Михеенков Сергей Егорович

Обратная сторона радуги

И все-таки это ложь,

будто время исцеляет раны.

Малькольм Лаури

Он

Утро было тихое и прохладное, и, когда Вадим Карицын вышел из общежития, придержав на собою дверь, чтобы она не стукнула и не загремела стеклами, которые при этом, казалось, вот-вот должны были вылететь, брызнуть на серый бетон крыльца, что всякий раз вызывало у него боль в затылке и заставляло морщиться и думать о своей неустроенности, когда он вышел, солнце еще не вырвалось из-за низких облаков, нависших над рекой и домами, оно лишь угадывалось по мутному зареву, едва пробивавшемуся через эти облака и словно цеплявшемуся за корявые сучья подрезанных деревьев.

Он огляделся, постоял немного на крыльце, потом неторопливо сошел по неровным выщербленным ступенькам вниз. Улица была пустынной в этот ранний час. Он вытащил из кармана часы: времени до переговоров оставалось еще достаточно. Вадим решил просто не спеша пройтись до телеграфа, может быть, спуститься к Оке и там истратить запас времени: послушать, как ревут в тумане возле причала моторные лодки, поговорить с кем-нибудь из паромщиков или матросов, покурить, глядя, как движется у ног вода, облизывая острые камни и выкрашенные голубой краской борта катеров. Он любил все это. Любил как-то неосознанно, словно некое воспоминание.

Он сунул в карманы плаща холодные ладони, поежился, чувствуя губами тяжелую влажную прохладу, плывущую на город с Оки, и медленно пошел к площади.

Домой он звонил редко, но регулярно: один раз в месяц. Автомат проглатывал монеты, загоралось табло; он набирал номер и, обычно недолго, ждал. Трубку чаще всего снимал отец и сразу говорил: «Это ты, сын? Здравствуй! — и, видимо, не отнимая ее от уха, кричал: — Катя! Катя! Да где же ты! Скорее! Вадик звонит!» Где-то в глубине дальней комнаты или в ванной вскрикивала мать, а отец молча дышал в трубку и ждал ее. Чуть погодя говорил: «Вадим, сынок, говори — передаю трубку маме. Я потом».

Разговоры с родителями производили на него самое различное впечатление. Но чаще всего они заканчивались тем, что Вадим начинал мучительно скучать по дому и нетерпеливо ждал, когда на черном стекле автомата вспыхнет наконец предупредительная фраза: «До конца разговора осталось 30 секунд», чтобы в эти оставшиеся секунды не говорить уже ни слова, чтобы поскорее пропали вдали родные голоса, повесить трубку, выйти на улицу и облегченно закурить, глядя, нам мимо снуют туда-сюда машины и люди.

Он вышел на площадь и остановился. По-прежнему было прохладно, и он поднял воротник плаща.

Из-за газетного киоска, где он всегда покупал сигареты и абонементным билеты для проезда в троллейбусе, вышла молодая женщина и, мельком взглянув на него, как смотрят друг другу в глаза прохожие, если они молоды и красивы, прошла мимо. Черт возьми… Он обернулся и почти крикнул, выбросив вперед руку:

— Девушка! Постойте! Да постойте же!

Она остановилась. Карие глаза удивленно глянули на него из-под коричневой вязаной шапочки, ресницы нетерпеливо и вопросительно вздрогнули, женщина словно спрашивала: «В чем дело? Что вам угодно от меня?»

— Галя?

Ресницы снова вздрогнули, но не так, как мгновение раньше.

— Вы... Вы Галя?

Женщина усмехнулась. Но не уходила, она по-прежнему смотрела на него удивленно и чуточку смущенно. Она молчала.

— Простите, — медленно проговорил он и, отвернувшись, полез в карман за сигаретами. Пальцы дрожали, сигареты ломались, крошились, и, чтобы женщина не заметила его волнения, он сунул в карман и другую руку. — Простите. Я ошибся. Но вы так похожи. Трудно поверить, что вы… не она…

Женщина снова усмехнулась. Она не уходила. Почему она не уходит, думал он, сжимая

в кармане пачку сигарет; он боялся посмотреть ей в лицо, потому что сходство было поразительное. Вадиму хотелось говорить с ней, узнать хотя бы ее имя, может быть, проводить ее и по дороге рассказать о Гале. Вдруг возникла такая необходимость. Чтобы освободиться от мыслей о ней. Но вместо этого он вытащил из кармана сигареты и предложил женщине.

— Простите, я не курю, — сказала она и быстро пошла прочь.

Торопливые шаги уже потерялись в переулке, когда он наконец окончательно справился с собой. Ему снова захотелось увидеть ее. Хотя бы издали. Не может быть, думал он, тиская в пальцах незажженную сигарету и просыпая рыжий табак на носки замшевых ботинок, на сырой асфальт. Почему она так долго не уходила? Ведь могла бы просто повернуться и уйти. Почему так пристально разглядывала меня? Мне нужно было сказать ей еще что-нибудь. Хотя бы что-нибудь... Глаза... И голос... Он попытался вспомнить ее голос, она сказала: «Простите, я не курю», — так она сказала, когда он вытащил сигареты и предложил ей. И голос был похожим.

А через несколько минут, стоя перед стеклянным дверями телеграфа, он уже был уверен в том, что это была все же не Галя, что он просто устал — показалось. Обычное явление. Опять ведь всю ночь не спал… Голова все еще болит... И наверное, есть температура. Черт знает, что может померещиться в таком паршивом состоянии. Надо отдохнуть. Уехать куда-нибудь. Попросить у шефа командировку, старик не откажет любимому ученику, и уехать на недельку-другую к черту на кулички. Но чем больше росла в нем уверенность в том, что там, на площади, была не она, а какая-то другая, похожая на нее женщина, чем весомее становились доводы, подтверждающие это, тем навязчивей становилась мысль о ней самой, о Гале; он чувствовал, что от воспоминаний о ней отвязаться уже невозможно, но ничего с собой поделать уже не мог. В памяти всходили и всходили, наплывали, как туман с Оки, пронизывая его насквозь, ее карие глаза, сегодняшние, и те полузабытые, казавшиеся полузабытыми.

Его несколько раз толкнули в дверях. Пожилая женщина в меховой накидке обдала запахом резких духов и пудры и что-то прошипела ему в спину. Он обернулся и рассеянно посмотрел в злые глаза, настороженные, застывшие в ожидании, что им ответят тем же. Но он лишь сказал:

— Простите.

— Молодой человек, отошли бы в сторонку. — Беленький старичок, очень похожий на отца, почтительно приподнял фетровую шляпу, но в голосе его была твердость и настойчивость. — Я к вам обращаюсь, да, да, именно к вам, молодой человек. Вы мешаете людям!

— Простите, — снова ответил он и, пропустив беленького старичка, чем-то похожего на отца, сунул руки в карманы плаща и, сгорбившись, стал подниматься по ступенькам, от которых пахло краской и цементом после недавнего ремонта. Я мешаю людям... Чепуха. Я мешаю... Вадиму хотелось догнать старичка и заглянуть ему в рассерженное лицо; может быть, в его чертах, в извилинах морщин он найдет хотя бы намек на то, что мучило его все эти годы, но мысль о том, что и здесь он тоже, пожалуй, опоздал, как опоздал там, на площади, и еще когда-то, значительно раньше, остановила его, тем более что старичка действительно уже не было на лестнице, ни у окон, где клиенты оформляли заказы на переговоры или меняли монетки для автоматов. Вадим вошел в кабинку.

В то лето их строительный отряд работал в деревне. Строили школу. Вернее, достраивали. Сдать ее нужно было к началу учебного года, спешили и на одном из собраний решили: работать по двенадцать часов в сутки. Прораб вначале запротестовал, но его убедили, что если работать по восемь или даже десять часов, то к первому сентября

объект они не сдадут.

— А пупки не развяжутся? — поинтересовался, соглашаясь с ребячьими расчетами, прораб.

— Не развяжутся, — угрюмо ответили уставшими голосами студенты, и больше прораб разговорами о двенадцатичасовом рабочем дне их не теребил.

Вечером, возвращаясь из столовой, валились на раскладушки и засыпали прежде, чем касались головами подушек. По выходным отдыхали: до полудня спали, потом половина отряда уходила на речку, а половина, пообедав, снова погружалась в сон.

Однажды в очередное воскресенье их разбудил председатель колхоза и попросил хотя бы до обеда поработать на сене. Разбудил ни свет ни заря, и поэтому некоторых пришлось поднимать с постелей вместе с подушками, а двоих и вовсе оставить.

— Ладно, оставьте их, — сказал командир отряда, когда побежали уже за ведрами с водой, — пусть спят.

Вадим и еще двое ребят попали на стоговку. Их высадили в поле за фермой, а остальных увезли на дальние луга.

— Ну, студенты, не подведите, — сказала им бригадирским голосом высокая смуглая женщина, стоявшая возле начатой скирды. — Наш батальон, как видите, женский — тяжело. Так что надеемся на вашу мужицкую силу. Мы вас для этого у председателя и просили. Чтоб поздоровше да поухватистей выделили...

— Это в каком смысле? — спросил кто-то из ребят, и в пестрой женской толпе сразу отозвались хохотом.

— Вот черти языкастые!

— А востры ли на работу?

— В каком, говорите, смысле? — переспросила бригадир и стала не спеша перевязывать платок, потуже стянула зеленые выгоревшие косячки под тяжелым узлом на затылке. — А вот, ребятки, в каком: видит вилы, с длинными что черенками? Ну так вот, станете внизу и будете подавать сено вверх. Понятно? Работа самая тяжелая.

— Что ж у вас в колхозе стогометателя нет, что ли?

— Есть стогометатель, как же нет. Только один в пойму уехал, там самый покос у нас, а другой поломался. Все? Вопросов больше нет?

Они стояли внизу, брали сено на вилы и большими охапками подавали наверх, там женщины ловко принимали их тяжелые навильники и укладывали, прихлопывая и поправляя граблями, подзадоривая студентов:

— Давай-давай, ребятёшь!

— Не скучай, веселей подавай!

— Будет теперь что вспомнить! А то в деревне пожили, а на сенах и не побывали бы!

— Девкам своим городским расскажете, как сено в деревне сладко пахнет!

— Так ведь и девки наши слаще городских!

— Верно, слаще! Гладкие да румяные!

Работали с азартом. Вначале было тяжеловато, но потом появилась сноровка, кое-что подсказали женщины; нужно было просто поудобнее взять очередной навильник, чтобы не рассыпать на подъеме, и не спеша поднимать его вверх, плавно перехватывая по гладкому отполированному мозолистыми крестьянскими руками черенку, к скирдоправам, а уж они знают свое дело.

Когда солнце поднялось высоко над полями и зависло там, поднимая зноем острые гвоздики пробивающейся из-под сухой дебелой кошенины робкой отавы, к стоговщикам свернула с большака машина и запылила по проселку, подпрыгивая на ухабах и гремя бортами, будто там везли дрова.

— Бабы! Ба-бы! — закричали сразу сверху несколько голосов. — Никак харчи везут!

— Везут!

— Эй, ребята! Бросайте вилы, ловите нас!

— Расстаралась она, ловите ее, метлу раздерганную! Им для ловли помоложе надо!

— И то правда, подруг.

— Рты-то не больно разевайте — не телевизор. Стали тоже...

Молодые с визгом, а пожилые молча съезжали по крутому боку скирды и потом, оглядываясь на парней, проворно выбирались из копешек рыхлого сена, которое не успели подать наверх, торопливо поправляли подолы и платки и тихонько посмеивались друг над дружкой.

— Галя! Ну, не бойся же! — Бригадирка выбирала из складок платка цепкие сенины и пристально смотрела на вершину скирды: там стояла девушка, точно так же, как и она, повязанная платком и такая же смуглая, она уже раза три подходила к краю и все никак не решалась броситься вниз вслед за другими.

Вадим зашел за скирду, он видел над собой лишь наплывающие белые перья облаков и время от времени выглядывающую смуглую головку девушки, крикнул:

— Не бойтесь! Прыгайте! Прыгайте — я поймаю!

— Прыгай, Галька! — закричали ей снизу сразу несколько голосов.

— Сигай, девка! Эх, душа куриная!

— Давай, Галинка! Не робей! Они, видать, и вправду ребята ничего — ухватистые!

Так же дружно рассмеялись.

— Мама! — крикнула девушка, и в этом ее «мама» слышались беспомощность и вопрос.

— Давай уж, не съест, поди, — сказала бригадирка и строго посмотрела на Вадима. — Гляди, студент, не урони мне девку. Раз напросился, гляди...

Он кивнул и почувствовал, что краснеет.

Ойкнув, девушка скользнула по крутобокой скирде, только ветер зашумел в ушах. Вадим отступил на шаг и ловко поймал ее, легкую, как ракитовый листочек, или ему так показалось от прилива сил. Горячие руки уперлись ему в грудь.

— Ну? — надломила она бровь.

— Легкая какая. Как перышко, — шепнул он, опуская ее на землю; он не спешил ее отпускать, и она это чувствовала и не знала, как вести себя. — Совсем, что ль, мать не кормит?

— А хоть и не кормит! Тебе-то что? — Но сказала уже не с той решительностью и отчаянием, которое мгновение назад светилось в ее глазах и с которым она вначале пыталась оттолкнуть его.

Он улыбнулся и почувствовал, как задрожали у него губы. Она тоже покраснела и, догоняя женщин, взволнованными быстрыми пальцами стала поправлять сбившийся на глаза платок, повязанный наглухо, чтобы уберечься от половы. Он смотрел ей вслед, на веселую игру пяток и ягодиц, и внутри у него рождался восторг, в нем все дыбилось и замирало, радостно и беспокойно. Это было начало, такое с ним случалось уже не раз. А, будь что будет, подумал он.

— Вадь, а девчонка — ягодка!

— Зато мамаша — старая крапива...

— Вот тебе, братцы, и образчик сельской красоты.

— Да не смотри ты на нее так, а то все испортишь.

Все трое рассмеялись.

За обедом бригадирка долго и пристально глядел на дочь. Девушка, опустив длинные черные ресницы, хлебала щи из глубокой алюминиевой чашки и изредка поднимала глаза на студентов, сидевших неподалеку и усердно работавших ложками.

— Пелаге-ия! Слышь ты, Пелагея? — словно запела, заговорила самая веселая из стоговщиц круглолицая Клавдия. — Ты не жалей, подлей-ка мужикам нашим. — И посмотрела на них, как на своих сыновей, которых долго ждала домой и вот наконец дождалась. — Подлей молодцам.

— И вправду, Палаш, подлей ребяткам, — поддержала Клавдию сухощавая, с

большими смуглыми руками и таким же смуглым и большим морщинистым лбом старуха

Ганка. — Школу делают, вон как, днями и ночами стараются. Исхудали.

— Так на ночной работе и кони худают! — поджег кто-то.

Вокруг засмеялись.

— Да погуще подлей, с мясом, — будто и не слыша ни смеха, ни новых подначиваний, говорила стряпухе старуха Ганка. — Мужиков всегда кормить хорошо надо.

— А я что, отказываю, что ли? — взвилась Пелагея, которая все это время сидела возле термосов и, блаженно глядя вдаль, будто утопив там свои глаза, и покусывая травинку, думала о чем-то.

Потом, подавая охапки наверх, Вадим случайно услышал разговор Клавдии и бригадирки.

— Да ну их, таких женихов.

— А что ж еще надо? Красивый, умный. И не пьет, поди. Вон как смотрит на нее, — насмешливо говорила Клавдия. — Нет, Валентина, девку ты зря обидела.

— Ничего.

— Да как ничего. Вон, поглянь-ка, до слез добралась.

— Успокоится.

— Успокоится-то успокоится... Только, подруга, вот что я тебе скажу: выросла Галя твоя, красавица стала, вот-вот заневестится. Это, девка, дело такое, что не отложишь, не запретишь. Вспомни, как сами-то, а? — И захохотала, легко, беззаботно, так, должно быть, смеялась она лет двадцать назад.

— Смейся... Легко тебе говорить: у тебя, Клавдия, парни одни, с ними все легче. А у меня одна-одинешенька — доченька. Вот и подумай, как тут поступить.

— А, перестань. Что зазря голову морочить и сердце рвать? На девичьи ворота крючка не приделаешь. — И опять захохотала.

— Во, хохочи, дура. Я к ней с сердцем, а она...

— Я ж тебе говорю — перестань. Наше бабье дело такое...

— Какое же?

— А такое, что все до поры до времени. И как подойдет оно, то время, про которое в песнях поют да в кино показывают, так сразу и бросаемся в этот омут, да еще с закрытыми глазами. — Клавдия сказала еще что-то, чего Вадим уже не расслышал. Говорила она лениво и устало, словно все уже знала наперед, а потом снова рассмеялась, словно выпустила свой раздольный голос на волю.

А что может быть между нами, думал он, напрягаясь под очередной охапкой и чувствуя, как ломкие колючие сенины сыплются на плечи, на руки и грудь, прилипают к потной коже, щекочут. Что может быть? То, что было уже не раз? То, что было уже не раз...

Вечером, когда завершили наконец высокую, как башня, скирду, Клавдия подошла к Вадиму, грубовато толкнула его в бок и сказала громко:

— А вилы, Валентина, вам парень поможет отнести

Он шел, взвалив вилы на плечи, и смотрел, как играют на смуглой Галиной щеке розовые блики уходящего за лес солнца. Один раз он споткнулся о камень и чуть не упал, уронив при этом с одного плеч двое или трое вил. Шедшие впереди оглянулись; девушка буквально встрепенулась, шагнула к нему, но вдруг остановилась, не зная, как поступить дальше, а мать спросила, не помочь ли.

— Нет-нет, что вы! Я донесу. — В голосе его был почти испуг, он и сам почувствовал это и еще сильнее покраснел.

Галя тоже начала краснеть.

— Ну, гляди, — сказала бригадирка, и Вадим заметил, как она мельком взглянула на дочь.

Потом они свернули на другую улицу, дома здесь стояли реже, просторнее. Запахло бузиной и крапивой. Остановились возле калитки, с обеих сторон заросшей смородиной и георгинами. За калиткой угловатой глыбой чернел в поздних сумерках приземистый и, по всему видать, старый дом. Окна слепо поблескивали темными стеклами, отражая последние закатные отсветы и белесый некрашеный штакетник, и от этого дом казался нежилым и заброшенным.

— А бабушка, видно, Ночку к реке погнала, — сказала Галя тихим голосом; сказала она матери, а оглянулась на Вадима, стоявшего чуть поодаль.

Черенки вил давили Вадиму плечо, он терпеливо ждал того момента, когда можно будет их сбросить на землю, чтобы наконец разогнуться, вздохнуть с облегчением и подумать о том, что вот и прошел этот трудный день, очень непохожий на другие дни, но, когда она заговорила, мельком взглянув на него через материно плечо, Вадим словно позабыл о тяжести в натруженном плече и готов был еще сколько угодно стоять так возле калитки и слушать, слушать ее голос и ждать ее взгляда. Ведь она оглянется, думал он, обязательно оглянется. Ну, оглянись, оглянись же, оглянись. Она оглянулась, повела долгим взглядом темных неторопливых глаз, и — или это ему просто показалось в сумерках? — улыбнулась. Он вспомнил ее горячие руки, упершиеся ему в грудь. Ее слова. Голос. Он представил то, может быть у них немного погодя, ведь все шло так, как он задумал и как было уже не раз. Если она улыбнулась, то какие могут быть сомнения? И все же он усомнился: а может, я слишком вульгарно понимаю и воспринимаю все, что происходит и что может произойти между нами? Но сомнение длилось всего несколько мгновений.

— Кидай их тут, окаянных, — сказала бригадирка и, не дожидаясь его, взяла трое вил с одного плеча, перекинула их через высокий штакетник; вилы звякнули и легко вошли в землю, отволгнувшую от выпавшей за ночь росы. — Все жилы за день вытянули.

То же самое он сделал с остальными.

— Галя.

— Что, ма?

Мать немного помолчала, видно, подбирала слова.

— Угости парня молоком.

— Нет-нет, что вы! Спасибо!

— Проходи, проходи, чего уж... Где смелый... Галя! Кружка большая под марлей!

— Найду!

Галя еще раз взглянула на него, словно сказала: «Ну, пойдем, что ли?» — повернулась и стала молча подниматься на крыльцо. Вадим шел следом. Ее платок бледным пятном, словно какой-то неведомый знак, маячил на черном фоне бревенчатой стены. Они поднялись на крыльцо, и Галя отворила дверь, которая при этом тягуче заскрипела и ударилась обо что-то железное. Он шагнул вслед за ней в прохладную черноту сенцев, будто в черный омут, и, перешагнув порог, коснулся плечом ее плеча; он почувствовал, как неслышные воды захлестнули его, сомкнулись над головой, как они затем беспрепятственно проникли в самую душу и объяли ее.

— Я сейчас. Подождите. — Она сказала это торопко, испуганно, она почти вскрикнула, и Вадим вздрогнул.

Скрипнула и замерла под ногой половица, Вадим стоял, замерев, и ждал ее прикосновения или слов.

— Ты где? Эй? — позвала она, и по интонации, с которой были сказаны эти слова, он понял, что она улыбается. — Ну, что молчишь?

— Я здесь.

— Где? — шепотом повторила она.

Он понимал, что сейчас ему нужно найти ее руку, пожать ее, сказать что-нибудь хорошее, пока они одни и пока она ждет. Но он лишь переступил с ноги на ногу и, сглотнув слюну, подступившую к горлу, тоже шепотом ответил:

— Здесь.

Она дотронулась до его плеча, он поймал ее руку и хотел поцеловать горячие быстрые пальцы, пахнущие сеном и молоком, но она отдернула их и сказала:

— Держи кружку. Ну? А то разольешь. — И засмеялась тихо, словно про себя.

Вадим взял кружку, снова, теперь уже нечаянно коснувшись ее руки, и слепая горячая волна опять захлестнула его.

— Ну вот, — сказала она, смеясь, — теперь пей. Вкусное?

— Вкусное.

— Хочешь еще?

— Хочу.

— Давай налью. А вам, что там, в отряде, не дают молока?

— Дают. Только оно из молокопровода.

— Ночкино лучше. Ведь лучше, правда?

— Лучше. — Он вытер губы. — А ты сама почему не пьешь?

— Я потом. Кружка ведь одна.

— Давай из одной, по очереди.

— Ладно, пей один. Я не очень-то и люблю его. Особенно парное. — Она говорила еще что-то и еще, и в голосе ее слышалась нежность, и именно поэтому он не осмеливался даже поднять свободную руку и коснуться ее щеки или волос.

Стукнула калитка, и на крыльце послышались шаги.

— Это мама, — шепнула она, провела ладонью по его плечу и вздохнула.

Вошла мать, поставила что-то возле порога и прислушалась.

— А вы что это в темноте-то? — спросила погодя.

Она стояла в дверном проеме, едва синевшем в темноте. Они ее видели, а она их нет. Она лишь слышала их дыхание. Они молчали, словно застигнутые врасплох.

— Или так молоко слаще? — снова сказала, не выдержав их молчания; это походило уже на сговор и не просто настораживало, а пугало мать.

— Слаще, да, — обиделась Галя.

— То-то, вижу, как возле меда вьетесь. — И вздохнула.

— Спасибо за молоко. — Он протянул Гале пустую кружку, и снова они соприкоснулись руками. — Мне пора. Спасибо. Извините...

Мать щелкнула выключателем и прошла мимо них, даже не взглянув на дочь, но возле двери, неумело обитой войлоком, остановилась. Вспыхнувший свет ослепил Галю и Вадима и выхватил из темноты горбатую, лопнувшую вдоль лавку, застеленную полиэтиленовой пленкой, ряд белых банок на ней, накрытых марлей, зеленое эмалированное ведро, висевшее на медной цепочке, несколько разнокалиберных чугунков внизу возле маленькой двери в чулан, стену, такую же темную и растрескавшуюся, как и горбатая лавка, белесую паклю, в некоторых местах вывалившуюся из рассохшихся пазов и свисавшую вниз будто обрывки изъеденной мышами веревки, косу на свежем еловом косье и такие же новенькие грабли в дальнем углу.

— Да уж зашел бы. — Мать засунула руки под фартук и усмехнулась. — Небось не хочется уходить-то?

— Извините, но у нас распорядок... дисциплина...

— Что ж вы в армии, что ли?

— Да, это, пожалуй, немного похоже именно на армию. Поэтому и называемся мы бойцами студенческого строительного отряда.

— Да уж по всему видать — боец.

Чувствуя, что краснеет сильнее и сильнее и боясь, что вот-вот начнет краснеть и Галя, он торопливо и неловко попрощался и вышел из сенцев на улицу. Отойдя от дома шагов двадцать, свернул со стежки, спрятался в кустах акации, которая обдала его душным запахом листвы и росой, и долго смотрел на освещенные окна, низко сидевшие под громоздкой, будто косогор, черной крышей.

Через неделю он подкараулил Галю на глухой полузаросшей тропинке возле речки, когда она носила в баню воду.

— Пусти, — сказала она низким грудным голосом, таким непохожим на тот, который

слышался в его памяти все эти дни. — Ну? Сказала ведь!

Тогда он опустил ее руки, поднял брошенные на землю ведра, зачерпнул воды и понес их на гору, где виднелась баня с зеленой ветхой крышей и черными стенами, казалось, насквозь пропитанными многолетней копотью, с маленьким низким оконцем, косо смотревшим вдаль, с высокой завалинкой, обложенной плоскими камнями, видимо, принесенными с реки, и старыми ржавыми лемехами от тракторных плугов, чтобы землю не разгребали куры, не буровили и не уносили под гору дождевые и талые воды.

— Вот увидит мать — пропрет. Так и знай. Думаешь, она слепая, не видит ничего?

— Я думаю о тебе.

— Обо мне... Не обо мне ты думаешь.

— А о ком же?

— А о себе. — Сказала она это вроде бы нехотя, насмешливо; он ничего не ответил, он понял, что она здесь одна, что послушно идет за ним и что о матери просто играет словами.

В бане было сумрачно и тихо. Пахло березовыми вениками и старыми стенами.

— Пусти, сейчас бабушка придет, — сказала она все тем же насмешливым тоном, когда Вадим, поставив ведра, обнял ее сзади за плечи.

— А если не придет?

— Придет.

Вадим снова хотел обнять ее, но на этот раз она с силой оттолкнула его. И улыбнулась. Он отступил на шаг и сел на прохладную лавку. Галя села рядом, сказала, глядя в низкое оконце, в которое была видна лишь заросшая травой луговина с разбросанными по ней черными обгорелыми кирпичами и белыми лобастыми камнями:

— Второй раз видимся, а ты уже обниматься лезешь. И не стыдно?

— Нет, не стыдно.

— Привычка такая?

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

— А может, ты дверь перепутал?

Галя откинула волосы и посмотрела ему в глаза.

— Дверь я не перепутал. Уж это точно.

— Ну, смотри.

— Ты разговариваешь почти совсем как твоя мать.

— Что, нагнала она на тебя страху?

— Ты знаешь, пожалуй, да. — Он засмеялся.

Помолчали. Слышно было, как шуршала в углу в старых вениках мышь, как кричали ласточки и стрижи, изредка мелькая в ослепительно голубом квадрате окошечка, стремительно гоняясь за мошкарой, как тикали в старых стенах жуки-часовщики; Вадим вспомнил, что точно такое же тиканье он слышал в сенцах, когда Галя угощала его молоком, когда они были одни, окруженные непроницаемой черной тишиной надвигающейся ночи.

— В клуб-то почему не приходишь? — спросила Галя.

— Устаем.

— Ну уж?

— Устаем, точно. Ведь дотемна работаем.

Теперь она усмехнулась. Сказала:

— А ваши бывают.

— Это самые лодыри.

— Они здорово танцуют, прямо загляденье. Наши так не умеют.

— Научатся. Это дело нехитрое. Кстати, в отряде у нас почти все из деревни. Правда, они почему-то не любят говорить об этом.

— Стесняются, что ли?

Он пожал плечами.

— Ну и глупо.

Они снова помолчали, слушая, как шуршит и попискивает в куче старых веников мышь, как тикают, подтачивая бревна, часовщики. А тогда, в сенцах, Вадиму показалось, что это кровь стучит так напористо в его висках.

— Я про тебя как-то раз спросила у ваших, так мне сказали — спит, мол.

— Все правильно, так оно и было.

Галя пригладила смуглой ладонью черные волосы, расчесанные на пробор. Он посмотрел на ее неторопливую руку, маленькую, как у ребенка, и, должно быть, горячую после быстрой ходьбы, на белую ниточку ровного пробора, сказал, едва сдерживая желание снова обнять ее и поцеловать в этот белый пробор, в душную кожу у корней волос:

—Ты очень похожа на мать.

— Да, похожа. Я знаю.

— Очень похожа.

— Тебе пора, — сказала она; она смотрела на него с какой-то наивной доверчивостью и радостью, потому что то, что она испытала в эти дни и особенно в эти минуты, было так похоже на счастье! — Ты приходи в клуб. На танцы. Приходи.

— А что мы там будем делать? Танцевать?

— Да. — Она сделала удивленное лицо. На мгновение ей даже показалось, что он смеется над ней. Неужели смеется? Решил, что я деревенская простушка... Нет, не может быть. Тогда, по дороге домой, и после, когда пил молоко, он так смущался и был такой смешной... Нет, нет... — Ведь танцы для того и существуют, чтобы танцевать. Разве не так?

— Да, действительно, на танцах большей частью все же танцуют. Приду.

— Правда? — обрадовалась она и покраснела.

— Правда, — улыбнулся он. — Какая ты прелесть.

Она покраснела еще сильнее и долго не могла справиться с собою. Он не знал, как ей помочь, и отвернулся. Немного погодя она сказала:

— Тебе надо уходить.

— Почему?

— Бабка вот-вот должна прийти, печку растапливать.

— Давай сами растопим, тогда она, может, и не придет.

Галя рассмеялась, и он снова едва удержал себя от внезапного желания наклониться и поцеловать ее.

— Да нет же, она все равно придет.

— А мне кажется, что она увидит, что баня топится, и решит, что обошлись без нее.

— Да нет. Все равно... — Она отвернулась; губы ее вздрогнули, словно хотела что-то сказать, но передумала или не смогла.

— Галя. — Он коснулся ее волос, погладил их. — Галя, мне не хочется уходить. Нам ведь так хорошо вдвоем.

— Да? Так решил ты?

— И ты. Это — в твоих глазах.

— Ну хорошо, а что мы будем делать?

— Как что? Как что!

— Затапливать печку? Да?

— Да и печку тоже... То есть именно этим и будем заниматься.

— Ну, хорошо. Тогда вот что: наколи щепок, да побольше и помельче. Там, на каменке, лежит сухое полено. А я схожу и скажу ей, чтобы не приходила.

Вскоре Вадим вернулся в институт и однажды зимой, когда даже в городе бушевали метели, забивая тротуары и переходы плотным серым грязноватым снегом, и когда было особенно уютно в теплом стареньком общежитии, неожиданно получил из деревни письмо.

Галя писала о школе, которую строил отряд и которую все же сдали к сентябрю. Она писала о том, что вся деревня им благодарна и часто вспоминает добрым словом. А еще вспоминают в деревне, как они стоговали сено... О себе. Но о себе совсем немного, так что из этих двух-трех строк он так и не понял, что и как она теперь. В конце мелкими круглыми буквами было приписано, наверное, подумал он, перед тем как заклеить конверт, в самую последнюю минуту: «Если хочешь, я приеду к тебе на денек. Заболела тетя, мамина сестра, и я повезу ей мед. А живет тетя в том же городе, где учишься ты. Как все просто, правда?»

Вадим еще раз перечитал последние строки, сунул письмо в карман и лег на кровать. Потом он перевернулся на спину, достал из коробки курительную трубку и спички и долго смотрел сквозь тягучие и зыбкие разводы синеватого, как ранние сумерки, дыма на стопку чистых листов бумаги, лежащих на столе, на зеленую папку с белой наклейкой, на которой была отпечатана на машинке его фамилия, имя, факультет, курс, название работы, на черновики, выписки и учебники, разбросанные по всей комнате.

— Если хочешь, я приеду... — вслух повторил он, и снова, в который уж раз, ему захотелось бросить все, вышвырнуть в форточку папку с начатой курсовой работой и поехать в ту далекую деревню, где о нем так бережно и нежно помнили и где его все еще ждали. — И курсовую, и учебники, и все это — к черту!

Но потом он вспомнил, что с понедельника начинается подготовка к зимней сессии, а курсовую нужно сдать в крайнем случае к концу недели и то при условии, если удастся уговорить профессора. Впрочем, профессора тебе, старина, уговорить удастся. Это не так уж трудно. Для тебя — нетрудно. Для тебя. Так что сиди, пыхти над своими бумагами и не дергайся. Потому что безрассудство в таких делах не по плечу тебе. Не но плечу...

— Если захочешь...

Надо бы прибрать комнату, помыть хотя бы полы, подумал он, глядя сквозь синеватые сумерки дыма на скомканные листы черновиков, на белесые пятна затоптанного пепла.

— Если хочешь...

А можно и не убирать ничего, не мыть полов, можно и так еще пожить.

— Если хочешь...

Хочешь... А чего я вообще хочу? Чего?

Так он и уснул, измученный мыслями о ней, уронив на пол затухшую трубку.

Проснулся он уже с новым чувством. Нет, о Гале думать он не перестал, но мысли о ней были уже не так мучительны. Вадим попытался вспомнить, почему она не пришла в тот вечер в клуб, но так и не смог. Мы были так неосторожны, так неосмотрительны, подумал он в следующее мгновение. И она, и я. Эта неосмотрительность могла кончиться чем угодно... Было сумасшествие... Впрочем, нет, этого случиться не могло. Не могло... Но почему не могло? Говорят, когда в первый раз, то почти всегда — наверняка... Мысли снова возвращались на мучительные круги, и, чтобы освободиться от них хоть как-то, хоть на время, он опять попытался вспомнить, почему она тогда все же не пришла.

Она не пришла. После танцев Вадим прошелся мимо ее дома, постоял в акациях, снова прошелся мимо. Свет в окнах был погашен, и снова, как тогда, когда Вадим смотрел на этот дом впервые, он показался ему нежилым. Не пришла. Он усмехнулся. Не пришла. Повторил вслух, сказал еще:

— Недотрога... — И пошел назад, в отряд, сбивая с высокой травы крупную, будто набухшие почки, росу. В ту ночь была сильная роса, и когда он пришел в отряд, в кроссовках хлюпало, а кто-то из ребят, тоже запоздавших, спросил:

— Интересно, где это такие места в нашей деревне, что речку вброд переходить надо?

— Есть такие места, — хмуро ответил он, сбросил мокрые кроссовки и, не раздеваясь, лег на кровать.

А на другой день, когда ставили леса, Вадим сорвался с настила и сильно ушиб правое

колено. По телефону вызвали «Скорую», и через полчаса его увезли в город, а оттуда в травматологический институт, потому что срочно нужно было делать операцию. В отряд он уже не вернулся. Месяц провалялся в палате для выздоравливающих. Операция прошла успешно, и колено заживало быстро и легко. Потом, уже после выписки, уехал к тетке на юг поправлять здоровье.

Галя в те дни то исчезала, то вновь всплывала в его памяти. Постепенно образ ее становился все более зыбким, туманным. Он думал о ней и не понимал, кем была она для него и кем оставалась. Да и оставалась ли? И была ли она вообще, та, которую в своих прекрасных и сумбурных воспоминаниях он называл Галей? Может, просто перенесенные боли и месяц невыносимой скуки в палате выздоравливающих среди людей, чужих ему по духу и всему тому, что может сближать или разъединять людей, породили в нем эти навязчивые грезы? Э, да полно об этом! Так думал он иногда. Но то были худшие мгновения памяти. Иногда она приносила все; и волны тоски по этой девушке снова захлестывали его, вслед за ними приходили волны стыда, раскаяния и желания хоть как-то поправить свою вину, и тогда ему хотелось бросить все, поехать в деревню, которая существовала не только в его мыслях, но и просто существовала, отыскать этот приземистый домик, постучать в окно, сказать: «Здравствуй, Галя», и, если хватит сил, еще что-нибудь хорошее, что мучило его тогда, в сенцах, когда она угощала его молоком, и там, в полутемной бане, когда она неумело и крепко, так что было больно губам, целовала его, лежа на прохладной лавке, пахнущей дымом, вениками, сваленными в углу, и старыми стенами; ему хотелось найти ее руки, сжать их, крепко и нежно, и уже не отпускать, что бы там ни случилось. Потому что, отпусти он их, все начнется сначала. Ему хотелось покоя. О большем он уже не думал.

— О, Вадим, мальчик мой, — сказала однажды, застав его в такую минуту, его тбилисская тетка, — убей меня бог, но ты думаешь о женщине. Погоди, помолчи, не спеши лгать! Если я права, то вот тебе мой совет: выброси ее из головы.

Вадим в ответ вздохнул, поморщился.

— Эй, нашел о чем сокрушаться! Пусть они о тебе думают. Поверь мне, мальчик мой, ты этого вполне засуживаешь. Да и потом, ведь ты отдыхать приехал! Ну, вот что: завтра прилетает Вахтанг, и вы отправляетесь в Абхазию. А? Это ведь море! А где море, мальчик мой, там и девушки. Ну-ну, не морщи лоб, это портит твое лицо. Только будьте там осторожны. Это ведь море...

— Ты что имеешь в виду, тетя?

— Эй, не хитри, ты не такой наивный, каким хочешь казаться! Что, по-твоему, может иметь в виду тетя, посылающая на пляжи Абхазии отдохнуть и подышать морским воздухом двух взрослых сыновей? — Она перевела дух и добавила с улыбкой: — Двух таких красивых мужчин!

— Да, тетя, но мы ведь знаем, как себя вести.

— Знаете? — Она сделала серьезное лицо. — Нет, мальчик мой, если перед тобой женщина, то даже самый отчаянный гусар не знает порой, как вести, и теряет голову, как последний мальчишка. Не знаю, возможно, женщины сейчас стали не те, что были раньше. Да и мужчины тоже. Хотя, может, так оно и лучше. — Она вздохнула, дернула ослепительно черными бровями южанки. — Знаете! Много вы знаете! — И сделала жест рукой.

Они рассмеялись.

А чуть погодя Вадим попросил тетю рассказать о Пантеоне, где она бывала почти каждый день, поднимаясь на Мтацминду на стареньком скрипучем фуникулере с очередной группой туристов, которые с удовольствием слушали ее рассказ, всякий раз дополняемый очень неожиданными деталями; это было немного похоже на лекции профессора, которые почти невозможно было записать, но голос, голос тети был неповторим: низкий и мягкий, немного дрожащий, с легким грузинским акцентом, действовал на него удивительно успокаивающе. Вот потому-то и просил он ее почти каждый день рассказывать о старом городе, о грузинских царях, о войнах, о чудачествах Нико Пиросмани, о реставрационных работах. Было похоже, что и тете, всю свою жизнь проработавшей в экскурсионном бюро, тоже нравились эти долгие сидения за вечерним чаем на мансарде, окна которой были затенены плющом и виноградом.

Да, поскорее бы прилетал Вахтанг, слушая очередной рассказ тети, подумал он в один из таких вечеров.

Вадим поднял валявшуюся на полу трубку, бросил на стол и подумал, что надо вставать. Да, надо вставать и браться за дело.

Умывшись, тщательно выбрившись и приведя себя порядок, он перелистал начало курсовой работы, потом не спеша тонко очинил красный карандаш, предназначенный для подчеркивания особо важных мест, и сел за стол. Работа всегда увлекала его, радовала, как может радовать работа, в которой кое-что смыслишь и которую делаешь не без удовольствия, успокаивала.

Может, он и не лукавит, этот старый седой лис, говоря, что видит во мне талантливого исследователя, что для науки это уже немало, думал Вадим о профессоре. Теперь, не спеша очиняя карандаш над белым листом бумаги, выдернутым из стопки, он вспомнил почему-то профессора, а вернее, недавний разговор с ним.

— Карицын! — окликнул он Вадима на лестнице. — Карицын, голубчик, постойте. Я хотел с вами поговорить.

Профессор взял его под руку, такая у старика была манера, и они пошли по полутемному и гулкому коридору первого этажа, где, казалось, даже в самом дальнем углу был отчетливо слышен каждый звук, каждый шаг, каждое слово, произнесенное даже шепотом. Вадим предупредительно наклонил голову и смотрел в лицо профессору, изображая предельное внимание и интерес, но тот самозабвенно размахивал рукою, говорил какую-то чепуху, что, Вадим прекрасно понимал, отнюдь не составляло сути того разговора, ради которого профессор, этот старый хитрец, и окликнул его минуту назад на лестнице.

— Вот что, голубчик. — Он взял Вадима за локоть. — Вы мне нравитесь как думающий студент, как человек энергичный, ищущий. Я прочитал черновик вашей курсовой работы. Да, да, голубчик, это пока черновик. Но сразу скажу, что ваша работа мне чрезвычайно понравилась, и, более того, я был приятно удивлен и даже несколько озадачен, разумеется, в хорошем смысле, вашими выводами. Очень неожиданная и свежая мысль и при этом никакого оригинальничанья и позерства, которыми так часто щеголяет ваш брат студент, ничуть не осознавая, что именно этим больше всего вредит себе. Но вместе с тем в самой работе есть все же места, написанные рукой довольно торопливой, даже, я бы сказал, в какой-то мере небрежной. Да, да, голубчик! И потому в таких местах мысль как бы скользит по поверхности. Прописные истины! Учебник в плохом переложении! Наука этого не терпит. Поработайте, потрудитесь и сделайте из великолепной курсовой начало кандидатской работы. Первый кирпичик уже есть. Поверьте старику. Тема интересна. Мало материалов. Ну что ж. В какой-то мере это даже хорошо. Когда появятся новые материалы и источники, перед вами откроются новые горизонты. Поезжайте в архив. Я выхлопочу для вас все необходимые бумаги, освобожу от занятий на недельку-другую. Да, кстати, как у вас деньгами? Порядок? Какой порядок? Относительный? Ну, вот что: возьмите у меня в долг, а потом, когда станете богатым, вернете. И возьмитесь за работу как следует. Работать вы можете. И получится неплохая работа. Потом я помогу вам опубликовать ее. Не статьями, не отрывками, как делаем иногда это мы, грешные души, а целиком — издать книжку. Подумайте, голубчик, подумайте. Вы пытаетесь перевернуть тяжелый, но богатый пласт. Будет трудно, да, трудно. Но вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, до известной, разумеется, степени. И я рад буду видеть вас на кафедре языка не как студента, а как преподавателя.

Вы, Карицын, понимаете, о чем я говорю?

Последние слова профессора прозвучали больше утвердительно, чем вопросительно. Вадим кивал в ответ:

— Да, профессор, понимаю. Спасибо. Я буду работать, буду стараться.

— Надо стараться, голубчик, на-до! Наука — это прежде всего труд. Впрочем, вы это прекрасно знаете и сами.

Когда они пожали друг другу руки, профессор, будто вспомнив о полузабытом, неожиданно спросил Вадима, почему тот последнее время не заходит к ним.

— Анюта, голубчик мой, все уши прожужжала, теребит каждый день. Да и Елена Викторовна беспокоится, спрашивает, наводит справки, как вы устроены, нет ли проблем. Вы, я вам скажу по великому секрету, им очень понравились, произвели, так сказать, впечатление. Так что уж, сделайте милость, сегодня же извольте пожаловать на чашку чая. — Профессор беспомощно развел руками, а Вадим вдруг понял, что вот это и есть то, ради чего старик остановил его на лестнице. — А то мне Анюта снова сделает выговор. Вы что, поссорились? — Профессор вкрадчиво посмотрел ему в глаза.

— Нет, — ответил Вадим и покраснел; мгновенно перед ним вспыхнуло красивое бледное лицо Елены Викторовны, жены профессора, и исчезло. — Просто нет времени.

— Так ли?

— Так ведь тружусь.

— Ну уж, тружусь. Что значит — тружусь? Все трудятся, но при чем тут женщины? Их-то зачем обижать?

Старик, конечно же, ни о чем не догадывается, думал Вадим, стоя возле институтского крыльца и глядя, как профессор, смешно помахивая большим коричневым портфелем, идет по заснеженной аллее, он уверен, что я влюблен в его дочь...

Случилось это еще осенью: профессору стало плохо, прямо на лекции, вызвали «Скорую», но от помощи врачей старик отказался, попросил отвезти его домой, и Вадим, поймав на улице такси, поехал проводить его. Дома никого не оказалось. Уйти сразу было нельзя. Вадим помог профессору снять пальто, усадил его в глубокое мягкое кресло у окна, лечь в постель тот категорически отказался, и до вечера вынужден был читать ему отрывки из «Одиссеи» Гомера в роскошном старинном переплете. Профессор сам указал ему на эту книгу и попросил слабым болезненным голосом: «Голубчик, почитай, пожалуйста, те места, где есть закладки». Когда позвонили в дверь, Вадим пошел открывать и увидел на пороге двух женщин, удивительно похожих, как бывают похожи друг на дружку близнецы. Обе были молоды, но уже в следующее мгновение бросилась в глаза разница в возрасте: одной из вошедших было лет тридцать, а другая оказалась совсем молоденькой. Вадим пропустил их в прихожую, помог раздеться и, сделав это, позвал в дальнюю комнату, где, в уютном кабинете, в кресле у окна, ждал его профессор:

— Профессор! К вам, наверное, заочники! Я сказал, что вы больны, но они и слушать не хотят!

— Да? Заочники, говорите? Премилый народ! Ну что ж, зовите их.

И вдруг женщины захохотали. Они буквально сотрясали сумрачную тишину комнат своими звонкими голосами, они рыдали и всхлипывали. А через мгновение Вадим услышал хохот профессора.

— Карицын! Вы, голубчик, гениальнее великого Гомера! Знакомьтесь: Елена Викторовна, моя жена, Анюта, дочь.

Вадим пожал им маленькие холодные и тоже удивительно похожие ручки и только тогда улыбнулся и покраснел.

— Вы что же, милочки, — не унимался профессор, который к тому времени, похоже, окончательно оправился от своего временного недомогания, — снова посеяли ключи?

А через неделю в этой же самой прихожей, на этом же месте произошла еще одна историйка, но о ней знали только Вадим и Елена Викторовна. Елена Викторовна в тот день купила два билета на итальянский фильм режиссера Микеланджело Антониони и предложила их ему и Анюте. Сеанс начинался поздно, в двадцать два часа, и они, все вчетвером, успели еще поужинать, распить бутылочку сухого, отметить новую публикацию профессора в одном солидном литературном журнале и вдосталь наговориться. Когда стали собираться, Анюта на несколько минут спряталась где-то в спальне, очевидно, решив переодеться, профессор ушел в кабинет работать, а он и Елена Викторовна остались в прихожей одни. Она смотрела на него все с той же полуулыбкой, как привыкла смотреть с первого дня знакомства, и изредка поправляла красиво уложенные светло-русые волосы. Когда она подала ему пальто, он поймай ее руку, наклонился и поцеловал Елену Викторовну в шею чуть ниже мочки маленького розового уха; она вначале вздрогнула, потом оглянулась и, убедившись, что их никто не видел, улыбнулась своей очаровательной улыбкой, сказала тихо:

— Как странно на вас, Вадим, подействовало вино. И ведь слабенькое совсем, кисленькое...

— Вино было прекрасным, — улыбнулся он.

Она задержала его руку и, прижав палец к смеющимся губам, прошептала:

— Не будьте таким торопливым и нетерпеливым, юноша.

Вот и все, что случилось в тот вечер в просторной прихожей профессорской квартиры.

Вадим переписал курсовую, целиком переработав отдельные места, где было особенно много пометок, сделанных рукою профессора. Пришлось прочитать еще с дюжину книг и ученых записок, среди которых были и исследования профессора, сделать кое-какие выписки. Работа нещадно пожирала все свободное время, выходные дни. Иногда, когда в расписании не было лекций профессора, Вадим пропускал занятия, днями просиживал над черновиками и выбирался из общежития разве что на несколько минут: купить хлеба и табаку да забежать в букинистический магазин, полистать старые истрепанные тома, подшивки «Нивы» с удивительными иллюстрациями художников, имена которых он никогда не запоминал, посмотреть — в который уж раз! — на гравюры Бонга с божественных полотен Саккаджи и Годварда, с мрачных картин Стаховича и Яна Стыки.

Наступила весна. Приближалась летняя экзаменационная сессия.

Курсовая работа пошла хорошо. Как он узнал потом, ее с интересом читала вся кафедра.

А Гале он так и не ответил. Где-то затерялось письмо, и вначале он перерыл все учебники, залежи черновиков под кроватью и в шкафу, но конверта так и не нашел. Потом начались государственные экзамены, возникли сложности с распределением, пошла подготовка к работе над кандидатской. Поездки по адресам, переписанным из записной книжки профессора, гостиницы, библиотеки, деловые встречи, необходимые знакомства, которые ему с необыкновенной легкостью и с таким очарованием устраивала Елена Викторовна! Все отдалилось, размылось, отошло.

Но иногда во время этих встреч, ученых разговоров или в минуты отдохновения от тех и других на него вдруг наваливалась усталость. Он ощущал ее физически и нравственно, как болезнь, которая поражает и обрекает не только тело. И в эти минуты Вадиму стали отчетливо вспоминаться некоторые эпизоды, иногда одни и те же по нескольку раз, того теперь уже давнего деревенского романа. Ему уже казалось, что они, те эпизоды, существуют сами по себе, вне его, живут своими законами и независимо от его воли являются ему вдруг, погасив все вокруг. Через некоторое время все исчезало, но тяжесть и усталость — нет. Постепенно он научился угадывать их приход, так некоторые несчастные, одержимые страшными недугами, предчувствуют наступление припадка. В сущности, думал он, это и есть припадки, ни больше ни меньше: напряжение, почти судороги, потом полнейшее опустошение...

Однажды ему вспомнилась тропинка от бани к дому, мокрая от недавно прошедшего дождя, скользкая и теплая. Они идут босиком. Он держит Галю за руку и улыбается ей в темноте. Потом, у калитки, они прощаются. Она обнимает его холодными руками за шею и целует. Ее голубое платье кажется белым, оно тает в темени, будто в глубокой воде. Он смотрит ей вслед. Потом, когда Галя исчезает, — на засветившееся желтым электрическим светом крайнее окно. Вот там задернулась шторка, колыхнулась и пропала тень на ней. Ветхая калитка едва проступает из темноты — будто старые покосившиеся кресты на кладбище. Деревья вокруг больше похожи на свои отражения в воде, на угрюмые миражи. Он вздыхает, улыбается. Он чувствует прохладу ночи и усталость, которую можно утолить крепким здоровым сном. Он поворачивается, еще раз оглядывается на окно в саду, оно еще светится, отбрасывая на неподвижную крапиву широкую, как простыня, прямоугольную тень, и идет обратно. И вот, когда он уже у того места, где нужно сворачивать и идти луговиной, чтобы потом выбраться на дорогу, из-за акаций кто-то выходит, хватает его за свитер и шепчет сквозь стиснутые зубы: «Если ты, гад, ее обидишь, то… то я не отвечаю за себя. Понял, студент?» Темно. Вадим не видит этого человека, внезапно налетевшего на него из-за зарослей акации, но он узнает его, нет, не тогда, тогда он так и не узнал, кто остановил его, а теперь. Вадим чувствует нарастающую злобу и страх. «Ты что-нибудь понял, студент?» — настаивает тот; от него попахивает водкой и еще бензином или соляркой, Вадим не разбирается в этих запахах; он ниже ростом, но крепче и руки у него тяжелые и сильные. И если он сейчас схватит за горло, думает Вадим, облизывая пересохшие губы, то я ничего не смогу сделать, чтобы помешать ему. Нужно что-то сказать в ответ, только так можно защищаться, драться бессмысленно, он сильнее меня, синяки мне ни к чему, да, что-то сказать... что-то убедительное... Но он не успевает: тот с силой отталкивает его в сторону, презрительно усмехается и исчезает в темноте. Остается только ощущение своей беззащитности, униженности, страха и стыда. Он стоит по колено в холодной мокрой траве и дрожит, вначале слабо, едва ощущая свою дрожь, потом сильнее и сильнее, так, что начинают постукивать зубы. Он мерзок себе и жалок.

В другой раз он вспомнил тот день, снова тот день, когда все произошло.

«Что мы наделали?» — говорит она, поправляя волосы, рассыпанные по смуглым плечам. В глазах у нее испуг, и оттого, наверное, они кажутся еще темнее. Вадиму тоже вдруг становится страшно, потому что он понимает: с этой минуты их связывает нечто большее, чем просто взаимные симпатии, взгляды, слова, поцелуи, что их связывает то огромное, что объединяет людей иногда навсегда, на всю жизнь, а иногда обрекает на долгие мучения. Но он находит в себе силы и говорит: «Успокойся, все будет хорошо», — и целует ее в щеки и плечи. «Да, хорошо... А сам дрожишь». — В ее голосе совсем детские интонации. Он уже жалеет о том, что произошло, что был так настойчив, и начинает злиться на нее. «Я же не знал, что ты...» — «Что?» — Она поднимает заплаканные глаза, в них смятение и усталость, волосы прилипли к щекам, на которых еще не высохли слезы боли, удивления и восторга. «Ну, ты же знаешь что», — говорит он как можно спокойнее — она не должна замечать его озабоченности. Она какое-то время смотрит ему в глаза, потом откидывается на лавку и хохочет. Вначале ему показалось, что у нее истерика. Он наклоняется и целует ее, чтобы хоть как-то успокоить ее, и чувствует, как она начинает отвечать на его ласки...

Вспоминалась и пыльная дорога в деревню.

Галя с матерью идут впереди, а он, придерживая на усталых плечах вилы, едва поспевает следом, смотрит на загорелые девичьи ноги и думает...

О чем я тогда думал, пытался он вспомнить всякий раз, когда память бралась за тот эпизод. О чем? Ведь я о чем-то думал... Но память была бессильна, она не удержала того, мизерного, что казалось ему сейчас самым существенным и важным.

В кабине было душно. Это сразу напомнило ему летние полуденные троллейбусы. Он расстегнул плащ, ослабил галстук, толстым узлом давивший на кадык. Галстуки ему завязывала Елена Викторовна. Однажды она прокралась к нему в общежитие; пока он был в душевой, она завязала все галстуки, лукаво пояснив ему, что это, дескать, на всякий случай, чтобы помнил, чтобы не потребовалась посторонняя помощь. Вадим набрал нужный код, номер домашнего телефона, автомат работал исправно, и где-то далеко-далеко голос отца ответил.

— Отец! — крикнул он. — Подожди, отец. Позови вначале Галю.

— Галю? Какую Галю? Какую Галю, сынок?

— Позови Галю. — Он сказал это негромко, но твердо, и отец уже больше не переспрашивал. Молча дышал в трубку.

Молчание длилось с минуту.

— Вадик, сынок, сейчас подойдет мама. — В голосе отца слышалась растерянность.

— Не надо маму! — закричал Вадим. — Не надо, отец, я прошу тебя. Позови Галю. Галю! Мне нужно многое сказать ей. Я боюсь, что будет поздно...

— Успокойся, сынок. Я, кажется, понимаю... Катя, ты мне что-то говорила про ту девушку, которая… ну, тогда, в клинике... Помнишь? Как ее зовут? Да? Вот оно что...

— Позовите ее! — закричал Вадим и ударил кулаком в пластиковую стенку. — Позовите немедленно! Отец, позовите ее! Почему вы не пускаете ее к телефону? Какое вы имеете право запрещать ей разговаривать со мной?

Он уже не слышал, что говорил ему отец, он с силой ударил трубкой по автомату, по черному стеклу табло — раз, потом другой; он повернулся и, увидев испуганные лица людей, снова ударил, теперь уже по двери, брызнуло, зазвенело по полу стекло, толпа расступилась, кто-то, как ему показалось, выкрикнул его имя.

— Кто это? Кто зовет меня? — спросил он запавшим голосом, пряча в карманы плаща окровавленные руки, кровью была испачкана его одежда, забрызган пол, усыпанный осколками разбитого стекла, дверь и пластиковые стенки кабины.

— Да схватите же его!

— Он весь в крови...

— Он весь изрежется!

— Нужно позвонить на «Скорую».

— Вадим! Что ты наделал!

— Мужчины! Вот вы, задержите его! Он уйдет и истечет кровью! Да есть ли среди вас мужчины!

Она

Галя торопливо прошла через площадь, пропустила внезапно выскочившие из-за поворота на большой скорости «Жигули», свернула в незнакомый переулок, зашла в первый попавший подъезд, прижалась к холодной стене и заплакала.

Прошло несколько минут, а может быть, час. Ее окликнула маленькая седенькая старушка, похожая на подростка, она держала на руках такую же маленькую и беленькую собачонку, которая тоже с любопытством разглядывала Галю. Галя не расслышала, что у нее спросила старушка, она увидела ее уже тогда, когда та замолчала и, поджав морщинистые губы, похожие на выстиранные, вылинявшие и неотглаженные шелковые тряпочки, вопросительно посмотрела на нее.

— Я сейчас уйду, — зло сказала Галя. — Вероятно, здесь нельзя стоять. — Она нашла в сумочке носовой платок и стала торопливо стирать со щек и век потекшую тушь.

— Но... если вам плохо... — кое-как справившись с внезапным замешательством, чуть погодя участливо заговорила старушка; выражение ее лица тоже изменилось — это Галя почувствовала по интонации ее голоса.

— Нет, все уже хорошо. Извините. Я действительно не туда зашла.

— У вас, очевидно, потекли глаза, — снова заговорила старушка, старательно выговаривая каждое слово, словно осторожно ступая в темноте по ступенькам, которые вот-вот должны кончиться. — В таком случае вы можете умыться у меня, я сейчас отопру дверь. Прошу вас. — И она вынула свободной рукой из кармана длинный ключ на синей тесемке и указала ей вверх, там, видимо, была ее квартира.

— Нет, все в порядке. Не трудитесь, пожалуйста. Извините.

Галя вышла из подъезда. Оглянулась в переулок, в конце которого виднелся кусочек

площади, троллейбусная остановка, фонарный столб, где все еще стоял мужчина в светло-

коричневом плаще и пристально смотрел куда-то в другую сторону.

Как у нее хватило выдержки и сил, чтобы не вскрикнуть, не позвать его по имени, его, того, с кем мысленно не расставалась все эти годы и с кем нечаянно встретилась на площади перед телеграфом, как у нее хватило мужества повернуться и уйти и даже не оглянуться при этом, она не понимала; она лишь дрожала всем телом, с трудом удерживаясь на ногах, и судорожно сжимала сумочку. Она снова и снова вспоминала его слова, его глаза, устало глянувшие на нее из-под низко надвинутой на лоб шляпы. Взгляд и голос. Голос и взгляд.

— Простите... я не курю... — прошептала она, повторяя обрывки мыслей, и слезы потекли по щекам и вздрагивающему подбородку.

Она уже не замечала ни своих слез, ни прохожих, которые останавливались и смотрели ей вслед, пожимая плечами и бормоча что-то, видимо, окликая, успокаивая ее.

— Простите, я не курю, — отвечала она им громко, резко и раздражительно, словно к ней приставали на этой пустынной улице, где она ни разу еще не бывала.

Шли годы. Гале казались они долгими-долгими, как в детстве дорога в поле: идешь, идешь, а горизонт все отступает и отступает. Ей все хотелось поверить в то, что никакого Вадима в ее жизни вовсе и не было, что это просто игра воображения, фантазия. А может быть, даже сон, думала она, и не совсем здоровый. Галя вспомнила, что, когда она жила в деревне, ей часто снились безобразные сны. Или, может быть, воспоминание о сюжете из какой-нибудь книги, прочитанной тогда, в школьные годы? Да, все это рисунки на песке. Рисунки на песке... Но ведь они были! Она пыталась, но так и не смогла представить, что тот далекий знойный сенокос и отчаянный прыжок с высокой скирды, его нежный голос и их прерывистое дыхание, запах старых веников и стен, боль и внезапное ощущение счастья, похожее на крик или полет, — это все не ее, а чужое, что все это происходило не с нею, не с ним. Даже боль свою она не могла отдать никому другому.

Он был! Был! Был! Ей хотелось кричать о том, что да, он действительно был, что жаркий сенокосный день тоже был и что запах старых веников и их согласное дыхание тоже были, чтобы окончательно убедить себя в том, что это на самом деле именно так.

Однажды (это было уже после отъезда студентов из деревни) она сидела у порога, перебирала грибы и, не справившись с собою, заплакала. Она просто забыла, что дома мать, и, в который уж раз с ужасом подумав о том, что с нею случилось, не стала сдерживать слез.

— Ты чего это, Галя? — спросила мать и, поставив к печи ухват, вытерла руки о передник, подошла и села рядом.

— Я не могу без него, мама! — Отчаянье затопило все: и сдержанность, и осторожность, и гордость.

Мать поджала губы и насторожилась.

— Или уж натворили чего? А? Ты, доченька, скажи, не таись, если что неладно с тобой. Ну? Может, подскажу чего?

Внутри у Гали все сжалось, сердце будто льдом обложили. Может, и вправду рассказать, подумала она, может, повиниться? Мать ведь все поймет. Мать и простит. Побранит, а потом и простит.

— Ма... — Галя собралась с силами, подняла заплаканные глаза, посмотрела на мать и тут же поняла, что это было бы слишком жестоко — сказать о том, в чем и сама себе до некоторой поры боялась признаться. — А ты что имеешь в виду?

— Что-что... Будто не знаешь, что... Ворота, говорю, на запоре держала? Или как?

Галя засмеялась, пересиливая душившие ее слезы и уже чувствуя, что солгала, что сумела-таки солгать, что мать поверила. Почему-то стало сразу легче на душе.

— Ну, тогда чего же ты, дурочка, плачешь? Перемелется, позабудется.

— А я не хочу забывать, — зашептала Галя, судорожно сжимая и разжимая кулаки.

— Ну, ну, успокойся. Не реви так, не убивайся, а то ведь у тебя нервы слабые, надорвешь опять себя. — Мать покачала головой и сказала: — И надо ж, как в душу запал, дьявол. — Вздохнула, прижала к груди горячую смуглую голову дочери. — Ой, Галюшка, как же мне уберечь тебя, доченька?

Гадкая, гадкая, какая же я гадкая, лихорадочно думала Галя, крепче и крепче прижимаясь к материной груди; ей вдруг захотелось стать маленькой худенькой девочкой с тугими косичками и уснуть на теплых материных коленях чистым, безмятежным сном, как бывало это когда-то в детстве.

— Он-то, видать, еще в больнице, — сказала, гладя ее по голове, мать. — Надо ж, с лесов убился... Вот поправится, тогда, может, и приедет. Если у вас какой уговор был...

— Ой, да какой уговор, ма!

Мать пожала плечами.

— Так ни о чем и не поговорили?

— Не поговорили. Его ведь сразу увезли. А ну как обидится, а? Может, мне к нему съездить?

— Ну как ты к нему поедешь? Кто ты ему?

И Галя снова затряслась в беззвучном плаче.

Адрес той клиники, где лежал Вадим, Гале оставили студенты.

Всю ночь, качаясь на полке холодного вагона, наполненного запахом шлака и сырой обуви, она время от времени вытаскивала из кармана куртки, подсунутой под голову вместо подушки, помятый тетрадный листок, разворачивала его тихо, чтобы не потревожить спящих соседей, и читала или просто смотрела на неровные строчки, написанные наспех, словно бы нехотя. Нет, думала она, ему было бы просто неловко писать, он ведь болен. Он болен, думала Галя, представляя Вадима беспомощно лежащим на больничной кровати, и ресницы у нее начинали дрожать в предчувствии близкой слезы.

Утром она вышла из душного вагона и оказалась в чужом холодном городе; здесь ей предстояло отыскать того человека, который был для нее таким родным и близким и который, так ей казалось, лишь по случайному и нелепому стечению обстоятельств оказался в такой дали от нее. Ей хотелось поскорее дотянуться до его рук, плеч, утонуть глазами в его глазах, услышать голос, слова, от которых кружится голова и рождается так просто и легко ощущение счастья.

Иногда Галя вдруг вспоминала мать, ее испуганное лицо, слова, сказанные перед отъездом. Мать ей было жаль, но только и всего, и она старалась не думать об этом.

В регистратуре ей сказали, что Карицын Вадим Николаевич, студент, поступил с травмой колена правой ноги, лежит в седьмой палате и что через час к нему можно будет пройти. Там же ей сказали, что Вадима часто навещают друзья и знакомые, что к нему каждую неделю приезжает мать, что ему уже значительно лучше и что скоро, видимо, на выписку. Ей дали старенький халат, который оказался непомерно длинным, и она, подбирая его кверху, пошла по освещенному солнцем длинному, словно тоннель, коридору, решив заранее найти седьмую палату и потом, после обхода, сразу постучать в ту дверь, которая начинала жить в ее воображении неким существом с цифрой 7, обладающим способностью каким-то образом повлиять на все то, что случится или не случится после того, как она соберется с силами и постучит.

— Девушка!

Галя вздрогнула и оглянулась.

Возле окна стояла высокая стройная женщина, очень похожая на Вадима. Небрежно наброшенный на плечи халат не закрывал темно-зеленой мохеровой кофты с пышным огромным отворотом и джинсовых брюк, которые, как успела отметить про себя Галя, в таком возрасте можно было и не носить. Этот снисходительный тон, нарочито небрежно наброшенный на плечи халат насторожили Галю. Кто это, сестра, подумала она, но у него, кажется, нет никакой сестры, во всяком случае, он никогда не говорил о ней.

Галя вдруг почувствовала, что сейчас произойдет нечто ужасное, несправедливое.

— Простите великодушно, вы к кому?

— Я приехала... повидать одного человека, студента... Здесь, в седьмой палате...

— Здесь, в седьмой палате, — нетерпеливо перебила ее женщина, — лежит мой сын Вадим Карицын.

— Вы, значит, мать Вадима... — Галя не знала, как поступить, что сказать в следующее мгновение. — Я тоже к нему...

Женщина молчала. Молчание было тягостным, и Галя поняла, что нужно что-то, хотя бы что-то говорить ей самой.

— Я тоже к Вадиму... Мне сказали, что ему уже намного лучше и что скоро...

— О боже! О чем вы говорите, девушка?

Галя потупилась.

— Подумать только, он и в деревне успел завести роман! Вы ведь из деревни, милочка? Я не ошиблась?

— Нет, вы не ошиблись. Но я вас не совсем понимаю, — с трудом пролепетала Галя, чувствуя, что еще одно мгновение, и все рухнет, восторжествует несправедливость, нелепость, обман, лицемерие, ложь. Галя собрала все силы и попыталась улыбнуться. Все уже рушилось, но ей просто не хотелось верить в это.

Улыбки у нее, должно быть, не получилось, потому что женщина тут же удивленно посмотрела на нее и сказала, усмехнувшись:

— Так вот, девушка, ему нужно закончить институт. Да и после... после института он собирается учиться дальше. Кстати, он мне писал о вас. Так что мы, в некотором роде, уже знакомы. И той информации, которой я располагаю, вполне достаточно для того, чтобы мне можно было с учетом всех «за» и «против» судить о случившемся и уберечь вас, именно вас, от того, что еще, к счастью, не случилось. Я знаю своего сына так, как, поверьте, его никто не знает: он не способен на тот шаг, о котором вы сейчас задумались, он, если это позволит, погубит и себя и вас. Он просто-напросто мальчишка и не ведает, что творит. К тому же Вадим — натура увлекающаяся, и я склонна предполагать, что вы — его очередное увлечение. И только-то. Точно такие же восторженные письма он писал мне, когда знакомился с другими девушками. А теперь представьте, что через некоторое время он попросту охладеет к вам.

— Но мы ведь любим друг друга, — пыталась защититься Галя.

— Любовь, милочка моя, — это, если хотите, радуга, у которой есть изнанка. Да, к сожалению, так вот устроено. Грустно, но так. Впрочем, если вы действительно любите Вадима, то должны подняться выше собственного эгоизма и попытаться хотя бы понять его стремление в науку и найти в себе силы не мешать ему устраивать свое будущее так, как оно ему представляется. У вас тоже все еще впереди. Так что подумайте, прежде чем переступить порог.

— Все верно, вы своего добились, и я сейчас уйду. Хотя я вам не верю. И не уверена в том, что и Вадим будет вам, матери, благодарен за этот разговор, если конечно, он о нем узнает. — Галя повернулась и быстрыми шагами пошла по коридору.

Позади послышались торопливые шаги. Галя сорвала с себя халат, бросила его на кушетку. Скорее вон отсюда, на улицу, куда угодно, только поскорее! В лицо ударило холодом, напоенным дождем и запахом прелых листьев. Это немного успокоило ее, потому что напоминало дом. Но слезы все же прорвались и текли по щекам. Галя вытирала их озябшими ладонями, всхлипывала и думала о том, что та женщина, оказавшаяся матерью того человека, которого она любила, все же не права. Не права! Не права! Не права! Тысячу раз не права! У радуги нет изнанки! Радуга и с обратной стороны — радуга! У радуги нет обратной стороны! Нет обратной стороны у радуги! Нет! Нет! Нет!

Она прошла еще немного по мокрому, заваленному желтой листвой асфальту и остановилась на троллейбусной остановке. Пошел дождь. У Гали не было зонтика, и люди, горбившиеся на остановке под мелким нудным дождем в ожидании будто сквозь землю

провалившегося троллейбуса, не понимали, что она плачет; слезы текли и текли, мешались с дождем, она перестала всхлипывать, и ничего нельзя было понять.

А зимой она все же осмелилась и написала ему письмо, ни словом не обмолвившись в нем о встрече и разговоре с его матерью.

«Здравствуй, Вадим.

Прошло уже много времени с тех пор, как ваш отряд уехал из нашей деревни.

Школу открыли, и иногда мы ходим теперь в спортзал поиграть в волейбол. У нас даже команда волейбольная есть.

Всех вас часто вспоминают у нас в деревне: веселые, дескать, были ребята, работящие, колхозу помогали, сено косили...

Я не могу забыть, как мы стоговали сено, как ты поймал тогда меня под скирдой, да так ловко, что я даже не успела испугаться, как вам наша Пелагея наливала добавки, а вы стеснялись, но ели здорово. Я думаю обо всем этом, и мне больно оттого, что вот только-только встретились, сказали еще так мало, только прикоснулись друг к другу, а все уже в воспоминаниях.

Вадим, ты меня, пожалуйста, извини, что не смогла навестить тебя в больнице. Поверь, я этого очень-очень хотела, но обстоятельства... Обстоятельства помешали нам встретиться, и я когда-нибудь, быть может, расскажу тебе об этом.

Сейчас я читаю учебники, повторяю всю программу, и в будущем году снова приеду в ваш институт сдавать экзамены. И, если не поступлю и на этот раз, то останусь работать где-нибудь в городе, чтобы потом пойти на подготовительное отделение. У меня ведь там тетя живет, мамина сестра.

Напиши мне поскорее, а то мне страшно: кажется, что ты все-все забыл.

Галя».

Она хотела уже свернуть лист, чтобы вложить его в конверт, но спохватилась, перечитала написанное и, немного подумав, взяла авторучку и прибавила: «Если хочешь, я приеду к тебе на денек. Ты только напиши, как тебя найти».

Потом терпеливо ждала ответа. Шли дни, письма все не было, и Гале стало невыносимо мучительно смотреть, как почтальонка тетя Поля неторопливо ходит по деревне, скрипя калитками и терпеливо хлопая от дома к дому голенищами литых резиновых сапог.

— Ты что же это, Галина, все меня караулишь? — спросила та однажды, встретив Галю в проулке.

— Караулю? — насмешливо переспросила Галя и почувствовала, что краснеет. — Да с чего ты это, теть Поль, взяла?

— А кто ж ее знает, откуда что берется. Так подалось мне, что весточку ты ждешь. Почтальонкой-то я с самой войны работаю. Вот и научилась по взглядам, по тому, как здороваются со мной узнавать, что от меня кто ждет. — Тетя Поля поправила тяжелую сумку, взглянула на Галю попристальнее, так что та снова покраснела, и спросила: — Так как же, Галина, если придет что, в материны руки не отдавать? Или как?

— Да уж если придет что...

Летом Галя уехала в город.

В институт она снова не поступила, но назад в деревню не вернулась, устроилась на завод. А матери отписала пространное письмо, в котором подробно рассказала о своей теперешней работе, о городе, о большой реке, от которой по ночам к их дому наплывает, как огромное облако, туман, о людях, с которыми успела познакомиться, и попросила поскорее выслать ей кое-какие необходимые вещи.

Жила Галя у тетки, занимала маленькую комнатку, пахнущую лаком недавно

отремонтированного паркетного пола и старыми книгами. У тетки было трое взрослых сыновей, но все они имели свои квартиры и жили отдельно, и, когда Галя приехала сюда с чемоданчиком и стопкой перевязанных бечевкой учебников, та распахнула перед ней одну из дверей и с материнской нежностью сказала:

— Вот я тебе и комнатку приготовила. А мы с Иваном Петровичем в большую переселились. Располагайся, Галенька, это теперь и твой дом.

Тетка Анна и ее муж Иван Петрович жили жизнью типичных горожан. Тетка Анна, как казалось Гале, была даже больше горожанка, чем ее муж, родившийся и всю свою жизнь проживший в этом городе. Временами ей даже становилось странным и неправдоподобным, что ее мать и тетка Анна, при всей их внешней схожести, сестры, что когда-то они вместе жили в далекой, затерянной в полях и лесах деревне, ходили в школу по Дубровскому большаку, который переметало, заваливало снегами зимой и расквашивало дождями осенью и весной, что летом они пасли овец и коров, а когда наступали холода, по очереди, как рассказывала мать, топили печку-голландку. И все же в разговоре, в певучей интонации тетки Анны нет-нет да и появлялось, слышалось что-нибудь такое, что сразу же мысленно возвращало Галю домой, в деревню, и заставляло вспоминать мать, сидящую на крыльце или неторопливо идущую по тропинке от колодца к дому, скрипучую калитку и то, как пахнет вечером в июне их старый запущенный сад или луга в округе в августе.

Каждый вечер — это соблюдалось как некий священный обряд — они усаживались за большим столом у телевизора и пили чай. Иван Петрович, высокий и сутуловатый, поблескивая плоскими стекляшками очков, которые делали его похожим на отставного учителя русского языка и литературы, рассказывал что-нибудь смешное и ухаживал за Галей. И тетку Анну, и ее это очень забавляло. Иногда начинали говорить о деревне; разговор о деревне всегда возникал как-то вдруг, так что потом, лежа в постели и глядя в бледный квадрат окна, Галя не могла вспомнить того первого слова или жеста или чего-нибудь, что могло послужить хотя бы малейшим поводом для начала этого разговора. Тетка Анна вспоминала, Галя слушала, а Иван Петрович подтрунивал над той и другой, иногда что-нибудь переспрашивал и с невозмутимым выражением лица выслушивал ответ. В конце концов у тетки Анны выступали на глазах слезы и начинал прыгать подбородок, с чем она никак не могла справиться. Галя принималась утешать ее, а Иван Петрович молча уходил на балкон покурить и подышать свежим воздухом.

По утрам они все трое уходили на завод. Домой же Галя старалась возвращаться одна. И иногда, нарочно пропустив несколько остановок, выходила возле красного кирпичного здания института. Устроившись на укромной лавочке в сквере напротив входа, она терпеливо дожидалась окончания занятий второй смены и смотрела, испытывая при этом легкую зависть и такое же легкое волнение, как резко вдруг распахивались высокие массивные двери, и студенты шумной нескончаемой толпой вываливали на улицу, на ходу застегивая плащи и куртки, окликали друг друга и, поблескивая застежками на куртках и замками на портфелях, сумочках и модных кейсах, расходились в разные стороны. Иногда в том потоке лиц она узнавала знакомые глаза и улыбки. Тогда внутри у нее все замирало, и ей казалось, что вот там, в группе парней мелькнет сейчас и его лицо. Однажды Гале подумалось, что Вадим уехал или с ним что-нибудь случилось, и тогда она вошла в красное здание института, осторожно прикрыла за собой половинку высокой двери и, стараясь ступать как можно тише по желтому кафельному полу, прошла мимо гардероба, поднялась по ступенькам, осмотрелась. В фойе висели доски с объявлениями и расписаниями занятий, и среди разноцветных бумаг и бумажек, пришпиленных кнопками и булавками, она сразу же нашла его фамилию. Галя испугалась, ей на миг показалось, что она поступает нехорошо, что делает что-то недозволенное, она оглянулась, никого не было, затем посмотрела на ровную строчку букв, отпечатанных на машинке, и вдруг к горлу подступило, словно возвратившись издалека, то неприятное чувство, которое испытала она однажды в коридоре больницы. И так же, как и тогда, Галя резко повернулась и почти бегом направилась к высоким тяжелым дверям. Никто не встретился ей на пути, никто не окликнул ее. Гале показалось, что она вошла в совершенно пустое здание.

Больше сюда она не приезжала.

Она повернула вначале в один переулок, потом в другой и вдруг поняла, что идет в обратную сторону. Она замедлила шаг и оглянулась. Это был один из старых кварталов города, какие в последние годы беспощадно сносили, застраивая стереотипными угловатыми современными коробками, здесь она никогда не бывала. Неподалеку, взвизгнув тормозами, остановилось такси. Женщина в форменном костюме открыла водительскую дверцу и, забежав с другой стороны, стала бережно помогать старику в помятом бежевом плаще выйти из машины. Старик поправил широкополую выгоревшую шляпу, взял из рук таксистки корзинку и, церемонно поклонившись, ушел по переулку. Галя вскинула руку и спросила:

— Свободны?

— Да! — Женщина улыбнулась и, прежде чем сесть за руль, вынула из карманчика форменного пиджака малиновый футлярчик, заглянула в зеркальце, поправила белые осветленные локоны, выбившиеся из-под фуражки. — Садитесь, девушка, сейчас поедем.

Галя с трудом улыбнулась, и ей вдруг захотелось рассказать этой веселой приветливой таксистке, у которой, должно быть, был в этот день какой-нибудь праздник, дома или на душе, рассказать обо всем, что случилось с нею сегодня и что было, что осталось там, в далеком теперь уже лете, которое перевернуло все в ее жизни, переполнив сердце и радостью, и печалью, и счастьем на миг, и горечью на года, и болью. Но когда таксистка захлопнула за собой дверцу и поставила ноги на педали, ей уже не захотелось говорить об этом. Потому что, вдруг поняла она, кроме того лета, ничего в жизни у нее не было. Пусть это останется, думала она, пусть, во мне, пусть болью, воспоминанием, пусть, пусть, пусть хоть это...

— Вам, девушка, куда? В центр? Или, может, на вокзал?

— Мне?

— Да. — Таксистка снова улыбнулась. — Адрес назовите.

— Ах, да... Простите... Горького, семнадцать... Мне — на Горького, семнадцать. Угловой дом. Возле кинотеатра «Спартак».

За боковым стеклом промелькнули желтые облупленные стены старой улочки, колеса такси дробно застучали по бугристой булыжной мостовой с черными полыньями выбоин, заполненных водой. Потом начался ровный асфальт, и таксистка переключила скорость. Скоро будет площадь, подумала Галя, и через минуту, непроизвольно коснувшись пальцами холодного стекла и с трудом сдерживая в горле подступивший крик, она увидела в дальнем конце площади человека, стоявшего на тротуаре возле троллейбусной остановки; человек был неподвижен, одинок, глубоко засунув руки в карманы светлого плаща, он пристально смотрел в пустоту смежного переулка. Галя закрыла глаза и вся сжалась, напряглась, стиснув побелевшими пальцами сумочку на коленях.

— Что, — когда миновали площадь, спросила таксистка и переключила скорость, — простились? — Она вздохнула и посмотрела на Галю; в ее глазах был столько понимания и сочувствия, что Галя восприняла ее вопрос как огонек в ночи и готова была потянуться, пойти к нему, но что-то ее удерживало, какая-то надежда или, наоборот, отупляющая безнадежность.

— Да, простились, — ответила она чуть погодя. — Несколько лет назад. — И удивилась, какой спокойный, ровный и даже холодный у нее голос. Наверное, там, в душе, все закаменело, подумала она.

— А я, дуреха, адрес спрашиваю...

— Нет-нет, везите домой, — встрепенулась Галя.

— А может...

— Нет-нет — домой.

Таксистка покачала головой, снова вздохнув, и не проронила больше ни слова.

Галя расплатилась и торопливо вышла из машины, которая долго еще стояла возле фонарного столба, равномерно постукивая мотором, должно быть, таксистка снова поправляла перед крохотным зеркальцем свою прическу или просто смотрела ей вслед.

Вдоль улицы от реки потянуло влажным прохладным ветерком, и это подействовало

на Галю ободряюще. Но слезы все же потекли по холодным щекам, а в горле стыли слова:

«Девушка! Вы — Галя? Вы — Галя?»

— Боже мой! — Она сжала виски. — Когда же это кончится!

Мимо проехал утренний автобус, должно быть, один из первых. Она посмотрела ему вслед, машинально прошептала номер маршрута, наклеенный на заднее стекло, и это, как ни странно, стало возвращать ей чувство реальности. Ах, мне ведь на телеграф, вспомнила она и оглянулась, стоит ли еще там, возле старого фонарного столба, такси, которое она только что отпустила. Машина только-только начала отъезжать. Галя махнула рукой и побежала наперерез.

— Что-нибудь забыли, девушка? — беспокойно посмотрела на нее таксистка.

— Да, я совсем забыла — у меня сегодня переговор. Я ведь шла на телеграф, а там, на площади, встретила... Вот, мама прислала телеграмму: двадцать шестого в шесть тридцать... — И она зачем-то вытащила и показала таксистке телеграмму.

— В шесть тридцать, говорите?

— Да, в шесть тридцать.

— Так еще семь минут! Ну, держитесь крепче!

— Вы думаете, успеем? — Голос у Гали дрожал, она едва держалась, чтобы снова не заплакать.

— Э, какая вы... — Таксистка мельком взглянула на нее и, сбросив газ, переключила скорость. — Нынче посмелее надо быть. Потверже. А то они и лепят из нас... кукол.

— Он из меня куклу не лепил.

— Ну уж?

— Так получилось.

— Получилось... Вот-вот, так все и получается. У нас получается, а им хоть бы что.

— Да, так все сложилось, — не поняла хода ее мыслей Галя.

— А на переговор вы не опоздаете, — неожиданно переменила тему разговора таксистка. — Пока соединят, пока то да се...

Боковое стекло было немного опущено, прохладная чистая струя воздуха, пахнущего утром и рекой, то и дело врывалась в салон, Галя вдыхала ее жадно и с каждым мгновением, которое стремительно сокращало путь к новой встрече, чувствовала себя свободнее и светлее.

Content

Михеенков Сергей Егорович Обратная сторона радуги