Сукачев Вячеслав Викторович

Скучный человек

СКУЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Виктор Привалов скучал. Это началось у него не вчера и не сегодня, а бог знает когда — он не запомнил. Но думал об этом много и безрезультатно. В самом деле, попробуй объясни себе собственную скуку, если ты молод, если ты красив и умен, занят интересным делом, а скука не покидает тебя, пристально следит за тобою, словно ревнивая, любящая жена. Вы знаете средство от скуки? Какие-нибудь таблетки? Порошки? Что-нибудь острое или витаминизированное? Нет! Не знал этих средств и Виктор Привалов...

Однажды вечером, возвращаясь из больницы домой, Виктор задержался в парке и долго смотрел на то, как догорает солнце между двумя черными тучами на горизонте. Раньше он никогда не замечал, что солнце так быстро и решительно несется к земле, как-то боком заваливается за сопки и в считанные минуты пропадает с глаз. Теперь, заметив все это, он был слегка удивлен и ошарашен: в самом деле, как быстро все это свершилось — переход от вечера к сумеркам, — слишком быстро. Он постоял еще в раздумье, неожиданно для себя покривился в недоуменной улыбке, пожал плечами и пошел дальше.

Ровно через час Виктор Привалов вышел из дома и направился к центру небольшого городка, в котором он жил и работал, блестяще закончив медицинский институт. Высокий и стройный, в хорошем костюме, при модном галстуке и в туфлях красного отлива, он производил впечатление, знал это, успел забыть, равнодушно привыкнув к любопытствующим, оценивающим, завистливым и восхищенным взглядам праздных и непраздных людей, встречающихся ему на пути. Он шел быстро и легко, высоко вскинув красивую голову, и все было бы просто прекрасно, если бы не скучающий и равнодушный взгляд его серых, широко поставленных глаз. Мир холодно и бесстрастно отражался в них, как отражается он в окнах домов, в холодной реке и весенних лужах на тротуарах.

Виктор Привалов не удивился и не обрадовался, когда прошедший мимо человек вдруг радостно окликнул его. Это был однокашник по институту, немного застенчивый, немного тяжеловатый и наивный Коля Петров. Сразу после института он уехал к себе в деревню, и Виктор вскоре забыл о нем совершенно, легко и просто выключив из круга своих знакомых. И вот на тебе — встреча!

— Витька, чертуха! — кричал Колька Петров. — А ведь я было совсем мимо проскочил. Ну ты пижон, честное слово, попробуй тут не проскочи! Уж не наследство ли от Приваловых получил?

Это была старая, еще институтская шутка, но Виктора Привалова она неожиданно растрогала и взволновала, и он сам вдруг заспешил говорить, радостно вглядываясь в простоватое лицо Кольки Петрова.

— Послушай, да что мы здесь стоим? — спохватился Виктор. — Пошли со мной, здесь недалеко, там и поговорим обо всем.

— Не могу, — виновато развел Колька руками,— я на теплоход бегу. А ты вот что, — вдруг взволнованно зачастил Колька Петров, — ты приезжай ко мне. У нас рыбалка — во! Воздух. Молоко. Черемша. Мед. Приезжай, Витька, честное слово. Хоть на месяц. Каяться не будешь.

Но Виктор Привалов уже отошел от минутной радости по поводу встречи и, пожимая теплую Колькину руку, вяло ответил:

— Вряд ли. Не обещаю. Далековато ты забрался.

На том и простились. Колька Петров побежал в речной порт, а Виктор Привалов пошел дальше своей дорогой.

Еще через час Виктор Привалов сидел в мягком и удобном кресле, вытянув ноги в красных махеровых носках и перелистывал старые, изрядно потрепанные журналы. Зачем он здесь, зачем журналы, кофе с коньяком, зачем женщина, готовящая для него этот кофе — он не знал. Все было случайным, временным, совсем не нужным ему, но лучшего он пока что ничего не придумал, и вот сидел в кресле, листал журналы, равнодушно слушал то, что говорила ему женщина, выглядывая из кухни. А женщина говорила длинно и путанно, перебивая себя, бесконечно спрашивая его мнение, и он в конце концов раздражался до предела, и начинал ненавидеть женщину так, как ненавидят собственный порок. Утром он вырывался из квартиры и объятий женщины совершенно отупевшим, с мерзким чувством отвращения не только ко всему окружающему его, но и к самому себе. С головной болью от кофе с коньяком, злой и невыспавшийся, он приходил на работу, что-то делал, что-то кому-то отвечал, ел в столовой щи, после обеда пил минералку и изо всех сил боролся с подступающей дремотой, тяжелой и вязкой, словно морфий. А вечером Виктор Привалов снова шел к женщине, снова листал журналы и пил кофе с коньяком. И это у него уже становилось привычкой, вместе с женщиной, ненавистью к ней, головной болью, утренним отупением и клятвами глаз туда не казать.

Как получилось, что он замкнул себя в этот круг, почему не умел порвать его, почему и пальцем не пошевелил до сих пор для другой жизни — Виктор Привалов тоже не знал. Все в его жизни случалось как-то само собой, словно заранее было написано ему на роду, словно он проживал случайную жизнь, а его настоящая жизнь была еще вся впереди.

А женщина, между тем, все продолжала говорить, и от ее ровного, сильного голоса у Виктора тихо позванивало в ушах.

— Ты и представить себе не можешь, Витенька, до какой степени выматывают меня все эти вызовы на дом. Представляешь, приезжаю я сегодня по одному вызову, а там мужик в дрезину пьяный. Жена лежит с температурой тридцать девять и восемь, а он лыка вязать не может. Ну как, как, скажи мне, можно опуститься до такого скотства? Ну вот скажи, ты же умный человек?

— Взял мужик да и напился, какое тут скотство? — потихоньку заводясь, отвечает Виктор Привалов.

— Ну, а ты бы вот смог так? Представь, я лежу при смерти, а ты напиваешься в стельку, а? Ты это можешь себе вообразить?

— Вполне.

— Тогда я отказываюсь понимать тебя.

— Ты меня никогда и не понимала.

— Спасибо.

— На здоровье.

— Мы опять начинаем ссориться. С тобой совершенно невозможно разговаривать.

— Ну так помолчи.

— С какой это стати? Я, слава богу...

— Помолчи! — вдруг в бешенстве отшвыривает журналы Виктор Привалов. — Ты можешь элементарно помолчать, черт возьми?! Или тебе для этого надо лишиться языка?

Наступает долгое, тягостное молчание, после которого двери на кухню с треском захлопываются, и уже вскоре оттуда доносятся сдавленные рыдания, потом шумит вода в кране, потом все стихает.

Виктор Привалов резко поднимается с кресла, торопливо надевает пиджак и идет в прихожую обуваться. Когда он затягивает второй шнурок, в прихожей появляется женщина с насильственной и виноватой улыбкой на лице.

— Ты уходишь? — робко спрашивает она.

— Да, ухожу! — резко и зло отвечает он ей.

— Ну не сердись, Витенька, я и правда ужасно болтливая. Ну, прости меня, глупую... Не уходи.

— Да почему прости-то? — вдруг снова взрывается Виктор Привалов и в бешенстве смотрит на женщину.— Ведь я тебя оскорбил, я! Понимаешь ты или нет? Так почему же ты мне говоришь: прости? Почему, я спрашиваю?

— Не знаю, Витенька... Я так тебя люблю...

— А мне это осточертело! Надоело! Обрыдло! Все! Прощай! И никаких звонков. К черту!

Виктор Привалов выскакивает на лестничную площадку с перекошенным от злости лицом, трясущейся рукой выхватывает из пачки сигарету и, прикурив, глубоко затягивается несколько раз подряд, совершенно не ощущая дыма.

На улице по-весеннему свежо и ясно. Луна вылупилась из-за крыш дальних домов и безгрешно смотрит на грешную землю. Но Виктор Привалов ничего этого не замечает, широко шагая по притихшим ночным улицам городка. Вспышка злости на женщину постепенно проходит, и на смену появляется тупое раздражение против самого себя. Постепенно оно переходит в раздражение против всего мира.

Дома, едва он успевает переодеться, звонит телефон. Виктор долго и тяжело смотрит на него, потом медленно снимает трубку, слушает и тихим напряженным голосом говорит:

— Я завтра уезжаю в деревню. Беру отпуск и уезжаю в деревню. Я больше так не могу. Прости меня, но я не могу, не могу, не могу...

За восемнадцать часов, что тащился теплоход к Колькиной деревне, Виктор Привалов успел пять раз раскаяться в своем опрометчивом решении и серьезно подумывал о том, чтобы пересесть на встречный транспорт и вернуться домой. Суровые скалы, пробуждающаяся к жизни тайга, проплывающие за бортом теплохода, очень мало занимали его. Все это он уже видел в кинофильмах, по телевидению и, надо сказать, там это выглядело куда впечатляюще. Кино- и телеоператоры выбирали для съемок самое значительное, яркое, задерживающее на себе внимание, стоящее его, а здесь надо было напрягать воображение, заставлять трудиться мозг. Зачем? И Виктор не утруждал себя понапрасну. Облюбовав кресло на корме теплохода, он безразлично и вяло смотрел прямо перед собой.

Но постепенно свежий воздух, который шел от могучей реки, ярко припекающее весеннее солнце, монотонная работа дизелей в утробе теплохода успокоили Виктора Привалова. Было даже одно мгновение, когда ему вдруг захотелось плыть на теплоходе бесконечно, ни о чем не думая, ни от кого не завися. Но мгновение это прошло, поселив в Привалове легкую грусть, сожаление о чем-то малопонятном и вряд ли доступном человеку.

Когда в пароходном динамике что-то защелкало, зашипело, и крутой бас сообщил, что сейчас будет пристань Голубичная, Виктор Привалов неохотно поднялся из кресла и пошел в свою каюту. Собрав вещи и аккуратно уложив их в небольшой чемоданчик, вышел на палубу, закурил и, щурясь от солнца, стал рассматривать пристань Голубичную. Это была небольшая, дворов на сто пятьдесят, деревенька, уютно расположившаяся в котловине между двумя сопками. В центре деревеньки стояли водонапорная башня из красного кирпича и два каменных двухэтажных дома. Остальные дома были деревянные, темные, с крохотными палисадниками под окнами. Высокие тротуары из плах тянулись вдоль всей деревеньки...

Теплоход мягко, борт о борт, притерся к дебаркадеру, подали швартовы, и уже через пять минут Виктор Привалов осторожно ступал по шаткому, без перил, трапу. Как Виктор ни вглядывался, он не разглядел в жиденькой толпе встречающих Кольку Петрова. Не было его и на берегу.

«Отдать швартовы»,— пророкотал динамик. Дебаркадер вздрогнул, напряглись троса, связывающие его с землей, и теплоход покатился дальше вниз по течению.

«Однако, — тихо раздражался Виктор Привалов, облокотившись на перила дебаркадера, — это уже свинство».

— Кто здеся Привалов? — услышал вдруг Виктор чей-то голос у себя за спиной. Он живо обернулся и увидел тощего длинного парня, с любопытством уставившегося на него. Парень часто замигал густыми рыжими ресницами и прежним тоном, немного нараспев, повторил:— Кто здеся Привалов?

Виктор огляделся — дебаркадер был пуст. Это его развеселило.

— Я здеся Привалов, а что?

— Пойдемте, — не меняя тона и выражения лица, сказал парень.

— Куда?

— В амбулаторию.

— Зачем?

— Там ждут.

У парня получалось «там ждють». Он подхватил чемоданчик Виктора и не оглядываясь потопал по сходням на берег. Привалову ничего не оставалось, как идти следом и смотреть на острые, шевелящиеся под рубашкой лопатки парня.

— Кто ждет-то?— спросил Виктор немного погодя.

— Николай Степанович.

— Он что, сам встретить не мог?

— Не.

— Почему?

— А у него прием сейчас.

Больше Виктор не спрашивал, и они молча пересекли улицу, миновали тополиную рощу и вошли в маленький, аккуратный дворик, в глубине которого стоял большой дом под железной крышей, с высоким крыльцом и широкой дверью, обитой красным дерматином. Над дверью была прибита небольшая табличка, которая сообщала, что это и есть амбулатория, ниже черной тушью были написаны часы приема.

Когда Виктор, минуя в коридоре какую-то женщину с ребенком, вошел в кабинет, Колька Петров, низко склонившись над кушеткой, щупал белыми короткими пальцами чей-то живот. Он так увлекся этим занятием, что в первую минуту не заметил Привалова, и тот вынужден был стоять у двери с чемоданчиком в руке.

— Коля, — тихо окликнула его девушка в белом халате, сидящая сбоку за столом, — к тебе пришли.

Все именно так и представлял себе Виктор Привалов. Крохотную комнатенку, старика с грыжей на кушетке, фамильярное «Коля» медицинской сестры, дефицит пятиграммовых шприцов, засиженное мухами окно, стол с прошлогодним перекидным календарем.

Когда старик вышел, застегивая на ходу штаны, а Виктор сел на высокий неудобный стул и полез за сигаретами, Коля Петров, все еще смущенный, тиская грушу Рива-Роччи шутливо говорил:

— Вот и все мои апартаменты. Есть еще больница на пять коек; это здесь же, только вход с другой стороны, но там почти никогда никто не лежит. У нас вообще-то редко болеют, а летом, когда работы по горло, сюда и калачом никого не заманишь...

— Скучно?— равнодушно спросил Виктор.

— Ну что ты! — Колька даже покраснел от мысли, что Виктор его неправильно понял. — Работы хватает. Ведь у меня еще три лесопункта в тайге. А туда добираться, знаешь... Впрочем, что это мы о работе. Как ты добрался?

— Хорошо.

— Я получил телеграмму и глазам своим не поверил. Как это ты решился?

— Просто.

— Ну и слава богу. Мы тут славно время проведем...

— Коля, — прервала его девушка в белом халате, — там еще Екатерина Пряслина с Анюткой дожидаются.

— Ах да, — спохватился Колька и виновато посмотрел на Виктора, — ты уж, брат, извини. Я сейчас, мигом.

После приема Колька потащил было Привалова осматривать больницу, но тот наотрез отказался. Тогда они завернули в магазин, взяли бутылку водки и пошли домой. День уже шел на убыль. Обмягшие солнечные лучи косо ложились на землю, рассеивая легкое, приятное тепло. От недавно зацветшей черемухи исходил плотный, густой аромат. Какие-то птахи, быстрые и суетливые, стремительно проносились над селом.

Встречные люди вежливо здоровались с Колькой, называя его по имени и отчеству, и с любопытством смотрели на Привалова. Колька суетился, забегая вперед, всматривался в Привалова добрыми, искренними глазами. От этой суетни, бестолковых Колькиных вопросов, чужого любопытства, Виктор Привалов начал постепенно раздражаться, а представив, что в обществе Кольки ему предстоит провести длинный и скучный вечер, обозлился совершенно и клял себя за эту поездку как только мог.

«Ну нет,— не слушая Кольку Петрова, зло думал Привалов, — завтра же обратно. К чертям эти деревенские прелести, довольно с меня городских. Дома, наверное, теснота, спать лишнего человека некуда положить, а тут он со своим чемоданчиком и расстроенными нервами. Вот же идиотство. Что называется — влип».

Но дом у Кольки оказался просторный и пустой. Стоял он в глубине небольшого садика, и вела к нему дорожка, аккуратно уложенная кирпичом, с цветочными клумбами по бокам.

— Мои хоромы, — гордо говорил Колька, — старики к сестре на свадьбу уехали, так мы вдвоем с Ленкой хозяйничаем.

— Ты разве женат? — удивился Привалов.

— Да нет. Это сестра, ты ее видел. Пока она придет, мы здесь сами распорядимся. Ты давай, умывайся, а я пока в погреб спущусь. Там у нас груздочки — у... у... у!..

В институте Колька был тихим, вечно запуганным предстоящими сессиями парнем. Учение ему давалось трудно и, прежде чем произнести клятву Гиппократа, пролил Колька семь потов. Он редко принимал участие в студенческих пирушках, девчат же чурался совершенно.

За пять лет Привалов узнал о нем только то, что живет он в деревне и любит кинокомедии. Теперь Колька Петров представал перед ним в новом качестве, а потому казался немного странным и неестественным...

Когда сели за стол, был уже вечер, и Виктор Привалов украдкой следил за тем, как снова с необычайной резвостью несется красный шар к земле. Что было ему в этом шаре? Какая его муха укусила? Привалов не понимал.

Они уже выпили по второй, когда пришла Лена. Привалов с удивлением узнал в ней девушку из амбулатории. Но как странно преобразилась она, и как варварски, оказывается, не шел ей белый халат. Он делал из нее сухую и строгую девушку, с претензией на ученость. А вот веселое, яркое платье открывало в ней то, что и было на самом деле: привлекательность, стройную фигуру и добрую, беззащитную улыбку.

— Знакомьтесь, черти! — Колька добродушно улыбался, чувствовалось, что он уже успел захмелеть и теперь любил весь мир. — О тебе я много рассказывал, а это Лена, наша младшая, закончила медицинское училище. Пошла, так сказать, по стопам брата. Ну, выпьем за знакомство?

Лена взяла рюмку, села напротив брата и смело выпила до конца. Это Привалову понравилось. И еще ему понравилось то, как открыто и просто, не скрывая любопытства, она глядит на него. Сам он так не умел, с детства приученный не выказывать своих эмоций. Да и тот круг знакомых, с которым он был связан в жизни, — так не умел. Все что-то и от кого-то прятали, невольно впадая в фальшь и манерность. А здесь было что-то другое, странно волнующее Привалова, и он вдруг поймал себя на мысли, что хочет понравиться этой девушке.

— Ты, Витька, человек талантливый, — теребил его за рукав Колька, навалившись грудью на стол и по своей привычке стараясь заглянуть собеседнику в глаза,— это и в институте все признавали. Ты вот у лучшего профессора в городе работаешь. И правильно. Я ничего сказать не могу — все верно. А вот только скажи, приходилось тебе кесарево сечение по телефону делать, а?

— Как это? — не понял Виктор Привалов.

— То-то же, — обрадовался Колька и лукаво подмигнул сестре, — вот нам с Ленкой приходилось. Этой весной делали.

— Коля, ты бы помолчал, — мягко и ласково сказала Лена. Голос у нее был грудной, обволакивающий какой-то, так что у Привалова от него делалось жарко в груди и хотелось, чтобы все ее слова обращались только к нему.

—- Почему помолчал? — упрямо тряхнул светленьким чубом Колька. — Пусть он знает, что и мы здесь даром хлеб не едим. Ты вот послушай,— повернулся Колька к Виктору Привалову, — в самый ледоход, да еще в проливной дождь, привозят к нам тяжелую роженицу. Катер отправить нельзя, вертолет вызвать — тоже нельзя, что тут делать? Я чуть с ума не сошел. Звоню в город, все рассказываю, там срочно вызывают главного гинеколога, и она мне полчаса втолковывает, как это чертово сечение делается. Выслушал я, вроде бы все понятно. Положил женщину на стол, провели местную анестезию, я за скальпель и — все вон из головы. Бросаю скальпель и бегу к телефону. Наслушался, сделал разрез, а что дальше — опять забыл. И не то, чтобы забыл, а боюсь неправильно сделать. Опять к телефону. Ленка, молодец, догадалась мне трубку полотенцем к уху примотать. Тут дело веселее пошло. И, представляешь, все удачно обошлось. На уровне лучших мировых стандартов. Во, брат, как у нас в деревне бывает...

— Да, интересный случай, — равнодушно кивнул головой Привалов, а сам с мольбою, с неожиданной страстностью думал о Лене: «Ну, скажи что-нибудь, не молчи. Хоть слово».

— Гость, наверное, с дороги отдохнуть хочет, — сказала она и странно на него посмотрела, так, что у Привалова что-то оборвалось внутри и покатилось красным шаром с необычайной скоростью, — а ты тут с разговорами пристал, — укоризненно глянула на брата Лена.

— Что, отдохнуть? — взбурлил Колька. — Да мы еще на реку пойдем. Нам еще столько сказать друг другу надо. Отдохнуть.

Но туг уже Лена оказалась решительной, и Привалов с благодарностью взглянул на нее...

Он долго не мог заснуть. Почему-то казалось ему, что и Лена сейчас не спит, что и она смотрит широко распахнутыми глазами в ночь и чему-то радостно улыбается.

Прошло два дня. Виктор Привалов заметно оживился и уже не говорил о своем скором отъезде. Как-то так само собою случилось, что Коля Петров отошел на второй план, а все вечера, каждую свободную минуту Виктор проводил с Леной. И на реку он пошел с ней, а не с Колей, и о себе Привалов рассказывал Лене, а не своему студенческому товарищу. Впрочем, Коля не обижался, он был по горло занят своими больничными делами: пришла пора ремонта, а стройматериалов не было, не хватало людей. Коля ругался, бегал куда-то жаловаться и ничего не замечал...

На второй день Привалов говорил Лене:

— Вы знаете, какая мерзкая штука всего добиваться легко? Это гибель, развращение личности, это конец всему, к чему человек только может стремиться. Мне легко давалась учеба, школу я закончил с золотой медалью, институт круглым отличником, и что же? Да ничего. Работу себе я выбрал сам, город — тоже. Через год напишу диссертацию, успешно защищу ее, буду преподавателем, буду стареть и в срок зарабатывать очередные звания. Что дальше? — Ничего. Виктор Привалов грустно смотрел на молчавшую, сосредоточенную Лену. Она сидела на днище перевернутой лодки у самой воды. Лена была в кофточке и короткой серой юбке. Привалову нравились ее стройные сильные ноги, и задумчивость ее нравилась ему. — Я знаю о своей жизни все, решительно все, — продолжал Привалов, глубоко затягиваясь сигаретой, — и мне скучно. Скучно на работе и дома, скучно в отпуске и гостях. Вы скажете — искусство, литература? Я бывал в Эрмитаже и Третьяковской галерее, в Андронниковском монастыре, Русском музее и Коломенском, и второй раз мне туда не хочется. Впрочем, по телевидению все это показывают куда интереснее: картины смотрятся лучше в репродукциях, чем в подлинниках, литературные произведения на экранах емче и сжатей, отнимают меньше времени и нервов. Ну так что же еще? Работа? Она была интересной, пока я ее осваивал. Теперь — нет. Теперь это просто скучная обязанность, которую я выполняю ради хлеба насущного...

Привалов перевел взгляд на реку и далеко на горизонте увидел дымящуюся трубу теплохода. Легкий ветерок задувал в ворот его распахнутой белой рубахи, и ему было приятно это легкое прикосновение ветра, напоминающее прикосновение чьих-то мягких и ласковых рук.

— Странный вы человек, Виктор, — тихо сказала Лена, — странный и непонятный.

Она пристально смотрела на него, и где-то в уголках красивых глаз уже можно было прочесть жалость и сочувствие к нему. Эти первые признаки влюбляющейся женщины, такие же вечные, как она сама, такие же непонятные, как окружающий мир. Привалов быстро обернулся к ней, посмотрел с любопытством и вдруг невесело сказал:

— Это вы напрасно, Лена. Я ведь не ради вашей жалости ко мне рассказываю об этом и не ради того, чтобы своей оригинальностью легче... влюбить вас в себя. Нет, Лена, это удел мелодрам минувшего века, впрочем, нашего века — тоже, но не мой. Вы это запомните, пожалуйста. Мне от вас ничего не нужно. Мне просто приятно и легко рассказывать вам о себе. Я знаю, что больше никогда и никому не расскажу об этом, но из этого ничего не следует. Очевидно, я просто скучный человек с психическим отклонением от нормы.

Лена покраснела и спрятала лицо в ладонях, а когда глянула на Привалова, он уже стоял по колено в воде, засучив джинсы, и что-то любопытное разглядывал на дне.

— А мне вот интересно, — громко и запальчиво сказала Лена, — все интересно: работа, книги, кино, река, вы, голуби, даже козявка мне интересна, потому что она живая тварь и мне хочется знать, куда и зачем она ползет. — В голосе Лены послышались приближающиеся слезы и Привалов с удивлением оглянулся на нее.— А вы... вы, наверное, и о моем чувстве знали заранее. Знали, что я полюблю вас и вам уже вперед скучно было. Ну и пусть, а я полюблю, и пусть, мне все равно, скучно вам или нет, но только я ничего заранее не знаю и знать ничего не хочу.

Лена спрыгнула с лодки и быстро зашагала вдоль берега и Привалов видел по ее крепкой, стройной фигуре, по ее походке и высоко поднятой голове, что она счастлива. Счастлива, может быть, тем, что есть эта река и есть это солнце, перевернутые лодки и песок, сопки на горизонте и Привалов в засученных джинсах. И самое смешное было в том, что и он уже любил эту девушку, любил ее волосы и голос, ее запальчивость и искренность. Но, подумал Привалов, любовь ведь не рассуждает — она или есть, или ее нет, а он и здесь все по полочкам разложил, он и здесь все знает. Так любовь ли это?

День был теплый, робко обдуваемый низовым ветром, еще без комаров и мошки, еще без одуряющего солнцепека и пожаров на островах. Лето еще только сочинялось в безоблачном небе и на тихо прогретой земле.

Виктор Привалов спал на веранде по собственной охоте. Его угнетали чистые комнаты и половички на полу, запах старого дерева и еще чего-то, присущего только деревенской избе. А здесь, на раскладушке, он мог вволю курить, ворочаться сколько угодно, вставать и выходить на улицу, никому не мешая и сам не стесняясь никого. Привычка к максимальным удобствам уже была его второй натурой.

Привалову не спалось. Было скучно и грустно лежать одному. Он встал, закурил и вышел на улицу. Вдруг вспомнил город, свою квартиру, свою среду. Но это быстро прошло у него, и он усмехнулся.

«Можно подумать, — саркастически размышлял Виктор Привалов, сидя на скамейке под большим черемуховым кустом, — что я специально приехал сюда влюбляться, что мне нужна Олеся и ее первозданная любовь. Господи, как глупо, но похоже на то...»

Виктор Привалов не видел, как медленно взошла из-за сопок луна и покатилась в пространство, не слышал, как скрипнула дверь за его спиной и на пороге веранды встала девушка в белом. Прекрасная, как мечта, щедрая, как любовь.

— Витя, — тихо позвала девушка.

Он вздрогнул и поежился. Он знал, что сегодня случится все, и ему было немного страшно и скучно уже. Отчего страшно, отчего скучно — этого он не знал. А между тем он уже поднялся со скамейки и медленно шел к веранде, пристально вглядываясь в девушку широко поставленными глазами.

— Витя, — прошептала девушка и уже больше не могла говорить, не могла слышать и видеть, а только чувствовать каждым своим нервом, каждой своей клеткой...

Коля Петров несказанно удивился и обиделся, когда на следующий день Привалов решительно заявил о своем отъезде.

— Ну брось, Витя, — уговаривал он, глядя на Привалова добрыми чистыми глазами, — мы еще и на рыбалку не съездили, и черемши ты не попробовал. Конечно, я тут закрутился и бросил тебя, но, понимаешь, ремонт, сам понимаешь, без него нельзя. А теперь там все закрутилось, и у меня будет много свободного времени.

Привалов собирался. Коля Петров не выдержал и крикнул сестру:

— Ленка, ну скажи хоть ты ему...

Лена не вышла.

— Прощай, Коля, — протянул руку Привалов, — будешь в городе, заходи непременно. И не надо уговоров, я все равно поеду. Будь здоров.

Коля Петров растерянно помигал и тихо ответил:

— Ну, прощай...

С утра, тихого и погожего, ничто не предвещало дождь и тем более — холодный дождь. А он пришел откуда-то с севера, вначале медлительный и неохотный, но очень скоро превратившийся в густой и плотный ливень, который, кажется, и не собирался утихать.

— Тоска-то,— тихо прошептал Виктор Привалов.

Он стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу и бессмысленно глядя в одну точку, слушал монотонный шум дождя.

Зазвонил телефон и долго звонил. Привалов с трудом оторвался от окна, поднял трубку и, подержав некоторое время, осторожно опустил. Вдруг он подумал, что это могла звонить Лена, мгновенно вспомнил ее мягкий, обволакивающий голос, сорвал трубку и услышал протяжные, зовущие гудки.

Привалов вышел на улицу и прошел под дождем, разбрызгивая лужи туфлями с красным отливом. Все было привычным и знакомым на земле, и только себя Виктор Привалов сейчас не узнавал...

Content

Сукачев Вячеслав Викторович Скучный человек