорит, – коридор узкий, духотища, огромная очередь, в основном пожилые люди, все чего-то ждут, высовывается из двери крепенькая, как табуретка, тетка и спрашивает: „Кто тут последний на погребение?“». Конечно, она плюнула и сбежала…

Лёсик говорил и не мог остановиться. Молчание Латышева было необъятной горой, которая с готовностью подставляла себя под безудержный камнепад его слов, поглощала их и становилась все больше.

– Ее квартира напоминала букет засохших цветов. Все хрупко, ненадежно, на живую нитку, дунешь – и не станет… Господи, какие вещи вспоминаются. Простите, доктор. Как теперь говорят, гружу вас…

– Она болела? Обращалась к врачам?

– Нет. Не помню. Обычные сезонные простуды. Правда, когда умерла Екатерина Ивановна… – Лёсик ахнул и поднял на Латышева белесые глаза. – Тоже от лейкемии умерла, кстати!.. Так вот, она рассказала тогда, что в детстве – она сказала, ей было лет одиннадцать-двенадцать, – у нее обнаружилась та же болезнь… Незадолго до того погибли ее родители, и у нее было нервное расстройство, и сначала все думали, что эти головокружения и слабость – от стресса, да еще переходный возраст… А потом начались носовые кровотечения. Вот так все и выяснилось. Она сказала, что ее долго лечили, что ей было очень-очень плохо, так плохо, что она даже хотела умереть, что она облысела от химиотерапии и потом, когда ее выписали из больницы, долго ходила в платочке, пока волосы совсем не отросли. И еще сказала, что ни за что на свете она больше такого не перенесет, ни за что… Но честно говоря, про болезнь я не очень-то ей тогда поверил. Думал, на нее смерть бабки так подействовала. Думал, хочет, чтобы ее пожалели еще больше. Она ведь такая впечатлительная и фантазерка. – Заметив, что перепутал прошлое и настоящее времена, Лёсик беспомощно вздохнул и шелковым платком промокнул лицо. – Значит, все эти годы был период ремиссии? Так это, кажется, называется?

Латышев смотрел на свои тяжелые руки, лежащие поверх стола, и молчал.

– И еще знаете, что она мне сказала тогда, в августе… – Лёсик снова удивленно моргнул припухшими от слез веками. – «Как хорошо, – сказала, – у меня будто груз с души упал, нет больше этой чертовой зависимости, этой неопределенности. Не надо мучиться и гадать, когда все случится, а можно наконец-то жить совершенно спокойно и свободно». Такая странная была фраза. Я тогда решил, что это о ее любви и о замужестве. Просто у нее все чувства, все переживания были… как бы это сказать… форте… Вообще, она казалась ребенком, случайно впущенным во взрослую жизнь…

Латышев встрепенулся:

– Да-да, вот именно, как же я сразу не догадался… – и тут же махнул рукой: – Простите и, пожалуйста, продолжайте.

– Я спросил, кто он, ее избранник. Она рассмеялась слову «избранник» и ответила, что он тот, о ком она только мечтала, и всё все в свое время узнают, а сейчас она занимается продажей бабкиной квартиры, потому что они с будущим мужем решили покупать недвижимость где-то в Испании или в Италии, не помню уже, какую страну она тогда назвала. А я сказал, как это глупо – лишиться собственного жилья, мало ли что в жизни бывает… И тогда она сняла коротенькие лайковые перчатки – она любила и летом щеголять в перчатках, – взмахнула ими, точно собиралась бросить вызов, и заявила, что теперь наконец-то все наверняка и никаких осечек больше не будет. – Лёсик улыбнулся и повторил один из присущих девушке характерных жестов. Потом снова поник, зажал коленями руки и так сидел какое-то время, тихонько покачиваясь. – Как странно, доктор. Она же привыкла, чтобы вокруг нее всегда был народ. Ведь она, кроме того что просто прелесть, – Лёсик опять сбился на настоящее время, – она же и прекрасный дизайнер. В ее вещах столько фантазии и шика… Просто ей было всегда лень думать о настоящей карьере. Так… крутилась. «Ленфильм» да частные заказы. И вот все начали звонить мне и спрашивать, куда она запропала, замужество, мол, еще не повод раздружиться со всеми. На мой вопрос она хмыкнула и сказала, что ей просто скучно. «Не о чем разговаривать» – так она выразилась. А она вот что… Я не думал, что у нее хватит духу вот так.

На этой фразе Латышев закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

…Пока еще позволяли силы, девушка, полусидя в кровати, или обметывала очередной радостно-яркий шелковый шарфик («для приятельницы»), или рисовала фломастерами в блокноте диковинные, похожие на цветы платья – и ничего, ничего не говорила о болях, мучивших ее. Она, не спрашивая, что именно пьет, глотала анальгетики. И лишь однажды ночью, когда Латышев, обнимая спящую девушку, сам не понимая, что делает, провел пальцами от впадинки между ее ключицами дальше, по грудной кости, к низу живота, обозначая линию будущего вскрытия, она вдруг шевельнулась, сжала его руку и сказала тихим ясным голосом: «Не думай об этом».

– …Что же теперь делать, доктор? Что же теперь делать?

На этой уже неоднократно повторенной Лёсиком фразе Латышев очнулся. Руки его дрогнули, тяжело проволоклись по столу. Хрустнув ключом, Латышев достал незапечатанный конверт.

– Это вам от нее. Здесь все сказано, что и как надо делать. Я перевез из гостиницы вещи. Вам отдадут. – Латышев встал. – Примите мои соболезнования. И простите, у меня сейчас обход.

Начало декабря было сухим и морозным, а в день похорон, вышибая горячую слезу, дул ветер с залива. Народу проститься пришло много. Чьи-то лица казались Латышеву знакомыми.

Люди собирались во дворе перетекающими друг в друга группами и, словно подхваченные порывами ветра, то ускоряя, то замедляя движение, перемещались все ближе и ближе ко входу в морг. У входа опять происходила заминка, но полое пространство всасывало людей, потому что весь земной воздух оставался снаружи, и сколько бы человек ни вошло, помещение казалось пустым и гулким.

В узкое окно морга Латышев видел, как из машины вышел Лёсик, как мялся, неуверенно прощупывая ледяную корочку черными лаковыми ботинками на тонкой подошве, и ждал, пока шофер подаст ему с заднего сиденья букет белых лилий.

«Надо же, внутрь на машине пропустили», – по инерции удивился Латышев и так же по инерции стал наблюдать, как Лёсик плавно, словно танцуя на скользком асфальте, движется к моргу.

Когда Лёсик вошел, толпа провожающих раздвинулась, освобождая дорогу, потому что он был хоть и бывшим, но мужем покойной и как бы главным лицом. Заметив Латышева, Лёсик удивился, качнулся в его сторону. Однако Латышев то ли намеренно, то ли случайно отвернулся к запотевшему от людского дыхания окну.

Он стоял особняком, сутулый и худой, похожий на вытянувшегося за лето подростка. Его с беглым любопытством оглядывали. В этом однородном сообществе знакомых друг с другом людей только его никто не знал.

Иногда Латышев поворачивался от окна, и взгляд его недоуменно скользил сначала по выложенным белой керамической плиткой стенам морга, похожим одновременно на стены блока общепита, общественной бани и общественной уборной, потом с тем же недоумением перетекал на жмущихся друг к другу людей и примятое цветами платье из тафты.

Когда он закрывал глаза, картинка исчезала, оставался только праздничный запах, идущий от свежего лапника, разбросанного на полу.

Он ушел, не дожидаясь окончания церемонии. Ветер унялся, небо сделалось мутным, беспросветным. Возле подземного перехода на Латышева опять нестерпимо пахнуло хвоей. Там разгружали машину с елками.

Content

Наталия Соколовская
ВИНТАЖ
Повесть