Валериан Курамжин

Дорога домой

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

Стихотворения

Из детства

Вязаная шапочка, рукавичек пух,

Ты такая лапочка, аж схватило дух.

Носик, словно пуговка, щёчки – помидор,

Вышла ты под вечер погулять во двор.

Нежно снег искрился в свете фонарей,

Я в тебя влюбился сразу, хоть убей.

И с толпой мальчишек, наперегонки,

Пригласил тебя я поиграть в снежки.

Ты скривила губки, бровью повела,

Рукава у шубки чуть подобрала,

И снежок слепила, запустив в толпу —

Прямо в лоб попала другу моему.

Славно веселились мы в своём дворе,

Быстро пролетает вечер в декабре,

А я любовался всё на носик твой,

Жаль, что тебя мама позвала домой!

Память

Память детство хранит, как хрустальный сосуд,

Извлекая оттуда всю жизнь уроки.

И пока он с тобой, не страшит тебя суд —

– Божий суд и людские упрёки.

Что в сосуде хранишь, знаешь только ты сам,

И питаясь оттуда по капле,

Чистотою души ты живи не греша,

Пока силы твои не иссякли.

Свой последний глоток выпей сразу, до дна,

И сосуд опусти ослабевшей рукою,

И спокойно усни, никого не виня —

Ты уже перестал быть собою.

А душа пусть летит, и хранит твои сны,

Где желанья всегда исполнялись,

И она окунётся в объятья весны,

Той весны, что вы с ней не дождались.

Про девочку

Сидела девочка. Одна.

Наверное, мечтала…

Сидела молча у окна —

Сидела и скучала.

С утра не звонит телефон

И не зовет гулять,

А прошлой ночью страшный сон

Не дал спокойно спать.

Физичка – дура достает

И ставит трояки,

А за окном шумит народ —

Сплошные старики!

Так много хочется сказать

В свои пятнадцать лет,

Сейчас придут отец и мать

И подадут обед…

И снова будут все молчать

За кухонным столом,

А ей так хочется кричать.

Но что же в крике том?

Ведь не услышат, как всегда

Не слышали её….

Такая, видимо, судьба.

Знать, каждому – своё.

Сидела девочка. Одна.

Сидела у окна.

Одна, с бутылочкой вина,

И выпила до дна!

Открыла створки, ветерок

Ей волосы взъерошил,

И улетел наш мотылёк

В свой новый мир. Хороший.

Сон про детство

Сон, а в нём я мальчишка маленький.

Боль, обида, но нужно терпеть

И стою я, держась за завалинку,

А так хочется мне зареветь.

Забиякой я был упрямым,

Но боялся соседских коз,

А во сне мне моя мама

Утирает подолом нос.

Как серьёзны детские слёзы

От полученных тумаков.

Как страшили июльские грозы,

Пробудив от мальчишеских снов…

Снилось озеро, утро с туманное,

Будто крадучись солнце встаёт.

Мы с соседом нашим, Иваном,

За червями бежим в огород.

Накопав их в ржавую банку

Мы бежим с ним по мокрой траве —

На рыбалку бежим, на рыбалку.

Облачка плывут в синеве…

Примостившись в старенькой лодке

Мы подальше бросали снасть

И, надвинув от солнца пилотки,

Нарыбачись вместе всласть.

А вернулись мы гордо, с уловом,

Под мычанье соседских коров,

И ругали нас крепким словом,

И досталось нам, будь здоров!

Всё ворчала седая бабуля,

Унося нашу рыбу в дом.

Мы же радостно ей подмигнули…

Вот и всё. Сон – и детство в нём.

Песня о Жуковке

Я девочкой гуляла

По Жуковке родной,

И весело смеялась

Весеннею порой.

Я, как и все, взрослела —

Всему приходит срок,

И ахнуть не успела,

Как прозвенел звонок.

Как быстро пролетели

Вы – школьные года,

Метели отшумели,

Умчались поезда.

Денёчки трудовые

Летели, словно вскач —

Весёлые, шальные,

Хоть смейся, а хоть плач.

Мелькали чьи-то лица,

Не повторяясь вновь,

Но позвала столица

И новая любовь.

Но снится мне порою

Моя река Десна,

Свидания с тобою

И Брянская весна.

Я родилась на берегах Десны,

Меня вскормила Брянская земля,

Я дочь лесов, полей и тишины,

Тобой горжусь я, Родина моя!

Зелёный цвет

Зелёный цвет травы на луге

И блузки у моей подруги,

У листиков марихуаны

И пальмы, где растут бананы.

Зелёный свет на светофоре —

Лети, как чистый ветер в поле,

А если зелень на кармане —

Живи, как в сказочном романе.

Зелён мальчишечка влюблённый,

Своей любовью окрылённый,

Он по ночам, как в лихорадке,

Строчит стихи в своей тетрадке.

Зелёный мир зимой и летом

Ласкает всех зелёным цветом.

В зелёном цвете на планете

Растут и наши с тобой дети.

Не погуби…

А ты меня не берегла,

Хоть думала, что сберегала.

Ты в пику нынешнему нраву

Меня любовью обожгла!

Такой неистовой любовью,

Что в ней смешались ад и рай.

Любовью, что клокочет кровью.

Погибнем оба, так и знай!

Забудь Шекспировы сонеты,

Давно уже тот минул век,

Мы не Ромео и Джульетта,

Что смертью завершили бег.

А в двадцать первом веке нашем

Такой любви давно уж нет.

Я – весь наружу, нараспашку,

Пойми, я просто человек!

Любви отрава

В библейском розовом грехе,

Где так любви минуты сладки,

Прижав щеку к твоей щеке

Я познавал твои повадки.

Был сладок миг, был сладок час,

А я взлетал и опускался,

И из полуоткрытых глаз

Своим паденьем любовался.

Ушли, исчезли времена,

Переменились нынче нравы,

Но я испил, испил до дна

Всю полноту любви отравы!

Под шорохи небесных струй

Как ты любовью обжигала,

Потом холодною водой

С дурацким смехом обливала

И веселилась надо мной.

Порой в тоску меня вгоняла,

Мотая нервы на кулак,

Срывала ночью одеяло,

Крича, что всё у нас не так.

Под утро, улыбнувшись нежно,

Дарила сладкий поцелуй

И засыпала безмятежно,

Под шорохи небесных струй.

А я, измученно – счастливый

Хранил твой сладкий, нежный сон.

Входило утро в мир унылый,

А я – любовью окрылён!

И знаешь, пусть любовь ликует,

А ты меня не береги,

Ведь я люблю тебя, такую —

Люблю! И Боже нас храни!

Вера, надежда…

Вера, Надежда! Куда ж вы теперь?

Только любовь ещё искоркой теплится…

Вы предо мною захлопнули дверь,

Просто ушли, а мне всё не верится.

Просто ушли, не сказав ничего,

Даже рукой не махнув на прощание.

Просто ушли от раба своего,

Словно презрев и оставив отчаяние.

Вера, Надежда! Вы ж были со мной

Даже тогда, когда краешек вечности

Был уже виден, и грубой рукой

Кто-то толкал меня вниз, к бесконечности.

Оставьте вы мне хоть немного тепла.

Устал я бороться с метелями, вьюгами,

Но не швыряйте куски со стола —

Не подобает так, даже со слугами.

Дом над рекой

Хочу дом над рекой,

Над спокойной и тихой рекою,

Что б уйдя на покой

В этот дом переехать с тобою.

Будем вместе смотреть,

Как плывут по реке пароходы

И душой не болеть,

Пусть уйдут все ненастья, невзгоды.

Что б ходить по утрам

По росе там босыми ногами,

В баню по четвергам,

А ещё по лесам за грибами.

Буду рыбу ловить

И уху для тебя приготовлю,

Буду правильно жить,

Наслаждаясь своею любовью.

А ещё вечерком

Будем чай пить с вишнёвым вареньем,

С самоварным дымком —

Продолжается жизни течение…

Мы посадим свой сад

И под окнами много сирени,

Пусть растёт виноград,

Оплетая лозою ступени.

Будем жить и дышать,

Наслаждаясь чудесным покоем

И, как в юности, спать

Под одним одеялом с тобою.

А когда час пробьёт —

Преклоню пред тобою колени,

Моё солнце зайдёт,

И опустятся ветки сирени.

За тебя

За тебя пойду на эшафот,

За тебя пойду и на костёр.

О тебе уже который год

Веду с Богом вечный разговор.

От тебя я не могу уйти,

За тебя хотел бы жизнь отдать,

Для тебя писал свои стихи

Те, что не сумела ты понять.

Для чего же бисер я мечу,

Для чего я не снискал покой?

Что от этой жизни я хочу?

Коль ты не моя, а я не твой!

Про любовь

Ну, что ещё тебе сказать про любовь?

Что её нет? Что это просто мечта?

Мол, говорят, что заиграла кровь…

С ума кого-то свела красота…

Ну, что ещё тебе сказать про неё?

Что до сих пор о ней слагают стихи,

Или не слышишь ты тех соловьёв,

Что и сейчас поют для нас у реки?

Ну, что ещё тебе, какие слова?

Давно романтики ушли на покой,

Да и седа уже моя голова,

А я по-прежнему любовью чумной.

Ну, что ещё о ней тебе рассказать?

А хочешь, просто почитаю стихи?

Про что стихи? Да про Любовь! Твою мать…

Какие тут у вас сквозняки!

Ну, что? Пора, завтра рано вставать,

Какой-то зябкий сегодня рассвет.

Давай по рюмочке, и пора спать.

А утром встанешь – меня уже нет!

Романс

Прости родная за ненастье,

Что в нашем доме завелось,

Что наше призрачное счастье

Ушло и не отозвалось.

Прости, что я порою трушу

И сам себя не узнаю.

Мою истерзанную душу

Спаси, как я спасал твою.

Прости, что я бываю резок,

Ну, а порою, просто груб.

Прости, когда придя нетрезвым

Я добивался твоих губ.

Прости за то, что я упрёки

Порой бросал тебе в лицо.

Прости за все былые склоки,

Прости за острое словцо.

Прости, родная, что я плачу,

Я так судьбу благодарю.

Ты для меня так много значишь,

я лишь одну тебя люблю!

Прости меня, прости,

прощенье очищает.

Прости меня, прости,

Ведь ты моя, я твой!

Прости меня, прости,

Ведь лишь Создатель знает,

Что это он нас свёл,

Он, а никто другой!

Стрелы амура

Да, ловил я стрелы Амура

Без разбору, да прямо влёт.

Вот улыбка, лицо, фигура —

Я за ней, даже в гололёд.

Симпатичную вижу мордашку,

А амур уже тут как тут,

Я подстрелен, душа нараспашку:

Как Вас, солнце моё, зовут?

У Амура колчан под завязку

И стреляет он всё точней,

Надевая блудливую маску

Он поёт мне, как соловей.

Он пускает мне в сердце стрелы

И смеётся он, и чудит.

И верчусь я, как угорелый —

– кто из нас кого победит?

Мне в безумной этой дуэли

Точно в сердце попала стрела.

Словно в парковой карусели

Я кружусь и кричу: «Предала!!!»

Я сломал стрелу ту, что в теле,

А наконечник не смог достать…

Проиграл я в этой дуэли.

Хотя мог и не проиграть!

Увядшие цветы

Цветы на подоконнике увяли.

Наверно, от январских холодов

И тёмными плетьми с горшка свисали,

Как знак судьбы: «Мол, будь и ты готов…»

Я ужинал, шансон любимый слушал

И взгляд бросал на мёртвые цветы,

Всё вспоминал, как они грели душу,

Как ими любовались я и ты.

Допив вино я взял горшок небрежно,

Из дома вынес, выбросил в сарай.

А на дворе было темно и снежно,

Луна светила, звёздно… Просто рай!

Из рая ты, из ада ли – не знаю.

Но ведь нужна – же Дама Королю?

И возвращаясь ночью из сарая

Я понял, что ещё тебя люблю!

Чай перед сном

Чай, сигарета перед сном

И кот в ногах спокойно спит,

А дождь холодный за окном

По стёклам каплями стучит.

Я нервно лампу погашу

И на столе зажгу свечу.

И покурю, и погрущу,

Глаза прикрою, помолчу…

Вот так же дождь стучал в окно,

Когда прощались мы с тобой:

Скандал, не допито вино,

Обиды, брань… О Боже мой!

Дождь за окном и дождь в душе,

Не согревает крепкий чай.

А фитилёк погас уже…

Прощай, любимая, прощай!

Дождь ночной

В ночи не слышно соловьёв и птах,

В ночи визгливо завывает ветер.

Пугает он прохожих и бродяг,

А где то и срывает двери с петель.

В парадном укрываюсь от дождя,

От ветра злого и от непогоды.

В парадном, где я обнимал тебя,

Где ждал с тобою утра и восхода.

Зачем зашёл? Быть может просто грусть …

И дождь ночной, и эта непогода.

Хочу вернуться, но я не вернусь!

Наверное, такое время года.

Весна играла, нервами крутя,

Изматывая судорогой тело,

Весна играла, будто бы шутя …

Весна, Весна! Куда ты улетела?

А ночь была

А ночь была такою длинною,

И были Вы такою хрупкою,

Пустая улица Неглинная,

Да ветерок под вашей юбкою.

А ночь была такая лунная

И были вы такой желанною,

Такою зыбкою и юною,

Такой печальной и нежданною…

А фонари светили жёлтые,

Звучала музыка печальная,

Мы танцевали отрешенные

и целовались, как в отчаянии

А Ваши руки, словно веточки

Меня ласкали так изысканно,

Что в моём теле, в каждой клеточке

Звучала музыка таинственно.

Потом бродили мы по городу,

В ночи качаясь, словно пьяные

И нас бросало во все стороны,

Водили запахи дурманные.

Но оказалась ночь короткою,

И всё закончилось прощанием,

А Вы – усталая и кроткая

Всё повторяли: «обещаю вам…»

А ночь была, та ночь была,

И были мы от счастья пьяны,

Она по городу вела

И укрывала нас туманом.

Вы обещали…, но всё кончилось,

Мы никогда потом не виделись..

Вы, говорят, под поезд бросились.

Наверное, на жизнь обиделись.

Баба Зоя

Вот баба Зоя на своей скамейке

Сидит и вспоминает ту войну,

Когда она в солдатской телогрейке

Копала рвы, чтобы спасти Москву.

Так много лет и зим с поры той минуло,

Так было много радостей и бед,

Но в этот майский вечер вдруг нахлынуло…

И сдержать слёзы просто мочи нет.

Ей вспоминалась свадьба комсомольская

После Войны, в сорок шестом году,

Как под гармонь все их друзья Подольские

Цветы бросали в поезд, на ходу.

Урал, Сибирь, потом поля целинные,

И там она двойняшек родила.

А после смерти мужа ночи длинные,

Когда она не верила – ждала …

Всё ей пришлось. Но воспитала деточек,

Потом и внуков, а теперь одна.

На пенсии давно. С авоськой – сеточкой

Сидит под вечер на скамеечке она.

А вечер майский, тёплый, праздничный,

И вдруг ударил над Москвой салют.

Так День Победы, баба Зоя, радуйтесь!

Из глаз усталых слёзоньки текут.

Одна, совсем одна, не пишут деточки

И внуки разлетелись кто куда.

Уж сколько лет от них, родных, ни весточки,

Лишь перевод. На Новый Год. И не всегда.

В парке

Жарким днём внезапный ветерок

Принесёт прохладу и надежду.

И мечту, которую сберёг,

И печаль о том, что было прежде.

Он напомнит первую любовь,

Боль в груди и сладостные муки,

Потревожит, и заставит вновь

Пережить потери и разлуки.

Молча на скамеечке сижу

И смотрю на праздничных прохожих.

Уж давно сижу, не ухожу,

Наблюдая радостные рожи.

Вот идёт счастливая семья —

Мама, папа, девочка с бананом,

Облетают пухом тополя,

А я потянулся за стаканом.

В магазине нынче был портвейн —

В очередь давали «Три семёрки»,

Организм попросил – налей!

Выпил и занюхал хлебной коркой.

Покурил, и допил не спеша,

Наслаждаясь летнею природой,

А моя довольная душа

Принимала творческие роды.

Весеннее обострение

Я помню, как весной далёкой

Меня качали март с апрелем,

То увязал в снегу глубоком,

То слушал отзвуки капели.

Уже пропали злые вьюги

И солнце захватило власть.

Мои беспечные подруги

Весною пользовались всласть.

Одевшись в новые наряды,

Накрасив бровь, глаза и рот

Подруг весёлые отряды

Весенний водят хоровод.

И я, поддавшись искушенью,

Уже готов, уже сражён.

В своём весеннем обострении

Хоть на войну, хоть на рожон!

Весны порочное начало —

Неуспокоенная страсть,

Весна гитарами бренчала,

Кидая пиковую масть.

К чему ненужные сомненья,

Ведь мне неведома беда!

В своём в весеннем обострении

Лечу, неведомо куда!

Денёчки

Вот ещё один денёк пролетел

И рассвет холодный ночку прогнал,

Вот ещё немного я постарел,

Вот ещё кого-то я потерял.

Вот ещё чего-то я не успел…

По течению плыву никуда,

Ну и как бы я того не хотел

Превращаются денёчки в года.

Тихо копятся они, не спеша,

Не торопят завершать все дела.

И уже всё чаще слово Душа

Слышу я, да и колокола.

Вот ещё одна уходит зима

И весна надежды мне подаёт.

Хорошо, что у меня есть Она,

Что меня она и любит и ждёт.

Хорошо, что у меня есть мечта,

До которой всё равно доживу.

А мечта моя наивно – проста,

Я хочу весной увидеть грозу.

Зачем?

Зачем прислал ты эту эсэмэску,

Зачем её я, дурочка, прочла?

Зачем ответила тебе в отместку?

Я и сама потом не поняла…

Зачем, вообще, ты снова объявился,

Зачем больные раны бередить?

И как меня найти ты умудрился,

Зачем теперь всё это ворошить?

Скажи, зачем ты предлагаешь встречу,

Зачем, зачем ты снова про любовь?

Зачем ты ждёшь, что я тебе отвечу,

Зачем в мою ты душу лезешь вновь?

К чему упрёки вздорные,

Ведь мы давно расстались!

Зачем слова укорные

Мы говорить пытались?

Зачем копаем прошлое,

Ведь всё давно забыто!

А эсэмэски пошлые

В четыре мегабита?

Зачем меня заставил сомневаться?

Кто виноват? Никто не виноват!

Ты сам сказал, что время расставаться …

Теперь берёшь свои слова назад?

Какими же счастливыми

Мы раньше с тобою были:

Наивными, любимыми,

Как в вальсе мы кружили.

Теперь же просто тошно мне,

Назад пути уж нет.

Ты знаешь, в наше прошлое

Уж не купить билет!

Калибр пять сорок пять

А рука твоя, ещё тёплая,

Так безвольно опущена вниз.

Красота ещё не поблёклая,

Словно смерть – это твой каприз.

Ранка маленькая, как горошина,

Кровь, запёкшаяся по краям

И записка небрежно брошенная,

Как прощальный привет друзьям.

«ПСМ», – сказал опер уверенно,

Двумя пальцами взяв пистолет,

Пока эксперты что-то мерили

И чертили мелом паркет.

Что тебя подтолкнуло, милая?

Я ж тебя не учил стрелять …

Так прервала ты жизнь постылую

Из калибра пять – сорок пять.

А в записке кривые строчки,

Что написаны нервной рукой:

«Ухожу … не бросайте дочку.

… Не ругай меня, милый мой!»

Кукушка

Облака плывут по реке.

Не плывут, а в ней отражаются,

А кукушка там, вдалеке,

Всё кукует, а мне икается.

Кто-то вспомнил сейчас обо мне

Под кукушкино это пророчество,

А она в лесной тишине

Всё кукует про одиночество.

Вот прибавила мне один год,

А потом ещё – знать старается.

Не хочу я знать наперёд!

А кукушка всё наслаждается.

Облаков отраженье в реке

Вдруг исчезло под мелким дождиком —

– только капельки на щеке.

День не радует больше солнышком.

Замолчала кукушка в лесу,

Насчитала мне, напророчила.

Я стою – головою трясу,

Так она мне её заморочила!

Проклятая ночь

Вот проклятая ночь

Прогнала меня прочь,

Увела из родимого дома,

Только ветер свистел,

Я моргнуть не успел,

Оказавшись в местах незнакомых.

Там седой наркоман

В гнили ноющих ран

Рот беззубый противно разинул,

И старухе с клюкой

Своей грязной рукой

Размахнулся, и по уху двинул.

А какой-то прохвост

Говорил длинный тост

И язык у него заплетался,

Он потел и моргал,

Ну, а после упал,

Да и так под столом и остался.

То ли тёмный кабак,

То ли грязный бардак —

Я в объятьях кутёжного плена,

То сижу за столом,

То бегу напролом,

Повторяя: «Измена, измена!»

Вот проклятая ночь,

Кто мне сможет помочь?

Сам с собой совладать я не в силах…

А в хмельной суете

Стриптизёр на шесте

Развлекает старушечек милых.

Ох, какой страшный сон,

Я проснулся – спасён!

Я с трудом возвращаюсь в реальность,

Только кости болят,

Затуманенный взгляд,

Крепко держит меня виртуальность.

Просветление

Слышал я, что просветлённый —

– редкостно большой учёный.

Как добился просветленья?

Может, через помутненье?

Вот тогда мне всё понятно,

Я же сам неоднократно

В помутнении своём

Толкал речи за столом.

Мне наутро говорили:

«Вот когда вчера мы пили

Ты такое предсказал,

Что сегодня рубль упал.

Предрекал ты конец света

И засушливое лето,

Делал биржевой прогноз,

Взяв на грудь двенадцать доз.

Попросив опохмелиться,

Я пытался извиниться.

Опохмел прибавил сил

И я вновь заговорил:

Рассказал про игры ГРУ

И наивность ЦРУ,

Про субъекты, и объекты,

И моральные аспекты.

В помутнении своём

Я глумился за столом.

Собеседники внимали

И мне в рюмку подливали.

Не успев закончить фразу

Я помчался к унитазу —

– помутнение прошло

И прозрение пришло.

Вот какой я сделал вывод,

Почесав седую гриву:

Только через помутненье

Лежит путь твой к просветленью!!!

Старый дом

Я, конечно, вернусь на порог дома отчего,

И он примет меня, этот старенький дом,

Полной грудью вздохну, ощутив запах прошлого,

Этот запах живёт и останется в нём.

Тут давно никого – ни отца, и ни матери,

Тут никто не живёт, только скрип половиц.

На полу грязный ком нашей праздничной скатерти,

Да обрывки давно пожелтевших страниц.

Я рукой прикоснусь к потемневшим наличникам,

Пыль смахну и присяду за шатким столом,

И огарок свечи запалю. Что-то личное,

Что-то давнее высветит этим огнём.

Посижу, помолчу, и душа успокоится,

Сигарету от пламя свечи прикурю.

Помню, мать говорила: «Сынок, всё устроится,

Бог даст, сам ты узнаешь дорогу свою».

Я достану тогда свою фляжку походную,

Выпью жадным глотком, торопясь,

И опять закурю свою «Яву» не модную,

И опять помолчу, про себя помолясь.

И в метанье теней, чуть прихрамывая,

Подойдёт и лизнёт руку мне старый пёс

И в глаза поглядит, как всегда, не обманывая,

Прошепчу я: «Какой тебя леший принёс?»

Старый пёс заскулит, посмотрев в дверь открытую,

Неотрывно глядя, приглашая туда,

Я оставлю стоять на столе недопитую,

И за двери шагну, понимая – беда!

Дом горит, как костёр под декабрьской порошею,

Старый дом, отчий дом – весь пожаром объят,

Навсегда хороня всё хорошее, прошлое.

Вот и всё, мне уже не вернуться назад.

Чудесный вечер

Ах, какой чудесный вечер,

Чьи-то руки, чьи-то плечи —

Я плыву.

Улетая в бесконечность

Я, конечно, верю в вечность

Наяву.

Но внезапно на пороге

Появились чьи-то ноги —

Я завис

А движенье силуэта

Растревожило поэта: —

«Кто Вы, мисс?»

Ей я двинулся навстречу,

Задевая чьи-то плечи,

Как во сне.

А она вдруг встрепенулась,

Потянулась, улыбнулась

И ко мне.

Я от счастья рот разинул

И кому-то в морду двинул,

К ней лечу.

Ну, а сзади кто-то крепко

Врезал мне по модной кепке

Я торчу.

Ах, какой чудесный вечер,

Ах, какая с вами встреча, —

Прошептал.

Я от счастья заикнулся

Я, наверное, споткнулся

И упал.

Где-то музыка играла,

А душа моя страдала,

Я грустил.

А она исчезла сразу,

Знать не понял я заразу —

Упустил!

Больше с ней я не встречался,

За затылок свой держался,

Не скулил.

Видно мне судьба такая,

Знать, не высоко летаю,

Мало сил.

Шанс

Ты посвятил мне романс, ты сочинил мне сюиту,

Ты написал мне письмо, но я не стала читать.

Ты не использовал шанс, и всё давно позабыто,

Ты не использовал шанс, чтоб навсегда моим стать.

Устало смотришь в окно на серое поднебесье,

И проклинаешь судьбу, ты сигарету куря.

Твой шанс пропал уж давно, уже давно мы не вместе,

Ты не использовал шанс тогда, в конце февраля.

Ты не использовал шанс, тот, что судьба подарила,

А я напрасно ждала, что ты меня позовёшь.

Теперь не знаю сама – любила иль не любила,

Ты не использовал шанс, его уже не вернёшь.

Ты не использовал шанс, а я так верила в чудо,

Чего ты ждал, что хотел? Наверное, не любил!

Ты сам не верил в себя, и поступил, как Иуда.

Ты не использовал шанс, ты мною не дорожил.

Что было – то прошло, ведь жизнь простая штука,

И снегом замело февральские следы.

А новая любовь пришла ко мне без стука,

Как много утекло с тех давних пор воды…

У моря

Волны пенные языком

Гальку пляжа ласкали,

И скандальным своим голоском

Громко чайки кричали.

Вот уже наступал закат,

Солнце в море садилось,

А ты, бросив прощальный взгляд,

От меня уходила.

Ты вдоль берега молча шла,

Волны ноги твои лизали,

Опускалась темень и мгла,

Силуэт от меня скрывали.

Нашли утром тело твоё

Со следами песка и ила,

Уж кружилось над ним вороньё,

Так куда же ты уходила?

Муза

Я долго бился над стихами —

Не получалось ничего.

А рифмы с пьяными ногами

Стеснялись слога моего.

Потел, кряхтел, и долго думал,

И голову чесал рукой,

Устал, и зло в тетрадку плюнул,

Мотая нервно головой.

Ну, где ответ на все вопросы?

И, словно озаренья миг…

(Ночь, огонёк от папиросы)

Мне ж не хватает Лили Брик!

Мать

Чайная ложечка мерно звенела,

Поезд по рельсам стучал,

Ты же в окно отрешённо смотрела,

Я водку пил и молчал …

Что же теперь? Уж сказать больше нечего?

В слезах растворились слова?

А твоя прядь сединою помечена,

Склонённая голова …

Милая женщина, бедная женщина,

Мне ж тебе нечем помочь,

Мы же с тобою бедою повенчаны,

Вот уж кончается ночь …

Ну-ка, давай с тобой выпьем не чокаясь,

Надо ж его помянуть.

Может, затянется рана глубокая…

Каждому в жизни свой путь.

Нам ещё жить. Ну, а он уже в вечности.

Будь ему пухом земля!

В этой конечность иль бесконечности

Пропала кровинка твоя.

Монолог

К разлуке я уже готов

И к расставанью тоже.

Поменьше бы ненужных слов —

Молчание дороже.

Тебе бы лучше – помолчать,

Свои вопросы взвесив,

Обиды детские сдержать,

Не нужно этой спеси.

А если буря уж грядёт —

Попробовать сдержаться,

Она же, как всегда, пройдёт.

Что ж в склоках унижаться?

Друг другу что-то доказать

Мы всё равно не сможем.

Так что же молнии метать?

Ведь мир всегда дороже.

А если хочешь правды ты,

Так перестань орать!

Не мартовские мы коты,

Хотя мы им под стать.

Но март уже давно прошёл —

Декабрь за окном …

Ну, поорала? Я ушёл,

Захлопнув двери в дом.

Я под окном стоял курил.

Жаль, водки нет с собой.

На расставанье нет уж сил,

Не хочется другой!

В кармане звякнул телефон:

«Ты где, ты где, ты где?»

Ну, что это за моветон?

И я сказал: «В п – де!»

Беспокойство

Где-то капает вода,

Я хожу туда-сюда. Маюсь.

Поздней ночью не до сна,

Голова моя ясна. Каюсь?

Перед Богом и тобой,

Перед собственной судьбой. Вор я?

Твою молодость украл,

А свою где потерял? Гол я!

Так кому же я такой,

Со своей больной душой нужен?

И куда ушёл друг мой,

Что так долго был со мной дружен?

Я уж каяться устал

И с коленей своих встал – хватит!

Каждый за свои грехи,

За никчёмные стихи – платит!

Ну, так заплачу и я,

Эта жизнь только моя, только!

Вот я все долги раздал,

Только к Богу опоздал. Горько!

Бесчувственная муза

Пьяна бесчувственная муза

И не заходит в лузу шар,

Глаза слезятся, растёт пузо

И в голове сплошной угар.

Прошли весёлые денёчки,

А за окном погода – мразь,

И снова матерные строчки

Рука выводит, обозлясь.

Мой телефон молчит, паскуда,

Зачем теперь мне телефон?

Ведёт себя он, как иуда,

Он впал в какой-то странный сон.

Ну, ладно, с музой разберусь я

И шар коронный свой забью.

Но что же делать с этой грустью,

Что травит душеньку мою?

В привокзальном ресторане

В синеве табачной и душистой

Выл, ломая нервы, саксофон,

С пьяною улыбкой эгоиста

Суетился тощенький гарсон.

В голове обрывки чьих-то фраз

Теребили пьяное сознанье,

Словно пережил чужой экстаз —

Пустота и разочарованье.

А мадам дрожащею рукой

Всё совала в рот мне сигарету,

Заводила разговор пустой,

Доедая пятую котлету.

Отрыгнув густой котлетный дух

Предложила быстренько напиться,

Мол, пора, а я подумал вслух:

«Вам, мадам, придётся расплатиться».

Я скорей допил её коньяк,

Доживал губами сигарету

И промолвил: «В общем, всё ништяк!»

И пошёл к мужскому туалету.

Ворона

Ворона, наверное, умная птица?

В народе считают, что так.

Зачем ей тогда на помойках кормиться?

Неужто, народ наш дурак?

Жила бы в лесу, иль охотилась в поле,

И там продолжала свой род,

Гнездилась в чащобах на волюшке-воле,

Вершила свободный полёт.

Пила б из ручья, не из лужицы грязной,

Клевала бы мясо и кровь …

Но нет, она в мусоре безобразном

Находит еду и любовь!

Быть может, что в этом вороньем стремленье

И скрыта воронья судьба?

Возможно, помоечное назначенье

Альтернатива труда?

Вообще, если пристально так приглядеться —

– мы все на помойках живём.

И сколько нам в жизни своей не вертеться —

Объедки едим под столом!

Кладбище Востряково

Здесь в марте в небе синева,

И день такой морозный, ясный.

Здесь тишина, к чему слова?

Слова – пусты, ну а порой опасны.

Укрыл могилы чистый, белый снег,

На нём гвоздики и горят лампадки.

Упокоением закончен бег,

Теперь все здесь, внутри одной оградки.

Я здесь своих родимых навестил,

Как уже много лет их навещаю.

Повспоминал, конечно погрустил,

И помечтал. Я здесь всегда мечтаю …

Шмыгнула белка, спряталась в ветвях,

Подглядывая своим хитрым глазом

И шишку обронила, второпях,

Но, правда, подхватила её сразу.

Давно пора уйти – не ухожу,

Над головою сосны закачались,

А я стою и всё гляжу, гляжу …

Ну, всё. Пошёл … Я с вами не прощаюсь.

Гроза

Что-то в предутренне– сером

Болью опять застонало,

Мяло, кружило, вертело,

Стаскивало одеяло.

Что-то мерещилось смутно,

Веки слипались, дрожа…

В моё промозглое утро

С неба свалилась гроза.

И в непроснувшемся мире,

Словно кому-то назло

В старой московской квартире

Капли омыли окно.

Дождь начинал все сильнее,

Он уж шумит и ревёт,

Валом идёт сквозь аллеи,

Мощными струями льёт!

Утро! Блаженное утро!

Дождик по крышам стучит,

Свежеет… и я уж как будто

Водой дождевою умыт!

Доктор Айболит

Я живу как на вулкане,

Каждый день – метеорит,

То торнадо, то цунами,

Где ты, доктор Айболит?

Летом снег, зимою слякоть,

Мысли спутались клубком.

Мне смеяться или плакать?

И паук под потолком!

В телевизоре бушует

И беснуется народ,

Завлекает нас фэн-шуем

С мордой красною урод.

То ребята – демократы,

То «ЭСЭРЫ» скачут в пляс,

То «Зенитовы» фанаты

Нам покажут мастер – класс.

Не могу найти покоя

И душа моя болит.

Даже пробовал спать стоя,

Где ты доктор Айболит?

Помоги мне доктор милый,

А не то с ума сойду,

Политически я – хилый,

И могу попасть в беду!

Перестал смотреть я телек

И газеты в руки брать,

Утром прыгаю на велик

И давай на нём катать.

В стороны смотрю украдкой,

Везде лыбится народ,

За кладбищенской оградкой

Тихий бомжик водку пьёт.

Подкатил к нему поближе —

– тишина и благодать!

А зимой куплю я лыжи,

Буду ноги развивать.

Дорога в кабак

Не ищу я себе путей короче,

В одинокой тоске, в объятьях ночи,

Ковыляю, бреду в угаре пьяном —

– Я сегодня иду по ресторанам.

Мой кабак за углом, мне по дороге,

В переулке пустом сбиваю ноги.

Побыстрей бы дойти, не потеряться,

Поклонившись войти и там остаться.

Там рекою вино, гульба, веселье,

Так уж заведено – потом похмелье,

Если что-то не так, и ты в прогаре —

Побыстрее в кабак, что на бульваре.

Там веселая жизнь, нет места грусти,

Кайф поймай и держи – тоска отпустит,

Ну, а если, а вдруг проскочишь мимо,

Не ленись, сделай круг – всё поправимо.

Побыстрей заходи и будь смелее,

Но чуть – чуть подожди, вином хмелея.

И она подойдет – твоя принцесса,

И тебя заведёт для интереса.

В круговерти ночной твоя удача,

Ведь ты сам заводной, как кукарача

Это старый кабак – твоё спасенье,

Остальное пустяк, а жизнь мгновенье.

А в кабаке, а в кабаке, что на бульваре,

Туда заходишь налегке – гульба в разгаре,

И там совсем другая жизнь, там так раздольно,

Там отдыхай, и не тужи, там дышишь вольно.

Дурак

Дурак на площади нагадил.

Зачем? Ответил: «Просто так …».

И с дураком никто не сладил,

А потому он – не дурак!

Дурак дурачился. И что же?

Народ на дурака глядел

И головой качал: «Негоже …»

Тогда он взял и песню спел.

Нет голоса, слова ужасны,

Сказать по правде – чистый мат,

Но были все мольбы напрасны —

Обматерил он всех подряд.

Он обложил китайцев, турок,

Такой в толпе наделал страх.

Нет, не дурак он! Он – придурок!

Ведь он живёт при дураках.

Душевнобольная

Она вышла из дома без одежды, босая,

Прямо в зимнюю ночь, мокрый снег и пургу

И брела одиноко, головою качая,

Бормотала чуть – слышно: «Больше так не могу!»

Она больше не верит, она больше не любит,

Она больше не хочет этой жизни смурной

И она понимает, что сама себя губит,

Ну, и что же ей делать с больною душой?

Да, душевнобольная! И живёт в своём мире!

И страдает она, и боится всего.

Всё равно, что в психушке, что постылой квартире,

День и ночь она слышит лишь его одного.

Её милый сыночек, её Ванька родимый,

Всё зовёт, и зовёт из жестокой петли:

«Помогите мне, мама, не могу без любимой,

Помогите мне, мама, мои руки в крови!»

Она даже не помнит, как это было

Всё смешалось в убогой и больной голове,

Когда ночью соседка истерично завыла,

А в уборной Ванюшка, бездыханный, в петле.

Она даже не знает, что у дома в тот вечер

Он Наташку – невесту застукал с дружком,

И ударил с размаху, чуть ссутуливши плечи,

А потом очень долго добивал сапогом.

А потом он пил водку и курил сигареты,

Даже руки от крови не хотел умывать,

Когда пьяным напился, заперся в туалете,

Целый час никому не хотел открывать.

Она даже не помнит, как его хоронили,

Как в соседних подъездах бабы выли навзрыд,

Она даже не помнит, как её допросили,

А про Ваньку сказали: «Доигрался бандит …»

Она вышла из дома и в ночи растворилась

И никто никогда не узнает – куда …

Она даже ни с кем второпях не простилась,

А старухи шептали: «Такая судьба …»

Март

А в вечернем небе облака

Смешивают мартовский коктейль,

Словно чья-то сильная рука

Вниз бросает снежную шрапнель.

Вдруг, нежданно, солнышко блеснёт,

Потом снова тучи налетят,

Ветер разозлится, запоёт,

Словно ненавидит всех подряд.

Холодно, но хочется гулять.

В эту непогоду я шагну,

Ветер продолжает завывать,

А я ему, как другу, подмигну.

Застегнусь, накину капюшон,

По дорожке мокрой выйду в сад.

Этим мартом я заворожён,

Даже непогоде буду рад.

Мокрая беседка, мокрый стол —

Места нет для пачки сигарет.

В отраженье неба липы ствол,

Старой липы – прошлого привет.

Так могу часами я стоять

В непогоду, в этой тишине,

Не о чём ни думать, ни мечтать,

Я и март. Нет места суете.

Мартов этих много за спиной,

Если Бог даст – будет и апрель.

Вот договориться бы с Душой …

Только как? Такая канитель!

Вам

В периоды душевного надлома

Дурные мысли пляшут в голове,

Дашь волю – они вспыхнут, как солома,

В пожаре этом не спастись тебе.

Депрессия – коварная болезнь,

И вовсе не болезнь – слабина!

В минуты эти лучше, и полезней

Распить вдвоём бутылочку вина.

С надёжною и верною подругой

Вдвоём, что – бы никто не помешал.

Сидеть, молчать, смотреть в глаза друг – другу,

Держа в руке искрящейся бокал.

И вот уже уходят мысли – скверны,

В молчании любимой – благодать,

Ещё глоток, что б успокоить нервы,

И понимаешь – нечего страдать!

Давай поговорим…

Мой верный спутник – Одиночество,

Давай с тобой поговорим,

У нас одно и то же отчество

Так много лет, так много зим.

Ведь мы с тобой давно уж братья,

Да и нам нечего делить,

Друг другу падаем в объятья,

Стараясь как-нибудь прожить.

Пускай же жизнь моя унылая,

Цепь неоплаченных обид,

Голубкой сбитой, сизокрылою,

Кому-то под ноги летит.

Мой верный спутник – Одиночество,

Мы сами избираем путь,

Но в ожидании пророчества

В судьбу боимся заглянуть.

У нас своё есть предпочтение —

Ведь нету худа без добра,

Не опустившись до отмщения

Всё ждём откуда то тепла.

Я в одиночестве весь вывалян,

Как тот легавый пёс в дерме,

Мой путь Хайямом точно выверен,

Поскольку: «Истина – в вине!»

Ты же моё второе я,

Мы же с тобой одна семья,

Нам даже нечего делить,

Давай же вместе водку пить!

Забытая записка

Вы ничего не поняли, мадам!

Иль просто не хотите меня слушать?

За ваши слёзы я целкового не дам,

А вы мне всё толкуете про душу!

Откуда в вас душа? И что за бред

Несёте вы. Вчерашнее похмелье?

Я ж видел – наш плюгавенький сосед

Ушами хлопал перед вашей дверью!

Да, вот ещё! Скажу я вам, мадам,

Он пах зачем-то вашими духами.

Блудливый пёс, ну просто стыд и срам!

Пора его уже – вперёд ногами.

Вы думаете, что ревную я?

Кого? К кому? Нет, вас я не жалею,

Да полно вам, какая мы семья?

Давно, мадам, я от другой балдею.

Вы ничего не поняли, мадам,

И перепутав с поводом причину,

Примите мой совет – бесплатно дам:

Найдите поприличнее мужчину!

Не уезжай

Ты уехала, и опустел мой дом.

Обещала вечером звонить.

Без тебя так одиноко в нём,

Без тебя так одиноко жить.

Без тебя томящая тоска

Не даёт спокойно мне уснуть,

Без тебя сомненье, маята,

И печаль сжимают мою грудь.

Без тебя темно и ясным днём,

Пасмурно, и на душе дожди,

Без тебя тревога за окном.

Не люблю я слово «подожди».

И вообще я не умею ждать!

Ожиданье мучает меня,

В ожиданье – просто издыхать,

В ожиданье – скука бытия.

Я, наверно, позвоню друзьям,

Быстренько для них накрою стол

И налью вина своим гостям,

Будем вместе мы смотреть футбол.

Я, наверно, празднично напьюсь

Без тебя, родная, без тебя …

И в своей печали растворюсь,

Понимая – всё это фигня!

Небо

Небо бывает синим,

А иногда – голубым.

Небо бывает серым,

А в облаках – седым.

Небо бывает хмурым,

Когда моросит дождь,

Небо бывает юным,

Когда зеленеет рожь.

Небо бывает красным,

Когда пламенеет закат,

Ну, а в грозу – ужасным,

Напоминает ад.

Небо бывает ясным —

Солнцем залита земля,

И утончённо – прекрасным,

Словно вокруг всё любя.

Небо бывает спокойным,

Но, иногда, рассердясь,

Нам объявляет войны,

Силой своей гордясь!

Небо бывает добрым,

Небо бывает злым —

– горе тогда бездомным

Под дождём ледяным.

Небо, великое небо

Нас любит и бережёт —

Солнцем, дождём и снегом

Жизни начало даёт!

Ночной звонок

Ночной звонок. Я так его боюсь,

Но жду, и непрерывно просыпаюсь,

Ни с кем я этим страхом не делюсь,

И сам с собою ночью молча маюсь.

Ночной звонок, он всё же прозвучит,

Знакомый голос или не знакомый

Мне в трубку что-то нервно прокричит,

И горе унесёт меня из дома.

Полночь, такси и я уже лечу

На этот зов, лечу навстречу горю,

Курю в ночи, и внутренне кричу,

Собрав в кулак трепещущую волю.

Ночной звонок – мой бесконечный сон,

Так много лет мне не даёт покоя,

А самый главный враг – мой телефон.

И не спасенье кнопочка отбоя.

Ночь

А на часах – два

И на дворе ночь,

Где-то гремит гроза,

Сон убежал прочь.

И в голове – муть,

Сердце стучит не в такт.

А за окном – жуть,

Бесится чёрный мрак.

Хочется закурить…

Хочется? Закурю.

Хочется водки налить…

Хочется? Так налью!

Так вот и буду сидеть —

Серый встречать рассвет,

Так вот и буду седеть

Нитью ушедших лет.

Пепельница полна

И опустел стакан,

Мне – бы немного сна…

Я же совсем не пьян!

Вот прокричат петухи

В тающей тьме, за рекой.

Что это за стихи?

Что это? Боже мой!!!

Ограниченно годен

«Ограниченно годен» —

– написал военврач.

Всё, полковник, свободен,

Ты же тёртый калач.

Что нахмурил ты брови?

Уж пора на покой,

Мало видел ты крови?

Возвращайся домой.

А куда возвращаться?

Дома нет, нет семьи …

По вокзалам скитаться?

Ты уж, брат, извини.

Тридцать лет – гарнизоны,

Да казарменный быт,

Заслужил я погоны,

А теперь инвалид!?

И полковник уходит,

Никого не винит,

Ограничено годен —

Себе под нос бубнит.

Чуть ссутуливши плечи

Уходил в никуда,

Говорят: «время лечит,

Не оставит следа …»

Взвыл сквозь зубы, по волчьи,

В городской тишине …

И свою жизнь закончил

Он на брючном ремне.

Отпусти …

Отпусти, начальник, отпусти,

Отпусти на волю мою душу.

Письмецо мамане напиши,

Что закон я больше не нарушу.

Напиши, что был обычный ЗЭК,

Может быть, немного неумелый,

Что ушёл хороший человек,

И душа избавилась от тела.

Пусть летит свободная душа,

Никому уж больше не подвластна,

Ну а тело? Перестав дышать —

В гробовое, тесное пространство.

А попу тюремному скажи,

Что б меня молитвами не мучил,

Только крест на грудь мне положил,

Я же знаю, там мне будет лучше.

Вот и всё, начальник, я не твой,

Отдаю навеки Богу душу.

Вот и всё, начальник, на покой —

Теперь ангелов я буду слушать.

Только ангелы теперь со мной,

Только ангелы с душою рядом.

И не будет зло кричать конвой,

Перед построением отряда.

Руки на груди – не за спиной,

В небесах красиво и спокойно,

Я б тебя, начальник, взял с собой,

Но зачем? Живи себе… достойно.

А на улице снова весна,

И капель за окном лазарета,

По ночам она сводит, ах сводит с ума,

За весною торопится лето.

Письмо домой

Две недели я мотаюсь

По Саратовским степям,

Днём рулю, а ночью маюсь —

– беспокойно по ночам.

Две недели шум и грохот,

Пыль, жара и солнцепёк,

Сменщика дурацкий хохот,

Лишь бы Бог меня сберёг.

Тут уборка, переборка,

Полный кузов помидор

И ненужные разборки,

Когда бычится бугор.

Очень по тебе скучаю,

Побыстрее бы домой,

Ты мне снишься, дорогая,

И хожу я сам не свой.

Тут вообще ни дня, ни ночи,

Провоняли сапоги,

А бугор, дурак, хохочет,

Ну, зараза, погоди!

Мне терпеть ещё неделю —

– потом двину я домой,

Перед этим отметелю

Я бугра, потом отбой!

Вот приеду я к тебе, а пока —

– в синем небе высоко облака,

Под колёсами дорожная пыль,

Да качается безбрежный ковыль.

Письмо другу

Привет, дружище, сколько лет не виделись?

Теперь ты за границею живёшь…

За что же так мы на страну обиделись?

Я водку пью, а ты горилку пьёшь.

Давай, дружище, поскорее встретимся,

Лучше ты к нам, в столицу, приезжай.

Пока для нас планета ещё вертится

Я приглашаю и на водку и на чай.

Мы, как бывало, посидим на кухоньке —

Покурим, посмеёмся, погрустим,

И анекдоты я твои «послухаю»,

И мы споём про «яблонь белый дым».

Мы с тобой выпьем за страну огромную,

Её мы славили и в песнях и в стихах,

Теперь живём на пенсию, на скромную,

И говорим на разных языках.

Давай, срывайся, я уж жду, томясь,

А то ведь, не дай Бог, не ровен час …

Уж лучше мы с тобой махнём не чокаясь,

А то ведь скоро выпьют и за нас.

Ведь в жизни нашей было и хорошее,

Ты просто позвони, скажи – «встречай»..

Пройдёмся мы с тобой по Красной площади,

Где мы всегда ходили в Первомай.

По кривой дороге

По кривой дороге

Мы с тобой брели,

Заплетались ноги,

А мы шли, и шли …

На дороге нашей

Вьюга да метель,

Нам бы завалиться

В тёплую постель,

И ласкать друг друга,

Говорить слова —

Отступила б вьюга,

А любовь жила.

А мы шли, шатаясь,

Из чёртова шинка,

Падали, качались

С флягой коньяка.

Нам бы оглянуться,

Поменять свой путь,

Иль назад вернуться,

Сделать что-нибудь?

Запорошила вьюга

Мне мои глаза …

Где моя подруга?

И куда ушла?

Поворот

Что мне там, за поворотом,

Приготовила судьба?

Испытать судьбу охота:

Худа ждать, или добра?

Может там, за поворотом

Моё счастье в родниках?

Может зависть у кого то?

Может баба на сносях?

Ну, а может обернётся

Мне удачей поворот?

Может кто-то отзовётся?

Я ж ищу не первый год.

Поворот уж близок, рядом,

Вот сворачивать уже …

Повернулась ко мне задом

Жизнь на этом вираже!

Про кота

Мой кот по кличке Ерофей

Валялся в неге на диване —

Он так устал! Будить не смей!

После визита к своей даме.

Где-то гулял почти два дня,

Без спроса выпрыгнув в окошко.

Он даже не спросил меня,

Уйдя на встречу к своей кошке.

Мне было скучно без него

И даже очень одиноко,

Но как избавить мне его

От всем известного порока?

Пришёл под утро, я был рад,

Шепнул ему: «Ну, котик, милый,

Где ты гулял? Ведь ты кастрат!

На что ты тратишь свои силы?

Он как-то странно посмотрел,

И процедил великодушно:

«Да, я кастрат, но всё же мне

Кошачьи шалости не чужды!»

Да! Долго думал я потом…

Наверно, трудно быть котом!

Размышления

Я есть – Душа. Душа – есть я?

А бесконечное – конечно?

Ну, а в масштабе бытия,

Что, даже вечное – не вечно?

Смешной вопрос – зачем живу,

Зачем вообще я в этом мире?

Из детства к старости плыву,

То есть, конкретнее, – к могиле.

Живу во сне и наяву,

Живёт моя душа, и тело,

Неплохо, в общем-то, живу.

Но мне, признаться, надоело.

Серый цвет

Серое небо и серая улица,

Серый, холодный рассвет,

Серые тучи на небе беснуются,

Ничего светлого нет.

Мрачные, грязные серые здания,

Серый холодный гранит,

Серые дни в серости ожидания

Серая серость хранит.

Серые мысли и серые хлопоты,

Серый, помятый пиджак,

Серые тени колонной протопали

В серый и слизистый мрак.

В серой компании, весь посеревший,

За серым и грязным столом,

Серые думы стиснули клешнями…

В серое время живём!

Такая жизнь

Такая жизнь..! сказал дружок и выпил молча.

Такая жизнь… он повторил и закусил,

Такая жизнь! В натуре, Вовчик?

Ещё стопарь, и он заговорил.

Он объяснял, что в этой жизни понимает,

Что всё прошёл и поменял трёх жен,

И коли он со мною выпивает,

То в этом есть коварный свой резон!

Давай за жизнь! Он разливал вторую,

А я качал понуро головой..

Он обещал мне жизнь другую

И очень долго хвастался женой

Я утром встал с больною головою

И всё твердил – такая жизнь!

А он лежал с улыбкою хмельною,

Я пробурчал – ботинки скинь!

Я на завод поплёлся, как на плаху,

А он остался дрыхнуть на софе

Я норму дал и не дал маху —

Домой пришел с портвейном, налегке.

А он уже сидел, умывши рожу

На кухне и цедил вчерашний чай,

Он мой портвейн мгновенно уничтожил,

Икнул, оделся и сказал – прощай!

Утро, суббота

Милая в истерике, а я пиво пью,

Одним глазом в телеке, а другим в раю.

Вкусно пиво с воблочкой, а она визжит —

Аж изображение в телеке дрожит.

В телефон ругается так, что дом трясёт.

Ишь, как изгаляется! Скоро пронесёт?

Милая колотится, как в немом кино,

Из окна доносятся звуки домино.

Там погода славная, мужики сидят,

А она, забавная, кроет всех подряд,

Что-то нецензурное в телефон кричит,

Или же гламурное? Телефон молчит.

Слышу – успокоилась и пошла в клозет,

Тихо там устроилась – кончился балет.

Шум, в канализацию хлынула вода,

Так вот демонстрации кончаются всегда.

Вышла вся пригожая в шапки бигудей,

Слышу из прихожей – «Мне пивка налей».

Славно посидели мы и пошли в кино,

Уж лучше, чем неделями долбиться в домино!

Фэн Шуй

По Фэн-шуй мы ложимся,

По Фэн-шуй мы встаём,

По Фэн-шуй мы плодимся

И с Фэн-шуем мы умрём.

А когда Шень-Ци ухватим,

То в гармонии живём,

Так энергию лопатим,

Что почти не устаём.

И в духовном просветлении,

Погружаясь в благодать,

Мы подобное ученье

Начинаем понимать.

Покорив пространство, время —

– Поднимаемся с колен,

Оставляя своё семя

Рядом с «Книгой Перемен».

Холодные рассветы

Начались холодные рассветы,

На траве – обильная роса,

Сразу потускнели краски лета,

Проявилась осени краса.

Заиграли жёлтым цветом листья

И в букетах астры продают —

– бабушки, видавшие все виды

Нам домашний создают уют.

Влажный лес опять запах грибами

И скворцы собрались улетать,

Школьники с портфельными горбами

Стайками плетутся вкривь и вспять.

Осень, что любили все поэты —

– эта осень снова к нам пришла!

Неужели уж все песни спеты

И не будет летнего тепла?

Будет! Всё ещё, конечно будет!

Нужно только научиться ждать,

Пусть зима нас холодом остудит,

А потом – опять весну встречать.

Чашка зелёного чая

Чашка зелёного чая,

Верный дружище кальян

В воздух колечки пускает,

Весь погружённый в дурман.

Он оторваться не может

И мутно смотрит в упор.

Что – же вас гложет, ну, что же,

Бывший «товарищ майор»?

Внешне как – будто спокоен

И позади уж война,

Он по – мальчишески строен,

Только в висках седина.

Ноют зажившие раны,

А в голове всякий вздор.

Замер в обнимку с кальяном

Бывший «товарищ майор».

Мысли устало плетутся,

Чай и гашиш на столе.

Знает, его не дождутся

Дочка с женою в Москве.

Чаю себе подливает,

Пьяный, пустой разговор

Так своё утро встречает

Бывший «товарищ майор».

Выпало горя и странствий,

Ран, унижений и бед,

Он – человек без гражданства,

Личность, которой уж нет.

Сколько вас, горем убитых,

Невозвращенцев домой?

Сколько вас, Богом забытых,

Забытых отчизной родной?

Устало он оглянулся,

Скрипнула дверь в коридор,

И за ТТ потянулся

Бывший «товарищ майор».

Лязгнул затвор автомата,

Крик разорвал тишину,

Пуля, что не виновата —

В сердце попала ему.

Словно фрагмент из картины:

Когда выносили во двор

Тихо сержант Наджмутдинов

Молвил: «Товарищ майор?!?».

Чёрно – белое

Примеряя улыбку Мадонны

Ты хотела меня соблазнить?

Ну, а я, как покорный придворный

Позволяю себя вновь пленить.

Вот опять ты с упорством Венеры

Завлекаешь меня в этот мрак:

Вижу пепел – он тёплый и серый,

Пепел тот от «святого костра».

На спине моей раны от плети,

На груди кровоточит клеймо,

Брошен я на холодном рассвете —

Выживу или нет – всё равно!

Два лица, две ужасные маски

Вижу я, лишь прикрою глаза:

Одна белая – дарит мне ласки,

Ну, а чёрная – сводит с ума.

Та, что чёрная, грязно ругаясь

Убивает жестоко меня,

Белая, с ней ролями меняясь,

Дарит радость пришедшего дня.

Чёрно – белое это мельканье —

Демон с Ангелом бросились в пляс,

То восторженный миг, то страданье!

Чёрно – белое в каждом из нас!

Чёрный цвет

Чёрный – цвет траура и покаяния,

В чёрном рыдает вдова,

Чёрная магия, чёрные знания,

Чёрные мысли, слова …

Чёрные ночи, где света ни искорки,

В чёрном – полночный бандит,

Чёрными тенями мечутся призраки

И чёрный ворон кружит.

Чёрное, злое, твоё одиночество

В чёрной привычной тоске

Чёрная метка и ужас пророчества,

Тени в застывшей реке.

Чёрные мысли, желания чёрные,

Чёрным укрыта земля,

Чёрными ветками, как обречённые

Машут в ночи тополя.

В чёрном наряде я выйду на улицу —

Буду прохожих пугать,

В чёрном себе повстречаю попутчицу

И будем рядом шагать.

Запах шишек кедровых

Друг мне шишек кедровых в посылке прислал,

Он давно уж уехал далеко, за Урал.

Запах шишек кедровых, чудный запах тайги,

Мне напомнил наш лагерь у Лены реки.

А в посылке листочек, где нетвёрдой рукой

Карандашные строчки: «Здравствуй, мой дорогой!

Из далёкой Сибири посылаю привет…»,

И одни только точки, даже подписи нет.

– Где же адрес обратный? – Я на почте спросил, —

Все пожали плечами. Спорить не было сил.

Как ему мне ответить? Как спасибо сказать?

От обиды безвольной я готов зарыдать!

Значит, он меня помнил, раз посылку прислал?

Запах шишек кедровых меня в юность позвал,

Я налил в рюмки водку – ему и себе,

И, не чокаясь, выпил. За него, сразу две.

Песня про Крым

Я уеду летом в Крым,

Там закаты и рассветы

Не такие, как в Москве,

Там другие краски лета.

Там ночами россыпь звёзд,

Даже небо там другое,

Буду я в объятиях грёз

Засыпать под шум прибоя.

Я уеду летом в Крым

От московской канители,

К его дымкам голубым,

Ну, хотя б, на две недели.

Там красавица луна

Мне откроет свои тайны,

Я глоточками, до дна,

Буду воздух пить хрустальный.

На Чёрном море, на Чёрном море

Играют волны в морском просторе,

Сияет солнце на небе синем,

Крым, словно орден «Звезда России».

Песня про Неглинку

Я туфли новые купила

И сумочку «Луис Витон»,

Я себе платье подарила,

Да и сама я, как бутон.

Иду, уверенно ступая,

А на носу очки «Картье»,

И в них смотрю я, не моргая,

На очень важного портье.

Когда он дверь мне открывает

Во всем известное кафе,

Вокруг все просто замирают,

И даже те, кто подшофе.

В мундштук вставляю сигарету,

А мне подносят огонёк,

Шепну себе я по секрету —

Хороший выдался денёк!

Я закажу сухой мартини,

Неторопливо закурю,

Вокруг всё, как в кино Феллини —

– Такую я себя люблю!

Потом уйду от стойки бара

Под восхищённый шёпоток,

Под вежливый поклон швейцара,

На улицу, в людской поток.

Ты, моя улица любимая, Неглинка,

Так хорошо тут вечерком гулять

Не торопясь, вальяжно, по старинке,

Тут летний вечер – просто благодать!

Всё хорошо

Когда совсем бывает худо,

На сердце смертная тоска,

И в никуда и ниоткуда

Бегут по небу облака.

Когда меня грызут сомнения

И места я не нахожу,

Такое вот стихотворение

Я, как из кубиков, сложу:

Всё хорошо, а будет ещё лучше,

Ты не грусти, ты только не грусти,

И не гадай ты на кофейной гуще,

И от себя сомнения отпусти!

Всё хорошо и жизнь твоя прекрасна,

Смотри, какое небо над тобой,

Забудь плохое, не грусти напрасно,

Живи надеждой, верой и мечтой!

И вот моя хандра уходит,

А сердце радостно стучит,

И снова белый пароходик

Меня по океану мчит.

А я счастливая такая,

Как будто всё вокруг моё,

Я снова строчки повторяю,

Как заклинание своё:

Всё хорошо, а будет ещё лучше,

Ты не грусти, ты только не грусти,

И не гадай ты на кофейной гуще,

И от себя сомнения отпусти!

Всё хорошо и жизнь твоя прекрасна,

Смотри, какое небо над тобой,

Забудь плохое, не грусти напрасно,

Живи надеждой, верой и мечтой!

Рассказы

Бумажник

В ночь с 26 на 27 мая мне снился очень длинный и навязчивый сон о том, что я потерял свой бумажник. Я не уверен, могут ли люди думать во сне, но мне казалось, что я – думал. Думал о том, где и когда я мог его потерять, при каких обстоятельствах? Ведь такого со мной никогда не случалось прежде. И в этом сне мне стало по-настоящему жутко, поскольку я понимал, что вместе с бумажником я лишился паспорта, водительского удостоверения, кредитной карточки «Американ Экспресс» и какой-то суммы денег, но какой, я не помнил. Из этого страшного сна я никак не мог вырваться. Не мог проснуться, чтобы прервать этот кошмар, и только звонок будильника заставил меня открыть глаза.

Я посмотрел на часы – восемь утра. Странно, ведь обычно я поднимаюсь в семь, а в восемь уже выезжаю на работу. Что же произошло? Кто поставил мой будильник на восемь утра? В квартире стояла полная тишина, лишь в кухне чуть слышно работал радиоприёмник. Ага, сообразил я, значит, дети уже убежали в школу, а жена на работу. Замечательно! Хоть пилить меня никто не будет за вчерашнее, ведь приехал я поздно, когда все уже спали, и не совсем трезвым.

Я приготовил себе чай, закурил, и, распахнув окно, выглянул вниз, во двор. Служебная «Волга» стояла у подъезда.

Так, надо предупредить водителя, что я задерживаюсь.

Я набрал номер радиотелефона «Алтай», установленного в моей служебной машине. Раздалось несколько гудков, и мне ответил сонным голосом водитель:

– Алло, слушаю Вас!

– Вася? – неуверенно спросил я.

– Здравствуйте, Виктор Алексеевич, это Саша, Вася вчера работал, – прозвучало в ответ.

– Доброе утро, Саша, я немного задерживаюсь, покури пока. Позвони, пожалуйста, в приёмную, предупреди Валентину Георгиевну… Хотя, я лучше сам позвоню. Жди.

Я докурил сигарету и, выбросив окурок в окно, позвонил в приёмную, переговорил с секретарём, предупредив, что задерживаюсь, затем приготовил себе на завтрак пару бутербродов с ветчиной и сыром и начал собираться на работу. Вспомнился ночной кошмарный сон о том, что я потерял бумажник.

А, кстати, где он? И тут я сообразил, что сегодня – пятница. Неужели сон был вещим? Я начал лихорадочно вспоминать, во что я был вчера одет. Мысль о бумажнике не давала мне покоя.

Что было вчера? Вчера? Нескончаемо длинное и скучное межотраслевое совещание. Банкет в ресторане гостиницы «Советская». Подчёркнутая сдержанность участников в начале банкета и безудержная удаль, тосты и косноязычное красноречие в конце, когда большое начальство уже удалилось, а оставшиеся догуливали. После банкета мы провожали наших ленинградских коллег на поезд «Красная стрела» и, поскольку приехали на вокзал намного раньше, коротали время в баре ресторана гостиницы «Ленинградская». Потом распили последнюю бутылку коньяка в купе вагона «СВ», чуть не уехали в Ленинград.

Я внимательно осмотрелся: в кухне моей одежды не было. Тогда я заглянул в гостиную и обнаружил небрежно брошенный на кресло весь мой «прикид» – брюки, пиджак, сорочку, галстук и носки. Я схватил пиджак и тщательно ощупал карманы – бумажника не было! Пропуск, носовой платок, расчёска, даже авторучка – всё было на месте, а бумажника не было! Это что, мой кошмарный сон продолжается?! Я пулей помчался в прихожую, распахнул стенной шкаф, сорвал с вешалки плащ, в котором я был вчера, и выпотрошил все карманы – бумажника не было!

О, Господи, этого только мне и не хватало, неужели я его и вправду потерял? Когда, где? Неужели этот страшный сон, этот ночной кошмар превратился в явь?!

Руки у меня тряслись, во рту пересохло, на лбу выступили капельки пота.

Так, успокаивал я себя, – надо всё вспомнить до мельчайших подробностей. Вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах я доставал бумажник из внутреннего кармана пиджака. Но как это вспомнить? Как восстановить всю последовательность событий вчерашнего дня, причём деталь за деталью?

Я вернулся в кухню, достал из шкафчика початую бутылку армянского коньяка, плеснул себе в стакан, выпил, закурил – через пару минут голова стала соображать лучше.

А не мог я его вчера спрятать дома? Ведь чем чёрт не шутит?

В прихожей я опять распахнул стенной шкаф, перевернул там всё, перещупал карманы во всей, висевшей там одежде, проверил обувные ящики – бумажника не было!

Затем я проверил ванную и туалет, включая все шкафчики и коробочки, корзину для грязного белья, заглянул за унитаз – бумажника не было!

Меня трясло. В спальне я проверил прикроватные тумбочки, бельевой шкаф, заглянул под подушки и под матрас, отодвинул цветы на подоконнике, снял со стены и повесил назад картины – бумажника не было!

Голова моя кружилась. Придерживаясь за стену я проковылял в кухню. Пришлось продолжить процедуру восстановления памяти – я снова плеснул себе в стакан коньяка, выпил одним махом, запил холодным чаем, закурил и постарался успокоиться. Через какое – то время мне это удалось.

Так, сказал я себе, давай проверим кухню, о потом балкон. Вдруг я вчера выходил туда покурить и оставил бумажник там? Ещё несколько минут я лихорадочно рылся в шкафах и шкафчиках, перетрясал старую обувь и картонные коробки со скопившимся барахлом, кастрюли и тазики, проверил даже лыжные ботинки, унты и ящик для зимней рыбалки – бумажника не было!

Тогда я плюнул от злости и обиды прямо в открытое окно, отправился в ванную, встал под горячий душ и успокоился. Потерял, значит потерял. Документы восстановим, деньги на работе в сейфе у меня отложены, загранпаспорт там же. Ничего, хоть и обидно, но не смертельно, бывало и похуже.

Я собрал с кресла свои вещи. Костюм и галстук положил в пакет для химчистки, остальное бросил в бак для грязного белья и пошёл в спальню одеваться. Надев свежее бельё, сорочку, брюки и повязав новый галстук, я потянулся за пиджаком, снял его с плечиков и тут меня словно током ударило. Во внутреннем кармане пиджака что-то лежало!

Неужели?! – только и успел подумать я, как моя рука сама по себе юркнула в карман и вытащила оттуда… бумажник! Мой бумажник! Ещё не веря в это нечаянное счастье, бережно держа его в руках, я снова вернулся на кухню, вылил остатки коньяка в стакан, закурил, но пить пока не стал. Выпускать бумажник из рук мне не хотелось. Я бережно поглаживал и ощупывал его, гладил по мягкой тёплой коже, наконец, открыл и проверил все отделения – ничего не пропало.

Да, всё-таки есть Бог на свете, уберёг и в этот раз! Спасибо, Господи! С этими словами я с чувством глубокого удовлетворения допил коньяк и выглянул в окно – машина по-прежнему стояла у подъезда. Солнце в это майское утро стремилось к зениту, на душе было хорошо и спокойно. Хотелось праздника!

Всё-таки, какой я организованный и аккуратный человек! Правильно говорят в народе – мастерство не пропьёшь! Ведь не помню, как пришёл, а бумажник-то сразу, небось, сложил именно в тот пиджак, в котором завтра на работу собирался. Молодец!

Я ещё раз погладил с обеих сторон чёрную кожу бумажника, поласкал его, ощущая ответное тепло, и спрятал во внутренний карман пиджака. Пока я выходил из квартиры, закрывал за собой на два замка входную дверь и вызывал лифт, я непрерывно поглаживал и похлопывал себя по этому карману, ощущая сквозь мягкую твидовую ткань тепло и надёжность моего бумажника. Выйдя из дверей подъезда, я ещё раз погладил, как бы похвалил его, и, как мне показалось, ощутил ответное движение, такое же нежное и преданное. Праздника хотелось всё сильнее.

Водитель дремал на своём месте и я, открыв заднюю правую дверь, расположился на сиденье, нарочито громко прокашлялся. Саша проснулся:

– Куда, Виктор Алексеевич?

– Пока никуда, – ответил я, снимая трубку «Алтая», – погуляй пять минут, покури, мне позвонить надо.

Я позвонил в приёмную и попросил секретаря соединить меня с кем-нибудь из заместителей. Выяснив, что всё идёт как положено и никаких «ЧП» нет, я объяснил, что весь день буду в разъездах и попросил подготовить мне папку с документами к завтрашнему совещанию, водитель заберёт, пока я буду в министерстве. Затем я ещё несколько минут пребывал в эйфории, неторопливо покуривая.

Да, подумал я, день сегодня особый, праздничный сегодня день. День, так сказать, воссоединения.

– Нашёлся, дурачок, – нашёптывал я бумажнику. Ты уж больше не пропадай, а то я чуть было не рехнулся, пока тебя искал.

Размышления мои прервал зуммер «Алтая». Я снял трубку, оттуда послышался изысканный мат, а потом знакомый хриплый голос:

– Ты где пропадаешь, твою мать! Мы уже обзвонились и на работу, и домой, а Валёк уже и в Министерстве тебя через дежурного ищет. Ты о чём вообще думаешь? Время одиннадцать, мы все уже собрались у «Дракона», Валёк договорился, что для нас на час раньше откроют, а ты где болтаешься? Давай, дуй быстрее, ждём!

А вот и праздник! – подумал я и крикнул водителю, – Заводи, Саша!

Машина тронулась. Я выдал водителю задание на день, – Давай на Пироговку, к «Дракону», ну ты знаешь. Там меня высадишь, а сам поезжай на работу, пообедай, отдохни. Я позвоню тебе в машину часа через три, будь на месте. Если будут спрашивать, где меня оставил, скажешь, что в министерстве. Хрен найдут. Да, и возьми в приёмной папку с документами, она мне вечером понадобится.

Через несколько минут я вошёл в пока ещё пустой зал модного тогда китайского ресторана. Услужливый управляющий провёл меня в отдельный кабинет, где я застал всю нашу честную компанию, уже достаточно разгорячённую и шумно галдящую.

– Привет, орлы! – как можно торжественнее произнёс я, – сегодня объявляется праздник! Банкую я, а вы все – мои гости!

«Орлы» замолчали и посмотрели на меня, – кто с удивлением, кто настороженно, но все с неподдельным интересом.

– А что за праздник, Витя? Может мы чего забыли, так ты напомни, подскажи, друзья всё же, – раздался неуверенный голос.

– Спокойно, орлы. Наливайте! А праздник сегодня такой – называется «День воссоединения», теперь праздновать мы с вами его будем каждый год, пока живы, я угощаю! Запомните – 27 мая! Поехали!

Все дружно и с удовольствием выпили.

Во время этого раннего обеда, плавно перешедшего в ужин, я и рассказал своим друзьям, что произошло со мной этим утром. Понимание было полным, сочувствие искренним, а тосты доброжелательными. Мои отношения с бумажником в дальнейшем сложились как нельзя лучше. Я его очень берегу, не отпускаю от себя ни на минуту. Даже на ночь кладу его под подушку. Со временем он состарился, подкладка изветшала, углы истёрлись, кожа местами потрескалась. Когда пришла пора подобрать ему замену, то мы это сделали вместе с ним, в магазине «Монблан» в Столешниковом переулке. Мой выбор он одобрил, а сам навсегда поселился в ящике моего письменного стола, где я храню только очень ценные для меня вещи. В его кармашке по-прежнему лежит та старая кредитная карточка «Американ Экспресс», мой партийный билет и, на всякий случай, стодолларовая купюра. Иногда я достаю бумажник, протираю специальной салфеточкой и мы вместе вспоминаем ушедшее.

Придуманный мной праздник «День воссоединения» мы вместе с друзьями отмечали ещё три года подряд, а потом они как-то охладели, стали забывать, а я не настаивал. С тех пор отмечаю этот праздник один, о чём ни капельки не жалею, ведь он, мой старый бумажник, теперь всегда со мной.

Прошло десять лет. В третьей декаде мая мне выдалась командировка во Францию. В течении рабочей недели все дела были сделаны и в воскресенье, убивая время перед выездом в аэропорт, я прогуливался по центру Парижа. Просто ходил и смотрел на витрины магазинов, изредка заглядывая в сувенирные лавки. Было жарко, плотная толпа обтекала меня, я снял с себя куртку и держал её в руке. Я посмотрел на часы – пора возвращаться в отель. Поворачивая за угол, к отелю, я почувствовал толчок в спину, споткнулся, и чуть было не упал.

– Пардон, месье! – услышал я за спиной, и обернулся. Передо мной стояли, тяжело дыша и виновато улыбаясь, парень с девушкой на роликовых коньках. Девушка была необычайно красива. Она протягивала мне мою куртку, которую я, очевидно, только что обронил. – Миль пардон, месье!

Я залюбовался ею. От злости не осталось и следа, я уже улыбался во весь рот, бормоча что то в ответ на смеси русского и английского и принимая куртку из её рук. Они дружно закивали головами и умчались вниз по улице, через секунду я их уже не видел. Только подходя к своему отелю я ощутил холодок в груди – что то было не так. Я ощупал куртку – бумажника не было!

– Вот, чёрт! – подумал я, всё – таки это произошло! Через десять лет, но произошло! Хорошо ещё, что паспорт и билет я оставил в отеле в сейфе.

Отпуск

Николаю Сивачёву, наконец-то, дали отпуск, причём дали неожиданно. По графику он должен был уходить в отпуск ещё в апреле, заявление написал заранее, а начальство всё откладывало, ссылаясь на производственную необходимость. И вот дали. К тому же и премия квартальная подоспела, и даже материальную помощь выделили. Радости Сивачёва не было предела. Получив в кассе всю эту огромную сумму, он отложил отпускные в паспорт, спрятав его надежно во внутренний карман пиджака, убрал двадцатку под стельку ботинка, как говорится, в заначку, а остальные решил пустить на пропой. В обеденный перерыв он сбегал в «угловой» гастроном, набрал там выпивки и закуски на всю бригаду и сдал сумки в камеру хранения, на территорию завода проносить поостерегся.

Остаток рабочего дня прошёл в радостном ожидании праздника. Вся бригада уже знала о предстоящем мероприятии и пребывала в приятном возбуждении. Сивачёв даже успел забежать в кабинет к начальнику и, спросив разрешения, позвонил жене, поделился своей радостью: вот, мол, он, долгожданный отпуск… Дали всё-таки! Пообещал к семи быть дома, правда, оговорился, что с бригадой отметит, но недолго и по чуть-чуть.

Сразу по окончании смены вся бригада дружной гурьбой, галдя и подталкивая друг друга, вывалилась из раздевалки, миновала проходную и, схватив в камере хранения заветные сумки, вышла за территорию завода, на волю. Направлялись они к давным-давно облюбованному месту между железнодорожной насыпью и старым, полуразрушенным пакгаузом, именуемом в заводской среде «Ресторан Канава». Быстро разлили водку в заранее приготовленные стаканы, жадно и с удовольствием выпили, закусили, ломая руками, за неимением ножа, хлеб, одесскую колбасу и плавленые сырки. Повторили, перекурили, а потом ещё и ещё…

Сивачёв не помнил, как закончилось это пьяное веселье, как его привезли домой уже за полночь, как поставили перед дверью и позвонили в квартиру. Он не помнил, как ввалился в прихожую и упал, как пытался встать на ноги и что – то объяснить разъярённой жене, как швырнул ей в лицо паспорт с вложенными туда отпускными деньгами, как на четвереньках выкатился из своей квартиры и полетел по лестнице вниз.

Очнулся он на рассвете от утренней прохлады и с удивлением обнаружил, что лежит на скамейке в незнакомом ему дворе, а под головой у него аккуратно сложенный собственный пиджак. Он встал, поёживаясь, размял затёкшие ноги и руки, осмотрелся. Не-е-т, этот двор был ему незнаком, это точно. Во рту пересохло, страшно хотелось пить, голова болела и кружилась. Сивачёв пошарил в карманах своего пиджака, нащупал там пачку сигарет, спички, и закурил. Постоял, придерживаясь за спинку скамейки, сделал несколько жадных затяжек и с отвращением выбросил сигарету подальше в кусты. Затем, собравшись с силами, ещё раз осмотрелся по сторонам и направился нетвёрдой походкой к выходу из двора. В то время, как он проходил мимо старой, ещё довоенной пятиэтажки, его окликнули:

– Эй, мужик, закурить не найдётся?! А то у нас курево закончилось, а купить сейчас негде, рано ещё…

Сивачёв остановился – из открытого настежь окна первого этажа на него смотрел, пьяно и добродушно улыбаясь, всклоченный мужичок примерно его возраста, лет сорока. Сивачёв взглянул на часы, они показывали пять утра. Солнце уже всходило, начинался новый июньский день – первый день его отпуска.

– Закуривай, – предложил он, вынимая из кармана пачку сигарет, – А у тебя водички не найдётся? А то пить очень хочется, сушняк прямо одолел!

– Так ты заходи, сейчас я тебе дверь открою, – радостно ответил мужичок.

– Третья квартира. И он исчез из окна, побежав открывать дверь.

Сивачёв вошёл в подъезд и, придерживаясь за перила, с трудом преодолел несколько ступенек. Ввалился в квартиру, дверь которой была гостеприимно распахнута. Перешагнув порог, он тут же попал прямо в объятия пьяненького мужичка. Мужик услужливо протягивал Николаю кружку с водой. Сивачёв схватил левой рукой кружку и с жадностью выпил воду всю до капли, правой же протянул мужичку пачку сигарет, из которой тот выхватил сразу три.

– Это я в заначку себе оставлю, можно ведь? – Ах, хорошо, хорошо-то как!.. Думал, помру совсем без курева… А тут вижу ты идёшь, вот, думаю, моё спасение. Ну, точно мне сегодня с утра везёт! Ты, давай-ка, проходи, вот в кухоньку проходи, давай, не стесняйся, не держать же дорогого гостя на пороге.

Сивачёв, придерживаясь за стенку, нетвёрдой походкой проковылял в кухню, плюхнулся на вовремя подставленный табурет и огляделся. В кухне было не убрано. На полу, в углу у окна, стояла батарея пустых разнокалиберных бутылок, в мойке гора немытой посуды, а на кособоком кухонном столе – остатки вчерашнего пиршества. Его затошнило, поплыли разноцветные круги перед глазами и он, стараясь побороть это состояние, достал сигарету и попытался прикурить. Руки дрожали и не слушались. Мужичок, пристально посмотрев на него, на эти его беспомощные движения, на трясущиеся руки, нырнул под стол, выудил оттуда початую бутылку портвейна, разлил в немытые стаканы:

– Ты, я вижу с бодуна, совсем плохо тебе, давай-ка поправим здоровье, а то не ровен час – мотор откажет, вон как тебя колбасит…

Сивачёв покорно ухватил стакан с портвейном и, еле сдерживая дрожь в руках, судорожно выпил. Потом продышался, закурил, и уставился в открытое окно. Солнце уже взошло, щебетали птички, лёгкий, свежий утренний ветерок шевелил кроны деревьев. День обещал быть жарким.

– Ну, давай знакомиться, меня Толиком зовут, – представился мужичок, разливая остатки портвейна.

– Николай, – ответил Сивачёв, – можно просто Коля.

– Тогда давай за знакомство выпьем, – предложил Толик, – выручили мы друг друга сегодня. Ты меня – куревом, а я тебя – портвешком, можно сказать, от смерти спас, – Толик захихикал, – мы ж теперь кореша с тобой! Хорошо как день начался!

Они чокнулись и выпили, не закусывая. Портвейн сделал своё дело – Сивачёву полегчало, дышал он теперь ровно, тошнота отступила, а лёгкое головокружение только улучшило его настроение. Жизнь налаживалась, июньское утро было прекрасным, новый его кореш Толик казался просто чудесным человеком, а пение птиц за окном настраивало на лирический лад. То, что произошло вчера, ему вспоминать не хотелось, возвращаться домой и оправдываться перед женой тоже, хотелось просто жить, ни о чем не думая, и наслаждаться именно такой жизнью.

– В отпуске я, Толик, с сегодняшнего дня в отпуске, с довольной улыбкой пробормотал он, – вчера вот с бригадой отметил, а сегодня с тобой гулять будем, если ты не против. А, Толик?

Тот выпучил глаза, потом нахмурился, потом довольно, словно кот, заурчал и пулей выскочил из кухни:

– Я сейчас.

Вернулся он буквально через пару минут с картонной коробкой в руках. – Во, блин, Люська – зараза спрятала, еле нашёл, – прошептал он, заговорщически, вынимая из коробки какие то аптечные пузырьки. – Не-е, от меня не спрячешь, я – что тот пёс, всё равно найду! Это же просто бальзам, амброзия, живая вода, вернее огненная, – причитал Толик, откупоривая кухонным ножом пузырёк за пузырьком и переливая их содержимое в стаканы из-под портвейна. – Настойка боярышника, – мурлыкал Толик, – лучше всякого коньяка, деликатес, а главное – организму большая польза от него! Только крепкая зараза, закусывать надо, яйца сырые будешь? Всё равно больше нет ни хрена, а это утром лучше всего силы восстанавливает, да и вообще… – Он достал из старенького холодильника четыре яйца и аккуратно положил на стол. – Ну, совсем, как дворяне, понимаешь, утром, в своём имении наливочкой балуются, и яйцами из-под курочки запивают. Давай, Колян, за твой отпуск теперь выпьем, отпуск – это святое, это надо долго отмечать, с умом, тут я тебе первый помощник буду, корешок ты мой любезный.

Они снова чокнулись и выпили. Сивачёва передёрнуло, когда крепкий спиртовой настой прокатился по горлу и упал в желудок. Внутри всё обожгло, но сырые яйца сделали своё дело и желудок успокоился. Сивачёва разморило, навалилась сонливость, глаза закрылись сами собой и он задремал, привалившись к стене. Так и проспал какое-то время, а когда проснулся, то увидел, что в кухне прибрано, пустые бутылки уложены в две громадные сумки, а Толик, уже умытый и чисто выбритый, стоит у открытого окна и курит. Он посмотрел на часы – половина одиннадцатого.

– Давай, Колян, умывайся и приводи себя в порядок, я тебе в ванной уже всё приготовил. Да и пора нам, труба, как говорится, зовёт! Вот сейчас тару сдадим, глядишь и на завтрак, да и на опохмел будет.

Толик суетился, подталкивая его в ванную, показывая полотенце, зубную щетку, электробритву. Пока Сивачёв находился в ванной, Толик сновал по квартире в радостном предвкушении похода в магазин, новых приключений и, может быть, новых знакомств. И, когда они уже выходили из квартиры, он в который раз повторил, но уже громко, уже почти в полный голос:

– Ну, Люська, ну зараза, повезло – то нам как, что на дежурстве ты нынче, что дома тебя нет, а то ведь не было бы мне счастья такого кореша встретить!

Так они и загуляли. Заначки, что спрятал Сивачёв в свой последний перед отпуском рабочий день под стелькой в ботинке, хватило почти на два дня и две ночи. Затем деньги у Николая закончились, а у Толика их и не водилось. Зараза-Люська не только не дала им ни копейки, но и выгнала Толика из дома, причём без «права возврата и переписки», как выразилась она, вышвыривая из окна старую, потёртую и полупустую сумку Толика.

На третий день Сивачёв, перемещаясь с Толиком от магазина к магазину в надежде встретить кого-нибудь из знакомых и стрельнуть на выпивку, с удивлением обнаружил, что стоит напротив своего дома. Сивачёв пошарил в карманах и нашёл ключи. Была середина дня, двор пуст, никого из знакомых или соседей он не увидел. Он ещё раз взглянул на часы – половина третьего, жены, по его разумению, дома быть не должно, а дочка Леночка уже вторую неделю отдыхала в пионерлагере. Они с Толиком вошли в подъезд и поднялись на второй этаж, встали у дверей его квартиры, прислушались. Долго стояли, словно боясь чего, словно они воры, словно квартира эта чужая. Потом Сивачёв открыл дверь, вернее, повернул дважды ключ в замке, а дверь всё не открывал, боялся. Наконец они вошли в квартиру.

Запах дома, чистота и уют, тиканье ходиков на кухне, вид привычных вещей и предметов на привычных местах, всё это ошеломило Сивачёва, пробудило в нём неясное, но сильное желание упасть прямо тут, в прихожей, вжаться в пол, в этот родной и чистый пол, успокоиться и остаться тут навсегда. Но Толик торопил, нервничал, шипел сквозь зубы – видимо подсознательно прочитал мысли случайного приятеля и боялся, что так случится. Сивачев снял ботинки и, в одних носках, давно уже не чистых, прошёл в комнату, пошарил в известных только ему и жене местах и нашёл немного денег. Прихватил заодно из шкатулки золотые серёжки, что он подарил жене на тридцатилетие, взял из платяного шкафа свежее бельё, носки, сорочку и направился к выходу. Внезапно, словно какая-то сила заставила его, он подошёл к двери спальни и приоткрыл её. Постоял на пороге, вошёл, и тут ноги его подкосились и он рухнул на колени прямо на прикроватный коврик. Подполз к их супружеской кровати и уткнулся лицом в подушку, дышал, внюхивался, и, уловив давно знакомый и любимый запах жены, заплакал. Потом поднялся и вышел из квартиры. Что-то подсказывало ему, что он больше сюда никогда не вернётся.

В тот же вечер, когда Люська-зараза выперла Толика из дома, они облюбовали место на заброшенной стройке, где и оборудовали себе пристанище. Погода стояла тёплая, крыша над головой была, Толик притащил откуда-то два старых матраса, тряпье, колченогий столик и ещё кучу нужных вещей, так что устроились они вполне даже комфортно. Даже соорудили очаг. И вода была: в довольно чистой железной бочке скопилось её немало после недавних дождей. Сюда они и вернулись после визита в квартиру Сивачёва, захватив по дороге выпивку и закуску. Пока Толик открывал консервы, резал хлеб и разводил огонь, чтобы поджарить колбасу и вскипятить воду для чая, Сивачёв умылся и переоделся во всё чистое. Потом они ужинали, пили портвейн, потом чай, потом снова портвейн, долго болтали и не заметили, как уснули, устроившись на своих матрасах. На следующий день, когда заканчивались и эти, украденные в квартире Сивачева деньги, они, собрав последнюю мелочь, цедили дешёвое пиво в палатке у Северного рынка.

– Слышь, Толик, придётся наш «золотой запас» продавать, вот только паспорта у меня нет, дома я его оставил. – Сивачёв показал ему золотые серёжки, – В скупку нельзя, в ломбард нельзя, может у тебя барыга знакомый есть?

Толик, который, казалось, находился в полной прострации, повернулся и посмотрел на ладонь Сивачева. На ладони поблёскивали золотые серьги. Мутные глаза Толика ожили, дыхание участилось, на лбу выступила испарина:

– Откуда это? – просипел он. – Где ты это скоммуниздил?

– Да не боись, Толик, не крал я, дома у себя взял. Так, на всякий случай… Денег-то мало в квартире было, вот я и взял. А теперь, видимо, продавать пора. Жить-то нам на что-то надо, отпуск ведь у меня, погулять хочется.

– Ну, ты даёшь, корешок мой любезный, вот порадовал, так порадовал! А барыга у меня есть, тут, недалеко, в двадцатой больнице работает, в морге. Кличка Профессор, а в миру Спиридонов Леонид Николаевич, я его давно знаю. Выпивал он раньше уж очень серьёзно, равных не было, за то и с должности слетел. Потому и в морге стал работать. А потом завязал – как отрезало, лет уж пять вообще не пьёт. Вот он цацками и занимается, толк в них знает, да и цену хорошую даст – гарантирую.

Профессор встретил их доброжелательно, попросил подождать его минут десять на улице, сославшись на какое то неотложное дело, и, действительно, через небольшой промежуток времени пригласил их к себе в каптёрку, угостил чаем и даже спиртом. Он внимательно осмотрел серьги, долго расспрашивал Сивачёва о их происхождении. Потом заинтересовался Сивачёвым, где работает, с какого года рождения, адрес прописки, чем болел и когда. Толика он не спрашивал ни о чём, наверное, и так знал о нём всё. В конце разговора он действительно предложил за серьги хорошую цену – двести рублей, деньги по тем временам огромные. Но, поскольку денег таких у него с собой не было, выдал десятку в счёт аванса, и пообещал после работы заехать за деньгами и забежать к ним на огонек, чтобы рассчитаться и обмыть взаимовыгодную сделку. На том и порешили.

После их ухода «профессор» сделал несколько телефонных звонков, потом переоделся и сходил в районную поликлинику, где пошептался со своей старой знакомой в регистратуре, после чего та вынесла ему историю болезни и регистрационную карточку Николая Васильевич Сивачёва в обмен на десятирублёвую купюру. Вернувшись на работу, он пролистал полученные документы, и удовлетворённо хмыкнул. Потом ещё раз набрал телефонный номер, и сообщил кому-то:

– Заказ подтверждаю, часов в одиннадцать вечера будь на старте, я позвоню.

В расположении импровизированного лагеря, где последние несколько дней обитали Толик и Сивачёв, вечером, уже ближе к десяти часам, появился «профессор», в руках у него был пакет с выпивкой и закуской. На молочно-белом фоне полиэтиленового пакета красовались большие оранжевые буквы – «Перестройка».

Огонь в очаге весело горел, кореша быстренько организовали стол и неплохо провели время за разговорами и выпивкой. «Профессор» передал Сивачёву обещанные деньги в конверте, серьги завернул в носовой платок и убрал их во внутренний карман куртки. Все трое какое-то время ещё болтали, прикладываясь к портвейну, травили анекдоты. Вскоре Сивачёва разморило, и он уснул на своём матрасе. Когда Толик отправился в кусты по нужде, «профессор» бросил в его стакан две таблетки клофелина и ловким движением пальцев, будто всю жизнь этим и занимался, извлёк конверт с деньгами из-за пазухи Сивачёва.

Через несколько минут Толик уснул, и «профессор» перетащил его на матрас, заботливо укрыл тряпьём, доверительно прошептал ему на ухо:

– Спи, Толик, ты мне не нужен, гнилой ты весь внутри, хотя и человек хороший.

«Профессор» положил в пакет стакан, из которого пил минералку и бутылку из – под этой минералки, достал из кармана куртки увесистый спутниковый мобильный телефон и, вытащив зубами телескопическую антенну, набрал номер. Когда ему ответили, коротко произнёс в трубку:

– Михалыч, всё готово, приезжай! Да, черепно-мозговая. Да, всё как договаривались. Да, документы у меня, жду.

После чего надел перчатки, пошарил в куче строительного мусора, вытащил оттуда полнотелый кирпич, подошёл к спящему Сивачёву и ударил его со всего размаха по голове – кость хрустнула. Минут через десять подъехал белый «РАФик» с надписью «Реанимация», оттуда вышли два крепыша-санитара и молча погрузили Сивачёва в машину. «Профессор» передал врачу регистрационную карточку и историю болезни Сивачёва. Михалыч профессионально ознакомился с документами в свете фар, улыбнулся и молча протянул «профессору» увесистую пачку новеньких стодолларовых купюр. Машина уехала. «Профессор» ещё раз внимательно всё осмотрел, убрал в тот же пакет стакан, из которого пил Толик и, насвистывая, двинулся по пустырю в сторону жилого микрорайона. Пакет он бросил в глубокую, наполненную водой яму.

На следующий день мало кому известному тогда местному банкиру средней руки и будущему олигарху сделали успешную операцию по пересадке почки. Он здравствует и по сей день.

Стена

Константин Иванович Семенченко, давно уже пенсионер, разменявший восьмой десяток, практически ничем не болевший и еще достаточно бодрый, чтобы подниматься на свой третий этаж без лифта, правда с одышкой и остановками, но поднимался, проснулся рано. Он лежал с открытыми глазами, слушая, как пробуждается город за окнами его «двушки», полученной в свое время в Перово, от завода «Фрезер», где он проработал, как говорится, от звонка до звонка.

Январским утром, когда светает поздно, время можно определить только по звукам: за окном бодро позванивали трамваи, было слышно, как дворник-узбек скребет по асфальту лопатой, отбрасывая снег на обочину, затопали дети в квартире, что наверху, собираясь в школу, проснулась невестка в соседней комнате, скрипнула дверь ванной, зашумел душ, на лестничной площадке весело залаял соседский пес в предвкушении утренней прогулки.

– Константин Иванович! – негромко постучала невестка в дверь. – Константин Иванович!

– Да, Тоня, – ответил он, поднимаясь с постели и натягивая домашние штаны, – я уже встал.

– Константин Иванович, завтрак на кухне, а я побежала на работу.

– Хорошо, до вечера.

– Вы в магазин сходите? Список на столе.

– Конечно, Тонюшка, схожу, – как можно бодрее ответил он и услышал, как захлопнулась входная дверь.

Болеть – то он не болел, но старческие, возрастные недуги были. Старался беречься, лекарства, давным – давно прописанные участковым врачом, принимал каждое утро, и давление измерял, и даже о витаминах, которые Антонина покупала ему, старался не забывать. С этого начиналось каждое утро.

Телевизор на кухне работал, но звук был выключен. Он прибавил звук, поставил чайник на газовую плиту (от новомодных электрических отказался, а пользовался своим старым, со свистком) и пошел в ванную. Там он тщательно умылся и побрился, вытерся своим любимым вафельным полотенцем и, натирая щеки лосьоном, посмотрел на себя в зеркало:

– Да, не прибавляют годы – то, не прибавляют…. Ну, да ладно, спасибо, Господи, что хоть без няньки обхожусь в моем – то возрасте, грех жаловаться.

Чайник засвистел, приглашая к завтраку. Константин Иванович вышел из ванной и еще раз взглянул на себя в зеркало в прихожей, чертыхнулся и пошел заваривать чай. На столе было как всегда: масло, сыр, два яйца всмятку, хлеб, джем в розеточке из старого, когда-то богатого сервиза, сахар, лимон…

– Эх, Тонька, Тонька, – проговорил он, – спасибо тебе, а то бы маялся тут один, не приведи Господи.

Поел он не торопясь, выпил два стакана чая с лимоном, убрал и помыл посуду, потом замер в нерешительности и все-таки смахнул крошки со стола прямо на пол.

– А то ведь пол, лишний раз, не помоет, – прошептал, глядя на истертый линолеум. Потом открыл дверцу холодильника, долго всматривался, выудил оттуда банку сгущенки и, пробив ловко два отверстия кухонным ножом, высосал половину.

– Вот и десерт. Теперь можно и за кроссворды.

Он поудобнее уселся в свое старое, накрытое истертым пледом кресло рядом с журнальным столиком, заваленным газетами и журналами с программами телепередач недельной давности, нашел недоразгаданный вчера кроссворд и, надев очки, принялся за дело.

Прошелся еще раз по горизонтали и вертикали, но сосредоточится не мог, что-то мешало ему, какое-то беспокойство, маята какая-то не давала предаться любимому занятию. Подташнивало.

Константин Иванович поднялся, прошел на кухню, накапал себе в рюмку сорок капель валокордина и выпил одним глотком. Затем распахнул пошире форточку и постоял у окна, вдыхая свежий морозный воздух. Полегчало. Он вернулся, в свое кресло, устроился поудобнее и прикрыл глаза.

– Посижу тихонечко, пусть успокоится, – подумал он и не заметил, как задремал.

Константин Иванович овдовел рано, только стукнуло сорок пять, но они с Верой уже успели отметить серебряную свадьбу. И хотя гостей было на празднике немного – гуляли от души, очень весело и задорно, и подарки были, и тосты, и сын Иван с молодой женой Антониной были главным украшением праздника. И они с Верой, «старики», как их называли, тоже выглядели прекрасной парой и сплясали даже, как в молодости! А радости было сколько! И, казалось, впереди долгая и счастливая жизнь.

А потом началось. Тяжело заболела и быстро угасла Вера. Он отчетливо помнит, как они (он и сын с невесткой) приехали ее навестить, с цветами и фруктами, домашним бульоном в термосе, с пирожками, которые впервые испекла Тоня, как они вошли в ту четырехместную палату, где она лежала и увидели аккуратно заправленную кровать. Как появился врач и сообщил им страшную новость. Но вот что было потом? Словно кто – то стер из его памяти морг, похороны его любимой и единственной, кладбище, поминки, девять дней, сорок дней.

Все заботы взял на себя сын, Ванечка, он куда-то ездил, звонил, оформлял, встречал и провожал друзей и родственников, по ночам пил вместе с ним водку и курил. Они почти не разговаривали и не смотрели друг другу в глаза, их не покидало чувство вины, будто чего-то не доглядели, не сделали вовремя. Тоня ухаживала за ним, как за ребенком, насильно кормила, заставляла принимать лекарства, укладывала спать, гладила его по голове, шептала ласковые слова, успокаивала. А он плохо понимал, что происходит. Как будто всех узнает, все слышит, но связать не может. Время сместилось. Время звалось Верой. И вот Веры нет. Вера – там, а он – здесь. Где же переправа? Это странное состояние длилось долго. Врачи даже сомневались: пройдет ли?

Но прошло, вернее почти прошло. Отметили сороковой день, стали думать о памятнике – какой и как поставить, ведь захоронение – то старое, семейное, там и старики, и брат Сергей Иванович, что во Вьетнаме погиб. Константин Иванович решил взять отпуск (на больничных сидеть было уже как-то неудобно). Отпуск ему, конечно, дали, как и материальную помощь, да еще и премию. Он все деньги отложил на памятник. Через год, будущим летом, когда могила «осядет» тогда и памятник поставят Вере, торопится не стоит.

В марте Ивану предложили новую работу – буровым мастером в Нижневартовске. Он улетел осмотреться и подписать контракт, да и с жильем вопрос решить. «Потом, мол, приеду, говорил, заберу тебя, батя, и Антонину, квартиру в Москве сдадим и махнем в Сибирь, глядишь, и полегче всем будет, а летом и памятник поставим».

Константин Иванович не соглашался, не хотел уезжать из Москвы, от Вериной могилки, на кладбище ездил каждый день, пока был в отпуске, а потом по выходным. Но в конце концов согласился, понимал, что один не выдержит, память о тех сорока днях все не возвращалась, он даже попросил Тоню все ему записать, день за днем, потом читал, читал, а вспомнить не мог. Тогда он начал тренировать свою память, вспоминать детство, как кого звали, школьные события. Но тщетно: те сорок дней – как в тумане. Серый, липкий туман – и больше ничего. Ванечка звонил из Нижневартовска почти каждый день, беспокоился за отца и жену (Антонина к тому времени ходила на пятом месяце беременности, врачи говорили, что все хорошо и повода волноваться нет), но приезд в Москву все откладывал и откладывал, ссылаясь на неопределенность с жильем, и обещал приехать на майские праздники.

А в конце апреля на его буровой произошла авария, точную причину так и не установили, все получили страшные ожоги и травмы. На третий день после аварии Иван Константинович Семенченко скончался в реанимации Нижневартовской городской больницы, не приходя в сознание.

И опять был гроб, только цинковый, и опять материальная помощь и зарплата за полтора месяца в конверте, и похороны. Рядом были его друзья с работы, да сосед по лестничной клетке. Тонечка от этой вести чуть не померла, попала на сохранение, но ребенка (уже ясно было, что мальчика) спасти не удалось. Ее оставили еще на неделю в больнице, так что хоронили без Антонины.

Константин Иванович со всем этим справился, пережил, похоронили Ваню достойно, в одной ограде с матерью (правдами и неправдами, все удалось согласовать с кладбищенской братвой), а когда наступили девятый и сороковой дни, уже и Тонечка была дома, помогала, вся высохшая и почерневшая, почти ничего не говорила, а только безостановочно промокала глаза концами своего старушечьего платка.

Так и стали они жить – вдовец, потерявший жену и сына с разницей в какие-то полгода, и вдова, совсем одинокая (родители умерли в раннем возрасте, братьев и сестер не было, родственники давно разъехались по необъятному СССР и не давали о себе знать), молодая еще и красивая, но без специальности и постоянной работы, да и детей иметь уже не могла. После Ванечки и смотреть ни на кого не хотела, не то чтоб о замужестве думать. Она выучилась на секретаря – машинистку, устроилась на работу в какое-то ПТУ, начала было брать работу на дом, но тут взбунтовался Константин Иванович (не выносил он вечером стук пишущей машинки), и она перестала. Пробовала вязать и шить на заказ, на продажу, но получалось плохо. Забросила и это.

Следующим летом они все-таки поставили памятник, правда скромненький. Но фотографии удались и оградку заменили, скамеечку поставили побольше, чтобы двоим удобно было сидеть, и столик. Ездили они на кладбище теперь всегда вдвоем, по воскресеньям, одевались празднично, брали с собой немного еды, конфеты, четвертинку водки. Долго сидели молча, думая каждый о своем.

Дома тихо ужинали, телевизор не включали. В один из таких вечеров Константин Иванович достал из тумбочки еще одну четвертинку, молча поставил на стол, разлил, пододвинул к себе тарелку борща.

– Будешь?

– Да ведь на работу завтра.

– Ну это завтра, а я про сейчас.

Они выпили не чокаясь, допили водку, потом долго пили чай с остатками кекса, молчали.

– Убирать, Константин Иванович?

– Убирай.

Константин Иванович вышел на балкон, где когда-то, еще при Вере, когда бросил курить, схоронил пачку «явы» и спички, заглянул в шкаф, сигареты были на месте.

Он закурил, закашлялся, но докурил сигарету до конца, до самого фильтра и с наслаждением выбросил окурок во двор. Вот так!

– А помнишь, Тонечка…

– Что, Константин Иванович?

– Ну, это, когда Вера померла, когда мне плохо совсем было, ну те сорок дней?

– Помню.

– Помнишь, как ты ложилась со мной рядом и успокаивала меня, плакала, шептала что-то?

– Помню.

– Вот я ничего из этих сорока дней не помню, а это помню. Тепло было так, хорошо…. А я ведь не старый еще, Тонечка, мне всего-то сорок семь лет, и уже два года, как Веры нет, и Ванечки тоже. Полежи со мной, Тонечка, просто полежи, убаюкай меня, успокой, ведь одни мы с тобой совсем на этом свете.

– Не хорошо это, Константин Иванович, ведь мы же родственники.

– Не хорошо, если бы я бабу в дом привел, или ты мужика! Да и какие мы родственники? Фамилию мою носишь, а по крови – нет, не родственники! Да и говорю я тебе что? Просто полежи.

Пока Тонечка убирала со стола, он умылся и прошел в свою комнату, разобрал постель и надел свежее белье, достал из шкафа еще одну подушку и лег. Он слышал, как Тонечка ходила в ванную, закрывала дверь на балкон и что-то делала на кухне. Он уже почти засыпал, когда она вошла и легла рядом. Он подвинулся к стене и, не открывая глаз, положил руку ей на плечо.

– Вера, – прошептал он, – Вера!

Больше ни он, ни она не произнесли ни слова. Боль, стыд, неизрасходованная страсть, потерянная любовь и жажда жить, здоровая потребность любить и снова стыд. Она беззвучно плакала, лежа с открытыми глазами, а он, опустошенный и растерянный, боясь пошелохнуться и проронить хоть слово, замер, боясь и ненавидя самого себя. Так он и уснул, а Тонечка вышла из его комнаты, долго мылась в ванной, потом до утра сидела на кухне, смотрела в окно, пила чай и курила его сигареты.

Наутро он долго не выходил из своей комнаты, все ждал, когда хлопнет входная дверь. Наконец дверь хлопнула. Константин Иванович медленно поднялся, как чужой, прошел в ванную, затем на кухню, заглянул зачем-то в кладовку и Тонину комнату. Везде было убрано, на кухонном столе, под салфеткой стоял приготовленный для него завтрак, к которому он так и не притронулся.

Он очень хорошо помнит этот день. Как чуть было не опоздал на работу, как нервничал и ругался с коллегами без всякого повода, как себя последними словами проклинал, как не мог ни с кем посоветоваться, обсудить случившееся, найти выход.

Обедать он не пошел, а весь обеденный перерыв ходил по заводской территории, бубнил что-то себе под нос, кивками отвечал на приветствия и думал, думал, а потом и придумал.

После обеда он пошел к начальнику цеха, долго и путано что-то объяснял, говорил про семейные обстоятельства, про какой-то ремонт, который он якобы затеял, и в конце-концов попросился работать (а работал он тогда начальником участка) сменным мастером, но только во – вторую смену.

Просьба его была странной, но начальник не стал вникать в тонкости, согласился, поддержал. Быстренько все оформили – приказ, переводную, начальник сбегал в отдел кадров и даже к директору – утвердить персональную надбавку к окладу (ведь Константин Иванович переходил на новую работу с «понижением») и к концу рабочего дня все и уладилось.

Теперь он уезжал из дома часа в три дня, вторая смена начиналась в четыре, а возвращался за полночь, когда Тоня уже спала. По началу она пыталась его ждать, готовила ужин, но он неизменно отказывался, от еды. Говорил, что устает, не до ужина. Разве только стакан кефира. И каждый вечер стакан кефира ждал его на тумбочке у кровати. Вставал он поздно, когда Тони уже не было дома, съедал приготовленный ею завтрак и уходил в магазин или просто погулять, иногда забредая на утренний сеанс в кинотеатр «Слава», благо, что рядом. А иногда просто сидел в парке на скамеечке, не думая ни о чем.

В будние дни они с Тонечкой практически не виделись, а в выходные и по праздникам по-прежнему ездили на кладбище и просиживали там долгие часы, вспоминая каждый свое, подкармливая прилетающих на могилу синичек.

Свои дни рождения не отмечали, словно их и не было, а вот дни рождения и дни смерти Веры и Ванечки отмечали обязательно, но всегда только вдвоем, всегда дома, всегда скромно и как-то отрешенно.

Незаметно подкрался пенсионный возраст. Константин Иванович с завода ушел, пенсию оформил, ветеранское удостоверение получил, подарок брать не стал, а попросил деньгами – все отнеслись к этому с пониманием и собрали толстый конверт. Накрыли стол в красном уголке, тосты и речи говорили, некоторые даже прослезились и лезли целоваться, но закончили быстро. Константин Иванович всех поблагодарил, обнял на прощание, забрал свои вещи из шкафчика в раздевалке и ушел, попросив не провожать. Словно не было тех сорока лет, что он на заводе этом проработал. Как отрезало.

Через некоторое время он устроился сторожем на автостоянку, что находилась в соседнем дворе, дежурил сутки через трое. Как – никак при деле, да и деньги платили по тем временам не плохие.

…Константин Иванович проснулся в своем кресле внезапно, с чувством то ли страха, то ли тревоги: сердце колотилось, затекла поясница, на лбу выступили капельки пота, тоненькая дорожка слюны сбегала по подбородку, слегка дрожали руки, слезились глаза.

Вот черт, подумал он, нельзя днем спать. Он еще немного посидел, пытаясь привести дыхание в норму, успокоиться, потом встал, прошел на кухню и выпил еще валокордина, постоял у открытой форточки – вроде полегчало. Достал из холодильника и сжевал с сахаром три лимонные дольки, запил холодным чаем, снова постоял у окна, и, увидев на столе продуктовый список, что оставила Тонечка, начал собираться в магазин.

Не торопясь оделся, пересчитал деньги, вытащил из серванта и сунул в карман сберкнижку (на всякий случай) и вышел из квартиры, заперев входную дверь на два замка. Выйдя из подъезда, он посидел несколько минут на лавочке, передохнул и тронулся в путь по своему обычному маршруту. Во дворе никого из знакомых не было, чему он даже обрадовался – что болтать попусту? С покупками он справился быстро, спрятал сдачу и чек во внутренний карман куртки и вдруг замер – опять защемило сердце, опять подташнивало и знобило, болел затылок.

В баньку бы, – подумал Константин Иванович, – как раньше, с веничками, точно полегчало бы!

В соседнем отделе он купил бутылку пятизвездочного коньяка, коробку конфет (сам не понимал, зачем он это делает) и вышел из магазина, а по дороге к подъезду остановился у газетного киоска, купил вдобавок еще и два глянцевых журнала с красотками на обложках – гулять так гулять!

Поднимался на свой третий этаж долго и тяжело, с остановками, хотелось присесть прямо на ступеньки, но он себе этого не позволил, постоял, отдышался и дошел-таки до своих дверей – открыл, ввалился в квартиру, не раздеваясь, прошел на кухню и снова, в третий раз уже за сегодняшний день, выпил валокордин и присел на табуретку.

Затем разделся, разобрал пакеты с продуктами, разложил все по своим местам. Коньяк и конфеты поставил на стол, достал из холодильника яблоки, помыл и положил в вазу, на видное место водрузил банку шпрот (чтоб не забыть), оглядел все это и остался очень доволен. Вот Тонька придет – удивится!

Обедать не хотелось, да и время уже к вечеру. Ужинать скоро, – подумал Константин Иванович, – подожду Антонину и посидим, посумеречаем вместе. Да, в баньку бы сходить, как раньше, с веничками!

Телевизор на кухне продолжал работать, но звука не было как и утром, за завтраком. Он включил звук, просмотрел бегло с десяток программ, ни на одной не захотелось остановиться, всмотреться, вдуматься, поучаствовать, попереживать.

– Пустое все, – пробурчал он, – для кого это все? И выключил телевизор.

Раздражение нарастало, даже не раздражение, а скорее какое-то внутреннее беспокойство, он почувствовал, что вспотел, что голова уже мокрая, и майка мокрая, и по спине течет, и опять тошнота эта к горлу подступает…

Сосуды, наверное, – подумал Константин Иванович, – говорил мне доктор про это, все обследовать собирался, да сам-то взял и помер раньше меня, хорошо хоть лекарствами льготными обеспечил, и то спасибо! Коньяк, говорил он, от сосудов хорошо и кислое, лимон хорошо.

Константин Иванович потянулся за бутылкой, отвинтил пробку, достал из серванта хрустальную рюмку и, налив ее до краев, с удовольствием выпил и закусил долькой лимона с сахаром.

Затем посидел, подошел к окну и открыл форточку, почувствовал, как действует выпитый коньяк, как успокаивается сердце и проходит дрожь, тошнота, стихает стук в висках.

Константин Иванович собрал в своем шкафу чистое белье, полотенце, прихватил с собой старенький, но чисто выстиранный махровый халат и отправился в ванную, там он уложил эти вещи на табурет, подвинув его в угол, под умывальник, чтобы не забрызгать случайно свое добро, потом вытащил из кладовки видавший виды пластмассовый зеленый стул (он любил сидеть на нем летом на балконе, а на зиму убирал в кладовку, берег) и поставил его в ванну. Так, сидя, удобнее будет, да и за поручень, что он в свое время к стенке привинтил, для Веры еще, удобнее держаться, ведь не дай бог поскользнуться!

Затем включил душ, тщательно помыл стул, ванну, положил поближе мыло, шампунь, мочалку свою любимую, кусок пемзы, заткнул пробку и начал потихоньку наполнять ванну водой. Аккуратно разделся, и осторожно забрался в ванну, сел на стул, тщательно задернул шторку и проверил еще раз, все ли под рукой, все ли удобно. Потом он долго, тщательно мылся, тер себя мочалкой, споласкивал, дважды помыл голову, потер ступни ног пемзой, с каким-то особым наслаждением просто сидел, поливал себя водой из душа, не забывая при этом время от времени открывать пробку и спускать излишки воды. Наслаждение! От горячей воды он расслабился, покидать ванну не хотелось, но надо. Он с сожалением выключил воду, отдернул шторку и, придерживаясь за края ванны, выбрался на коврик.

Вытершись и причесавшись, он чуть приоткрыл дверь, дал вырваться в коридор влажному, горячему воздуху, и оделся в чистое и свежее белье, натянул теплые носки, халат.

Он еще постоял несколько минут в прихожей, у зеркала, обсыхая и окончательно остывая, потом прошел на кухню и поставил чайник. Пока тот закипал, навел порядок в ванной, все протер, убрал стул в кладовку, мокрое полотенце и мочалку повесил сушиться.

– Хорошо, ай как хорошо, – пробормотал себе под нос Константин Иванович, – словно в баньке побывал.

На кухне засвистел чайник. Константин Иванович заварил свежего чаю, нарезал лимон и налил себе еще рюмку коньяка. Есть по-прежнему не хотелось и он с наслаждением выпил два стакана чая. Потянуло в сон, он глянул на часы – почти шесть вечера. Тонюшка придет часов в семь. Поужинаем, посидим вдвоем…

Он прошел в свою комнату и прилег на кровать поверх покрывала, чуть-чуть ноги им укрыл – мерзли. Он немного поворочался и затих, повернувшись на бок. «Подремлю часок, – только и успел подумать Константин Иванович, закрывая глаза. Раскаленная острая игла пронзила его грудь, разорвалась внутри, и он потерял сознание.

Через час приехала Тонечка, очень удивилась, увидев на столе в кухне початую бутылку коньяка, рюмку, конфеты, лимон. В квартире стояла тишина, но она уже поняла, что в магазин Константин Иванович ходил и все купил, куртка висела на месте, в прихожей, ботинки аккуратно поставлены и даже вроде вычищены.

Отдыхает, подумала она, и принялась готовить ужин. Накрыла на стол, поставила вторую рюмку, а ту, из которой пил Константин Иванович, помыла.

– Константин Иванович, ужинать!

Она позвала еще раз, потом трижды стучала в дверь его комнаты, потом приоткрыла ее. Константин Иванович лежал на боку, отвернувшись лицом к стене. Она подошла поближе, присела на краешек кровати, как бывало раньше, положила руку ему на лоб и вскрикнула. – Тело уже остывало.

Антонина умерла через год после Константина Ивановича. Умерла легко, как и он. Вечером легла спать, а утром не проснулась.

Москва 2013 г.

Статистика

Статистика – отрасль знаний, в которой изучаются общие вопросы сбора, измерения и анализа массовых статистических данных; изучение количественной стороны массовых общественных явлений в числовой форме.

Ru.Wikipedia.org.

Статистикой я никогда не увлекался, хотя в свое время, мне пришлось изучать курс в тех заведениях, где я учился. Да и пользоваться статистическими данными приходилось постоянно во время своей активной трудовой деятельности. Я, конечно, никогда не воспринимал статистику как науку, даже посмеивался, называя статистиков счетоводами, но статистические отчеты читал исправно чтобы щегольнуть в компании собутыльников своими «свежими знаниями».

Это утро было обычным, по-зимнему серым и хмурым. Я рано проснулся и лежал, не открывая глаз, а когда затрещал будильник, мне их все еще открывать не хотелось. Так, с закрытыми глазами, я дотянулся до тумбочки, выключил будильник, рука моя автоматически ухватила бутылку минералки. Сделав несколько жадных глотков, я понял, что пора вставать. Постепенно восстанавливались события вчерашнего дня. Я похвалил себя: вот и годов уже до фига, и выпили прилично, а встать собираюсь вовремя и вроде все помню. Молодец! А что же сегодня? Выезжаю в 10.00, маршрут посмотрю на «Яндекс-пробки», сначала в офис, потом встречи (не забыть заглянуть в ежедневник), обедать не буду (вчера объелся), заплатить за телефон и интернет, позвонить в банк, проверить подготовку документов к Совету директоров, на обратном пути аптека и магазин, ну, как всегда… Стоп! Я ничего не забыл? В моем мозгу, словно на дисплее, высвечивалось и мигало знакомое слово: статистика. Оно высвечивалось настолько ярко, что я замер в растерянности, впал в некий ступор, все остальное отошло на задний план и словно померкло.

– Статистика, статистика…, – бормотал я, – откуда оно взялось?

И тут я вспомнил в мельчайших подробностях детали вчерашнего вечера: встреча старых друзей под Новый год, ресторан, тосты, разговоры в перекурах, добрые, а порой и не очень шутки-шуточки, подначивания и просто всякие глупости, которые говорят подвыпившие мужики, когда они одни в ресторанном кабинете, где даже мат порой сладок.

– Да че ты со мной споришь? Это статистика!

– Слушай, какие еще аргументы? Это статистика!

– Не надо ничего доказывать! Это статистика!

Вчера один из моих старых знакомых, приняв на грудь уже немного больше оговоренного в начале вечера пол-литра (я точно помнил, как заказывали еще и еще, как официант постоянно подносил и подносил, а ведь еще принесли с собой, и принесли именно по 0,5 литра на человека), постоянно встревал в чужие разговоры, спорил, представлялся то секретным генералом, то тайным советником президента, то экстрасенсом, а когда его пытались унять, угомонить (потом, правда, просто послали на три буквы), он упрямо твердил:

– Статистика, блин! А ты еще этого не слышал? Статистика!

– А это уже не я, это статистика!

Все его знали уже лет тридцать, а я и того больше, и никакой он не генерал и не тайный агент, а просто директор небольшого завода, который он в свое время успешно и выгодно приватизировал. Теперь, сдавая заводские помещения в аренду, весьма комфортно себя чувствовал с точки зрения материального благополучия, поэтому поучал других как правильно жить. Мешал он нам не долго, ушел первым и как-то тихо, правда, пробубнил на прощание:

– Статистика, блин! Вот если я надену все свои ордена, а их у меня до хрена, сам не помню точно, обзавидуетесь!

Посиделки наши продолжались. Москва стояла в пробках и мы выжидали, когда пробки рассосутся, время от времени позванивали водителям и заглядывали в «Яндекс» на своих Ай-фонах. Изредка нарушали приятную сытую тишину ленивыми тостами. Потихоньку все разъехались, и слово это, «статистика», уже не повторялось, вроде бы забылось. И вот надо же, вынырнуло утром в моем мозгу, вытеснив оттуда все остальное.

Я выбрался из постели и прошел в ванную. Принял душ, причесался и уставился в зеркало – бриться надо… Намылив щеки, я смотрел на себя в зеркало. Вдруг как током ударило – «Статистика, блин!» Вот мне шестьдесят три года, подумал я, а сколько раз в своей жизни я брился? И я начал считать, что оказалось не так-то просто. Бриться я начал в семнадцать лет, хотя до этого время от времени скреб свои щеки отцовским станком с бритвой «Нева», соскребая юношеский пушок в надежде, что борода будет расти быстрее. Ну, допустим, вспоминал я, что более или менее регулярно бриться я начал с восемнадцати лет, таким образом, весь тот год, с семнадцати до восемнадцати я брился не каждый день, а через день, выбросим выходные – получается где-то сто пятьдесят раз. Значит, бреюсь я уже сорок пять лет, примерно по триста раз в год (я иногда пропускаю – не бреюсь по выходным), тогда умножим сорок пять на триста, плюс сто пятьдесят раз ранее. Да прибавить еще за полгода (ведь мне не шестьдесят три ровно, а шестьдесят три с половиной). Получается, что брился я тринадцать тысяч восемьсот раз! Вот это да!

Статистика, блин!

С этого все и началось. Именно в этот чертов день (так я его с тех пор стал называть) по тогда еще не известным мне причинам и против моей воли это самое слово «статистика» не просто вошло в мою жизнь, а стало диктовать, о чем думать, как поступать. Я начал считать и записывать. Просыпался поздней ночью, словно от толчка, тихо пробирался в свой кабинет и усаживался за стол. Глотнув минералки и закурив, я считал, записывал, снова считал. Оказалось, что за свою жизнь я тридцать две тысячи девятьсот сорок три раза чистил зубы, примерно семьдесят четыре тысячи раз сморкался, износил около полутора тысяч пар носков, примерно семьсот сорочек, более тысячи комплектов нижнего белья. Мне никак не удавалось придумать методику расчета для мыла, шампуня, стирального порошка и парфюма, меня злило мое неумение правильно, а вернее точно, посчитать, сколько я вылил на себя воды из крана и душа, сколько этой самой воды я спустил в унитаз, я проявил полный дебилизм в расчетах расхода туалетной бумаги и салфеток, но зато я теперь точно знаю, что зубных щеток я использовал никак не меньше пятисот штук!

Как интересно, думал я, это же просто здорово! Ведь статистика – это действительно настоящая наука. Неужели никто до меня не догадался просчитать одну единственную жизнь простого человека, его быт, его радости, его проблемы и болезни, его юность и старость, его удачи? Я что, первооткрыватель, я гений? Или я просто свихнулся на этом, застрявшем в моем сознании слове, я стал его рабом и потихоньку схожу с ума? Нет, – говорил я себе, – ведь меня это увлекло, я действительно на старости лет нашел себе новое и интересное занятие, меня манят эти цифры, я складываю, умножаю, делю и этим как бы пишу свою биографию! А почему только свою? Ведь я среднестатистический мужчина, обычный не герой своего времени. Таких, как я, множество. Значит этими цифрами я описываю целое поколение советско-русских мужчин – женатых, разведенных, вдовцов и даже мужчин нетрадиционной сексуальной ориентации! Это же монументальный труд! Во, блин, статистика!

Мое новое увлечение было настолько сильным, что почти все свое свободное время я посвящал ему, я трудился, как подневольный раб, вернее, как раб добровольный, потому что я знал – я должен пройти этот путь до конца, я должен знать о себе все!

Информации прибавлялось, а я задавал себе все новые и новые вопросы и отвечал на них, мой мозг работал, как калькулятор, выбрасывались в корзину исписанные стержни и карандаши, а на столе и приставленном к нему стуле росла кипа бумаг, таблиц, графиков и диаграмм.

Мои биологические часы начали давать сбой: я уже не мог спать ночами, так как зачастую просиживал до утра, выпивая по пять – шесть стаканов крепкого чая, а иногда пил виски или коньяк. Беспрерывно курил, потом проветривал кабинет и снова садился за работу. Я выяснил, сколько раз в своей жизни я стригся и даже подсчитал количество волосинок и прикинул их вес, я подсчитал вес мяса, птицы, рыбы, картошки и даже семечек, прошедших через мой желудок. Естественно, я также подсчитал и количество вышедшего оттуда. Теперь я знаю, сколько за всю жизнь у меня было галстуков, расчесок, носовых платков и шарфов, сколько раз я бывал в кино и сколько прочитал книг, сколько дней я болел и сколько отдыхал, сколько часов я спал и сколько провел в туалете, я прочистил и упорядочил свою память. Я выстраивал на листах бумаги диаграмму своей сексуальной жизни, я анализировал пики и падения этой кривой, передо мной мелькали лица, имена, прозвища, иногда я краснел, а иногда безумно гордился своими подвигами, я окунался в свое прошлое, анализируя его с новых для меня позиций, ставил себе оценки, ругал, хвалил, негодовал, смеялся и плакал.

Я как бы заново проживал свою жизнь, смотрел на себя со стороны и видел то, на что не обращал внимание раньше. Работа эта заполняла меня целиком, но близилась к завершению, вопросов становилось все меньше и меньше. Два вопроса я откладывал на потом, может быть потому, что боялся узнать ответы на эти вопросы. Сколько я выкурил сигарет за свою жизнь и сколько выпил спиртного?

Но настал момент, когда я оказался готов ответить и на эти вопросы. Мне было просто необходимо ответить на них!

Итак, курю я почти сорок восемь лет, начинал с половины пачки в день, потом больше, выходило и две и две с половиной, ну, пусть будет тридцать сигарет в день. Тогда получается, что за свою «курящую жизнь» я выкурил четыреста девяносто пять тысяч сигарет. Эта цифра просто ошеломила меня. Ошеломила настолько, что я даже не стал считать количество лошадей, которых мог убить никотин, поглощенный мной.

Как же я еще жив? Почему не умер от страшных болезней, о которых пишут на пачках сигарет крупным шрифтом? Надо срочно бросать, подумал я, обязательно надо.

А ну-ка подсчитаем спиртное. Итак, лет до двадцати я, прямо скажем, баловался, просто поддерживал компанию, да и пить толком не мог и не умел. Хотя баловаться начал рано, лет эдак с пятнадцати. Значит, лет с двадцати я выпивал более менее регулярно, причем и крепкие спиртные напитки, и вино, и пиво. Потом я практически отказался от крепленых вин, всяческих портвейнов и перешел в «новое качество» – предпочитал водку, коньяк был значительно дороже, да и в дефиците, поэтому коньяк пил редко. Виски стал доступным только в начале девяностых. Сейчас, когда появилось такое обилие сортов, я предпочитаю выдержанные, односолодовые (это, конечно, когда есть из чего выбирать). Мои расчеты опять повергли меня в ступор. Оказалось, что за свою питейную жизнь я выпил примерно три тысячи сто пятьдесят литров вина, шесть тысяч пятьсот шестьдесят литров пива, три тысячи девятьсот семьдесят литров крепких спиртных напитков.

Я еще раз перепроверил свои расчеты, убедился в их правильности и оцепенел: мозг мой отказывался это воспринимать, воображение мое больше не работало, видимо, споткнулось об этот мощный психологический цифровой барьер и забуксовало в своих безуспешных попытках его преодолеть.

Во рту у меня пересохло, руки дрожали, сердце колотилось с частотой никак не меньше ста двадцати ударов в минуту, на лбу выступил пот… Мне было страшно!

Какая – то ничтожная мыслишка, как надежда на спасение, билась в моем почти парализованном и неспособном соображать мозгу, но я никак не мог ее ухватить, осмыслить, зацепиться за этот спасательный круг…

Я был разбит, я был опустошен, я был сражен, я проклял тот день, когда это чертово слово «статистика» вошло в мою жизнь и перевернуло ее вверх тормашками.

Моя физическая и нервная усталость сделали свое дело: я уснул и проспал почти сутки, а когда выплыл из объятий Морфея, то почувствовал себя нормальным, бодрым и в общем-то уверенным в себе человеком. Время приближалось к обеду, я быстренько привел себя в порядок, при этом с удовольствием отметил, что меня ничто не тяготит, не заставляет заниматься всякой фигней, а я просто хочу есть, как здоровый и хорошо выспавшийся человек.

Мимо кабинета мне проскользнуть не удалось и я заглянул туда, со страхом, но заглянул. Ничего страшного я не увидел, все было на своих местах – мои блокноты, пепельница, бутылка минералки, ноутбук.

На стуле лежали аккуратно перевязанные и скрепленные скотчем четыре папки с завязочками, а рядом, тоже аккуратно, лежал мусорный мешок. На листе белой бумаги было написано знакомым почерком: «Диссертация?» Я хмыкнул, сел в кресло и закурил.

– Обедать будешь? – раздался снизу, из столовой, любимый голосок. – Через десять минут накрываю.

– Буду дорогая, обязательно буду, голодный, как пес!

– У меня сегодня грибной супчик и котлетки с пюре.

Я пулей помчался к столу. Водочки, что ли, выпить? – промямлил я.

– Выпей, под такую еду грех не выпить. И мне рюмочку поставь!

Я пристально посмотрел на жену. Она ответила мне вопросительным взглядом. Я положил руку ей на плечо. Мы встали и ушли от своего обеда. Когда мы возвратились за стол, обед совсем остыл. Пришлось подогревать заново. Жена подала мне тарелку с горячим грибным супом, источающим изумительный аромат. Я взялся за миску и вдруг вспомнил слова любимого некогда Марка Твена о том, что ложь бывает трех видов: просто ложь, отъявленная ложь и статистика.

Грибной суп показался мне очень вкусным. Из открытого окна пахло свежей травой и листьями.

Разливая чай, жена спросила со свойственной только ей наивной улыбочкой: – А с «диссертацией» твоей что делать?

– Спрячь подальше. Время покажет.

Время приближалось к трем часам пополудни. Солнце пригревало все настойчивее. А запах свежей зелени из открытого окна обещал еще немало удивительного, и не только в области статистики.

Фрегат «Адмирал Макаров»

С Виталием я был знаком очень давно. В конце семидесятых годов прошлого столетия он, тогда ещё очень молодой и успешный кораблестроитель, работал заместителем начальника цеха на знаменитом на весь мир Балтийском судостроительном заводе, куда я по делам службы часто наведывался в командировки. Мы познакомились с ним в первый же мой приезд на завод и сразу сдружились. Довольно весело проводили время не только в Ленинграде, где он был принимающей стороной, но и в Москве, куда он, в свою очередь, приезжал ко мне. И не только в командировки.

Парнем он был весёлым и жизнерадостным, причём весьма начитанным, чего нельзя было сказать обо мне, но общий язык мы находили всегда, да и время тоже – гуляли на полную катушку. Через пару лет он женился и уехал работать в город Северодвинск, на Севмашзавод.

Не виделись мы с ним долго, хотя изредка перезванивались. Неожиданно, мне выдалась командировка в Северодвинск. Надо ли говорить, с какой охотой и нетерпением я, еле дождавшись этого счастливого дня, вылетел в Архангельск, рассчитывая оттуда добраться до Северодвинска рейсовым автобусом. Документы у меня были в порядке: паспорт, командировочное удостоверение и предписание, справка из милиции, ведь город-то «закрытый». И каково же было моё удивление, когда я увидел Витальку прямо в аэропорту Архангельска. Он похудел, стал вроде бы повыше ростом, повзрослел, возмужал, я не хочу сказать – состарился, но выглядел он намного старше меня, а были мы одногодками.

Мы вышли из здания аэропорта, сели в ожидавший его УАЗик и, выехав на шоссе, помчались в сторону Северодвинска с немыслимой для этой автомашины скоростью – сто километров в час. Виталий говорил без умолку, рассказывая мне все свои и заводские новости, и я даже не заметил, как мы преодолели эти тридцать пять километров.

– Слушай, старик! Я совсем забыл тебя предупредить, что жить будешь у меня. Ты же знаешь, какие тут гостиницы, тем более, что хорошие все заняты – госкомиссия работает, всех на уши поставили. Я, конечно, забронировал тебе на всякий случай у военных, но там одноместных нет, только двухместные. Так что лучше у меня. Ленка ждёт, ужин приготовила наш, поморский, а ночью гулять пойдём, ночи сейчас у нас – белые!

Но я настоял на том, что жить буду всё-таки, в гостинице, а на ужин согласился. И не пожалел. Лену, его жену, я почти не помнил – виделись очень давно, да и то всего один раз, но хозяйкой она оказалась замечательной и ужин приготовила отменный. Эти три дня, что я провёл в командировке, пролетели быстро, задание я своё выполнил, и улетел домой, в Москву.

Затем я перешёл на новую работу, никак не связанную с судостроением. С Виталием мы встречались ещё несколько раз, во время его приездов в Москву, а потом события конца восьмидесятых и начала девяностых развели нас на долгие годы. Я уже думал, что навсегда.

И вот однажды, стоя в очереди на регистрацию рейса Москва-Симферополь в аэропорту Шереметьево, я увидел впереди себя знакомую фигуру. Неужели Селезнёв? Я присмотрелся внимательно и понял – это он.

– Виталий! – окликнул я его.

Меня он узнал сразу, обрадовался, вылетел мне навстречу, подхватил, оторвал от земли, закружил.

Нам удалось при регистрации получить места рядом, спиртное в то время в самолётах продавали свободно, в общем, летели весело. Договорились созвониться и встретиться в ближайшие дни. Мы оказались практически соседями – я снимал на лето домик в Саках, а Виталька, уже находясь на пенсии, жил в старой отцовской квартире в Евпатории, которую летом они, как правило, сдавали отпускникам. Кроме этой, доставшейся от родителей квартиры почти в центре города, ему в наследство перешёл садовый участок в восемь соток, с маленьким, но добротным домиком, засаженный фруктовыми деревьями и виноградом. В этом доме на берегу лимана он и жил сейчас со своей семьёй.

Все эти годы Виталий так и продолжал работать в Северодвинске, всего вроде бы хватало, работа была интересная, дети подрастали, хорошо учились, старшая – Вера, уже готовилась поступать в университет. Но вдруг, на ходовых испытаниях подводной лодки нового поколения произошла авария в реакторном отсеке. Селезнёв был там, утечку удалось ликвидировать, но он и ещё несколько членов экипажа получили большую дозу облучения. И хотя все, кроме одного матроса, выжили, то стали инвалидами. Потом были госпиталя и больницы, сложные курсы реабилитации и санатории, в результате – Виталий пенсионер.

Так начались наши встречи с Виталием на крымской земле. Однажды он мне рассказал такую историю.

– Над Евпаторийским заливом всходило солнце. Пляжи были ещё пусты, лишь кое-где можно было заметить ранних купальщиков, да несколько рыбаков расположились на кромке прибоя со своими удочками в надежде на клёв, хотя был не сезон – середина июля. Пахло морем, сварливо кричали чайки. Было уже почти светло, и на фоне уходящего к горизонту моря был ясно виден плоский, хищный силуэт военного корабля. Выход из залива в открытое море запирал фрегат. Кажется проект 11356, подумал я. Интересно, что он здесь делает? Я осмотрелся, выбирая место почище, где мог бы оставить свою одежду. Увидел метрах в пяти от полосы прибоя удобный камень и остановил свой выбор на нём. Сбросив майку и шорты я вошёл в воду. Вода вкусно пахла йодом, водорослями, свежестью. Перед тем, как окунуться, я ещё раз бросил взгляд на корабль. Два катера береговой охраны типа «Соболь» неспешно барражировали вдоль побережья, тем самым полностью контролируя всю акваторию залива. Учения, что ли какие-то начинаются, подумал я и нырнул, поплыл под водой с открытыми глазами. Люблю наблюдать за жизнью морского дна. Вот пронеслась стайка хамсы, рак-отшельник спрятался в свой домик-раковину, а вот два краба-песчаника дерутся из-за остатков какой то рыбёшки. А вот и неожиданная находка – рапан. Мне пришлось вынырнуть, продышаться и нырнуть снова. Рапан исчез. Нашёл я его только с третьего раза, но раковина была пуста. Всё равно я взял её с собой и побрёл к берегу. На камне, где я оставил свою одежду, кто-то сидел. Приблизившись, я увидел странно одетого мужчину средних лет, он улыбался. На его чуть скуластом лице выделялись огромные солнечные очки в ярко-жёлтой пластмассовой оправе с розовыми стёклами. Голову покрывала соломенная шляпка с синим бантиком, а цветастая гавайская рубаха, наброшенная на плечи, открывала спортивного вида грудь, покрытую лёгким загаром. На шее висел бинокль. Весь этот ансамбль завершали жёлтые клетчатые шорты и синие замшевые мокасины, надетые на босу ногу.

– Доброе утро! – радушно поприветствовал меня незнакомец, когда я приблизился. Вещи свои ищите? Они здесь, я их на газетку сложил. Не возражаете, если я на этом камушке посижу немного?

Голос показался мне знакомым.

– Да сидите, сколько хотите, камень ведь не мой, я просто одежду свою на него положил, – ответил я, нагибаясь за майкой и шортами, которые действительно аккуратно лежали на газете.

Солнце уже начинало пригревать, но песок ещё оставался холодным, поэтому я решил побродить вокруг, обсыхая. Хотелось курить, но, к сожалению, и сигареты и зажигалку я забыл захватить с собой. И всё-таки я инстинктивно похлопал по карманам шорт, хотя и без всякой надежды.

– Что, курить хотите? – обратился ко мне незнакомец. Угощайтесь, пожалуйста, – он протянул мне пачку «Явы» и зажигалку «Зиппо» стального цвета. Я сам-то не курю, но сигаретки всегда с собой беру, когда гулять иду. Вдруг кого угостить захочется, да и на дымок люблю посмотреть…

Я с интересом взглянул на этого странного незнакомца, поблагодарил, взял из его рук нераскрытую пачку сигарет, выудил оттуда одну и потянулся к зажигалке, которую он учтиво открыл и чиркнул колёсиком. Я прикурил, затянулся, вдохнул табачный дым, приготовившись к горькому вкусу и резкому запаху «Явы», но с удивлением почувствовал вкус и аромат вирджинского табака. Я выдохнул облачко дыма, затянулся сигаретой ещё раз, и с удивлением посмотрел на незнакомца.

– Удивились? Это только с виду «Ява». А табачок-то, и бумага, и фильтр – всё импортное. Специальная линия тогда на фабрике стояла и такие вот сигаретки выпускала. Для «слуг народа», так сказать. Чтобы и в массе людской не выделяться, не дразнить никого, и здоровье не портить. Умненько, правда? Мне их из «Госрезерва» привезли, удивить хотели. А я сразу – хоп, всё и забрал, теперь вот, когда гуляю, людей угощаю. Вы сигаретки-то возьмите себе, у меня в машине ещё целый блок есть, – он кивнул в сторону шоссе, где стояла припаркованная на обочине красавица «Волга» ГАЗ-21, поблескивая лакированными, светло-бежевыми боками в лучах восходящего солнца.

– Спасибо, – пробормотал я, с удовольствием взял из его рук пачку сигарет и бросил её на свою одежду. – А машина то откуда взялась? Её же не было, когда я к вам подходил! Я точно помню.

– Машины, говорите, не было, – проговорил незнакомец задумчиво и очень тихо, почти про себя. Голос его опять показался мне очень знакомым, – была машина, была… просто вы её не заметили, наверное ещё не очень светло было, а машина там и стояла, где сейчас, я же на ней приехал. Так?

– Он дружелюбно посмотрел на меня сквозь свои розовые очки.

– Ну, наверное, – ответил я не очень уверенно, – может и не заметил.

Солнце поднималось всё выше, стало жарко. На лбу моего собеседника выступили капельки пота, он промокнул их носовым платком, посмотрел на часы («Командирские» – успел заметить я, а внешне так похожи на спортивный «Брегет»), затем обратился ко мне:

– Может, искупаемся? Составите мне компанию? А то мне скоро уезжать.

– С удовольствием. Только по-быстрому, мне тоже пора домой возвращаться, а то моё семейство проснётся, а меня нет. Переполошатся! – я поковырял ногой тёплый уже песок, бросил окурок в образовавшуюся ямку и аккуратно заровнял её.

– Одну минуточку, – незнакомец достал из кармана шорт мобильный телефон. – Мне позвонить надо, я мигом.

Таких мобильников я ещё не видел: на сером матовом корпусе, похоже цельнометаллическом, не было ни дисплея, ни привычной клавиатуры, не было видно даже разъёма для зарядки. На гладкой металлической поверхности виднелись всего лишь три кнопки, три бугорка – маленький, средний и большой. Он нажал на маленький и поднёс аппарат к уху.

– Алло, Василий Сергеевич, мы искупаемся, а вы, пожалуйста, нам боржомчика холодненького принесите, а то очень пить хочется.

И он начал раздеваться, укладывая аккуратно свою одежду на камень. Когда он снял шляпку и очки, то я его узнал – передо мной стоял наш президент. Стоял и улыбался. Стоял в красивых красно-сине-белых плавках, тонкая золотая цепочка с православным крестиком блестела на солнце.

Я обалдел, застыл с открытым ртом, потерял дар речи. Меня словно парализовало, голова моя кружилась, дышалось с трудом, и я почувствовал, что глаза мои наполняются слезами… Я струсил!

– Из-з-ви-ните… – только и мог промолвить я, – как же это так? Из-з-вините, пожалуйста, что я вас не узнал.

– Да что вы так расстроились? Пойдёмте, окунёмся, вон как солнышко припекает. Да и не могли вы меня узнать, я же здесь инкогнито, неужели кто-нибудь может узнать меня в такой клоунской одежде? Я даже на дискотеке сегодня был, на ночной, так наплясался! И никто меня не узнал. Это же очень интересно, забавно даже, вот так погулять пойти, с людьми поговорить. Я даже голос стараюсь изменять, говорят, уже получается.

Мы подошли к воде.

– Ну, что, нырнём и до буйков? Кто быстрее? – и он нырнул, проплыл несколько метров под водой, вынырнул и мощным кролем поплыл к буйкам. Я ринулся следом, заметно отставая. В нескольких метрах от меня показались спины двух дельфинов, затем под воду. Вдоволь наплававшись мы вышли на берег. У камня, где лежала наша одежда, и где мы более часа тому назад познакомились, стоял столик, два стула, на которых лежали полотенца, а возле столика орудовал спортивного вида молодой мужчина в светлых брюках и белой рубашке, доставая из сумки-холодильника запотевшие бутылки с минеральной водой и соком. Хрустальные стаканы уже стояли на столе.

– Спасибо, Василий Сергеевич, я через десять минут буду готов, – поблагодарил президент и обратился ко мне. – Присаживайтесь, вот полотенчико чистое, вытирайтесь, если хотите, а я не буду, так обсохну, на солнышке. Я люблю на солнышке. Только плавки переодену.

Хорошо-то как, ах как хорошо! Это вам не бассейн какой-нибудь, пусть и с морской водой, но бассейн – есть бассейн. А тут – красота, море до горизонта, ветерок прохладный такой, ласковый, солнышко встаёт…

Спокойно тут у вас, да и время течёт как-то по – иному, словно назад меня возвращает, в молодость мою, в восьмидесятые… Вы «Боржоми» попробуйте, не стесняйтесь.

Президент говорил спокойно, размеренно, словно убаюкивая меня, своего единственного собеседника. Он удобно расположился на стуле и потягивал минеральную воду, разглядывая на свет поднимающиеся со дна стакана пузырьки. Василий Сергеевич находился недалеко от нас, но за всё это время не произнёс ни слова.

Раздался зуммер лежащего на столе телефонного аппарата.

– Да, – коротко ответил президент, предварительно нажав кнопку и, наверное, включив громкую связь, так как весь разговор мне был очень хорошо слышен.

– Пора, господин президент, в девять тридцать вам нужно быть на месте, а в десять, по протоколу, уже официальная встреча.

– Я буду готов через десять минут. Успеем?

– Успеем.

– Ну, вот и всё, мне пора, – президент посмотрел на меня с каким-то ласковым сожалением, улыбнулся своей открытой и чуть застенчивой улыбкой, чокнулся со мной стаканом с «Боржоми», с удовольствием его допил и начал одеваться.

– Жаль, что мало пообщались, даже и поговорить толком не успели. Но ничего, в другой раз… Ведь мы ещё увидимся?

– А как мы увидимся? – промямлил я, всё ещё не понимая, что происходит.

– Я думаю, так же, как сегодня, – улыбнулся мой новый знакомый, – случайно… Вы не против? Кстати, вот на кораблики полюбуйтесь, – он протянул мне бинокль, – хорошие кораблики, только в этом году вошли в состав Черноморского Флота, красавцы!

Я поднёс бинокль к глазам и навёл на фрегат – это был действительно «Адмирал Макаров» проект 11356, а справа и слева от него дрейфовали два серо-голубых скоростных катера береговой охраны «Соболь» с бортовыми номерами 001 и 002. Послышался шум вертолётных двигателей и через несколько секунд со стороны города показался вертолёт, пассажирский МИ-8. А со стороны моря, словно наперерез, низко прижимаясь к воде, летели два чёрных КА-52 «Аллигатор».

– До свидания, Виталий! – прокричал мне президент почти в ухо, пытаясь пробиться сквозь шум вертолётных двигателей, – До встречи, скоро увидимся! – Он протянул мне руку, которую я пожал, – Василий Сергеевич подвезёт вас на машине, куда скажете, хотя он и сам знает, куда. А я на вертушке, так быстрее. До встречи! – и он быстрым шагом направился в сопровождении двух, неизвестно откуда взявшихся, крепких молодых мужчин, точных копий Василия Сергеевича, в сторону пассажирского вертолёта, приземлившегося прямо на шоссе, невдалеке от машины. Пригибаясь под вращающимися лопастями все трое – президент первым, поднялись в салон и вертолёт взлетел, сделал небольшой полукруг над побережьем и, в сопровождении одного из КА-52, полетел над морем в сторону Севастополя.

Я стоял и смотрел на красиво уходящие к горизонту винтокрылые машины. Во рту пересохло, хотелось курить. Столика и стульев, стоявших тут, на песке у камня, уже не было, однако рядом с моими вещами, лежавшими на газете, стояли запотевшая бутылка «Боржоми» и пластиковый стаканчик. Рядом лежала и зажигалка. Я схватил бутылку, жадно отпил почти половину прямо из горлышка, закурил сигарету и огляделся: второй «Аллигатор» завис над водой, в нескольких метрах от поверхности, и при помощи подъёмного устройства поднимал на борт, одного за другим, двух боевых пловцов в чёрных, облегающих и блестящих от воды костюмах с внушительным плавником на спине.

Так вот кого я принял за дельфинов, только и успел подумать я, как меня кто-то тронул за плечо. Рядом стоял Василий Сергеевич, в руке у него была рация.

– Собирайтесь, Виталий, велено вас подвезти. Пять минут хватит? Кстати, газетку обязательно возьмите, дома почитаете. Шеф такие газетки любит, вот и раздаривает. Одевайтесь пока, а я ещё кое-что закончить должен.

– Отбой, орлы! – весело скомандовал он в микрофон рации, и добавил: – Лошадей к подъезду!

Через несколько секунд я стоял уже одетый и с интересом разглядывал газету – это была «Правда» за 7 ноября 1987 года, запах типографской краски был очень свежим. Тем временем справа и слева от нас песчаные барханы и кусты колючек зашевелились, ожили две кучки мусора, и оттуда, отплёвываясь и отряхиваясь, вылезли спецназовцы в камуфляже и в масках, а со стороны шоссе уже подъезжал, урча и переваливаясь на ухабах огромный зелёно-жёлтый бронеавтомобиль «Тигр». Бойцы, не сказав ни слова, кивнули Василию Сергеевичу, забрались в машину и «Тигр» рванул с места, подняв тучу пыли.

– Поедем, Виталий, время поджимает, я вас подвезу, а потом поеду в Севастополь, машину надо в бокс поставить. Шеф порядок любит.

Я покорно поплёлся за ним к «Волге». Открыл дверь со стороны пассажира, уселся на переднее сиденье-диван, оглядел салон: никакого новодела, всё точь-в-точь соответствовало именно этой машине, «Волге» ГАЗ-21, с оленем на капоте и с клыкастой решёткой радиатора.

Василий Сергеевич повернул в замке ключ зажигания, двигатель завёлся, заурчал, уверенно и мощно потянул, когда водитель, выжав сцепление, включил первую передачу. Машина мягко тронулась и, набирая скорость, понеслась по шоссе вдоль берега, минуя заброшенный пост ГАИ у железнодорожного переезда, в сторону Евпатории. Мы переехали небольшой перешеек с дамбой, отделяющей слабосолёный лиман от моря, на въезде в город взяли правее и направились в сторону дачных посёлков, что уютно расположились на берегу озера Сасык. Эти несколько минут езды в комфортабельной автомашине выпуска шестидесятых годов прошлого столетия, давно забытые мелодии, доносившиеся из радиоприёмника, запах чистого и ухоженного салона, в котором я уловил еле заметный запах гуталина, одеколона «Шипр», цветущей черёмухи, соединялись вместе, и пахли детством. Моим детством. У въезда в ворота дачного кооператива я попросил остановиться, поблагодарил Василия Сергеевича, на что он только улыбнулся, вышел из машины и, совершенно неспособный соображать, двинулся по узкой улочке вниз, к озеру, к своему дому.

– Виталий! – окликнул он меня, едва я только сделал пару шагов, – вы газету забыли!

Я взял через открытое окно поданную им газету, вымученно улыбнулся и спросил: – А откуда вы моё имя знаете?

Ответа не последовало. Машина сдала назад, развернулась и покатила своей дорогой.

…Проснулся я весь в поту, голова болела и хотелось пить. Оказалось, что заснул я на топчане в углу увитой виноградом веранды. Сейчас было жарко – солнце стояло в зените. Я посмотрел на висевшие на стене часы – час дня. На столике рядом стояла пустая бутылка из-под «Боржоми», лежала пачка «Явы», на спинке стула висел бинокль. Я встал и пошёл умываться. В саду, в тени дерева, сидела жена и перебирала абрикосы.

– Привет! – процедил я, умываясь уже тёплой водой. – А дети где?

– Купаться пошли с утра, уже вернуться должны с минуту на минуту. Хотели тебя разбудить, но я не разрешила. Ты во сколько вчера улёгся, под утро, поди? Вот и встал разбитый, весь день теперь насмарку. Говорила я тебе, не засиживайся с ним, он кого угодно заговорит, болтун чёртов. А вы как начали вчера с ним спорить про политику эту – прямо уши вянут! Вон утром, смотрю, банка – то из-под вина пустая стоит. Неужто, думаю, они три литра выпили? Точно выпили! Я этого твоего Валерку больше на порог не пущу!

– Ты о ком, Лена? – спросил я жену, вытираясь полотенцем. – Я же вчера рано лёг, почти сразу после ужина. Телевизор посмотрел и спать отправился. Душно было, вот я и лёг на веранде, а не в доме. А утром проснулся, ещё затемно, и купаться пошёл, на море. Только вот не помню, как вернулся. Наверное, сразу опять спать лёг.

– Вот, вот! – Жена начала заводиться, – Вот я и говорю, вино – то прошлогоднее вы вчера с Валеркой пили? Прошлогоднее! А что я делаю, чтобы вино в подвале за зиму не скисло? Правильно – спиртика, да сахарку туда добавляю. А вы, черти, трёхлитровую банку с вечера уговорили. Купаться он ходил, во сне, что ли?

– Подожди, подожди, я сейчас. Сейчас я тебе докажу! – я почти бегом влетел на веранду, схватил свои главные доказательства – бинокль, сигареты «Ява» и газету «Правда» – и вернулся.

– Вот, смотри! Я когда-нибудь такие сигареты курил?!

– Ты нет, а Валерка твой только такую дрянь и курит!

– Сейчас сама попробуешь, это только на вид «Ява», а на самом деле тут вирджинский табак высшего качества, бумага и фильтр импортные, сигареты эти из «Госрезерва». Знаешь, кто мне их подарил? – тараторил я без умолку, пытаясь прикурить. Зажигалки под рукой не было, а спички ломались одна за другой, да к тому же попадались и сырые. Наконец мне удалось закурить, я глубоко затянулся и …закашлялся! Облачко сине-серого, вонючего дыма повисло в воздухе.

– Вот – вот, именно такими твой Валерка вчера и благоухал, даже ни одного комара вокруг вас не летало, когда вы с ним за вино принялись. Знала бы, убрала подальше. Допились до чертей, вот сигаретами и поменялись.

– Подожди, – не унимался я. – А бинокль откуда? Знаешь, что я в этот бинокль сегодня утром видел? Я фрегат видел, он на рейде стоял, «Адмирал Макаров». Может, ещё и сейчас стоит, поехали, посмотрим.

– Бинокль, говоришь? Откуда взялся, спрашиваешь? Дурак ты, Виталик, и сынок наш в тебя пошёл – тоже дурак! Бинокль этот мы тебе на день рождения купили, или ты забыл, что у тебя завтра день рождения? Вроде и спрятали надёжно, на веранде, я же сама его в коробке на антресоли убирала, а Серёжа помогал мне. Это он тебе его показал? Или ты сам рылся?

Жена уже не просто завелась, она уже вся дрожала, лицо пошло пятнами, на глазах показались слёзы, дыхание сделалось прерывистым. Скандал разгорался, аргументы мои не только не подействовали, но наоборот – только ещё больше распалили её. Да и сам я уже начал сомневаться в том, что видел своими глазами не так давно. Был ли фрегат? Была ли «Волга»? была ли встреча с…ну, да, с президентом.

Хлопнула калитка – вернулись дети. Весёлые, счастливые, говорливые.

После обеда я опять пришел в свою беседку в поисках сигарет. На подоконнике обнаружил полупустую пачку «Мальборо», а когда полез в карман за зажигалкой, краем глаза заметил на полу газету. Я поднял её – это была «Правда» за 7 ноября 1987 года, пахнувшая свежей типографской краской…

Виталий замолчал. В глазах его стояла неподдельная боль.

– Ну, и что ты об этом думаешь? – спросил он меня через какое-то время.

Ответить мне было нечего.

Через неделю я решил повидать своего товарища. Рассказанная им история не выходила из головы. Несколько раз я набирал номер его мобильника, но телефон не отвечал. Вечером, когда спала жара, я отправился к его дому. На калитке висел замок. Поговорив с соседями я выяснил, что Виталий Селезнёв заболел. Внезапно стало плохо, и «Скорая» увезла в больницу. Семья в городе. На следующий день я собрался его навестить. Заехав на рынок, я купил свежие фрукты, цветы и бутылку коньяка. Больницу я нашёл без труда и, выяснив в регистратуре, что Селезнёв лежит в палате номер семнадцать на втором этаже, направился туда. Я приоткрыл дверь, палата была одноместная. На кровати лежал человек, очень отдалённо напоминающий Виталия. Глаза его были широко открыты, но смотрели они в пустоту. В них не было жизни. У постели сидела женщина, она держала больного за руку и что – то шептала, низко склонившись к его лицу. Я вошёл, кашлянул, женщина взглянула на меня.

– Что вам?

Лена не узнала меня, да и я не узнал бы её, встретив на улице. Глаза погасли, лицо пожелтело, губы мелко дрожали.

– Вот, узнал от соседей, что Виталий приболел. Фрукты принёс. Как он?

– Как он? Да он уже третий день в коме. Извините меня, я не могу сейчас с вами разговаривать.

Я смущённо прикрыл дверь, так и не отдав фрукты и цветы, и направился по коридору в поисках дежурного врача. Нашёл я его в ординаторской. От него я и узнал, что у Виталия онкология, последняя стадия, и что осталось ему жить дня три – четыре.

На выходе из больнице я обнаружил, что пакет с фруктами и цветы до сих пор держу в руках. Не долго думая, я подошёл к окошку регистратуры и протянул всё это богатство чистенькой, улыбчивой старушке.

– Это вам.

Вечерело, в больничном дворе пахло листвой, пылью, чем – то тревожащее сладким, как всегда пахнет вечером в южном городе на исходе лета. Гуляли больные, многие с родственниками. Смеялись, плакали, жевали, курили. Даже целовались на скамейках за деревьями. Жизнь продолжалась. А у Виталия Селезнёва жизнь заканчивалась.

На похоронах народу было не очень много. Соседи по дому и даче, какие-то дальние родственники, знакомые да несколько любопытных. Родных на этом свете почти не осталось, а сослуживцев и товарищей из Питера и Северодвинска, наверное, не успели позвать. Не до того было. Слишком сильно это горе ударило по маленькой Виталькиной семье.

Отпевали прямо на кладбище. Когда гроб уже опустили в землю, а женщины в голос отплакали своё, к могильному холмику понесли цветы. Я подошёл в числе последних с красными розами. Раскладывая аккуратно цветы я наткнулся взглядом на большой, какой-то нездешний венок из свежих хризантем. Среди белых и красных мохнатых головок я рассмотрел ленточку от матросской бескозырки. На ней было написано: «Адмирал Макаров».

Я огляделся по сторонам, но не заметил ничего необычного. Тогда я поспешил к воротам кладбища. За ними я заметил «Волгу». Её светло-бежевые бока ярко блестели на солнце. Мотор работал, тонированные стёкла были подняты. Я решил подойти поближе, пытаясь найти ответ на вопрос Виталия, заданный мне совсем недавно. Я уже почти приблизился, когда «Волга» мягко тронулась и исчезла среди деревьев, оставив после себя запах черёмухи, «Шипра», гуталина. Запах детства Виталия Селезнёва. И моего детства тоже.

Беспокойство

В пятницу Владимир Сергеевич Комаров решил уехать с работы пораньше. Наскоро завершил все дела, позвонил жене и, сославшись на деловую встречу, сказал, что освободится поздно и заночует на даче, а утром пришлёт за ней и дочкой машину. А поскольку к обеду они пригласили гостей, попросил её по дороге заехать на рынок и купить кое-что из продуктов. Деньги и список необходимого он передаст через водителя, который заедет за ними в восемь утра. Услышав в ответ: «Хорошо, милый, целую, до встречи», он удовлетворённо хмыкнул и положил трубку. Хотя всё у него складывалось вроде бы хорошо, по плану, какое-то внутреннее беспокойство не покидало его. Он попробовал посидеть в кресле расслабившись, положил ноги на стол и, откинув на спинку кресла голову, помассировал себе виски, прикрыл глаза, и постарался думать о чём-то хорошем. Попытался представить себе встречу с Алиной сегодня вечером, но ничего не помогало. Беспокойство нарастало. Посмотрел на часы – без пятнадцати четыре, пора собираться. Встал с кресла, походил по кабинету, постоял у окна, глядя на внутренний двор комбината: на снующие автомобили, электрокары, автопогрузчики, на занятых работой людей.

– Моё детище, моё родимое, никому не отдам, – негромко бормотал он, – ишь вы, вороны, раскаркались. Халявщики хреновы! Думаете, управы на вас нету? Есть управа, вот в понедельник к губернатору еду, там всё и порешаем. А завтра к обеду «деловые» подъедут, тоже, думаю, поддержка будет мне обеспечена. Да и коллектив на моей стороне, так что еще посмотрим, кто кого. Сдаваться не собираюсь! Губы не раскатывайте, векселя эти на свою задницу приклейте!

Владимир Сергеевич вернулся к столу, нажал кнопку селектора, вызывая секретаря: Юленька, вызови мою машину к проходной через пятнадцать минут, и сама сегодня можешь пораньше домой пойти. А сейчас пригласи Пал Палыча и сделай нам кофейку.

Через несколько минут в кабинет зашёл главный инженер комбината, Павел Павлович Румянцев, а следом за ним секретарша Юля внесла поднос с кофе, печеньем и конфетами.

– Спасибо, Юленька, – кивнул ей Владимир Сергеевич, когда она уже притворяла дверь, – Палыч, давай по рюмке, да поеду я, а ты побудь пока на хозяйстве, хорошо? А завтра приезжай с женой ко мне на дачу, на шашлыки, часикам к двум, буду ждать, – сказал он, разливая коньяк. – Маята какая-то началась с этими акционерами московскими, прямо кишки мне все вымотали. Дверь закроешь, – в окно лезут. Всё им мало, ведь сколько лет работали, вроде всё нормально было, всем хватало, а теперь вот – наизнанку выворачивают. Со мной не договорились, так теперь в верхах поддержки ищут, причём, проникают во все щели, уже и в УВД ходатаев нашли, и в администрации, и в прокуратуре. Завтра губернатор из отпуска прилетает, из Швейцарии, я ему звонил туда. Обещал меня в понедельник принять, поддержать.

Они выпили по рюмке коньяка и распрощались. Владимир Сергеевич вышел из кабинета в приёмную, ещё раз поблагодарил секретаря и помощника, спустился по лестнице и прошел через турникет проходной к ожидавшему его джипу «Гранд Чероки». Персональный водитель Костя сидел за рулём, а охранник Миша, его сосед по подъезду и бывший майор-спецназовец стоял у машины в своей привычной позе – немного ссутулившись, широко расставив ноги и скрестив кисти рук на уровне пряжки брючного ремня.

– Едем, Владимир Сергеевич? – спросил Миша, открывая ему заднюю правую дверь джипа.

– Да, Миша, едем. Сначала в банк – заберём Алину, а потом к Аслану в клуб. Хочу сегодня на лошадях покататься, размяться на свежем воздухе, нервы успокоить – тяжёлая была неделя, дёрганная. А с лошадьми хорошо, спокойно, ласковые они, душевные, преданные, не то что люди… По дороге цветочки надо купить.

Машина выехала из промзоны и, набирая скорость, помчалась по автостраде к центру города, к одной из его главных улиц, где были расположены деловой и культурный кварталы. Улицу прозвали в народе почему-то «Бродвеем», хотя она до сих пор носила имя Ленина. Здесь за последние два-три года появились многоэтажные современные здания из стекла и бетона, вытесняя, стирая с его многовекового лица не только серые и неказистые пятиэтажки-хрущёвки, но и старые дворянские и купеческие особняки. Делалось это методично, безжалостно, даже с каким то особым наслаждением, словно бы в отместку той, уже канувшей в небытие прошлой жизни некогда великой страны.

Джип остановился у магазина «Цветы». Миша вышел из машины и вернулся с огромным букетом роз. Как всегда, в букете двадцать одна роза. Все белые с розовым – «очко», любил повторять Комаров, вручая букет Алине. Когда машина остановилась у банка, Комаров потянулся, зевнул и посмотрел на часы – они показывали без пяти пять. Достал из кармана мобильный телефон и набрал её номер. Она ответила сразу, после первого же гудка.

– Ты скоро, Линочка? А то я уже соскучился! – промурлыкал он в трубку. – Что, что? Плохо тебя слышу, – не успел закончить фразу, как левая задняя дверь распахнулась, Алина впорхнула в машину и устроилась на сиденье.

– Привет, милый! А я вас в окошко увидела, когда вы подъехали. Александр Васильевич мне разрешил пораньше уйти. Ты что, ему звонил? Просил за меня?

– Вот ещё, звонить я ему буду, – проворчал Владимир Сергеевич, принимая из рук Миши и вручая ей букет роз, – невелик барин, этот твой начальник.

– Спасибочки, – Алина поцеловала его, – куда едем?

– Поедем в клуб, к Аслану, покатаемся на лошадках, развеемся немножко, потом поужинаем. Баню я заказал, кроме нас там никого не будет. Я сегодня на даче заночую, благо всё рядом, а завтра у меня снова тяжёлый день – Фому на обед позвал. Ситуацию по комбинату обсудить надо, не нравится мне она, хотя все успокаивают, убаюкивают, может, не понимают или не хотят понимать?

– Какого Фому, этого бандита? Ты что, Володя? Зачем ты с ним связываешься? – Алина повернулась к нему, нахмурилась, её васильковые глаза потемнели, казалось, что вот-вот из них брызнут слёзы. – Ты хоть знаешь, какая молва о нём идёт?

– Успокойся, Линочка, был бандит Фома, да сплыл. Он уже лет пять вполне успешный и легальный бизнесмен, рынки у него, магазины, автосервисы. Ты знаешь, что его ЧОП все комбинатовские автозаправки охраняет? Что это его ребята все наши маршруты перевозки топлива контролируют? И никаких проблем, ни одного случая нападения или воровства за последние три года не было, все гопники стороной обходят.

Тем временем машина выехала из города и, набирая скорость, помчалась по шоссе к лесному массиву на берегу Волги, где находился конноспортивный клуб «Золотая подкова». Машина остановилась у одноэтажного бревенчатого домика. Владимир Сергеевич достал из кармана пиджака мобильный телефон, собираясь позвонить, но дверь распахнулась, и на крыльцо вышел высокий худощавый мужчина, на вид лет пятидесяти, и подошёл к машине.

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич, здравствуйте Алина, привет орлы, – нараспев, с едва заметным кавказским акцентом, поприветствовал он всех сидящих в машине, протягивая брелок с ключами. – Четвёртый коттедж, как всегда. Ваши сумки уже там, вещи почищены и выглажены. Лошадок готовить сразу или попозже?

– Привет, Аслан! Давай через полчаса, мы сегодня недолго, у Алины сын, Никита, с бабушкой остался, а она что-то прихворнула, так что в девять тридцать мы должны уехать. И скажи ребятам, пусть сеть поставят, гости у меня завтра, ушицу сварю, побалую.

– Обижаете, Владимир Сергеевич, – Аслан попытался изобразить обиду, хотя не мог спрятать улыбки, – всё уже готово, сеть час назад сняли, улов хороший – лещ, щука, судак, окунёк крупный, так что будет вам и на уху, и на жарево. Сейчас почистят, а к вашему отъезду охладим. Аслан своё дело знает! Вас проводить или сами справитесь?

– Спасибо, Аслан, мы сами, не в первый раз. Ты никуда не уезжаешь? – Тот отрицательно помотал головой. – Ну, тогда ещё увидимся сегодня, не прощаюсь.

Машина тронулась и по гравийной дорожке медленно поехала мимо спортивных площадок, теннисных кортов, крытого бассейна и манежа в сторону соснового бора, где располагались коттеджи. Остановилась около небольшого бревенчатого домика под номером четыре. Михаил выскочил первым, помог выйти Алине, затем открыл дверь со стороны Владимира Сергеевича, который слегка замешкался, рассовывая по карманам пиджака ключи, бумажник, мобильный телефон. Миша уже открывал дверь коттеджа.

– Спасибо, Миша, мы сейчас быстренько переоденемся – и на лошадей. А вы с Костей погуляйте, воздухом подышите. А хотите перекусить, здесь холодильник наверняка полный, или в кафе сходите, горячего чего-нибудь похлебайте. А потом наши вещи в баньку, в раздевалку, занесите, чтоб нам не возвращаться обратно, да заодно и проверь там всё… Хотя, что за Асланом проверять?! Но, всё-таки, проверь. Чтоб веники были правильно запарены, квасок мой любимый пусть в холодильник поставят, ну и так далее, сам всё знаешь. А мы через часок-другой вернёмся.

В спортивных костюмах, кроссовках, одинаковых белых бейсболках «Найк» Комаров и Алина вышли на крыльцо, куда Тенгиз, старший из трёх Аслановых сыновей уже подводил лошадей – крупного гнедого жеребца по имени Абрек, любимца Владимира Сергеевича и молодую, серую в яблоках, удивительно стройную кобылку с экзотическим именем Доротея. Лошади гостей узнали, приветственно фыркнули, замотали головами, потянулись своими тёплыми и нежными губами. Получив по кусочку сахара, призывно заржали, приглашая на прогулку. Комаров помог Алине взобраться в седло, передал ей поводья, подвёл Абрека к ступенькам крыльца и легко оказался в седле. Они тронулись неспешно, пока ещё шагом, давая лошадям немного размяться, разогреться после долгого пребывания в стойле. Сдерживая норовистых лошадей, миновали перелесок, спустились с пригорка к берегу Волги. На длинной песчаной косе перевели лошадей на рысь. Лошади разогрелись, бежали весело и охотно, поглядывая друг на друга, словно подначивая, мол – давай, кто быстрей, кто сильней… Впереди показался густо поросший лесом мыс с грядой из огромных валунов, и они взяли в сторону. Оврагом поднялись на крутой берег, впереди лежал луг. Там они пустили лошадей в галоп, забирая левее, к заброшенной деревне со старой, почти развалившейся церквушкой. Встречный ветер, пахнущий свежескошенной травой, смолой разогретых на солнце сосен и приближающейся грозой бодрил. Алина вырвалась вперёд и, словно слившись воедино с лошадью, повернулась к Комарову и прокричала:

– Догоняй!

Комаров, поддавшись этому азарту, принял вызов. Скачка продолжалась с полчаса, они дважды промчались по лугу, по заброшенной деревне, повернули в сторону Волги, и только почувствовав усталость, попридержали коней, перешли на шаг и направились обратно. Небо начали затягивать тучи, где-то вдалеке уже слышались раскаты грома, накрапывал дождь.

– А знаешь, Володя, надо чаще нам сюда приезжать. Нигде я такой кайф не получала – ни на море, ни в бассейне, ни в спортзале. Доротея – просто прелесть, сильная, нежная, ласковая, словно меня понимает, мысли мои читает… И жизнь совсем другою кажется: лес, речка, травка зелёная, лошадки. И усталость такая приятная! Вот я нервничала всю неделю, переживала за маму, за Петьку, за тебя, уже еле сдерживалась, чтоб не сорваться. А тут – такой кайф! И покатались мы с тобой всего полтора часа, а я уже как будто другой человек.

Алина расстегнула молнию на куртке, сняла с головы бейсболку, провела рукой по волосам, чуть отпустила поводья. Лицо её раскраснелось, на лбу и на верхней губе выступили капельки пота, глаза полузакрыты. Лошади сами чуть прибавили шаг, почуяв дом. Фыркали, заигрывали друг с другом, мотая головами и стряхивая на траву клочки пены с губ.

Комаров испытывал чувство лёгкой усталости, умиротворения и покоя, как будто и не было этой тяжёлой недели, нервотрёпки, безысходности. Они ехали рядом. За поворотом уже виднелись клубные постройки. Он тоже отпустил поводья и любовался Алиной, её молодостью, красотой, гибкостью молодого тела.

– Лина, – Комаров потянулся к ней, взял за руку, – надо бы нам с тобой всё-таки заказать костюмы для верховой езды, ведь и удобно, и практично и стильно. А то выглядим, как туристы, даже Аслан нам уже замечания делал. Почти год катаемся, а всё как лохи. Давай сегодня закажем у него, за неделю сделает, а в следующий раз уже как люди будем, а?

– Давай закажем, – Алина улыбнулась, – я давно об этом мечтаю, а ещё знаешь, что мне хочется? Фото сессию сделать, профессиональную… Только ведь не покажешь никому, кроме мамы и Петьки, так, Володя? Не могу же я эти фотографии, с тобой вместе, подругам в банке показать, в «Одноклассниках» или в «Фэйсбуке» разместить… Только, если одной фотографироваться, а одной мне не хочется. Мне с тобой хочется, любимый! А с тобой нельзя – ты у нас человек женатый, семейный, при должности. Вдруг увидит кто, да истолкует неправильно… Так, дорогой?

Комаров чертыхнулся, сплюнул на землю зло, отчаянно, отбросил Алинину руку, его скуластое лицо напряглось, покраснело, резко обозначились носогубные складки, на шее и на лбу выступили бурые пятна.

– Ты опять за своё? Мы же договорились не трогать эту тему до следующего лета, когда Юльке восемнадцать исполнится. Пусть школу закончит, в институт поступит, а к осени я со своим семейством разберусь. Так мы договорились? Да и материально всё подготовить надо, обеспечить всех. Вика, по-моему, уже давно в курсе, насторожилась, как будто ждёт чего то плохого. Вы же, бабы, чувствуете предательство?! Чувствуете! Ещё как чувствуете! Так что ж ты начинаешь, потерпеть не можешь? Или ты не знала, что я женат, когда нас с тобой знакомили? Или я что-то утаил от тебя, обманул? – Комаров завёлся. Алина знала это его состояние, вот ещё мгновение и он не сможет себя контролировать, пойдёт вразнос, сорвётся, может даже ударить, правда с ней он такого никогда себе не позволял, но она знала, вернее, чувствовала, что может. Она спрыгнула на землю, бросила поводья и, ухватив ногу Комарова двумя руками, обняла её, прижалась щекой, потёрлась, подняла голову, скорчив смешную и виноватую гримасу, и заглянула ему в глаза:

– Ну, что ты, Володя, рассердился? Прости меня, не сдержалась. Сама не знаю, как эти гадкие слова произнесла! Затмение, что ли? Прости бабу-дуру, Бога ради!

На глазах её выступили слёзы, волосы растрепались, сейчас она походила на нашкодившего ребёнка. Комаров резко выдохнул несколько раз, словно сбрасывая с себя злость, обиду, повернулся к ней, и погладил по голове, успокаивая. Потом спрыгнул с коня, обнял, прижал к себе, и поцеловал долгим и нежным поцелуем. Лошади чуть прибавили шаг, почуяв запах конюшни, весело заржали, словно предупреждая о своём возвращении, услышали в ответ знакомый свист конюха, и галопом влетели в ворота. Комаров с Алиной пошли следом, обнявшись, подставив лица накрапывающему дождю. Спокойствие вернулось.

Через час они, уже вдоволь напарившись в настоящей русской баньке, наплававшись в бассейне, раскрасневшиеся и умиротворённые, сидели у трёхведерного самовара и пили чай с травами. Комаров бросил взгляд на висевшие на стене ходики – девятый час.

– Давай, Лина, собираться потихонечку, поужинаем, и я тебя отвезу домой, а потом на дачу поеду. Как хорошо, что всё рядом. Это тебе не Москва, там бы мы с тобой всё ещё в пробках стояли на выезде из города. Молодец, что я уехал оттуда, нашёл в себе силы, знать – судьба. А жил бы в Москве, тебя бы не встретил. В общем, подфартило мне тогда, семь лет назад. Тут и работа интересная, должность хорошая, зарплата приличная. Квартира опять же, дача, дочка учится в элитной школе, Вика в Университете преподаёт. А там кем я был? Ну, главный инженер завода, который план никогда не выполнял, а, стало быть, премий никаких – голый оклад. Ну, квартира двухкомнатная в «хрущёбе» аж тридцать два метра квадратных, да и комнаты смежные. Ну, дача, вернее – садовый участок в шесть соток на болоте в ста километрах от Москвы.

Комаров разговорился, болтал без умолку, пока они одевались. К нему снова вернулось состояние возбуждения, только приятного, не несущего в себе беспокойства и раздражения последнего времени.

Они вышли на улицу – шёл проливной дождь, настоящий августовский ливень. Водостоки не справлялись, и потоки воды, переливаясь через край, падали с крыш на землю сплошной стеной. Алина развеселилась. Когда, схватив с подставки зонты, побежали по гравийной дорожке в ресторан, задорно смеялась, радостно повизгивала, нарочно наступая в лужи и пытаясь подтолкнуть туда Комарова. Дитя, да и только!

Аслан уже ждал их, стол был накрыт с истинным кавказским гостеприимством, они неторопливо поужинали на открытой террасе. Дождь кончился, небо просветлело, пахло свежестью и лугом. Уезжать не хотелось. За ужином они выпили почти две бутылки «Мукузани», приятная сытость и лёгкое опьянение расслабило, Комаров уже слегка позёвывал, когда подали десерт и кофе. К их столику подошёл Аслан, Комаров предложил ему присесть поболтать, они вместе выкурили по сигаре, и выпили по несколько рюмок крепкой фирменной аслановской виноградной водки. Комаров пьянел всё сильнее, разговорился, всё никак не мог угомониться, тянулся к графину добавить ещё и ещё, пока Алина с Асланом не выманили его из-за стола под предлогом осмотреть новый, ещё строящийся павильон. Они все вместе вышли на улицу. Мотор машины работал, Миша стоял у открытой двери в своей обычной позе. Перед тем, как сесть в машину, они долго прощались, Владимир Сергеевич всё благодарил Аслана, уезжать не хотел, всё порывался целоваться, предлагал выпить ещё, звал к себе в гости. Наконец он сел на своё место, успокоился. Алина рядом, прильнула к нему, обняла, он положил голову ей на плечо, и задремал. Открыл глаза только около её дома, они вышли вместе, чуть не забыли цветы, но Миша уже подавал Алине букет. Комаров вырвал его, понёс сам, порывался проводить до дверей квартиры, но внял её просьбе, что пусть проводит Миша. Он ещё постоял у машины, попросил у водителя сигарету и закурил, дождался, когда выйдет из подъезда охранник, когда Алина помашет ему с балкона, крикнул на весь двор: «Я тебя люблю!» и, довольный, сел в машину и закрыл глаза.

Джип развернулся и, набирая скорость, помчался к выезду из города в сторону Озёрского шоссе, пулей пролетел по нему пятнадцать километров, и повернул на указатель «Тимаково» к старому, существовавшему ещё с довоенных времён, дачному обкомовскому посёлку, притормозил перед КПП, просигналил приветственно, въехал в ворота и свернул на узкую тенистую улицу.

Комаров выбрался из машины, потянулся, разминая затёкшие во время сидения руки и ноги, покрутил головой, присел пару раз, и, пройдя через калитку, направился к крыльцу.

– Кузьмич, ты где, старый партизан? – прокричал он куда-то в глубину сада. – Спать, что ли, уже улёгся? Рыбу забери из машины, завтра уху будем варить!

Но Кузьмич уже спешил к нему, чуть прихрамывая, подволакивая свою правую больную ногу, широко улыбаясь щербатым ртом, на ходу пытаясь застегнуть на все пуговицы свою, застиранную, когда то зелёную фирменную куртку с почти стёртой от времени эмблемой комбината на нагрудном кармане.

– С прибытием, Владимир Сергеевич, милости прошу, у нас тут полный порядочек, заждались вас. Ужинать будете? Аннушка всё приготовила.

– Нет, Кузьмич, не буду – поужинал уже, а чайку с удовольствием выпью, пусть Анна в беседке накроет, да и варенье своё фирменное пусть поставит и ягодки свежие, если есть. А ребят покорми, голодные они.

Комаров зашёл в дом, переоделся, захватил на кухне початую бутылку своего любимого виски – двенадцатилетнего «Джеймесон», и прошёл в беседку, где уже хлопотала Анна, угощая Мишу и Костю ароматным пловом. Кузьмич пристроился в уголке, покуривая и поглядывая на стол в ожидании приглашения. Ждать пришлось недолго.

– Ты чего, Кузьмич, расселся, как в гостях? Или традиций моих не знаешь? Давай, присаживайся за стол.

Комаров уже сидел на своём месте, во главе стола, на своём любимом кресле, старинном, с высокой спинкой и вычурными подлокотниками, обитыми зелёным, местами уже истёртым бархатом. Откинувшись на спинку и вытянув ноги, по-хозяйски командовал:

– Давай, разливай, и Мише плесни, он сегодня здесь ночует, со мной. Аня, давай быстренько список составь, что из продуктов завтра привезти. Костя с утра на рынок заедет.

Они ещё долго сидели в беседке, пили чай из старинного медного самовара, который Кузьмич приволок неизвестно откуда ещё прошлым летом, починил, почистил снаружи и отмыл от накипи и застарелой грязи, приладил трубу, набил топку сосновыми шишками, разжёг и продемонстрировал Комарову. Тому самовар очень понравился, он прямо влюбился в него, гордился им, демонстрировал гостям, хвастался, словно ребёнок новой игрушкой, и просто обожал пить из него чай. Особенно, когда чай заваривала Анна – с мятой, листьями чёрной смородины и малины, вероятно с чем-то ещё, потому что вкус этого чая был бесподобен.

Снова начал накрапывать дождь, но духота не уходила. После нескольких стаканов чая с вареньем и виски его разморило, глаза слипались, навалилась усталость. Кузьмича тихонько увела спать его верная жена Аннушка. Костя, взяв список продуктов на завтра и деньги, уехал в город. Миша покуривал в ожидании шефа в дальнем углу беседки.

– Всё, Михаил, пойдём спать. Пора, – Комаров поднялся, потянулся, разминая затёкшую спину, и пошёл в дом. – Разбуди меня, пожалуйста, часиков в восемь, будильник я включать не буду, всё-таки выходной. Завтра гости у нас соберутся, я к обеду всех пригласил. Надеюсь, подготовиться успеем, а Кузьмич баньку истопит.

Он говорил медленно, поднимаясь на второй этаж к себе в спальню, на ходу раздеваясь и бросая одежду на лестничные перила. Знал, что Михаил где-то сзади, рядом, словно тень, следует за ним и слышит каждое его слово. Открывая дверь, обернулся, кивнул охраннику и, услышав: «Спокойной ночи, Владимир Сергеевич, отдыхайте», ввалился в спальню, рухнул на кровать и мгновенно уснул.

Проснулся он среди ночи внезапно, словно от толчка. Сердце бешено колотилось, голова была мокрой, пот заливал глаза, во рту пересохло. Комаров зажёг ночник и посмотрел на часы – они показывали три часа ночи. Вчерашнее беспокойство опять вернулось. Снова начало сверлить где-то внутри, словно злой жучок грыз под сердцем, наслаждался своей безнаказанностью, пожирал его нутро и насытиться никак не мог. Комаров поднялся с постели и прошёл в ванную, достал аптечку, накапал себе сорок капель валокордина, выпил и встал под горячий душ. Так он стоял несколько минут, а затем выключил воду и, не вытираясь, накинул на себя махровый халат и вышел из ванной. Спустился вниз и прошёл в кухню. Миша не спал – наверное шум душа или стекающей по канализационной трубе воды разбудили его. Он стоял в коридоре в одних трусах и выжидающе смотрел на шефа.

– Привет, – улыбнулся ему Комаров, – не спится что-то, сигареткой угостишь?

Миша кивнул на лежащую на кухонном столе пачку сигарет и зажигалку, дождался, пока прикурит Комаров, и закурил тоже.

– Что происходит, Владимир Сергеевич? Вы всю неделю не в себе, я же вижу. А что не вижу, чувствую, вернее чую! И понимаю, что с комбинатом это связано, а не с личной жизнью. С ней-то всё понятно, это вас из колеи не выбьет, да и выбор свой вы уже сделали в пользу Алины, я правильно понимаю? Правильно! Ведь мы же соседи, уже почти четыре года дверь в дверь живём. Да и жёны наши вроде бы дружат, и дети. Работа у меня такая – обеспечивать вашу безопасность, а как я её обеспечу, если не буду знать, откуда грозит опасность? Логично, Владимир Сергеевич? Так что давайте, рассказывайте, если мне доверяете. А если нет, то уходить мне надо с этой работы, бесполезен я.

Комаров слушал этот монолог молча, нахмурившись и не перебивая, только желваки ходили на его скуластом лице, да нога отбивала по половице только ему слышную мелодию. Он сидел, упёршись локтями в стол, вцепившись в свои жёсткие, курчавые волосы. Затем его словно прорвало, и он начал говорить. Рассказывал Мише, как тяжело уезжал из Москвы, как прощался со своим родным заводом, на котором он дослужился до главного инженера, как его там подставили и подвели под выговор с занесением, чтобы освободить место бывшему первому секретарю райкома, как ему правдами и неправдами помогал заместитель министра, старый друг его покойного отца. Рассказывал, как «слетел с катушек» и ушёл в длительный запой, как его вытаскивали друзья и тот же замминистра, как самоустранилась жена под влиянием тёщи и дело чуть не дошло до развода, как друзья мухлевали с его трудовой книжкой, чтобы не было перерыва в стаже, пока он «кувыркался» в больнице. Рассказывал Мише, как всё тот же замминистра, которого он называет батей, вышел на Первого секретаря здешнего обкома партии и буквально выдавил из него согласие забрать Комарова из Москвы к себе в область, причём переводом, и назначить и.о. директора комбината. Как трудно он здесь приживался, ведь это совсем другая отрасль, и люди другие, и порядки. Рассказывал про свой первый, самый тяжёлый, год на комбинате, куда он пришёл один, без команды и как учился и постигал это новое и нелюбимое тогда для него дело, как обретал новых друзей и формировал коллектив единомышленников, как боролся с пьянкой и воровством, как радовался вместе со всеми, когда, наконец, комбинат выполнил план и коллектив получил премию, которую люди на комбинате не получали уже несколько лет. Он рассказывал про те времена, когда комбинат стал лучшим в области и в отрасли, как стали привычными знамёна и почётные грамоты, как посыпались, словно из рога изобилия, правительственные награды, всеобщий почёт и уважение, а зачастую и зависть. Он рассказывал про конец перестройки и начало девяностых годов, когда приходилось и работать и торговать, менять шило на мыло, чтобы обеспечить рабочих самым необходимым: продуктами, ширпотребом, сигаретами, водкой. Как начались повальные неплатежи и на комбинате, да и в области и в стране нехватало денежной массы, реальных «живых» денег и как приходилось вводить в обращение свою, комбинатовскую, валюту – обычные четвертушки стандартного бумажного листа с его, директорской, подписью и печатью и часть зарплаты выдавать этими «фантиками» (так их называли рабочие), но это сработало – их отоваривали прямо на комбинате – ширпотребом, стройматериалами, продуктами и даже мебелью – в экономику того времени прочно вошло слово «бартер».

Комаров говорил и говорил, Миша слушал его, не перебивая, лишь несколько раз вставал из-за стола, чтобы долить им горячего чая, да опорожнить полную окурков пепельницу. За окном уже светало, но день обещал быть хмурым – небо было затянуто тучами, через которые солнце никак не могло пробиться.

В этом ночном разговоре вспомнилось и было выплеснуто наружу всё, что происходило в те годы на комбинате и вокруг него, что Комаров долго держал в себе, и что знали только его самые близкие соратники. Как с подачи вице-губернатора появились у него в приёмной добренькие московские ребята из банка «Экотеп» и привезли в чемоданах кучу денег, взяв с него только простой вексель, а потом ещё и ещё. Как через несколько месяцев эти векселя, как-то вдруг, обросли процентами и превратились в неподъёмный долг, который потом пришлось реструктуризировать, отчего задолженность только выросла. Как эти ребята, в качестве компенсации, практически вынудили его продавать через комбинатовские АЗС их «левые» нефтепродукты, и какие огромные деньги, в основном так называемые «неучтённые», потекли рекой. Как вдруг начались грабежи его АЗС и частных инкассаторских автомобилей, перевозивших в Москву эти космические суммы; как эти же добренькие московские ребята устроили ему встречу с Фомой – местным авторитетом, контролировавшим весь теневой бизнес в области, и тот взял комбинат под своё покровительство, конечно не бесплатно, но грабежи мгновенно прекратились. Как один из тех ребят, буквально через месяц, после совместного ужина, положил ему в карман пиджака конверт, в котором он наутро с удивлением обнаружил золотую кредитную карточку «Американ-Экспресс» и вложенный листок бумаги с напечатанными цифрами, из которых он сначала ничего не понял, а когда понял – потерял дар речи, так как, судя по этим цифрам, через какое-то время он становился миллионером, причём долларовым. Как братки Фомы каждые две недели стали приносить ему в кабинет кейс с деньгами, так сказать на карманные расходы, а на его попытку отказаться настойчиво посоветовали этого не делать, мол, Фому обижать нельзя – чревато. Как началась в стране приватизация и настала очередь комбината, а он не хотел – привык быть «государевым», но деваться было некуда, и он их план принял, и всё сделал, и вроде никого не обидел – ни коллектив, ни себя, и интересы партнёров учёл. С доверенными людьми, из комбинатовских, договорился, спрятал акции, оформил все доверенности, залоги и прочее – не хотели «варяги» светиться на первых порах, просили подождать годик-другой, там, мол, посмотрим, ведь ты же у нас есть, ты нас представляешь, ты наш гарант!

Комаров рассказывал, как хорошо и спокойно работал и расширялся последние два года комбинат, подминая под себя наиболее лакомые куски из разваливающихся промышленных и транспортных предприятий области, постепенно превращаясь в крупный холдинг, хорошо сбалансированный и управляемый, с мощной производственной базой и исправно уплачивающий налоги и в федеральный, и в местный бюджет. Комбинат стал заметен на фоне еле дышащей экономики не только области, но и страны – зачастили журналисты, появились блестящие репортажи о нём, как бывшем директоре, а теперь уже Президенте крупной российской компании, его фотографии в серьёзных газетах и журналах, его интервью на телевидении стало привычным делом. Он стал узнаваем.

А недавно, где-то с апреля, всё изменилось. Началось всё с того, что незадолго до проведения ежегодного собрания акционеров, банк «Экотеп», превратившийся к тому времени в крупную финансово-промышленную группу под тем же названием и владеющий вместе с ним, Комаровым, в совокупности контрольным пакетом акций комбината, потребовал, причём в достаточно категоричной форме, перераспределения пакета в их пользу. Комарову припомнили все его старые обязательства, всплыли и документы трёхлетней давности: векселя, договоры займа, расписки, и даже аудио-видео записи тех времён, о которых он и не подозревал. Комаров, конечно же не соглашался, стал на дыбы (по его же собственному выражению), долго упирался, приводил свои аргументы, но, под давлением обстоятельств вынужден был пойти на уступки, и прямо там, у себя в кабинете, в присутствии нотариуса, который был приглашён его оппонентами заранее, подписал все документы, в мгновение ока потеряв двадцать процентов акций. Его, конечно же успокаивали, говорили, что у него и так осталось немало – одиннадцать процентов, что этого вполне хватит ему, обещали сохранить за ним место Президента компании, даже предложили прямо сейчас подписать трёхлетний контракт, с достаточно высокой зарплатой и годовым бонусом. Отказываться он не стал.

В конце июля у него была встреча с губернатором. После совещания, посвящённому предстоящему проведению Дня Города, тот попросил Комарова задержаться, пригласил к себе в комнату отдыха – выпить чаю и поболтать, как он тогда выразился, о жизни нашей грешной да судьбе безутешной. Но разговор пошёл совсем о другом. Губернатор начал издалека:

– Вот вспоминаю я часто, Владимир Сергеевич, то время, когда ты у нас тут работать начинал, как тогда меня Титов покойный уговаривал, да что там уговаривал, просто поставил перед фактом, что ты партии здесь нужен, а ведь тогда, в восемьдесят девятом, партия ещё в силе была. Использовал он свои старые связи в ЦК, надавил, а где-то уговорил, убедил, навязал своё мнение, как я ни противился. И знаешь, что я тебе скажу? А скажу я так – ни капельки не жалею, что согласился. Молодец ты оказался, не подвёл меня, а теперь вот ты и комбинат – гордость области, флагман, пример для других, опора наша. Слушай, Володя, у меня к тебе предложение – переходи ты ко мне замом, всю промышленность области будешь курировать. Ты всех знаешь, тебя все знают. Тем более, что через полтора года выборы у нас, мне уже седьмой десяток пошёл, да и устал я – шесть лет Первым секретарём оттрубил, теперь вот губернатором уже второй срок тяну, а за полтора года я тебя подготовлю. В верхах я твою кандидатуру уже проговаривал, у них возражений нет. Ну как, согласен?

Комаров удивлённо молчал, не зная, что ответить. Покряхтел, отхлебнул чая, помотал головой, словно в недоумении, вздохнул тяжело, выигрывая время, изобразил на лице наивную улыбочку, и произнёс:

– Василий Петрович, ведь я знаю вас тыщу лет, как говорится. И разговор у нас уже на эту тему был, как мне помнится, года два назад, и мы друг друга поняли, и обо всём договорились, так? А теперь, насколько я понимаю, вы эту тему снова затронули, и не просто так, а в связи моими проблемами на комбинате, – Комаров внимательно смотрел на губернатора, пытаясь уловить его реакцию на свои вопросы. – Значит, я прав. Значит, они и до вас добрались. Значит, и вы уже колеблетесь, или во мне сомневаетесь? Или вы мне в поддержке своей отказываете?

– Нет, Владимир Сергеевич, в поддержке своей я тебе не отказываю, – теперь губернатор смотрел Комарову прямо в глаза, – наоборот, спасти тебя хочу, а поскольку и я тебя тыщу лет, как ты выразился, знаю, то прими мой совет – дай согласие и переходи ко мне замом. Я с понедельника в отпуске, подлечиться надо, а ты пока думай. Если что – звони, телефон мой секретный ты знаешь. А с этими мальчиками, как ты их называешь, бороться сейчас бесполезно, я уже пытался эту ситуацию прокачать, но мне в Москве так по рукам дали, что до сих пор больно. Связи у них там, наверху, очень серьёзные, да и интересы, судя по всему, общие. К тому же не все, кто сейчас у руля, результатами приватизации довольны, значит, передел грядёт. Ты ведь отказался отдать свой личный и коллективный пакет акций им в управление? Отказался! Значит, нарушил их планы, а они сейчас всё самое «вкусное» в экономике, интегрируют, как они сами выражаются, а по сути – присваивают, под себя подгребают. Ты же понимаешь, что мне, как губернатору, тоже не выгодно управление в Москву отдавать, тогда они и налоги там платить будут, а не у нас. Но поделать пока ничего не могу, вот и тяну с решением.

Губернатор замолчал, встал со своего кресла, прошёлся по комнате туда-сюда, подошёл к окну и продолжил:

– Стало быть, думай, и я думать буду. Никаких шагов пока не предпринимай – это моя просьба. Надеюсь, что за то время, пока я в отпуске, ничего не произойдёт.

На том они и расстались три недели тому назад. Сейчас, рассказывая Мише об этих событиях, Комаров снова разнервничался, снова начал испытывать внутреннее беспокойство, даже раздражение. Он замолчал, замер за кухонным столом, крепко обхватив голову руками. Потом, словно очнувшись, вскочил, начал ходить, стараясь успокоиться. На улице рассвело, но солнца по-прежнему не было видно, небо затянули тучи, накрапывал дождь. Комаров посмотрел на часы, они показывали шесть утра.

– Давай, Миша, поспим пару часиков, если удастся, конечно, надо отдохнуть, а потом к встрече гостей готовиться будем.

Комаров вышел из кухни, прихватив с собой пару сигарет и коробок спичек, и пошёл в спальню. Но уснуть ему опять не удалось. Он лежал в кровати, ворочаясь с боку на бок, укрывался простынёй с головой, потом сбрасывал её с себя, снова заворачивался в неё, снова сбрасывал, взбивал подушки, пытался даже уснуть, полусидя, закрывал глаза, считал до ста, потом до тысячи, но уснуть не мог. Раздражение нарастало. Комаров вышел на балкон и закурил. Стоял, облокотившись на перила, вдыхал утренний лесной воздух, слушал звуки просыпающегося леса.

– Пойду-ка прогуляюсь, – подумал он. Наскоро оделся и, стараясь не шуметь, спустился вниз. Дверь в гостевую комнату, рядом с кухней, была полуоткрыта и оттуда слышалось посапывание крепко спящего Миши.

Комаров на цыпочках прошёл в прихожую, сунул босые ноги в короткие резиновые сапоги, снял с вешалки дождевик и, бесшумно прикрыв дверь, вышел на крыльцо. На глаза ему попалась плетёная корзинка для грибов, он прихватил её и направился через калитку в заборе, что ограждал заднюю сторону его участка, по еле заметной тропинке в лесополосу, шириной с полкилометра, отделяющую и дачный посёлок, и соседнюю деревню от шоссе.

Грибы стали попадаться сразу, он пожалел, что не захватил нож, но возвращаться не стал, аккуратно вынимал их из влажной, поросшей мхом земли, чтобы не повредить грибницу. Корзинка наполнялась маслятами, крепенькими сыроежками, попадались подосиновики и подберёзовики, а вот белых не было. Дождь закончился и в просветах между уходящими на запад тучами появилось солнце, его первые лучи упали на влажную землю, лес задышал, в низинах клубился туман, воздух наполнился запахами прелой листвы, грибов и хвои. В наглухо застёгнутом дождевике Комарову стало жарко, он его скинул, взял в руки и решил передохнуть, перекурить, одна сигарета и коробок спичек лежали в кармане куртки. Он закурил, и с наслаждением выпустил вверх облачко дыма. Немного кружилась голова – толи от свежего лесного воздуха, перенасыщенного кислородом, толи от многократных наклонов и приседаний, которые он вынужден был делать, собирая грибы, толи от бессонной ночи. А может и от всего этого вместе. Он стоял и курил, прислонившись к сосне, думал, как хорошо будет сегодня к ухе и шашлыкам подать гостям ещё и картошки с грибами, да под водочку. Он обдумывал, как правильно построить разговор с Фомой, тем более, что тот обещал привезти с собой, как он выразился, своего шефа из Москвы, который всё решает. Он уже докуривал сигарету, а любил он докуривать до самого фильтра, как вдруг ему послышалось, что прямо за спиной, в лесу, как будто хрустнула ветка. Комаров бросил окурок на землю, растёр его подошвой сапога и втоптал в землю. Внимательно посмотрел посмотрел в глубину леса. Ему показалось, что недалеко, метрах в двадцати от него, среди кустов он заметил человеческую фигуру. Или только показалось? Додумать не успел – стрела из мощного охотничьего арбалета ударила его точно в сердце, усики наконечника гарпунного типа раскрылись, и разорвали сердце в клочья. Умер он мгновенно.

Хватились его скоро. Миша, проснувшись и не обнаружив хозяина в доме, кликнул Кузьмича, и они вместе бросились искать. Задняя калитка была приоткрыта, они это сразу увидели, и побежали в лес. На их крики никто не откликался, они разделились, пошли параллельно друг другу, и через несколько минут Кузьмич обнаружил труп. Он был ещё тёплым, но сердце уже не билось. Кузьмич закричал, Миша прибежал на крик, увидел мёртвого хозяина, зарычал зверем, выхватил из наплечной кобуры пистолет, и ринулся в лес с криком: «Где ты, гад, я тебя возьму!». Но обежав и обшарив всё вокруг, вернулся через несколько минут, запыхавшийся, потный и злой, потрепал по плечу, как бы успокаивая, рыдающего Кузьмича, достал из кармана мобильник и вызвал милицию.

На третий день после случившегося гроб с телом Комарова был установлен в местном драматическом театре, многолетним спонсором которого был комбинат, и лично Владимир Сергеевич, он же был и председателем Попечительского совета. Прощание было грандиозным, недаром его знали и уважали не только в городе и области, где он работал последние семь лет, но и в федеральном центре. И на прощание, и на отпевание собрались сотни людей. А ночью катафалк с гробом выехал в Москву в сопровождении кавалькады автомобилей. Комарова похоронили на Ваганьковском кладбище, на их семейном участке, где уж давно покоились и его родители, и дед с бабкой по отцовской линии. Поэтому поминки отмечали одновременно и в Москве и в областном центре. Всё прошло хорошо. Следствие вели долго и тщательно, сначала областная бригада, потом дело передали в Москву, но безрезультатно – ни заказчика, ни исполнителя найти так и не удалось.

После того, как отметили сороковой день, губернатор собрал всех партнёров и соратников Комарова у себя на даче для разговора по душам, это была одновременно и попытка примирения враждующих сторон, и попытка узнать правду. Но все побожились, что отношения к смерти Комарова не имеют. Вопрос так и остался открытым, следствие постепенно зашло в тупик, так как даже мотивы были не ясны.

Через шесть месяцев Виктория Викторовна Комарова вступила в права наследования, срочно продала все принадлежащие теперь ей активы, дождалась, когда их дочь закончит школу, и они вдвоём уехали жить во Францию. Там они поселились сначала в съёмной квартире, а потом купили небольшой уютный домик с мансардой. В то же время, говорят, она вышла замуж за мужчину, несколько младше её, который был тренером по фитнесу в их родном городе на берегу Волги, и с которым, говорят, у неё уже давно сложились близкие отношения. Дочь скоро поступила в Сорбонну и бывает у них только наездами, во время каникул, однако комнату её в мансарде они не занимают, держат для неё. Единственная в этом доме фотография Владимира Сергеевича находится именно там. Игорь, муж Виктории Комаровой, устроился на работу тренером в местный спортивный клуб, увлёкся конным спортом и стрельбой из арбалета. У него теперь их целая коллекция, но особенно он дорожит одним из них, который, как говорят, он привёз с собой из России.

Могила Комарова на Ваганьковском кладбище всегда ухожена, там всегда стоят свежие розы в вазе – ровно двадцать две розы.

Алина уехала из областного центра почти сразу после смерти Комарова, устроилась на работу в московский офис того же банка, в филиале которого она работала в своём городе. По субботам она приходит на кладбище, держа за руку маленького мальчика, которого зовёт Вовкой. Там они проводят несколько часов, а потом едут на трамвае домой.

Content

Валериан Курамжин
Дорога домой

Стихотворения

Из детства

Память

Про девочку

Сон про детство

Песня о Жуковке

Зелёный цвет

Не погуби…

Любви отрава

Под шорохи небесных струй

Вера, надежда…

Дом над рекой

За тебя

Про любовь

Романс

Стрелы амура

Увядшие цветы

Чай перед сном

Дождь ночной

А ночь была

Баба Зоя

В парке

Весеннее обострение

Денёчки

Зачем?

Калибр пять сорок пять

Кукушка

Проклятая ночь

Просветление

Старый дом

Чудесный вечер

Шанс

У моря

Муза

Мать

Монолог

Беспокойство

Бесчувственная муза

В привокзальном ресторане

Ворона

Кладбище Востряково

Гроза

Доктор Айболит

Дорога в кабак

Дурак

Душевнобольная

Март

Вам

Давай поговорим…

Забытая записка

Не уезжай

Небо

Ночной звонок

Ночь

Ограниченно годен

Отпусти …

Письмо домой

Письмо другу

По кривой дороге

Поворот

Про кота

Размышления

Серый цвет

Такая жизнь

Утро, суббота

Фэн Шуй

Холодные рассветы

Чашка зелёного чая

Чёрно – белое

Чёрный цвет

Запах шишек кедровых

Песня про Крым

Песня про Неглинку

Всё хорошо

Рассказы

Бумажник

Отпуск

Стена

Статистика

Фрегат «Адмирал Макаров»

Беспокойство