В.А. Красиков

СЕВЕРНАЯ ВОЙНА ИЛИ БЛИЦКРИГ ПО-РУССКИ

Автор приносит огромную благодарность своему другу — петербургскому журналисту Виктору Бовыкину.

Помощь, которую он оказал в создании этой книги, неоценима.

ВВЕДЕНИЕ

Не петербургская история

Ныне уже, наверное, ни для кого не секрет, что с легкой руки западных профессоров-славистов Россию за рубежом часто называют страной с непредсказуемым прошлым. И надо признать, что для этого есть все основания. Достаточно полистать современные отечественные учебники истории и сравнить их с теми, которые издавались всего каких-нибудь 20 лет назад. А если копнуть толщу недавно закончившегося XX вв. поглубже, то контраст трактовок одних и тех же временных отрезков в разных книгах вообще приобретет трагикомический характер. Такое впечатление, что как только к власти в нашем государстве приходили новые люди — первое, за что они брались — начинали переписывать дела предыдущих правителей в выгодном для себя свете. И ладно, если бы ограничивались лишь «выливанием помоев» на головы политиков — своих непосредственных предшественников-конкурентов. Так ведь еще обязательно норовили «по-рулить» и событиями куда более отдаленных эпох. Последствия этого «творческого зуда», разумеется, печальны. Белые пятна и черные дыры истории — вещи далеко не безобидные, как может кому-то показаться на первый взгляд. Они неотвратимым бумерангом бьют по будущему. Народ, утрачивая истинную память об уроках прошлого, неизбежно теряет чувство реальности. И повторяя старые ошибки, не может разобраться в причинах хронических неурядиц дня сегодняшнего. В результате возникает замкнутый круг, не позволяющий выйти на нормальный, цивилизованный — без потрясений и крови — путь развития общества. Тот, по которому уже давно движутся наиболее благополучные соседи.

Впрочем, данная книга насущных проблем «россиянской» квазидемократической действительности начала XXI в. напрямую не касается. Разве что опосредовано — через аналогии. Она предлагает читателю заглянуть вглубь столетий, так как в ряду максимально пострадавших от вышеупомянутых многократных идеологических искажений оказалась и Великая Северная война 1700-1721 гг. Что, в общем-то, вполне объяснимо. Этот конфликт представляет собой одну из главных — так называемых узловых, переломных точек российской истории, поскольку неразрывно связан с именем Петра Великого, который является самым выдающимся правителем нашей страны за весь более чем тысячелетний срок ее существования. Поэтому соблазн примазаться к свершениям первого петербургского императора — перекроить их на собственный лад и размер посещал почти каждого его наследника по трону и великодержавному скипетру. В итоге образ выдающегося царя-реформатора, смысл его деяний и даже значительная масса связанного с ним фактического материала подверглись деформации.

К сожалению, большинство нынешних историков не спешат разгребать завалы нагроможденной предшественниками лжи. Даже наоборот — способствуют ее укоренению в общественном сознании, воспроизводя старые легенды и мифы в своих новых работах. От ученых мужей не отстают и писатели с кинематографистами. Подобное положение выглядело, наверное, естественным в доперестроечные годы подцензурных СМИ и «железного занавеса». Однако теперь — в эпоху Интернета и порожденной им всеохватной информированности вроде бы уже ни у кого не должно оставаться сомнений в том, что российская история — предмет весьма скользкий. И потому сколько-нибудь добросовестный автор непременно обязан «проверить на прочность» исследуемую тему. Тем более что сделать это не очень сложно. Иногда достаточно просто открыть давно (еще до революции) опубликованную переписку Петра I или его ближайших сподвижников. И перед любопытным взором тут же откроются целые пласты прежней жизни — реальной, многомерной, разительно отличающейся от тех плоских лубочных картинок, что предлагаются ныне в качестве ширпотребовских версий.

Дабы не быть голословным, проиллюстрируем ситуацию на свежем примере — недавнем праздновании 300-летнего юбилея Северной Пальмиры. Когда политологи в различных ток-шоу начали муссировать связанные с этим событием вопросы, то неожиданно выяснилось, что российские граждане имеют весьма смутное представление о том военно-политическом фоне, на котором происходило основание города на Неве. Даже хорошо образованные современные петербуржцы, начиная рассуждать на данную тему, в первую очередь вспоминали о «справедливых причинах», побудивших Петра I в 1700 г. напасть на Швецию — «в целях возвращения стонавших под иноплеменным гнетом прибалтийских территорий — исконных земель отцов и дедов, коварно захваченных скандинавами в тяжелые для Москвы «смутные годы» начала XVII столетия»[1].

Однако знакомство с подлинными Документами того времени заставляет усомниться в столь однозначной оценке «праведного возмездия» и упрощенном образе «жадного западного соседа-бандита». Вот, например, цитата из донесения фельдмаршала Бориса Шереметева, посланного Петру летом 1703 г., как раз в тот момент, когда его полки вышли на берега Невы и Финского залива: «…русские мужики к нам неприятны, многое число беглых из Новгорода, и с Валдая, и ото Пскова, и добрее они к шведам, нежели к нам…» Подобное свидетельство совершенно не вяжется с привычным стереотипом освободительной войны.

А между тем разгадка этого ребуса весьма проста. Швеция никогда не знала ужасов крепостного права. И хотя жизнь в ту эпоху для большинства людей во всем мире, мягко говоря, не являлась медом, возвращаться из чужого, но все-таки относительно свободного европейского бытия, в пусть и свое родное, но совершенно бесправное азиатское рабство добровольно мало кто желал. Поэтому на отвоеванных землях русскую армию и не встречали хлебом-солью, несмотря на то, что там, кроме отдельных беглых мужиков, было много целых деревень с потомками тех русских семей, которые попали под власть Стокгольма еще в 1617 г., когда по условиям Столбовского мирного договора недавно избранный царь Михаил Романов вынужденно уступил эти территории шведскому королю Густаву II Адольфу.

По той же причине отечественная историография обходит молчанием и обычно горячо ею любимую тему партизанской борьбы. Хотя народная война с редкостным ожесточением бушевала в районах прилегающих к Финскому заливу около 10 лет. Здесь российских историков смущает тот факт, что земля под ногами горела не у королевских, а у царских солдат. Вот как, например, в докладе Петру I в 1708 г. описывал обстановку генерал-адмирал Федор Апраксин, командовавший всеми морскими и сухопутными силами в восточной Прибалтике: «…пребезмерное нам чинят разорение, а неприятелю чинят, как могут, вспоможение провиантом и лошадьми. И ходят по лесам, близ дорог, побивают до смерти драгун и казаков, которые ко мне от конницы и от меня к ним с письмами посылаются. И зело опасаюся, дабы у нас оная чухна не пресекла вовсе коммуникации нашей отовсюду…»

«Чухной» повстанцы названы Апраксиным потому, что основу их отрядов составляли представители финно-угорских племен, являвшихся коренным населением этих территорий. Но и русских жителей на спорных землях, по данным шведских архивов, в конце XVII — начале XVIII вв. тоже было достаточно много — более четверти от общего числа населения. И они также вносили вклад в оборону своего края. О чем свидетельствуют не только письма Апраксина и Шереметева. Достаточно вспомнить, что гарнизоны шведских крепостей Ниеншанц и Выборг во время их осады армией Петра I возглавляли бывшие русские дворяне Опалев и Аминов.

Сопротивление царскими войсками подавлялось самыми жестокими способами. Деревни полностью выжигались. Пойманные партизаны поголовно уничтожались. Причем преимущественно зверскими методами. Однако окончательно с ними удалось справиться только после Полтавской битвы, когда шведы перешли к глухой стратегической обороне и всю Прибалтику бесчисленной массой заполнили московские полки.

Кстати, раз уж речь зашла о коренном населении невской дельты и прилегающих к ней районов, то нельзя не заметить, что данная территория никоим образом не подходит под определение «исконно-русская земля», поскольку финно-угорские племена поселились здесь гораздо раньше славян. И до начала XVIII столетия ижорцы, карелы, финны, водь, чудь и вепсы составляли основу местного населения. Для них по большому счету и шведы, и русские являлись лишь обыкновенными колонизаторами (но, разумеется, различались по степени жесткости приносимых государственных систем). Только в период бескомпромиссных сражений Северной войны 1700—1721 гг., когда численность аборигенов резко уменьшилась, сюда из центральных областей России, согласно царским указам, переселили десятки тысяч этнических русских. Это обстоятельство и послужило главной причиной быстрого изменения демографической ситуации. А до той поры за возможность превратить район будущего Петербурга в свою доходную колонию шла тысячелетняя непрекращающаяся борьба. Сначала между норманскими конунгами и ярлами, затем между новгородцами, шведами, датчанами и ливонскими немцами. Потом место новгородцев заняли московские цари. Все это время сам предмет раздора оставался диким, почти не затронутым цивилизацией краем.

Только на излете средневековья скандинавы все же на целый век сумели утвердиться в устье Невы. Это столетие и стало самым динамичным периодом экономического развития региона. Тогда здесь возникла первая регулярная система связи и были обустроены достаточно удобные пути сообщения. В те же десятилетия невиданными ранее темпами естественным образом увеличивалось население невской дельты. К началу Северной войны на ее островах и по берегам рукавов устья насчитывалось уже около ста различных поселений. В том числе быстро рос, основанный в месте впадения в Неву реки Охты настоящий город, получивший название Ниеншанц. В 1632 г. королевским указом ему были пожалованы первые привилегии. А спустя десять лет даны права крупного торгового центра с утверждением гражданского управления и герба. С 1648 г. город получил право проводить вольную торговую ярмарку, куда с каждым новым сезоном приплывало все больше купцов из европейских стран. Поэтому знаменитая строка Пушкина о «приюте убогого чухонца» является не более чем художественным вымыслом. Петр Великий пришел далеко не на пустое место. И можно утверждать, что, поторопившись перенести крепость ближе к морю, совершил ошибку, поставив новостройку под дамоклов меч постоянной угрозы регулярно повторяющихся наводнений.

Но что поделать, если московский монарх, несмотря на всю свою искреннюю и даже фанатичную тягу к рациональной и прагматичной Европе, в то же время продолжал оставаться глубоко русским человеком? То есть таким, который очень часто полагался на традиционные национальные основы в виде пресловутых «авось» и «небось». В отличие от него, строившие столетием раньше Ниеншанц шведы подошли к делу более основательно. Устье Охты — как раз то место, куда волны Финского залива не докатываются при любой погоде и силе морского ветра. Но русский царь не любил отказываться от пришедших в его голову планов. Он, как известно, претворял их в жизнь опять-таки в русле традиционного национального принципа — любой ценой…

Обязательное пояснение

И низких истин нам дороже нас возвышающий обман

Аналогичным образом в духе так называемой патриотической мифологизации в отечественной историографии искажена и фактическая сторона противоборства вооруженных сил России и Швеции 1700—1721 гг. Численность петровских войск, как правило, преуменьшается, а количество солдат Карла XII преувеличивается. С потерями же происходит обратная метаморфоза — русские снижаются, шведские растут. Зачастую, путем умолчаний или ложной расстановки акцентов, подправляется и ход сражений. «Маскируется» также решающая роль западных наемников в деле создания и обучения регулярной русской армии. Именно анализу всех этих проблем и реставрации реального хода событий Северной войны посвящена данная книга.

Чтобы читателю было проще уяснить критерии отбора автором материала или цифр, рассмотрим пример исследования одного из крупных сражений. Не мудрствуя лукаво, возьмем первую же по хронологии битву русской армии, вошедшую в летопись боевых действий под названием «Нарвской конфузии» 1700 г.

Сначала составим список наиболее известных изданий, где сколько-нибудь подробно затрагивается упомянутый вопрос. Затем исследуем найденную там статистику — сопоставим и проанализируем ее. Для удобства восприятия сведем всю добытую на книжных полках статистику в несколько табличек. В первую объединим то, что «вкладывали» в наши мозги учебные пособия на протяжении последних 45 лет. Это, конечно, не исчерпывающий список «букварей». Но о финальном советском периоде он дает полное представление, поскольку книги, подготовленные в середине 60-х гг., оставались «базовыми» более 20 лет, подвергаясь лишь косметическим изменениям вплоть до самой кончины СССР. Мало что изменилось и в нынешней России. Хотя новых (и разных) учебников «налепили» множество, с цифирью по-прежнему беда.

Графа №1 — название издания (обозначено цифрой, под которой работа занесена в список литературы, помещенный в конце книги). Графа №2 — численность русской армии. Графа №3 — численность шведской армии. Графа №4 — потери русской армии. Графа №5 — потери шведской армии.

Примечания:

1. Работы выстроены в хронологическом порядке — чем раньше написана, тем выше расположена.

2. Знак «?» означает отсутствие в книге информации на эту тему.

Таблица № 1

Название издания …… Численность русской армии / Численность шведской армии — Потери русской армии — Потери шведской армии

45 …… ? / ? — 12 тыс. чел. / ?

53 …… 32 000 чел. / ? — 9 / 9

86 …… ? / ? — ? / 9

33 …… ? / ? — 9 / 9

87 …… ? / 9 — 9 / 9

69 …… ? / 9 — 9 / 9

55 …… 45 000 чел. / 9 — 9 / 9

54 …… 34 000 чел. / 18 000 чел. — все пушки / 9

34 …… 35 000 чел. / небольшая армия — 9 / 9

103 …… 42 000 чел. 184 пушки / 8500 чел. — 6-12 000 чел. все пушки / ?

50 …… 40 000 чел. / в 2,5 раза меньше — ? / 9

35 …… ? / 32 000 чел. — 8000 чел. 145 пушек / 3000 чел.

139 …… 35-40 000 чел. 135 пушек / 12 000 чел. — ? / 9

46 …… 34 000 чел. 145 пушек / 8430 чел. — 6000 чел. / 3000 чел.

25 …… 9 / ? — ? / 9

Скудость фактической информации, долгое время предусматривавшейся для школяров официальными государственными программами, просто потрясает. А затем произошел информационный обвал. Который изменил ситуацию до абсурдной и окончательно все запутал. То, что это не случайность, а целенаправленная политика, помогает убедиться следующая таблица — № 2, куда собраны самые авторитетные работы российско-советских историков о битве у Нарвы 1700 г. Попробуйте прикинуть, уважаемый читатель, у какого из поколений при таком положении с математикой мозги замусорены больше?

Таблица № 2

Название издания …… Численность русской армии / Численность шведской армии … Потери русской армии / Потери шведской армии

102 …… 34 000 чел. / 18 000 чел. … 6000 чел. / 3000 чел.

3 …… 45 000 чел. / 145 пушек, 11000 чел. … 22 000 чел. / ?

97 …… 60 000 чел. / 9 … 40 000 чел. / ?

114 …… 35-40 000 чел. / 8500 чел. … 12-17 000 чел. / ?

20 …… 35-40 000 чел. / 8000 чел. … ? / ?

130 …… 35-40 000 чел. / 8500 чел. … ? / 9

59 …… 35 000 чел. / 8000 чел. … 12 000 чел. / 9

51 …… 40 000 чел. / 12 000 чел. … 7 000 чел. / 9

58 …… 42 000 чел. / 8000 чел. … 6000 чел. / 2000 чел.

100 …… 145 пушек, 35 000 чел. / 37 пушек, 8000 чел. … 7000 чел. / 2000 чел.

118 …… 145 пушек, 34 000 чел. / 38 пушек, 12 000 чел. … 131 пушка 8000 чел. / 3000 чел.

70 …… 145 пушек, 35-40 000 чел. / 8000 чел. … 179 пушек? / 9

48 …… 34 000 чел. / 23-25 000 чел. … 7000 чел. / 2000 чел.

116 …… 145 пушек, 35 000 чел. / 37 пушек? … 145 пушек 12 000 чел. / ?

5 …… 34 000 чел. / ? … 7000 чел. / 3000 чел.

77 …… 145 пушек, 34 000 чел. / 25 000 чел. … 7000 чел. / 2000 чел.

124 …… ? / ? … 4-17 000 чел. / 2000 чел.

75 …… ? / ? … ? / ?

90 …… 40 000 чел. / 8430 чел. … 6000 чел. / ?

52 …… 184 пушки, 34 000 чел. / 8000 чел. … все пушки. 6000 чел. / 2000 чел.

92 …… 40 000 чел / 37 пушек, 8430 чел. … 145 пушек 6000 чел. / 9

21 …… 184 пушки, 35-40 000 чел. / 12 000 чел. … все пушки, 6000 чел. / 9

2 …… 40 000 чел. / 8000 чел. … 135 пушек? / 9

43 …… ? / ? … ? / 9

57 …… 40 000 чел. / 23 000 чел. … 7000 чел. / 9

19 …… 35-40 000 чел. / 10-15 000 чел. … 145 пушек, 6000 чел. / 9

123 …… 34 000 чел. / 23 000 чел. … 135 пушек, 7000 чел. / 3000 чел.

47 …… 34 000 чел. / 8000 чел. … 6000 чел. / 2000 чел.

7 …… 32-35 000 чел., 184 пушки / 8430-10 537 чел. , 37 пушек … 145 пушек, 6-7000 чел. / 1700 чел.

112 …… 45 000 чел. / ? … 8000 чел., 145 пушек / ?

126 …… 35-40 000 чел. / 8500 чел. … 145 пушек, 6-12 000 чел. / 600 чел.

28 …… 150 пушек, 34 000 чел. / 25 000 чел. … 7000 чел. / 2000 чел.

138 …… 145 пушек, 35-40 000 чел. / 37 пушек, 12 000 чел. … 145 пушек, 6000 чел. / 2 000 чел.

111 …… 34 000 чел., 145 пушек / 38 пушек, 12 000 чел. … 4000 убито; 12 000 плен; 2000 утонули / 2000 чел.

Полученная картина чрезвычайно красноречива. Даже беглого взгляда на нее достаточно, чтобы понять — сколько-нибудь согласованного целостного описания поражения под Нарвой за прошедшие с той поры 300 лет отечественные ученые еще не выработали. Одновременно нам предлагаются две, по сути, совершенно взаимоисключающиеся версии — позорного разгрома огромного войска маленьким неприятельским отрядом и заурядной неудачи, где противостояли друг другу, в общем-то, сравнимые по численности армии. Каким же образом в большинстве книг поселилась столь фантастическая статистика? Чтобы ответить на этот вопрос придется хотя бы бегло — в самых общих чертах — отследить извилистый маршрут развития российско-советской историографии Северной войны.

Печатные издания в основном малого объема (и степени правдивости), освещавшие ход боевых действий, выпускались в Москве (а затем и в Петербурге) практически в течение всего русско-шведского конфликта. Почти все они являлись частью пропагандистской борьбы, которой обе стороны придавали не меньшее значение, чем нынешние политики и полководцы. Но история тогда считалась делом исключительной государственной важности, которое курировали сами монархи или их ближайшие помощники. А потому и первое достойное внимания по масштабу и содержанию русскоязычное исследование военных аспектов противостояния Петра I и Карла XII увидело свет лишь спустя полвека после его окончания — в 1770-772 гг. Официально оно называлось «Журнал, или Поденная записка императора Петра Великого», однако фактически являлось вариантом «Гистории Свейской войны», работа над которой была начата по приказу самого Петра в последние годы его жизни[2]. Этот труд остался не законченным по причине смерти своего инициатора. Тем не менее, он содержит много сведений, представляющих интерес по сию пору. С другой стороны, венценосный редактор иногда правил его исходя из «государственных» — политических и пропагандистских соображений. Поэтому к цифрам и фактам на страницах «Гистории» необходимо подходить с разумной мерой критического недоверия.

К сожалению, эта книга никогда не переиздавалась и к настоящему времени превратилась в библиографическую редкость. Между тем после ее опубликования дело пошло быстрее — изыскания российской науки по вопросам Северной войны стали появляться на свет значительно чаще. Анализировать их все нет смысла. Это тема для отдельной пухлой книги. Но некоторые работы просто нельзя не упомянуть. В первую очередь, конечно, 30-томный (!!!) труд И. И. Голикова, изданный в конце XVIII в{1}. Для своего времени автор совершил без всякого преувеличения настоящий научный подвиг. Собранные и структурированные им сведения даже сейчас являются ценным материалом.

В первой половине и середине следующего — XIX столетия свой достойный вклад в общее дело внесли Д. П. Бутурлин{2}, В. Бергман{3}, Н. А. Полевой{4}, А. П. Карцов{5}, Н. Г. Устрялов{6}. Они перевели вектор изучения Северной войны в сторону тщательной проработки первоисточников. На еще более прочную фактическую основу этот процесс встал, когда началось широкомасштабное обнародование переписки Петра I и его ближайших сподвижников, а также собраний документов конца XVII — начала XVIII столетий. Особенно интересные фундаментальные исследования пошли после либеральных реформ Александра II — цензурная узда ослабла, и российские историки[3] наконец-то обрели возможность полноценных регулярных контактов со своими европейскими коллегами. На Западе уже давно разработали принципы и методы критического анализа событий прошлого. Знакомство с ними благотворно сказалось и на уровне объективности книг отечественных специалистов[4].

Прогрессивное поступательное развитие царской историографии легко проследить даже по трудам второй половины XX в., собранным в таблице № 2. Вернее, по степени реалистичности предлагаемой там статистики. С годами она, несомненно, возрастала. У Пушкина точность подобранной им цифири еще явно хромает. О чем поэт и сам догадывался, поскольку в подготовительных набросках постоянно проставлял в скобочках рядом со многими данными знаки вопроса. А Соловьев и Брикнер спустя всего несколько десятков лет уже несравнимо лучше ориентируются в информации, представляя читателям полную и практически объективную картину.

Эта историографическая традиция по инерции какое-то время жила даже после большевистской революции. Старание как можно ближе к истине описать разрабатываемую тему отразилось также и на отечественной художественной литературе. В наиболее известном советском произведении о Северной войне — романе А. Н. Толстого «Петр Первый» (над которым автор начал работать в 30-х гг. XX в.) силы противников перед Нарвской битвой указаны как 45 000 «пеших и конных» у русских и не более 10 000 у шведов[5]. Сам бой, между прочим, тоже воспроизведен великолепно.

Тем не менее европейский вектор свободного и цивилизованного развития российской историографии был коммунистами в 1917 г. уже надломлен. Новая власть требовала абсолютного подчинения во всех без исключения областях человеческой деятельности. А потому наука о прошлом вскоре опять превратилась в «дело государственное». Но управлялась она теперь не патриархально-либеральными царскими указами, а убойными партийными директивами. И тот, кто не успевал уследить за их причудливым курсом, становился «к стенке» или превращался в «лагерную пыль». Образ сражения под Нарвой на 74-летнем протяжении этого идеологического слалома изменился до полной неузнаваемости.

В 20-х и первой половине 30-х гг. все, что происходило в прошлые века «эксплуатации человека человеком», полагалось яростно критиковать. В результате «царские» войны без какого-либо исключения объявили «бездарными и бессмысленными бойнями». На подобном фоне пересматривать итоги «Нарвской конфузии» (полученные исследователями второй половины XIX и начала XX в.) просто не требовалось. Но затем товарищ Сталин решил, что стране необходима патриотическая прививка. И направленность советской пропагандистской машины (куда включили и историографию) круто изменилась. Что немедленно отразилось на правдивости описания Северной войны. Главной ее бедой оказался тот парадоксальный факт, что царь Петр Великий имел несчастье попасть в число положительных героев новой большевистской версии российской истории. После чего иметь поражения с некрасивой статистикой ему уже не разрешалось.

Первые перемены можно заметить по работам, подготовленным к изданию после Второй мировой войны. Состав русских войск начал уменьшаться, а шведские ресурсы принялись подрастать. Этот процесс набрал ход в 50-е гг. Если академик Е.В. Тарле еще пытается запутать ситуацию преимущественно «словесной эквилибристикой», а со статистикой обращается осторожно, манипулируя ею только методом умолчания, то специализированные труды, выпущенные в «хрущевскую оттепель» для военных профессионалов уже откровенно фальсифицируют цифры. Видимо, в Кремле решили, что армия нуждается в углубленном патриотическом воспитании, и историки получили указание поработать на ниве «прославления». Поэтому арифметика нарвского разгрома вскоре приобрела совершенно иной вид, став намного «красивее», чем даже тот вариант, который изобразил сам Петр I в «Гистории Свейской войны».

Сия тенденция достигла апогея в десятилетия брежневского «застоя» (см. таблицу № 3), когда под Нарвой стали уже «сражаться» практически равные силы. А успех шведов объяснялся «предательством» царских генералов и офицеров — европейских наемников, которым Петр якобы излишне доверял. Однако верхом цинизма и наглой лжи является все же постперестроечный разгул «демократии». Здесь сомнительная пальма первенства у знаменитого словаря-справочника англичанина Томаса Харботла. Конечно, сам британец здесь не при чем. Он уже давно умер. Но готовивший к публикации перевод его книги коллектив российских ученых решил исправить данные «неграмотного» англосакса и заменил общепринятые в международной историографии цифры Нарвской битвы (да и не только ее) на мифические советские. И, разумеется, не отметил те места, где произведено вмешательство в авторский текст[6]. То есть совершен натуральный подлог. Который уже в принципе должен не просто осуждаться по моральным законам, а караться в соответствии со статьями уголовного кодекса. После этого уже ничему не поражаешься, а только отмечаешь все новые «перлы». В данной связи полезно полюбопытствовать, какие знания могло почерпнуть советско-российское население из отечественных справочников и энциклопедий. Как говорится, не верь глазам своим (см. таблицу № 3).

Таблица № 3

Название издания …… Численность русской армии / Численность шведской армии … Потери русской армии / Потери шведской армии

110 …… 35 000 чел. / 32 000 чел. … 8000 чел. / 3000 чел.

18 …… 173 пушки, 35 000 чел. / 32 000 чел. … 145 пушек, 8000 чел. / 3000 чел.

109 …… 173 пушки, 35 000 чел. / 32 500 чел. … 145 пушек, 8000 чел. / 3000 чел.

167 …… 173 пушки, 35 000 чел. / 37 пушек, 32 000 чел. … 145 пушек, 8000 чел. / 3000 чел.

98 …… 34 000 чел. / 23 000 чел. … 145 пушек, 6000 чел. / 2000 чел.

30 …… 148 пушек, 35 000 чел. / 37 пушек, 32 500 чел. … 145 пушек, 8000 чел. / 3000 чел.

61 …… 145 пушек, 35 000 чел. / 37 пушек, 32 500 чел. … 145 пушек, 8000 чел. / 3000 чел.

31 …… 173 пушки, 35 000 чел. / 37 пушек, 23-25 000 чел. … 145 пушек? / ?

137 …… 173 пушки, 35 000 чел. / 37 пушек, 12-32 000 чел. … 8000 чел., 173 пушки / 3000 чел.

В то же время за последние десятилетия вышло и несколько в целом вполне достойных работ[7]. Но вот как их отличить и найти неподготовленному или молодому читателю в громадной куче прочего хлама? Столь же дикая ситуация с информацией о Северной войне наблюдается и в русскоязычном Интернете. Кто хочет убедиться лично, пусть наберет в любой поисковой системе «Нарва 1700 год». Полученный результат превзойдет все ожидания. Так что удивляются политологи напрасно. Плачевные итоги их опросов вполне объяснимы.

Состояние нашей современной историографии кажется особенно убогим, если сравнить его с качеством информации, предоставляемым теми западными специалистами, которые тоже исследовали Северную войну. Правда, русские люди с традиционным недоверием относятся к творчеству «хитрых немцев» и потому переводят их работы очень мало. В советские годы таковые из печати практически вообще не выходили. Тем не менее, даже тот мизер, что издан в последние 15 лет, на фоне российского «беспредела» производит весьма достойное впечатление степенью правдивости материала (см. таблицу 4).

Таблица № 4

Название издания …… Численность русской армии / Численность шведской армии … Потери русской армии / Потери. шведской армии

148 …… 80 000 чел., 150 пушек / 8000 чел. … 18 000 чел., 150 пушек / 600 чел.

147 …… 40 000 чел. / 9430 чел. … ? / ?

142 …… 40 000 чел. / 8000 чел. … ? / ?

161 …… 40 000 чел. / 10 537 чел. … 8000 чел. 181 пушка / 677 убито; 1205 ранено

169 …… 33 000 чел. / 10 500 чел. … ? / ?

166 …… ? / В 3-4 раза меньше … 9 / ?

164 …… 40 000 чел. / 10 000 чел. … 10 000 чел. / ?

Здесь необходимо пояснить, что личности Петра I и Карла XII сразу же привлекли к себе внимание всей Европы. Поэтому типографская «продукция» с подробностями их соперничества регулярно выпускалась во всех странах Старого Света с самого начала XVIII в. Повышенный интерес к данной теме нашел отражение даже в столь удаленном от Балтики регионе, как Италия. Там вскоре после окончания Северной войны вышла книга историка Катифоро, вызвавшая заметный международный резонанс[8]. В конечном итоге именно она и стала тем первым «взглядом со стороны», с которым получила дозволение ознакомиться относительно большая российская аудитория. Но время показало, что научное значение этой работы весьма невелико. Как, впрочем, и подавляющего количества других трудов того периода, посвященных исследованию русско-шведского противостояния. Одно из редких исключений составила «История Карла XII», написанная Вольтером в 1726-1730 гг. Можно смело сказать, что перо гения создало блестящий образец беллетризованной биографии, не выходящий к тому же за строгие рамки фактической истории[9]. Однако к его немногочисленным недостаткам относится как раз то, что в свете нашей темы весьма важно — неточная статистика по русской армии. В первое десятилетие после заключения Ништадтского мира француз еще не имел двусторонних документальных данных и вынужденно использовал недавние пропагандистские материалы скандинавов. Отсюда, в частности, и 80 000 петровских солдат под Нарвой. Но со временем — когда отечественным историкам «высочайше дозволили» обнародовать собственные архивные «грамоты», все встало на свои места и в Европе. С тех пор там никто не преувеличивает численности «московитов»[10].

Тот же самый Вольтер, сев через несколько десятилетий за «Историю Петра Великого», уже получил от Екатерины II всю запрошенную информацию. А потому и количество царских войск, отправленных к Нарве в 1700 г., в новой работе им указано правильно — от 40 до 50 тысяч[11]. С конца XVIII столетия и до нынешних дней к теме Северной войны на Западе регулярно продолжают обращаться наиболее талантливые и известные авторы[12]. Но переводов их творчества, как уже говорилось выше, российская широкая аудитория, к сожалению, почти не видит. Очень мало и переизданий тех книг, что стали плодом изысканий лучших военных историков России XIX в. Поэтому, чтобы отобрать те цифры, которые с максимальной объективностью характеризуют события, необходимо проводить тщательный отбор.

Технология его секрета не составляет. В цивилизованных странах специалистами давно уже принято за правило: при определении величины вооруженных сил неприятеля и его потерь пользоваться архивными данными бывшего противника, опубликованными после окончания боевых действий. Причина подобного подхода — банальный рационализм. Не секрет, что собственные донесения военной поры о численности поверженных «супостатов», как правило, сильно грешат преувеличениями. В пылу боя оценки делаются «на глазок», не говоря уже о том, что человеческая природа склонна к возвеличиванию своих достижений. Между тем армии и флоты любой страны непременно оставляют после себя массу официальных бумаг — боевые расписания личного состава, ведомости по наличию вооружения, отчеты снабжения продовольствием и другие документы. Именно их сравнение между собой позволяет исследователям реставрировать достаточно точную статистику военных лет и уличать недобросовестных авторов в непреднамеренных или умышленных ошибках.

Отметим также, что количественный состав «наших» войск объективный историк должен определять по архивным данным своего государства, а не по разведсводкам противной стороны. Отступают от этих правил только в тех редких случаях, когда документы уж слишком противоречат друг другу и здравому смыслу. То есть имеют явные признаки фальсификации.

Руководствуясь вышеуказанными критериями, и подберем необходимую литературу.

ЧАСТЬ I.

КРОВАВАЯ ТРИЗНА

Глава 1.

ВОЙНА НА СУШЕ

Бескомпромиссная борьба России и Швеции в 1700—1721 гг. была составной частью крупного регионального конфликта, вошедшего в анналы европейской истории под названием Великая Северная война. Более 20 лет скандинавы отбивались от коалиции государств, сцементированных общим желанием реванша. Истоки столь «единодушного порыва» нужно искать еще в начале XVII столетия, когда шведская корона очутилась на голове Густава II Адольфа. Новый король оказался не только талантливым реформатором, но и великим полководцем. Во время его правления Швеция из «захудалых задворок» Европы стремительно превратилась в одну из сильнейших держав того времени, а созданная им армия нового типа отобрала у соседей столько территории, что Балтийское море превратилось, по сути, в «шведское озеро».

Однако после смерти Густава Адольфа великодержавие Стокгольма постепенно начало тускнеть. Малолюдная скандинавская страна с суровой природой и далеко не самой щедрой землей так и не сумела «переварить» завоеванные провинции, а ее еще недавно непобедимая армия перестала вызывать былой ужас у противников. Объясняется это просто: секреты организации и тактики войск, разработанные шведским королем, к концу века стали общеевропейским достоянием. Ярким доказательством тому могут служить, например, жестокие разгромы скандинавов бранденбуржцами в сражениях при Фербеллине и Шплиттере во время Сконской войны 1675—1679 гг[13].

Закат военной мощи потомков викингов, казалось бы, неминуемо должен был ускориться после того, как в апреле 1697 г. шведский престол унаследовал 14-летний «сумасбродный мальчишка» — Карл XII. Все бывшие жертвы «Владычицы севера», сразу же зашевелились в нетерпеливом стремлении поторопить события.

Коалиция «обиженных» начала складываться с антишведского соглашения, заключенного датским королем Кристианом V и саксонским курфюрстом Фридрихом Августом I Сильным в марте 1698 г. По прошествии полутора лет оно дополнилось еще одним документом, с той лишь разницей, что с датской стороны его подписал сын Кристиана Фредерик IV, сменивший отца на троне. Спустя два месяца — 21 ноября 1699 г.[14] — Август и русский царь Петр I официально оформили военный союз против Карла XII. А через несколько дней — 3 декабря аналогичный договор в Москве заключили и с Фредериком Датским.

Любопытно, что всего тремя сутками ранее — 30 ноября 1699 г. — Россия торжественно подтвердила шведскому посольству, прибывшему специально для этой цели в Москву, что не имеет к скандинавам никаких претензий, и будет свято соблюдать условия последнего мира. Подобное двуличие даже в том легкомысленном веке встречалось не часто. Открыть боевые действия союзники условились весной следующего года.

Шведы, почти скатившиеся к началу XVIII в. до уровня европейского середняка, на первый взгляд имели очень мало шансов в борьбе с образовавшимся против них блоком. Страна с хронически пустой казной и населением менее 2 миллионов человек с трудом могла выставить армию, равную количеству датских и саксонских солдат. Поэтому 15 миллионов жителей московского царства могли показаться решающим аргументом антишведского союза. К тому же курфюрст Саксонии Фридрих Август I Сильный одновременно являлся и королем 8-миллионной Польши (Августом II Сильным), которую тоже обещал вовлечь в ряды коалиции.

Но на самом деле все обстояло сложнее. Поляки уже давно миновали пик своего расцвета, вступив на дорогу, которая вскоре приведет их к полному исчезновению с политической карты. А Россия хотя и была многолюдна (в Европе уступая только 19-миллионной Франции), однако культурная и технико-экономическая отсталость превращали ее на полях сражений во второстепенную величину. Все прекрасно помнили, как в 1656-1658 гг., в предыдущую Северную войну, маневрируя малыми силами, шведы легко разгромили огромные, но неповоротливые «московитские орды». Поэтому и на сей раз никто не считал скандинавов обреченными, хотя ситуация для них складывалась, конечно же, тревожная.

* * *

КРАТКАЯ СПРАВКА

Начало боевых действий Северной войны — 12 февраля 1700 г.

Вступление России в войну — 30 августа 1700 г.

Официальная российская причина объявления войны Швеции — недостаточно почтительная встреча в 1697 г. царского посольства в принадлежавшей тогда шведам Риге.

Фактическое начало Россией боевых действий — 4.09.1700 г. (начало похода на Нарву).

Противники России:

Швеция — весь период.

Польша (Станислав Лещинский) с 13.07.1704 г. по 7.01.1720 г., а фактически до осени 1709 г.

Украина (Мазепа, Гордиенко) с ноября 1708 по июль 1709 гг.

Турция — фактически только первые семь месяцев 1711 г.

Союзники России:

Саксония с 21.11.1699 г. до 13.10.1706 г. и с 20.10.1709 г. до 7.01.1720 г.

Дания с 3.12.1699 г. до 18.08.1700 г. и с 22.10.1709 г. до 14.07.1720 г.

Польша (Август Сильный) с 30.08.1704 г. до 7.01.1720 г. (фактически без перерыва 1706-1709 гг).

Пруссия с 12.05.1715 г. по 1.02.1720 г.

Ганновер с 28.10.1715 г. по 1.12.1719 г.

НА ГРАНИ КРАХА

КАМПАНИЯ 1700 г. Согласно общему плану коалиции война началась в феврале внезапным нападением на шведскую Ливонию 14 000 саксонцев, попытавшихся овладеть Ригой. Затем в марте 16 000 датчан вторглись в зависимое от шведов герцогство Гольштейн-Готторп. Теперь был необходим удар с востока, однако Москва запоздала с выполнением взятых обязательств, не сумев вовремя завершить свой дипломатический диалог с Турцией. Пока со Стамбулом не имелось официального мирного договора, царь в новую войну вступать опасался. Известия, что все противоречия с султаном улажены, пришли только в августе. Поэтому к боевым действиям Петр I подключился лишь с наступлением осени, отправив «сборную» из солдат «иноземного строя» и старого московского войска осаждать пограничные крепости Нарву и Иван-город. Эти твердыни составляли единый комплекс укреплений (разделенный рекой Наровой) и являлись «ключом» от шведских провинций Эстляндия и Ингрия.

* * *

ОСАДА Нарвы и Иван-города. 3 октября — 30 ноября

Гарнизон (полковник Горн) — 1250 человек (300 пехотинцев, 150 кавалеристов, 800 ополченцев), не менее 150 орудий[15].

Осаждающие (Петр I) — около 45 000 человек (примерно 30 000 солдат регулярной армии и артиллеристов, более 3000 стрельцов, свыше 11500 человек дворянского ополчения), 184 полевых и осадных орудия.

Овладеть крепостью, пусть даже весьма устаревшей по европейским понятиям того времени, оказалось для русского войска непосильной задачей. Эффективность бомбардировки, начавшейся 31 октября, получилась ничтожной. Попытку русской пехоты пойти на штурм Иван-города шведы легко отбили. Наступала зима, и перспектив успешного завершения осады у русских оставалось все меньше. Это понимал и сам Петр. В конце концов, когда стало известно, что королевская армия стремительно движется на помощь осажденным, он уехал в Новгород, передав командование герцогу де Кроа.

Потери:

Русские — около 2000 убитых и раненых, неизвестное количество небоевых потерь (не менее нескольких тысяч) от болезней и дезертирами.

Шведы — незначительные.

К тому времени ситуация на театрах боевых действий уже успела серьезно измениться. Юный Карл XII неожиданно оказался талантливейшим полководцем. Он мгновенно оценил обстановку, определив в качестве главного врага Данию (из неприятельского альянса только она обладала флотом на Балтике и могла угрожать основе шведской обороноспособности — морским коммуникациям, соединявшим в единое целое все провинции). И бросил против нее все силы, которые удалось собрать — 15 000 солдат. Операция вышла быстрой и элегантной, как выпад умелого фехтовальщика, одним движением обезоружившего противника. Датскому королю оставалось только сдаться на милость победителя. 18 августа в Травендале близ Любека Фредерик IV заключил с Карлом XII мирный договор: он выходил из войны и выплачивал шведам контрибуцию — 200 000 талеров.

Еще около двух месяцев понадобилось Карлу на передислокацию своей армии обратно в Швецию и последующую переброску ее через Балтику. В середине октября около 10 000 его солдат уже находились в Ливонии. В качестве главного противника на сей раз предполагались саксонцы. Однако Август не принял боя: узнав об успехах Карла, он поспешно отступил в Польшу. Русская же армия продолжала осаждать Нарву. Поэтому шведы изменили планы, решив нанести удар по самому «непрестижному» противнику. Таким образом, восточный театр боевых действий на малое время превратился из второстепенного в основной. 30 ноября армия Карла XII подошла к Нарве.

* * *

СРАЖЕНИЕ под Нарвой. 30 ноября

Русские (командующий герцог фон Кроа) — около 40 000 человек, около 180 полевых и осадных орудий.

Шведы (Карл XII) — 10 537 человек, 37 орудий, а также гарнизон Нарвы — 1250 человек.

Бой продолжался с полудня до вечера. Атаковав укрепленные позиции русских, шведы прорвали центр боевого порядка, обратив в бегство или рассеяв более половины армии и окружив стоявшие на флангах полки. Вечером русское командование запросило перемирия и начало переговоры о капитуляции. Карл XII, не имея возможности содержать огромное количество пленных и считая, что армия противника надолго потеряла боеспособность, согласился отпустить еще не сдавшихся солдат и младших офицеров правого крыла с оружием, а левого безоружными. Старший и средний командный состав (вместе с теми, кто капитулировал во время боя) задерживался в качестве королевских «трофеев».

Потери:

Русские — около 20 000 человек убитыми, утонувшими и пленными[16], весь обоз и артиллерия. Скандинавам досталось 230 знамен. Ружья и знамена шведы оставили лишь трети полков (по шведским оценкам русских убито и утонуло свыше 18000, в плен попало до 12000).

Шведы — 1914 человек, в том числе 667 убитых и 1247 раненых (по различным русским оценкам шведов было убито от 700 до 3000).

* * *

После нарвской катастрофы остатки русских войск побрели к Новгороду, где в конце концов собралось 10— 11 тысяч человек[17]. Там по приказу царя их начал приводить в порядок князь Репнин, подошедший с подкреплением (12 000 солдат) из Казани. Шведская армия встала на зимние квартиры около Дерпта. Будущее «Третьего Рима» повисло буквально на волоске. Парировать движение победоносных скандинавских батальонов на Москву в тот момент с имевшимися в наличии силами, как свидетельствовал только что приобретенный опыт, было невозможно. Но судьба пощадила Россию — Карл XII решил, что сначала необходимо утрясти европейские проблемы, а окончательную победу над «толпами необученных мужиков» Петра I перенес в самую последнюю очередь.

Русский фронт для Швеции вновь на целых 6 лет превратился во второстепенный. Основные события Северной войны в эти годы происходили в Польше и Саксонии, где вооруженные силы Московии были представлены вспомогательными контингентами в союзной им армии Августа Сильного. Эта бесценная передышка, помноженная на разносторонний талант и исключительную энергию Петра Великого, позволила русским сформировать и обстрелять в боях с малочисленными и далеко не элитными частями противника, достаточное количество «новоманирных» полков. Именно они в итоге и решили (в большей мере еще числом, а не умением) исход войны, когда ее эпицентр переместился в Россию.

БОИ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ

КАМПАНИЯ 1701 г. Русские войска к окончанию весенней распутицы расположились следующим образом: у Пскова находилась армия Шереметева, численностью 30 000 человек, у Ладоги 10-тысячный отряд Петра Апраксина, а 20 000 солдат корпуса Репнина отправились в Курляндию для совместных действий с саксонско-польскими силами.

Карл XII, пополнив свою отдохнувшую армию, двинул ее от Дерпта к Риге, которой опять угрожал Август. Для контроля за русской границей он оставил два соединения: полковника Шлиппенбаха в Ливонии и генерал-майора Кронхьерда в Финляндии. Если не считать гарнизонов тамошних крепостей, то в общей сложности шведы располагали всего несколькими тысячами по европейским меркам далеко не самым лучшим образом подготовленных солдат.

* * *

СРАЖЕНИЕ на Двине. 19 июля[18]

Союзники (генерал Штейнау) — 13 700 солдат саксонской армии и польской коронной гвардии, 36 орудий.

Шведы (Карл XII) — 7000 человек, около 100 орудий.

Под прикрытием дымовой завесы, а также огня сухопутных батарей и корабельной артиллерии с вошедших в Двину судов, шведы форсировали реку, захватив плацдарм на ее западном берегу. После упорного боя союзники отступили. Отправленный Петром для совместных действий с армией Августа корпус князя Репнина (20 000 человек) в битве задействован не был по причине крайне низкой выучки русских солдат. Лишь четыре полка (4000 человек) находились в резерве неподалеку от места сражения, но при виде шведов они разбежались, даже не успев вступить в бой. Вскоре после этого Репнин отвел своих бойцов назад к Пскову[19].

Потери:

Союзники — 900 убитых, 500 пленных, вся артиллерия.

Шведы — до 300 человек убитых и раненых.

К началу осени русские войска, наконец, начали приходить в себя после нарвского разгрома и короткими вылазками попробовали «прощупать» неприятеля. К зиме, когда стало ясно, что элитные полки Карла XII в ближайшее время не вернутся, Шереметев решился на более масштабную операцию. И столкнулся с частью сил Шлиппенбаха.

* * *

БОЙ при Эрестфере. 9 января

Русские (фельдмаршал Шереметев) — 18 800 человек, из них более 6000 иррегулярной конницы, 20 орудий.

Шведы (генерал-майор Шлиппенбах) — 3800 человек вместе с ополченцами, 6 пушек (по русским оценкам от 3200 до 8000, 6-16 орудий).

Бой, длившийся 5 часов, начался удачно для шведов, которые опрокинули атаковавший их русский авангард, но подошедшие основные силы Шереметева переломили ход сражения. Шлиппенбах, потеряв пехоту и артиллерию, с кавалерией скрылся в Дерпте.

Потери:

Русские — точно неизвестно. По различным оценкам русских историков — от 1000 убитых и раненых до 1000 только убитыми.

Шведы — более 1000 солдат убитыми и ранеными, а также вся артиллерия и 16 знамен (по русским оценкам шведы потеряли 3000 убитыми и ранеными, в том числе от 150 до 370 солдат попало в плен).

* * *

КАМПАНИЯ 1702 г. Карл XII, перезимовав в Курляндии, весной вторгся в Польшу. Там он занялся не только войной с саксонцами, но и политическими интригами, пытаясь лишить своего противника — Августа Сильного — польской короны. Тем самым возвращение шведов к российским рубежам отодвинулось на неопределенное время.

Численность и дислокация противоборствующих сторон на русском театре боевых действий практически не изменились. Однако после успешного зимнего набега на Ливонию Шереметев не спешил с новым походом. Только убедившись, что силы неприятеля не увеличились, 23 июля русские полки снова вторглись в Ливонию. Там они опять встретились со Шлиппенбахом.

* * *

БОЙ у Гуммельсгофе. 29 июля

Русские (фельдмаршал Шереметев) — 25 000 человек, 32 орудия.

Шведы (генерал-майор Шлиппенбах) — 7000 человек, 17 орудий.

Бой продолжался несколько часов. Вначале успех сопутствовал шведам, захватившим 6 пушек, но подошедшие главные силы русских своей многочисленностью внесли перелом в ход боя. Шлиппенбах, потеряв пехоту и артиллерию, с конницей отошел в Пернау.

Потери:

Русские — 411 убитых, 800 раненых.

Шведы — свыше 2400 солдат убитыми и разбежавшимися, 17 пушек, 16 знамен (по различным русским оценкам от 3000 до 5500 только убитыми и от 238 до 315 пленными).

После второго поражения у Шлиппенбаха больше не осталось сил для отстаивания Ливонии в полевых сражениях. Оборонять шведы могли лишь защищенные укреплениями города. Вся остальная территория, служившая на тот момент главной житницей Швеции, попала во власть Шереметева. И он не преминул этим воспользоваться, отдав всю область на разорение своей иррегулярной коннице — казакам, татарам, калмыкам. По одной лишь рижской дороге они выжгли более 600 поселений, разграбив имущество и угнав скот вместе с теми жителями, что не успели спрятаться в крепости. Только по официальной статистике добыча составила 12 000 душ. Кстати, среди них находилась и будущая русская царица Екатерина I. Правда так, как ей, повезло далеко не всем. Подавляющее большинство пленников лишились личной свободы и были проданы на невольничьих рынках России.

К концу лета цветущий край превратился в сплошное пепелище. Остались невредимыми только крупные города. Но русская армия все еще не умела штурмовать сильные крепости. Русский фельдмаршал лишь в конце операции решился осадить Мариенбург — старый замок, расположенный примерно в ста километрах юго-западнее Пскова — на острове небольшого озера Пойп.

* * *

ОСАДА Мариенбурга. 25 августа — 5 сентября

Гарнизон (майор фон Тиллау) — 350 человек, 22 пушки. Осаждающие (фельдмаршал Шереметев) — несколько тысяч солдат, несколько десятков орудий.

Крепость отделяла от берега 200-метровая полоса воды, мост через которую шведы разрушили. 10-дневная бомбардировка результатов не дала. Шереметев уже думал снимать осаду. Но в самый последний момент решил послать на приступ отряд добровольцев. Штурмовая группа попыталась преодолеть протоку на плотах. Шведы запросили перемирия и на переговорах согласились сдать замок на «accord»[20] при условии, что людей с личным оружием и имуществом отпустят в Ригу. Но два шведа-фанатика, жертвуя собой, взорвали пороховой погреб, повредив укрепления и убив много русских. Разгневанный Шереметев порвал договор и взял всех жителей замка в плен.

С возвращением в Псков 20 сентября основных сил Шереметева ливонская операция закончилась. Кроме награбленного имущества и угнанных мирных жителей было взято свыше 1000 военнопленных (из них 68 офицеров), 51 орудие, 26 знамен.

Этим же летом перешли к активным действиям и войска генерала Петра Апраксина в Ингрии[21], попытавшись оттеснить шведов от Невы. Там, у небольшого невского притока — реки Ижоры, его полки столкнулись с отрядом генерала Кронхьерда.

* * *

БОЙ у Ижоры. 24 августа

Данные о составе войск обеих сторон в отечественных источниках крайне скудны и неясны. Вероятнее всего, русские имели численный перевес. Итог боя в отечественной историографии трактуется, как победа Апраксина. Но если строго следовать логике, то дальнейший фактический ход событий не подтверждает подобный вывод. После стычки русские отошли на восток от Невы на несколько десятков километров — обратно к своей границе на южном берегу Ладожского озера. И встали лагерем у впадающей в него речки Назии.

Потери — неизвестны.

В конце сентября на помощь к Апраксину подошла через Новгород часть войск Шереметева. Сюда же от Ладоги подтянулся корпус Репнина, а с Белого моря прибыл с гвардией сам Петр I. Всего у Назии собралось не менее 35 000 солдат. 6 октября эта армия двинулась к тому месту, где из Ладожского озера вытекает Нева и на острове расположена крепость Нотеборг.

* * *

ОСАДА Нотеборга. 7—22 октября

Гарнизон (подполковник Шлиппенбах) — 439 солдат, 142 орудия.

Осаждающие (Петр I) — 12 500 солдат непосредственно у крепости и свыше 20 000 на ближних подступах к ней, 51 осадное орудие, не считая большого количества полевой артиллерии и корабельных пушек с вошедших в Ладожское озеро судов.

Начатая 12 октября бомбардировка частично повредила стены крепости. Однако к 22 октября почти все осадные орудия из за плохой выучки артиллеристов вышли из строя. По приказу царя русские пошли на штурм так и не пробив полноценных брешей. В течение 13 часов шведы отбивали атаки, но, исчерпав возможности для сопротивления, вступили в переговоры и сдали крепость на «accord». По его условиям шведский гарнизон ушел «с воинскими почестями, знаменами, музыкой, 4 пушками, личным оружием и имуществом».

Потери:

Шведы — после бомбардировки и штурма в строю осталось менее 100 человек (во время приступа около 200 убито, 156 ранено).

Русские — 1463 солдата (538 убито, 925 ранено). Кроме того «…повешен Преображенского полку прапорщик да солдат 22 человека за то, что с приступу побежали…»

На этом активные боевые действия в Ливонии и Ингрии в 1702 г. закончились. Противоборствующие армии разошлись по зимним квартирам. И пришли в движение только следующей весной.

КАМПАНИЯ 1703 г. Карл XII продолжал воевать в Польше с Августом, предоставляя Петру возможность и дальше действовать в благоприятных условиях. Главные силы русской армии — несколько десятков тысяч человек — царь собрал южнее Ладожского озера. Им противостояли только крошечные гарнизоны крепостей и корпус генерала Кронхьерда (4000 солдат).

Для отвлечения врага петровские войска сначала активизировались значительно южнее — в Курляндии. Туда выдвинули 2 стрелецких полка и смоленских дворян (свыше 2000 человек), которые соединились с литовским корпусом (более 3000 солдат) Августа. Союзники уничтожили несколько шведских армейских складов и фуражирных команд. Поэтому обеспокоенные скандинавы выслали сводный отряд для парирования выпада противника. Они вскоре встретились на поле боя.

* * *

БОЙ под Салатами. 29 марта

Союзники (генерал Огинский) — около 5500 человек, 11 пушек.

Шведы (генерал Левенгаупт) — 1400 человек, 10 пушек.

Готовясь к сражению, союзники построили укрепления, где засели пехотинцы. Им предписывалось задержать врага, которого потом добьет кавалерия. Но шведы стремительной атакой опрокинули и пехоту, и конницу. Отступление быстро перешло в бегство. Разгром союзников оказался полный.

Потери:

Союзники — до 2000 человек убитыми и ранеными (в том числе убито около 600 стрельцов), 11 пушек, 500 телег, 11 знамен, 2 штандарта.

Шведы — 44 человека убито, 129 ранено.

Эта неудача никак не сказалась на ходе операций армии Петра I в Ингрии. Как и предусматривалось заранее составленным планом, 4 мая русские войска численностью свыше 20 000 солдат под руководством фельдмаршала Шереметева пошли вниз по течению Невы. Три дня спустя они осадили Ниеншанц — шведскую крепость, охранявшую устье Невы. В тот же день армию догнал царь с гвардией.

* * *

ОСАДА Ниеншанца. 7—12 мая

Гарнизон (полковник Опалев) — 600 солдат, 82 орудия.

Осаждающие (Петр I) — более 20 000 солдат, 64 осадных орудия, не считая многочисленной полевой артиллерии.

Начатая 11 мая бомбардировка крепости прекратилась на следующий день. Комендант, видя, что помощи ждать неоткуда, а слабая оборонительная система города долго не выдержит, предпочел вступить в переговоры и добился почетных условий «accord'a». Гарнизон покинул крепость и ушел в Нарву с 4 пушками, знаменами, личным оружием и имуществом[22].

Южнее Финского залива русские активизировались позднее, чем на берегах Невы. Только 8 мая из Пскова вышел в поход корпус (10 000 человек) под предводительством генерал-майора фон Вердена. Он имел задачу овладеть крепостью Ям, которая контролировала переправу через реку Луга, где соединялись несколько дорог на Нарву.

* * *

ОСАДА Яма. 19-25 мая

Гарнизон (комендант неизвестен) — количество солдат и орудий незначительное.

Осаждающие (генерал фон Верден) — 10 000 солдат, несколько десятков орудий.

Гарнизон маленького городка, система укреплений которого находилась в плачевном состоянии, лишь обозначил попытку обороны крепости. После бомбардировки, начавшейся 23 мая, шведы вступили в переговоры об «accord'e», позволившим им уйти в Нарву[23].

Тем временем половина русского войска во главе с Петром осталась в устье Невы, где строилась новая крепость, а другая половина — свыше 10000 солдат, руководимые Шереметевым — двинулась к Копорью — цитадели контролировавшей одну из дорог в Эстляндию.

* * *

ОСАДА Копорья. 3—7 июня

Гарнизон (комендант неизвестен) — 140 солдат, 8 орудий.

Осаждающие (фельдмаршал Шереметев) — 10 000 солдат, несколько десятков орудий.

Осада носила чисто формальный характер. Укрепления давно не ремонтировались, и шведы лишь обозначили попытку обороны. На следующий день после начала бомбардировки комендант договорился об «accord'e», добившись разрешения уйти в Нарву.

Видя, что Петр I беспрепятственно занимает Ингрию, генерал-майор Кронхьерд двинул свой корпус через Карельский перешеек к Петербургу, надеясь помешать новостройке и хоть как-то нарушить планы врага. Навстречу ему с 4 драгунскими полками и гвардией вышел сам царь. Противники встретились на реке Сестре.

* * *

БОЙ на реке Сестре. 18 июля

Русские (Петр I) — 8000 солдат, количество орудий неизвестно.

Шведы (генерал-майор Кронхьерд) — 3700 солдат, 13 орудий (по русским оценкам противник располагал от 4000 до 12 000 солдат).

Бой был непродолжительным. После короткой стычки неприятели разошлись в противоположные стороны. Петр вернулся в Петербург, а Кронхьерд — в Выборг.

Потери:

Русские — 151 человек (36 убито, 115 ранено).

Шведы — 203 убито, 184 ранено (по русским оценкам убито 1—2 тысячи солдат, что представляется совершенно невероятным, так как это статистика не боя, а избиения. Такого соотношения потерь шведы не допустили даже под Полтавой).

В это же время Шереметев, оставив в Копорье часть сил, двинулся к Яму, где соединился с корпусом фон Вердена. Два месяца объединенное войско занималось фортификационными работами. Затем Шереметев во главе регулярной и иррегулярной кавалерии вторгся в беззащитную Эстляндию. Пока драгуны брали и жгли слабо-укрепленные городки и замки с гарнизонами из вооруженных обывателей (Везенберг, Вейсенштейн, Фаллин, Руин), казаки, татары и калмыки превратили в дымящуюся пустыню сельские районы, угнав оттуда скот вместе с местными жителями, распроданными затем в рабство. Из Эстляндии Шереметев вернулся на свою территорию осенью, пойдя на юг через разоренную годом ранее Лифляндию к Пскову, где встал на зимние квартиры.

КАМПАНИЯ 1704 г. Как и в предыдущее лето, Петр I главные усилия сосредоточил на завоевании районов, прилегавших к Финскому заливу. А для отвлечения внимания неприятеля от этих территорий вновь направил вспомогательный корпус (2000 пехотинцев, 1600 драгун) в Курляндию. После соединения с литовцами (7650 человек) объединенная армия предприняла попытку разгромить вражеские силы, оставленные для обороны этого региона. На сей раз вместе со шведами действовали и литовцы из числа тех, кто ориентировался на сотрудничество со скандинавами. Решающее столкновение произошло южнее Риги — на берегу Двины у городка Якобштадт.

* * *

СРАЖЕНИЕ у Якобштадта. 6 августа

Русско-литовская армия (командующий — князь Вишневецкий) — 11250 человек, 23 орудия.

Шведско-литовская армия (генерал Левенгаупт) — 5800 человек (в том числе около 3100 шведов).

Бой получился ожесточенным, но скоротечным. Первые атаки «шведских» литовцев были отбиты. Однако когда в дело вступили скандинавы, отразить их напор не удалось. Все закончилось бегством русских и союзных им литовцев.

Потери:

Русско-литовская армия — около 2300 убитых, 517 пленных (из них 287 русских), 23 орудия, обоз — 2000 телег, 37 знамен, 4 штандарта.

Шведско-литовская армия — 238 убитых (57 шведов), 181 швед ранен.

Но дивидендов из столь крупной победы шведам извлечь не удалось. Для развития успеха в Прибалтике у них не хватало войск. Основные силы Карла XII, как и в предыдущие годы, были связаны в Польше борьбой с Августом, поэтому ситуация у Финского залива оставалась очень выгодной для русской армии, позволяя ей создавать подавляющее численное превосходство над противником. У скандинавов, кроме малых гарнизонов в редких крепостях, даже второразрядные солдаты считались на вес золота. Только на Карельском перешейке действовал их небольшой полевой корпус. В отечественной литературе его численность доходит до 8000 человек, что весьма сомнительно, учитывая общие силы шведов в том году. Но в любом случае корпус выглядит каплей среди моря русского войска — более 60 000 солдат регулярной армии, не считая стрельцов, казаков, татар, калмыков.

Используя выгодную ситуацию, Петр I спешил закрепиться на землях Ингрии. По окончании весенней распутицы он хотел обезопасить строительство Петербурга с севера, вытеснив противника с Карельского перешейка. Но затем изменил планы, решив сначала упрочить позиции на западных подступах к устью Невы. Для обороны Петербурга и окрестностей царь оставил около 15 000 солдат и матросов. А с наступлением лета отправил 25-тысячную армию осаждать Нарву и Иван-город. Еще одно соединение (22 000 человек) вышло из Пскова с задачей овладеть Дерптом.

Но оба осадных войска постоянно испытывали тревогу относительно оставшихся у Шлиппенбаха сил. Шведский генерал-майор за зимние месяцы получил небольшие подкрепления. И собрав войска в кулак, расположил их в Эстляндии у городка Везенберг. Позиция позволяла ему одновременно угрожать диверсиями тылам обложивших Нарву и Дерпт корпусов. Кроме того, он распускал слухи, что готовится перекинуть часть сил через Финский залив — в помощь полкам Майделя у Петербурга. Поэтому Петр решил неожиданно напасть на скандинавов. Чтобы достигнуть внезапности был создан подвижный отряд генерала Ренне — 6 драгунских полков, Бутырский полк, полк Меншикова и гренадеры Семеновского и Преображенского полков. Пехоту для ускорения движения посадили на телеги.

* * *

БОЙ у Везенберга. 26 июня

Русские (генерал Ренне) — 8000 солдат.

Шведы (генерал Шлиппенбах) — по русским данным 2800-4000 солдат.

План удался полностью. Ренне нагрянул на противника и смял передовые посты. Русские вышли к лагерю шведов, когда у тех не оставалось далее времени построиться к бою. В результате скандинавов рассеяли. Шлиппенбах с несколькими сотнями кавалеристов ушел в Ревель. Остальные его части разбежались.

Потери:

Русские — незначительные.

Шведы — убитыми и ранеными незначительные. В плен попало около 60 человек, 2 пушки.

В результате удачной операции Ренне против Шлиппенбаха угроза удара с тыла для осадных корпусов русских была надолго устранена, после чего Петр получил возможность полностью сосредоточиться на подготовке к штурму той и другой крепости. Однако без шероховатостей все же не обошлось. Обе операции затянулись. И перебросить армию к концу лета на Карельский перешеек для осады Выборга или Кегсгольма в 1704 году не удалось. А затем на Западе открылся новый фронт, и решение проблемы безопасности Петербурга пришлось отложить в «долгий ящик».

* * *

ОСАДА Дерпта. 15 июня — 24 июля

Гарнизон (полковник Шютте) — 2200 солдат (по русским оценкам вместе с вооруженными жителями до 5000 человек), 132 орудия.

Осаждающие (Петр I) — 22 000 солдат, 46 осадных орудий, не считая полевых пушек.

Шереметев выпустил по крепости 2000 снарядов, но стены проломить не смог. Видя, что осада затягивается, 13 июля к Дерпту прибыл Петр I. Он перепланировал батареи и ускорил подготовку к штурму. Бомбардировка возобновилась 17 июля. Через неделю в бастионах пробили несколько брешей. Вечером 24 июля начался штурм. Бой длился всю ночь. С рассветом осажденные вступили в переговоры об «accord'е». Его условия разрешали гарнизону покинуть крепость с личным имуществом, но без знамен и артиллерии. Офицерам оставлялись шпаги, а трети солдат — ружья. Из крепости ушло 1388 человек.

Потери:

Шведы — 811 убито (по русским оценкам «побито до 2000»).

Русские — по различным версиям отечественных историков убито от 317 до 900 солдат, ранено от 400 до 2500.

* * *

ОСАДА Нарвы. 10 июня — 20 августа Гарнизон (генерал-майор Горн) — 4555 солдат, 432 орудия.

Осаждающие (Петр I) — около 45 000 солдат, 100 орудий осадной артиллерии, не считая полевых пушек.

Крепость блокировали, но долго ждали подвоза осадных орудий. За это время Петр успел съездить к Петербургу — поторопить артиллеристов, взять Дерпт и вернуться назад. Вскоре оттуда подошел и весь корпус Шереметева. 10 августа начата бомбардировка. За десять дней выпущено свыше 18 000 снарядов, причинивших стенам Нарвы значительный ущерб. 20 августа «винные солдаты»[24] возглавили приступ. Он был скоротечным (45 минут), но кровавым. Русские ворвались в город и учинили резню мирного населения. Царь, наводя порядок, лично убил нескольких мародеров и, возмущенный оскорбительным ответом коменданта на предложение «accord'a», арестовал его, а остатки гарнизона объявил пленными.

Потери:

Шведы — 4555 человек, из них 2707 убитых (за все время осады), 1848 пленных.

Русские — 1797 человек — 359 убито, 1438 ранено (только в течение штурма).

* * *

ОСАДА Иван-города. 10 июня — 27 августа

Гарнизон (подполковник Стирнстраль) — 200 человек, 128 орудий.

Осаждающие (Петр I) — свыше 40 000 солдат, 100 осадных орудий, не считая полевых пушек.

После падения Нарвы у Иван-города не осталось никаких шансов выдержать осаду. Крохотный гарнизон крепости мог обслужить не более трети орудий, и у него кончались припасы. Поэтому через неделю шведы согласились на «accord». Без знамен и артиллерии шведы ушли частью в Ревель, а частью в Выборг.

Таким образом, к концу 4-го года войны Петр овладел всеми крепостями, которые цементировали шведскую границу с Россией. Но объективности ради здесь надо заметить, что еще за 20 лет до войны, инспектировавший эти цитадели инженер Эрик Дальберг докладывал в Стокгольм о негодном состоянии их фортификаций (нуждаются даже в простом ремонте, не говоря уж о том, что в техническом плане безнадежно устарели). За минувшее потом время пустая казна не позволила шведам хоть как-то исправить положение.

Пока в Эстляндии происходили главные события 1704 г., на Карельском перешейке образовался еще один театр боевых действий. Эпизодические стычки, происходившие ранее в этом районе, постепенно переросли в упорное противостояние, составившее достаточно заметную главу Северной войны.

Русское командование, естественно, знало, что в южной Финляндии у шведов имеется некоторое количество войск, но понадеялось, что они из-за своей малочисленности снова не проявят особой инициативы. Поэтому запланированные было операции против этой группировки отложили на неопределенный срок. Скандинавы не замедлили воспользоваться ситуацией, решив если не отбросить русских с берегов Невы, то хотя бы заставить их оттянуть из Эстляндии часть сил, облегчив тем самым оборону Нарвы и Дерпта.

Финским корпусом шведов (по русским данным 8000 человек) руководил генерал Майдель. Он предпринял нападение на дельту Невы, скоординировав свою вылазку с действиями небольшой эскадры адмирала де Пруа (1 линкор, 5 фрегатов, 5 бригантин и около 30 мелких вымпелов — опять же по русским оценкам), блокировавшей петровским морякам выход в залив. Скандинавские корабли готовились одновременно с атакой сухопутных сил высадить десант на остров Котлин и захватить Кроншлот.

Командовавший обороной прилегавших к Неве территорий полковник Роман Брюс имел 10 пехотных полков регулярной армии и 2000 всадников иррегулярной кавалерии (татар, запорожских казаков, конных стрельцов). Общая численность гарнизона Петербурга составляла 13 680 человек. Еще имелось 55 вымпелов Балтийского флота. Среди них только один фрегат, остальные — мелкие суда, способные действовать в небольших водных акваториях, что позволяло войскам при обороне города рассчитывать на поддержку моряков.

Первое сражение состоялось 23 июля. Правда, напоминало оно скорее разведку боем, чем решительную атаку. 12 кораблей и несколько сотен десантников де Пруа, наткнувшись на плотный огонь батарей Кроншлота и залпы трех пехотных полков, оборонявших форт и остров, сразу же умерили пыл и, ограничившись 2-дневной перестрелкой, ушли затем обратно в Выборг.

На суше солдаты Майделя прорвались к северному протоку невской дельты, но форсировать широкий фарватер не смогли. Апогей противостояния свелся к 4-часовой дуэли шведских пушкарей с русскими батареями Городового острова и корабельными орудиями (с введенных Брюсом в Большую Невку судов).

Отступив обратно в Финляндию, Майдель отправил рапорт в стокгольмскую Комиссию обороны, сообщая в частности: «…Петербург очень хорошо основан и фортифицирован; его местоположение таково, что он станет и сильным фортом и процветающим торговым городом; если царь сохранит его на несколько лет, его власть на море станет значительной…» То есть в донесении объективно оценивалась обстановка и перспективы, а также сквозила надежда на экстренную присылку пополнений. Однако лишних солдат у скандинавов не было, и Майделю вместо резервов пришел приказ стараться рациональнее использовать то, что имелось под руками.

Во исполнение полученных указаний генерал в конце лета предпринял еще один набег на Петербург. На сей раз у шведов отсутствовала поддержка с моря. Однако они опять пробились к Неве и 16 августа заняли руины Ниеншанца, взорванного минувшей осенью русскими. Скандинавы сразу же начали там укрепляться, возводя несколько батарей.

Брюс, учтя опыт прошлого боя, решил вести активную оборону. В ночь на 17 августа он переправил на северный берег Невы крупный отряд пехоты с сильной артиллерией, расположив его в большом укреплении, построенном еще во время старой осады Ниеншанца. И упреждая неприятеля, начал бомбардировку развалин, не давая шведам закончить свои работы. Ожесточенная перестрелка длилась 3 дня, пока Майдель опять не отступил к Выборгу. На этом кампания 1704 г. на данном театре завершилась.

Тем временем стала приобретать угрожающий характер для союзников ситуация в Польше. Карлу XII удалось принудить сейм низложить Августа и провозгласить королем своего ставленника Станислава Лещинского. Впрочем, Римский папа Климент XI не признал новоизбранного монарха, пригрозив отлучением всем, кто поддержит марионетку протестантов. Но и без того многие оскорбленные насилием магнаты с частью шляхты объединились в конфедерацию (дворянский союз сторонников Августа Сильного), названную по месту своего создания Сандомирской. Этот политический промах Карла помог Петру добиться нового успеха: 30 августа в Нарве был подписан русско-польский договор о военном союзе. Речь Посполитая официально вступила в антишведскую коалицию.

Однако сила польского сопротивления скандинавам во многом зависела от российской помощи. Поэтому еще в начале лета Петр отправил к Августу 17-тысячный корпус пехоты и кавалерии под командованием князя Дмитрия Голицына. В августе объединенное русско-польско-саксонское войско изгнало Лещинского из Варшавы. Но уже осенью Карл XII вновь отобрал у союзников столицу Речи Посполитой, а шведский генерал Веллинг практически уничтожил 4 русских пехотных полка (из 11-ти присланных Августу). Становилось очевидно, что скандинавы могут разрешить свои европейские проблемы, если польско-саксонским силам не оказать более серьезной поддержки. И Петр был вынужден двинуть главные силы русской армии в восточные районы Польши.

ПОЛЬСКАЯ ЛОВУШКА

КАМПАНИЯ 1705 г. Наиболее многочисленные и боеспособные войска Карла XII продолжали действовать в западных землях Речи Посполитой против саксонцев. На восточном фронте шведы имели лишь два небольших корпуса: Майделя в Финляндии и Левенгаупта в Курляндии (по русской оценке 10 000 и 7000 солдат). Большой угрозы окрепшим петровским полкам они создать не могли. В завоеванной Прибалтике царь оставил примерно 20 000 солдат и матросов, а почти все остальные «регулярные» силы (40 000 пехотинцев, 20 000 драгун, 300 орудий) сосредоточились к началу лета у города Полоцк.

23 июня туда приехал сам Петр. Войска сразу же активизировались. Основная часть во главе с царем двинулась на соединение с польско-саксонским корпусом, а Шереметев с 11 полками численностью 10—13 тысяч солдат пошел по левому берегу Западной Двины к Риге. Навстречу ему выступил корпус Левенгаупта.

* * *

СРАЖЕНИЕ у Мур-мызы[25]. 26 июля

Русские (фельдмаршал Шереметев) — 9000 солдат, 2500 казаков, 16 орудий.

Шведы (генерал Левенгаупт) — по русской оценке до 7000 солдат, 12 орудий.

Бой продолжался несколько часов. Потерпев серьезное поражение, Шереметев отступил по направлению к главным силам.

Потери:

Шведы — 800 убито, 1000 ранено (по русским оценкам несколько сотен убитыми, а ранеными до 4000).

Русские — 1904 человека только убитыми (число раненых точно неизвестно, видимо, не менее нескольких тысяч), 13 пушек, 10 знамен.

Узнав о поражении у Мур-мызы, Петр I приказал Шереметеву судить виновных, а сам с частью главной армии 12 августа выступил из Вильно ему на помощь, попытавшись отрезать Левенгаупта от Риги. План царя заключался в том, чтобы общими усилиями, с потрепанными полками Шереметева окружить и уничтожить скандинавов. Однако шведский генерал умелым маневром выскользнул из ловушки (по образному выражению Петра: «Ушел яко Нарцисс от Эха»). Тем не менее курляндские крепости Митава и Бауск, прикрывавшие юго-западные подступы к столице Лифляндии, остались практически беззащитными. Русские не замедлили этим воспользоваться.

* * *

ОСАДА Митавы. Конец августа — 16 сентября

Гарнизон (полковник Кнорринг) — точное количество солдат неизвестно, 348 орудий.

Осаждающие (Петр I) — не менее 10 000 солдат, несколько десятков орудий.

Русские войска блокировали крепость со всех сторон. Понимая, что на выручку в ближайшие месяцы никто подойти не сможет, а средств на подготовку к долгой осаде шведы не имели, комендант Митавы вступил в переговоры об «accord'e», который позволил гарнизону на почетных условиях уйти в Ригу.

* * *

ОСАДА Бауска. Середина сентября — 25 сентября

Гарнизон (комендант неизвестен) — шведские данные отсутствуют, по русской оценке — 500 солдат, 55 орудий.

Осаждающие (полковник Балк) — не менее 3-х полков (примерно 3000 солдат), количество орудий неизвестно.

Так как гарнизон Бауска не имел возможностей для долгой обороны, комендант крепости вскоре начал переговоры об условиях «accord’ а», согласно которым шведы ушли в Ригу.

Тем временем, пользуясь передислокацией главных сил Петра в Польшу, шведы активизировались на Карельском перешейке. За минувшую зиму Стокгольм сумел сосредоточить в Финском заливе и на его северном берегу более значительные силы, но и русские серьезно укрепили оборону этого участка дополнительными армейскими резервами и вновь построенными кораблями. Силы Балтийского флота выросли настолько, что он превратился в достаточно боеспособную самостоятельную величину и был выведен из подчинения берегового командования, получив собственное руководство в лице голландского адмирала Корнелия Крюйса.

Таким образом, в 1705 г. генерал-майору Роману Брюсу было оставлено начальствование только над сухопутной обороной Ингрии. В его распоряжении находилось свыше 15 000 «регулярных» солдат. А также казаки, стрельцы, дворянское ополчение и прочие «служители нестройного войска», усиленные более чем сотней пушек среднего и крупного калибра.

Шотландцу и голландцу, как и годом ранее, противостоял генерал Майдель. Он располагал (по русской оценке) 10 000 человек и небольшим количеством полевой артиллерии при полном отсутствии осадных орудий, что делало достижение главной шведской цели — возвращение контроля над всем течением Невы — очень проблематичной задачей. Для этого требовалось овладеть сразу двумя крепостями — Петербургом и Шлиссельбургом.

Стремясь максимально использовать все возможности, Майдель вновь попытался скоординировать свои атаки на невское устье с ударами моряков по Котлину и Кроншлоту, договорившись о координации действий с новым командующим шведской блокадной эскадры в Финском заливе адмиралом Анкершерной. Первый совместный наскок состоялся 15 июня. Отряд скандинавов (1000 пехотинцев и 900 конников) вышел к Большой Невке, стремительно форсировал ее, захватил Каменный остров и сжег там все постройки. Однако затем, после перестрелки с русскими, укрепившимися на Городовом острове, вынужден был отступить к главным силам, собранным у реки Сестры и еще не готовым к решительным действиям.

Сборы скандинавы завершили через две недели. Однако Брюс к тому времени успел усилить свои позиции новыми укреплениями. Кроме того, Майдель уже не мог рассчитывать на поддержку эскадры Анкершерны. Его атаки на Котлин и Кроншлот адмирал Крюйс отразил, вынудив отойти для приведения кораблей в порядок. И теперь, наоборот, уже русский флот мог оказать помощь своим пехотинцам.

Активизировался Финский корпус шведов 30 июня. Сбив русские заслоны, 4 июля он вновь вышел на берег Большой Невки напротив Каменного острова и начал готовиться к форсированию этой водной преграды. Переправа прошла успешно. В тот же день скандинавы возвели 4 батареи на северном побережье Малой Невки, начав дуэль с пушками Городового острова. Перестрелка длилась всю ночь, но в итоге более крупная и многочисленная артиллерия Брюса опять одолела, заставив Майделя вернуться на «финскую» сторону Невы.

В течение лета шведы упорно продолжали в меру сил мешать неприятелю закрепляться в Ингрии. К 8 июля они прорвались в район бывшего торгового порта Ниеншанца и, соорудив там батареи, снова попытались форсировать Неву. Однако в очередной раз были остановлены превосходящими силами русской артиллерии.

Затем Майдель решил попытать счастья в 50 километрах восточнее — около Шлиссельбурга. Там 12 июля ему наконец-то удалось переправиться через главное русло Невы на ее южный берег. Однако Брюс успел подтянуть резервы к опасному месту — в самый последний момент не позволил противнику выйти на оперативный простор.

Несколько дней на территории прилегающей к юго-западной оконечности Ладожского озера происходили стычки «местного значения». К русским постоянно подходили подкрепления, и скандинавы, помня о крупной водной преграде за спиной, не решились вступать в серьезное сражение. При обратной переправе они потеряли значительную часть обоза. И, оставшись без самых необходимых припасов, досрочно свернули кампанию.

Тем временем Петр I, овладев Курляндией, поспешил обратно в Польшу. К концу осени главные силы русской армии в количестве 40 000 солдат и более 100 орудий остановились в районе Гродно. Там они соединились с одним из корпусов саксонско-польского войска (10—12 тысяч солдат). Вскоре в Гродно прибыл и Август Сильный. Союзники расположились на зимние квартиры.

Этой же осенью у Петра I возникли серьезные проблемы в глубоком тылу. В Башкирии вспыхнуло национально-освободительное восстание, а в Астрахани — народный бунт. На подавление первого отправили иррегулярные войска. Для усмирения второго потребовалась помощь регулярной армии. Поэтому туда из Польши с несколькими полками в сентябре срочно выступил фельдмаршал Шереметев (бунт удалось подавить только весной следующего года). А 18 декабря уехал из Гродно в Москву и сам царь, оставив Августа командовать объединенной русско-польско-саксонской армией.

КАМПАНИЯ 1706 г. Шведы так же были вынуждены разрываться между несколькими театрами. На начало года их стало три. Саксонский, где находилась армия генерала Реншельда. Польский, который уже пять лет служил главной ареной самому Карлу XII. И русский, едва прикрытый на севере малочисленными корпусами Левенгаупта и Майделя. Распределение сил русской армии по сравнению с 1705 г. по большому счету не изменилось.

Очередная кампания началась необычайно рано. Карл, стоявший у Варшавы на зимних квартирах, 8 января вдруг снялся с лагеря и с 20 000 солдат (10 полков конницы и 8 полков пехоты) стремительно рванулся на восток. Преодолев в лютую стужу за 2 недели свыше 350 километров, он внезапно появился перед Гродно и точно рассчитанным маневром перерезал коммуникации зимовавших там союзников. В ловушке оказалось свыше 50 000 человек.

Польскому королю с несколькими конными полками чудом удалось вырваться из западни. Но над оставшимися там основными силами русской армии нависла смертельная опасность. Для сражения в поле с элитными частями шведского короля у нее даже при численном преимуществе еще не хватало умения. Однако и оборона Гродно (хотя и превращенного в сильную крепость) без подвоза запасов тоже оборачивалась катастрофой. Надежда оставалась только на войска Августа в Саксонии, которым король приказал идти на выручку осажденным. Для этого было необходимо пробиться сквозь корпус генерала Реншельда.

* * *

БИТВА при Фрауштадте. 13 февраля

Союзники (генерал Шуленбург) — 18 300 солдат (в том числе 6500 русских), 32 орудия.

Шведы (генерал Реншельд) — 12300 солдат, ни одной пушки.

В результате сражения союзная армия потерпела катастрофическое поражение, лишив русских в Гродно надежды на помощь извне.

Потери:

Шведы — несколько сот убитых и раненых (по русским оценкам от 1400 до 3000).

Союзники — убито более 7000 солдат, попало в плен 2000, вся артиллерия, 68 знамен. От русского корпуса осталось 1600 солдат.

Ожидая помощи Августа, Петр в свою очередь подтянул с востока к блокадной линии шведов то, что смог собрать — 12 000 солдат и 15 000 казаков. Но, узнав о фрауштадтском побоище, понял, что на прорыв из Гродно у русской армии практически нет надежд. В отчаянии он приказал бросить все тяжелое имущество, включая артиллерию, и налегке бежать из Гродно, стараясь спасти хотя бы с таким трудом обученных солдат.

Это был для царя один из самых страшных моментов войны. Британский посланник весной 1706 г. доносил в Лондон, что министры Петра пробовали «отвлечь его судостроением и хождением под парусом от меланхолических мыслей о крушении его страны». Однако вскоре характер царя взял верх. К тому же Судьба, как и пять лет назад, опять пожалела Россию, перенеся ее через пропасть на крыльях удачи.

4 апреля русская армия налегке вышла из Гродно, но двинулась не на восток, а по льду переправилась на западный берег Немана, побросав в полыньи пушки и телеги. После этого погода изменилась и река, словно по заказу, сразу же вскрылась. Ледоход, не давая Карлу XII броситься в погоню, длился долгих 10 дней, спася тем самым русские полки. Затерявшись в польских лесах, они юркнули на юг и 16 апреля уже были в Бресте; к концу месяца проскочили к Ковелю и, повернув на восток, выскользнули-таки из Польши на свою территорию, достигнув 19 мая Киева. Там беглецы наконец остановились и перевели дух. За 45 дней они преодолели около 1000 километров.

Шведский король по окончании ледохода все же попытался настигнуть улизнувшую добычу, пойдя не следом, а наперерез. Но застрял в растаявших болотах. Русская кавалерия, подтянутая Петром в Белоруссию еще зимой, когда ожидали помощи Августа, в этот момент вдруг обнаружила в районе Слуцка один из отрядов противника.

* * *

БОЙ у Клецка. 30 апреля

Русские (полковник Неплюев) — более 5000 солдат, стрельцов и казаков, 4 пушки.

Шведы (генерал-майор Крейц) — 1000 драгун и рейтар.

В начале Неплюев потеснил авангард противника. Но затем шведы перегруппировались и переломили ход сражения. Русских снова подвела плохая выучка войск — неумение взаимодействовать и маневрировать на поле боя. В итоге скандинавы одержали полную победу. Настолько полную, что баталия получила в историографии наименование «Клецкий погром».

Потери:

Шведы — несколько десятков человек.

Русские — по разным данным 2—3 тысячи человек убитыми, 4 пушки.

Поняв бесперспективность погони за бежавшими из Гродно русскими, Карл XII остановился в районе Пинск — Слуцк, где дал солдатам два месяца отдыха. Затем развернулся обратно к западным границам Польши. Выделив корпус (6000 солдат) под началом генерала Мардефельда для поддержки ненадежных полков Станислава Лещинского, шведский король собрал все другие раскиданные по Речи Посполитой скандинавские части воедино. И, наконец, нанес своему главному европейскому противнику, решающий удар, вторгшись в сентябре с 24-тысячным войском в Саксонию.

Государственный совет, правивший страной в отсутствие Августа, решил, что принесено уже достаточно жертв ради военной чести курфюрста. За 7 лет войны Саксония потеряла 30 000 солдат и 800 орудий. Через несколько дней близ Лейпцига в замке Альтранштадт начались переговоры о мире, который подписали 13 октября. По его условиям Август Сильный лишался польской короны, разрывал союз с Москвой и оплачивал шведам большую часть военных расходов.

Тем временем в России, узнав, что Карл XII вновь ушел на запад, облегченно вздохнули… И продолжили воевать, как привыкли за последние годы. Вторую половину лета Петр провел в Киеве, восстанавливая боеспособность главной армии. Ее численность опять удалось довести до 60 000. 1 сентября он уехал в Петербург, приказав войскам снова идти в Польшу, чтобы отвлечь часть сил короля на себя.

Прибыв на Неву, царь попытался решить проблему Карелии — взять штурмом главную базу в оставшейся у шведов части Ингрии.

* * *

ОСАДА Выборга. 22 октября — 7 ноября

Гарнизон (полковник Аминов) — по русской оценке до 3000 солдат, около 150 орудий.

Осаждающие (Петр I) — 20 000 солдат, несколько десятков осадных орудий.

Флот был еще очень слаб для участия в столь серьезной операции. А без его содействия овладение крепостью оказалось делом крайне сложным (все необходимое осажденные шведы получали по морю). Перспектива приступа выглядела безнадежно, так как подготовку осады провели из рук вон плохо. Убедившись в бессмысленности затеи, царь приказал войскам возвращаться в Петербург.

Тем временем главная армия Петра от Киева вновь направилась вглубь южной Польши. Выдвинутым вперед авангардом командовал Александр Меншиков. 1 октября в Люблине он соединился с польско-саксонской армией, возглавляемой Августом, после чего союзники решили атаковать войска Станислава Лещинского, собранные в западной Польше.

* * *

СРАЖЕНИЕ у Калита. 29 октября

Союзники (Меншиков) — 20 000 солдат, 7000 казаков и калмыков, 15-тысячный польско-саксонский корпус Августа.

Шведы (генерал Мардефельд) — шведские данные неизвестны (по русским оценкам 6—8 тысяч шведов, 10—20 тысяч поляков Лещинского).

Трехчасовой бой свелся главным образом к противоборству русских и шведов, так как войска поляков с обеих сторон не отличались высокой боеспособностью. В итоге численный перевес определил победителей.

Потери:

Меншиков — несколько сот убитых и раненых (в том числе русские потеряли 84 убитыми и 324 ранеными).

Мардефельд — по русским оценкам 5000 убито и ранено (из них шведов 4000), 5000 пленных (шведов 1800, в том числе и генерал Мардефельд), 3 пушки, 400 ружей[26].

Несмотря на победу, Меншикову пришлось отойти назад к главным силам, так как вскоре стало известно, что Саксония вышла из войны. Основная масса русских полков остановилась на зимние квартиры севернее Львова, в районе Жолква — Дубно.

ТАКТИКА «ВЫЖЖЕНОЙ ЗЕМЛИ»

КАМПАНИЯ 1707 г. После поражения Саксонии Россия осталась почти один на один со Швецией (войска союзных Москве поляков являлись всего лишь ополчением с ограниченной боеспособностью). Страх перед военной мощью скандинавов, накопленный многими поколениями «Святой Руси», побудил царя лихорадочно искать выход с помощью дипломатов, прося выступить посредниками в переговорах о мире Англию, Францию, Голландию и Австрию. Однако все предложения Петра (причем на самых заманчивых для Стокгольма условиях) шведский король отклонял, желая примерно наказать Россию за вероломно нарушенные ею прежние договоры. Поэтому волей-неволей приходилось думать, как отбиваться от легкомысленно разбуженного грозного противника.

Генеральный план ближайших кампаний русское командование приняло на военном совете в польском местечке Жолква. В соответствии с ним по западным районам Речи Посполитой прокатилась безжалостная лава казаков и татар, превративших земли союзника в безлюдную пустошь с сожженными деревнями, уничтоженными посевами и отравленными колодцами. Собственная граница от Чудского озера до украинских степей укреплялась сплошной засечной чертой. А крупные города во главе с Москвой ремонтировали валы и стены, готовясь к долгим осадам.

Армия скандинавов отдыхала и пополнялась в Саксонии. В этот период у Карла XII, потребовавшего прекратить гонения на силезских протестантов, произошла ссора с императором Австрии, задержавшая начало русской кампании. Только к сентябрю конфликт удалось уладить, и шведский король приказал выступать на восток.

Итог похода не вызывал сомнений у большинства современников. Однако самые проницательные уже замечали, что ограниченные ресурсами скандинавы подходили к тому пределу, когда каждое новое усилие грозило надорвать их перенапряженный государственный организм. Карл собрал небывалую для малолюдной Швеции армию — свыше 88 000 солдат. Из них 41 500 шло с королем, 13 000 готовились в Риге и 12 000 в Финляндии. А свыше 20 000 находилось в метрополии, охлаждая воинственность Дании и Пруссии. Таким образом, с разных направлений на Россию двинулось 66 500 шведов.

Их готовились встретить 135 000 петровских солдат. Главная полевая армия численностью до 83 000 стояла в Польше. Около 30 000 обороняло Петербург. Примерно 12 000 прикрывали Украину. Остальные были растасованы на усиление гарнизонов крупных крепостей. Кроме того, в распоряжении Петра находилось еще несколько десятков тысяч иррегулярного войска.

Русский план выглядел предельно просто. Он основывался на богатом горьком опыте предыдущих веков, когда даже при численном преимуществе русские войска не могли одолеть более умелых шведов в открытом полевом бою. Отсюда и тактика — ни в коем случае не принимать генерального сражения — отступать, прикрываясь выжженной пустыней, чинить противнику препятствия при форсировании рек, нападать мелкими отрядами на фуражиров и обозы. Расчет строился на том, что скандинавы не рискнут уходить от своих баз вглубь малоизведанной Евразии. А если все-таки решатся, то стараться любой ценой изматывать и ослаблять их, пока количественное превосходство над королем не приобретет характер подавляющего.

Выйдя из Саксонии, шведы пересекли Силезию и вступили на дымящуюся польскую землю. Первым крупным препятствием на их пути лежала река Варта. Однако на ее берегах русская конница не смогла задержать неприятеля и была вынуждена отойти за Вислу, где командовавший петровскими арьергардами Меншиков оборудовал новый рубеж. Но и его Карл легко преодолел, умелыми маневрами заставив русских откатиться к следующей водной преграде — реке Вкре. Там произошло нечто аналогичное, и театр боевых действий сместился к Нареву. На этот раз шведский король решил не прекращать боевых действий даже в разгар зимы.

КАМПАНИЯ 1708 г. Снова заняв западную Польшу, Карл XII выделил из своей армии корпус генерал-лейтенанта Крассау (8000 солдат) для поддержки вернувшегося в Варшаву Лещинского (и его армии в 16 000 человек), а сам с 33-тысячным войском[27] двинулся далее на восток. В его планы входило к июлю соединиться с рижским корпусом генерала Левенгаупта, который должен был привести огромный обоз с припасами. Опираясь на эту передвижную базу, объединенное шведское войско могло предпринять поход на Москву даже по районам рукотворной русской пустыни. Кроме того, в это же время от Выборга переходил в наступление корпус генерала Любеккера с задачей разгромить или хотя бы связать боями петровские полки в Прибалтике

Стратегическая компоновка русских войск по сравнению с минувшей осенью изменилась мало. Главные силы стояли в Польше. У крупных рек продвижению королевской армии на восток старалась мешать выдвинутая вперед кавалерия Меншикова. Однако получалось это плохо. Карл XII вконец запутал царского любимца своими непредсказуемыми маневрами. Не стала исключением и попытка задержать шведов на берегах Нарева — русская конница откатилась к Неману, где в центре внимания вновь оказалась печальной памяти крепость Гродно, поскольку там сходились главные дороги в Россию.

* * *

БОЙ у Гродно. 6—7 февраля

Русские (Петр I) — 3000 солдат.

Шведы (Карл XII) — 600 солдат.

Петр, обеспокоенный неудачным течением заградопераций, сам приехал в Гродно налаживать оборону («для расположения войск наших к разрушению намерений неприятельских»), не подозревая, что Карл, намного опередив свою армию, всего с 600 кавалеристами направляется туда же. 6 февраля король неожиданно атаковал русский отряд в 2000 человек, охранявший мост через Неман. Царь, услыхав о появлении неприятеля, спешно бежал. За ним бежали и его солдаты, оставив в целости мост. На следующий день Петр, узнав, кем и какими силами был выгнан из города, послал 3000 драгун с задачей уничтожить переправу (а если повезет, то захватить и короля). Однако шведы в короткой, но жестокой схватке разгромили нападавших. Больше русских атак не последовало, хотя только через три дня к маленькому королевскому отряду начали подходить армейские части. Разгневанный царь, приказав судить коменданта Гродно, уехал в Петербург.

Потери:

Шведы — незначительные.

Русские — несколько сотен убитых и раненых.

В результате гродненского конфуза покатились назад не только передовые отряды Меншикова, но и главным силам русской армии пришлось бросить уже обжитые зимние квартиры. Петровские полки отошли за следующее крупное водное препятствие — реку Березину.

В этот тяжелейший момент в России вновь обострились внутренние проблемы. Вдобавок к еще не усмиренному в дальнем тылу восстанию башкир, поблизости от возможного театра боевых действий — на Дону — разгорался казачий бунт под предводительством Кондратия Булавина. Петру пришлось срочно изыскивать войска для его подавления. Правда, из действующей армии почти ничего не взяли. Собрали гарнизонные части, уже было забытое дворянское ополчение, стрелецкие полки (всего до 33 000 человек), и этими силами изолировали район волнений, не дав полыхнуть крупномасштабной гражданской войне[28]. Ближе к весне тактика выжженной земли все-таки заставила шведов остановиться. Отдохнув у Минска 3 месяца, в июне они вновь пошли вперед. К тому времени основные силы русских — свыше 70 000 солдат — разделились на множество групп, уничтожавших все, что могло пригодиться неприятелю. Корпуса Меншикова, Шереметева, Галларта, Репнина и Гольца отходили непосредственно перед королем. В конце июня они встали по руслу Березины, заняв оборону на 50-километровом отрезке. Но Карл опять эффектно сманеврировал и перебрался на восточный берег, вынудив врагов к новому спешному отступлению.

Русские генералы испытывали чувство, близкое к отчаянию и безысходности, от той легкости, с которой шведский король обыгрывал их. Они без сопротивления отдали еще один удобный водный рубеж — течение Друти. А затем вдруг, словно спохватившись и вспомнив о реакции царя на сей счет, решили любой ценой отбиваться на заболоченных берегах небольшой речки Бабич, неподалеку от белорусского местечка Головчино.

* * *

СРАЖЕНИЕ при Головчине. 14 июля

Русские (фельдмаршал Шереметев) — примерно 40000 солдат, 4000 казаков, несколько десятков орудий.

Шведы (Карл XII) — 12 500 солдат (по русским оценкам до 30000), 28 пушек.

Русское командование упрямо повторило недавние ошибки. Растянуло войска в тонкую длинную линию, стараясь прикрыть как можно больше дорог, но забыв предусмотреть варианты быстрой помощи соседям. Шведы не преминули этим воспользоваться. Продемонстрировав ложные переправы на флангах, они форсировали Бабич в центре и стремительно атаковали. В результате оборона русских рухнула, и они в беспорядке отступили.

Потери:

Русские — по различным данным от 1852 до 2302 человек (в том числе от 547 до 997 убитых, 675 раненых, 630 пленных), 12 пушек. По шведским оценкам убито 5—6 тысяч.

Шведы — 1474 человека (255 убитых, 1219 раненых). По русским оценкам убито 1200—2000 («…вдвое больше нашего потерял…»)[29].

После поражения растерявшаяся русская армия отошла в районе Шклов-Могилев за Днепр, даже не пытаясь мешать Карлу на столь серьезной естественной преграде. Авангард короля переправился через нее без единого выстрела и догнал противника только у русско-польской границы. Менее чем за год скандинавы отбросили врага на 1000 километров, преодолев все великие реки на пути в Россию. Совсем рядом находился Смоленск, от которого до Москвы оставалось всего 400 километров.

Теперь русским предстояло опустошать не территорию союзника, а свою землю. Но что можно еще предпринять, если класс неприятеля на порядок выше? Петр, вернувшийся к армии 20 июля, не колеблясь подтвердил приказ: жечь без всякой жалости (как метко заметил один из западных историков, «спасать страну путем ее уничтожения»).

В этот момент шведская машина дала первый сбой. Не успев вовремя собрать требуемое количество провианта и повозок, Левенгаупт вышел из Риги значительно позже. Поэтому Карл остановился в Могилеве, ожидая, как воздух, необходимые подкрепления и обоз.

Цепь сплошных русских бед наконец прервалась. К тому же во второй половине лета князю Василию Долгорукому удалось подавить восстание Кондратия Булавина. Хотя остатки его отрядов добивали еще около года, прежней опасности они уже не представляли. А освободившиеся на Дону иррегулярные войска вполне годились для демонстрации силы у турецкой границы, охлаждая желания османов вернуть потерянный 12 лет назад Азов.

Но одновременно с этим осложнилась обстановка в Прибалтике, где шведы согласно королевскому плану перешли в наступление из Финляндии на Ингрию. Там русские тоже уклонялись от крупных сражений. И также заранее разорили всю завоеванную в прошлые годы территорию, кроме Петербурга и нескольких крупных крепостей[30].

Командовавший скандинавами генерал Любеккер имел 12 000 солдат, но поскольку часть войск ему пришлось оставить для обеспечения тылов, то в поход он сумел собрать не более 10 500 человек и 10 пушек. Противостоявшая ему армия генерал-адмирала Апраксина насчитывала около 50 000 солдат и матросов с несколькими сотнями полевых и корабельных орудий, однако тот раскидал ее по всей Ингрии и поэтому в решающий момент смог выставить навстречу неприятелю только 18 000 пехотинцев и драгун.

Шведы начали движение в середине последнего летнего месяца. 19 августа они форсировали реку Сестру и вскоре вышли на северный берег Невы в среднем ее течении. Затем разведали обстановку и предприняли попытку с боем переправиться на южную сторону этой широкой водной преграды, неподалеку от места впадения в нее небольшой речки Тосны.

* * *

БОЙ у реки Тосны. 9 сентября

Русские (генерал-адмирал Ф. Апраксин) — 18 000 солдат, несколько десятков полевых орудий. Кроме того, имелась большая флотилия с сильной артиллерией и многочисленным экипажем.

Шведы (генерал-майор Любеккер) — 10500 солдат, 10 орудий.

Любеккеру удалось ложными демонстрациями обмануть Апраксина, поэтому тот не сумел противопоставить неприятелю численно превосходящих сил. Плохая организация боя также помешала генерал-адмиралу задействовать в сражении имевшуюся у него большую гребную флотилию шаутбенахта Боциса. Несколько оказавшихся неподалеку судов шведы вывели из строя артогнем и форсировали Неву на 5 плотах (300 человек каждый). На южном берегу они закрепились и в ходе 3-х часового сражения отбили все контратаки русских, после чего те отошли.

Потери:

Русские — точных данных нет, но по оценкам участников сражения с российской стороны, высказанным в частных письмах, урон выглядел значительно больше, чем у неприятеля.

Шведы — по русским оценкам около 300 человек убитыми и более 300 ранеными.

В результате поражения войск Апраксина дорога на Ингрию перед шведами оказалась открытой. Генерал-адмирал больше не решался вступать в крупные сражения с противником и отвел свои полки за стены крепостей. К тому же коренное население области («чухонцы», как обобщенно в русском варианте назывались местные финно-угорские племена) усилило партизанскую войну в поддержку скандинавов. Поэтому они после форсирования Невы полтора месяца беспрепятственно разгуливали по Ингрии, пока вдруг не наступила неожиданная развязка. Спровоцировала ее знаменитая хитрость с «подметным» письмом о «высланных царем подкреплениях», придуманная адмиралом Крюйсом.

В итоге скандинавы решили отступать, но не сушей, а морем, для чего двинулись к южному берегу Финского залива. Туда же в район Лужской губы подошли и шведские корабли, на которые Любеккер без промедления начал грузить свои полки. Когда основная часть его солдат уже эвакуировалась, Апраксин атаковал тех, что еще оставались на побережье в лагере, располагавшемся у поселка Сойкина мыза.

* * *

БОЙ у Сойкиной мызы. 27 октября

Русские (генерал-адмирал Ф. Апраксин) — 5000 человек[31].

Шведы (генерал Любеккер) — по русским оценкам свыше 1100 солдат.

Сдаться шведы отказались и отбили первый фронтальный натиск. Но русским удалось проскочить по прибрежному мелководью и с тыла ворваться в неприятельский лагерь. Там бой превратился в свалку, где численное превосходство стало решающим фактором. Вскоре сражение переросло в избиение побежденных.

Потери:

Русские — 278 человек (58 убито, 220 ранено).

Шведы — по русским оценкам более 1100 человек (более 900 убито у 209 пленных).

Таким образом, с побережья Финского залива поздней осенью 1708 г. были забраны кораблями своего флота и переправлены обратно к Выборгу сильно поредевшие части корпуса Любеккера. Общие потери шведов в ингерманландском походе по русским оценкам измерялись 4— 5 тысячами человек. Среди них значительную часть составили саксонцы-перебежчики, перевербованные из армии Августа Сильного после его выхода из Северного союза[32]. А на главном театре боевых действий Карл XII в это время продолжал ждать Левенгаупта, теряя самые удобные недели года для похода на Москву. Долго стоять на месте в разоренном краю было невозможно, и король начал понемногу маневрировать, «столуясь» в пространстве между реками Днепр и Сож. Приободрившийся Петр в один из таких дней рискнул внезапно атаковать фланговое охранение шведов (1 конный и 4 пехотных полка), стоявшее лагерем отдельно от главной армии.

* * *

БОЙ у Доброго. 10 сентября

Русские (генерал Михаил Голицын) — 10 000 солдат и драгун.

Шведы (генерал Роос) — около 5000 солдат (по русским оценкам 7—8 тысяч).

Неожиданно напав, русские потеснили шведов. После двухчасового боя скандинавы так и не сумели перехватить инициативу. Но затем, увидев, что на помощь к Роосу идут части основных сил Карла XII, Голицын приказал прекратить бой и отойти.

Потери:

Русские — 1566 солдат (375 убито, 1191 ранено).

Шведы — 1020 солдат (270убито, 750ранено), 3 пушки, 6 знамен. По русским оценкам от 2000 до 3000 убитых, столько же раненых.

После боя у Доброго русские почувствовали себя увереннее. Как следствие, участились стычки с небольшими шведскими отрядами. Суммарные потери быстро росли у обеих сторон[33]. И хотя убыль Карла XII обычно оказывалась меньше, он, в отличие от Петра, не мог ее восполнить. Эту опасную для скандинавов тенденцию усугублял наступающий голод — ожидание безнадежно опаздывавшего Левенгаупта начало угнетать армию. Поэтому король отказался от похода на Москву через Смоленск.

25 сентября (когда рижский корпус с главными силами разделяло около 100 километров) Карл повернул на юг, где надеялся найти продовольствие и дать отдых измотанной армии. 29 сентября шведы у Кричева форсировали первый большой водный рубеж на пути к новой цели — реку Сож. А в течение следующих дней ее крупные притоки — реки Беседь и И путь. Усилия русских помешать переправам успеха не имели. Скандинавы двинулись в направлении столицы Северской земли города Стародуб. Туда же пошел и генерал Левенгаупт.

Если бы Карл дождался обоза и пополнений, то вероятнее всего кампания этого года закончилась бы иначе. Но, повернувшись спиной к рижскому корпусу, король лишил его потенциальной поддержки. Это мгновенно оценил Петр. Он взял из главной армии отборные части (11 625 солдат) и двинулся навстречу Левенгаупту. Правда, операция едва не сорвалась. В период трехдневной переправы шведского обоза через Днепр скандинавов перехватить не успели. К тому же царя запутала его разведка, доложившая, что неприятель имеет не 8000 солдат, как ранее считала, а 16 000. На самом деле шведов было 12 950 человек, не говоря уж о том, что из Риги шли третьесортные воинские части. Но авторитет врага был настолько велик, что даже со своими элитными войсками Петр не рискнул напасть, а остановился и вызвал на помощь 5-тысячный отряд генерала Бауэра. Пока царь ожидал подхода резервов, у Левенгаупта появился шанс без помех форсировать и реку Сож. А там рукой подать до армии короля.

8 октября рижский корпус начал перетаскивать по узкой переправе через речку Леснянку у деревни Лесная свой громадный обоз. К утру следующего дня на другом берегу находилось уже около половины телег. Их Левенгаупт отправил, под прикрытием 3000 солдат, к Пропойску, где имелся мост через широкий Сож.

Петр в отчаянии смотрел на уходящего из-под носа неприятеля, когда вдруг узнал, что численный перевес противника уменьшился (на самом деле превосходство перешло к русским — 11 625 к 10 000). Судьба вновь подмигнула царю. Однако, зная, что его подданным в ситуации «один на один» может не хватить умения и мужества, он поставил сзади своих солдат заградотряды. И только тогда бросился в атаку на Левенгаупта[34].

* * *

СРАЖЕНИЕ у Лесной. 9 октября

Русские (Петр I) — 16 700 человек (не считая казаков и калмыков), 30 орудий.

Шведы (генерал-лейтенант Левенгаупт) — 12 950 человек, 16 орудий и обоз в 2000 повозок (по русским оценкам 16 000 солдат, 7—8 тысяч повозок)[35].

Бой начался в полдень. Вначале удача сопутствовала шведам. Они вынудили русских отступить и захватили 4 пушки. Но затем Петру удалось выправить положение. К 15 часам противники выдохлись и сражение затихло. Оно возобновилось в 17 часов с подходом отряда Бауэра численностью 4076 солдат (еще 1000 своих людей Бауэр послал к Пропойскуу где они успели уничтожить мост до подхода неприятеля). К вечеру шведы отбили 10 атак, но свежие силы русских захватили мост через Леснянку, перерезав дорогу на юг той части обоза, что не успела переправиться с северного берега. Тогда Левенгаупт вызвал обратно 3000 солдат, отправленных им к Пропойску. Они сумели оттеснить полки Петра и вернуть переправу. Однако не оставалось сомнений, что перебросить вторую часть каравана через речку русские уже не дадут. И Левенгаупт приказал солдатам уничтожить телеги, а на выпряженных лошадях ехать к Пропойску. Но ночью началась неразбериха, усиленная нападениями казаков и калмыков. Те, кто добрался до города, нашли разбитый мост через Сож и русских на другом берегу, поэтому была уничтожена и часть обоза, которая ранее прибыла в Пропойск. Далее Левенгаупт следовал налегке (с оставшимися 6650 солдатами), в обход, догнав Карла XII 22 октября около Мглина.

Потери:

Русские — 3967 человек (1111 убито, 2856 ранено).

Шведы — около 5000 солдат убито и пропало без вести (в это число входят и около 3500 пленных, из которых более 2500ранено), 16 орудий, 44 знамени, 2000 повозок. Еще до 1500 солдат сумело вернуться обратно в Ригу, но для армии Карла они были потеряны[36].

Карл XII не нашел продовольствия ни в Стародубе, ни в Мглине, ни в Почепе, так как русские успели укрепить главные города этого края, а времени на их осаду шведы не имели. Левенгаупт вместо обоза привел только голодных солдат. Поэтому король окончательно оставил мысль об осеннем походе на Москву (после отхода от Смоленска он еще надеялся, отдохнув в Северской земле, прорваться к русской столице через Брянск и Калугу).

Карл решил идти на зимние квартиры, к московскому вассалу гетману Ивану Мазепе, который уже не один месяц тайно хлопотал о союзе со шведами. Король предполагал, что, отдохнув, весной вместе с украинскими казаками, а возможно, с крымскими татарами и с турками (если удастся с ними договориться) он продолжит восточную кампанию.

В октябре скандинавы достигли русской Украины. Если бы Мазепа дождался Карла в своей резиденции в Батурине, то шведская армия получила бы столь необходимую ей базу, однако гетман с отрядом казаков (от 2000 до 5000 человек) выехал навстречу королю, рассекретив таким образом свои тайные планы.

Встретились они 6 ноября около Новгород-Северского. Там же заключили союз. Но на переговоры и празднование этого события потеряли неделю, что и предопределило дальнейший ход военных действий. Реакция Петра на весть об измене Мазепы оказалась быстрой и жестокой. Узнав о столь важном событии 7 ноября, царь сразу же отправил Меншикова уничтожить столицу гетмана.

* * *

ОСАДА Батурина. 11—13 ноября

Гарнизон (атаман Чепель) — 2—3 тысячи казаков, по разным оценкам от 70 до 300 пушек.

Осаждающие (Меншиков) — несколько тысяч солдат.

Кавалерийский корпус русских успел опередить шведов. Казачье войско не могло оказать серьезного сопротивления регулярной армии, поэтому бомбардировка в данном случае не требовалась. Получив отказ на предложение открыть ворота, Меншиков сразу же начал готовить штурм, который получился быстрым («на двучасном огне») и перерос в карательную расправу. Русские солдаты вырезали все население Батурина, не щадя женщин и детей (коменданта колесовали), после чего город сожгли.

Потери:

Украинцы — вместе с обывателями до 7000 человек.

Русские — незначительные.

Лишь 13 ноября шведы форсировали Десну, по обыкновению легко сбив русский заслон[37], и через 8 дней подошли к реке Сейм, на правом берегу которой располагался желанный Батурин с артиллерийским арсеналом и складами провизии. Через Сейм Карл переправился также без особых проблем. Но было уже поздно — на месте гетманской резиденции дымились головешки. Еще одной крупной базой Мазепы — городом Белая Церковь — легко овладел Дмитрий Голицын, чей корпус стоял у Киева, перекрывая дорогу Лещинскому, если тот вздумает пойти на русскую Украину для соединения со шведами.

Основная часть украинского войска в тот момент находилось в Белоруссии, где сражалась с полками польского короля Станислава Лещинского. Поэтому к Карлу XII Мазепа привел лишь небольшой отряд казаков. Чтобы предотвратить расширение бунта и переход всей украинской армии к противнику, Петр I немедленно предпринял не только военные, но и политические меры.

Особым указом с жителей Украины снимались налоги и повинности военного времени, якобы введенные для личного обогащения Мазепой. Казацкая верхушка, молниеносно собранная в Глухове, выбрала новым гетманом названную царем фигуру[38]. Мазепе объявили официальное церковное проклятье, а его ближайших сподвижников (кого удалось схватить) публично казнили.

Кроме того, исключительно для украинцев, оставшихся верными Москве, война переводилась на коммерческую основу. За убитого шведского солдата обещалось три рубля (по тем временам немалые деньги), за пленного — пять, взятый живьем полковник тянул уже на тысячу рублей, а генерал — на две[39].

От руин Батурина Карл, по совету Мазепы, спустился южнее и встал на зимние квартиры вдоль рек Псел, Хорол, Сула и Удай, в квадрате между городками Прилуки — Ромны — Гадяч — Лохвица. Эти места русские полностью разорить не успели, и шведы наконец утолили голод. Разместившись на большой (для 35-тысячной армии) территории в селах и хуторах, они, в свою очередь, взялись грабить горевшую в огне гражданской войны Украину.

Русские войска остановились северо-восточнее неприятеля, в районе Лебедин — Сумы — Богодухов, готовые в любой момент опустошить и выжечь дорогу к одному из самых дорогих детищ Петра — воронежским верфям. На этом кампания очередного года войны завершилась.

КОРЕННОЙ ПЕРЕЛОМ

КАМПАНИЯ 1709 г. Зима в том году по всей Европе выдалась чрезвычайно лютая (даже в Венеции замерзли каналы), но боевые действия не прекратились. Петр, используя погоду, желал максимально измотать врага. Он еще в декабре начал собирать крупную группировку около Гадяча. Карл тоже двинул туда войска со всей округи. В результате маршей в дикий мороз обе армии потеряли множество людей замерзшими (шведы до 4000). Однако русские имели возможность быстро возмещать убыль. Петр отступил, не приняв боя. Тогда Карл приказал взять наиболее близко расположенный опорный пункт русских — небольшую крепость Веприк.

* * *

ОБОРОНА крепости Веприк. 7—18 января

Гарнизон (полковник Вильям Фермор) — 1400 солдат, 400 казаков и ополченцев, 4 пушки.

Осаждающие (Карл XII) — 3000 солдат, несколько пушек.

Фермор приказал полить валы водой, превратив их в ледяные горы. У шведов отсутствовали осадные пушки и штурмовые лестницы, но Карл XII, подтянув несколько полевых орудий, приказал при их поддержке идти на приступ. Два штурма были отбиты, но у русских закончился порох, и крепость капитулировала. Гарнизон сдался в плен[40].

Потери:

Русские — 325 человек (175 убито, 150 ранено).

Шведы — 300—400 человек убито, 800 ранено (по русским оценкам 1246 убитых и около 1700 раненых).

В феврале Петр I уехал в Воронеж, приказав в его отсутствие не вступать в крупные сражения. К тому времени морозы спали, и Карл XII решил до весенней распутицы сменить уже порядком разоренное место зимовки, продвинувшись на восток к Харькову. Большая часть русской армии, возглавляемая Шереметевым, пошла параллельно шведам, готовая в любой момент начать опустошительное отступление к Воронежу. Непосредственно перед скандинавами находилась только растянутая по реке Ворскле завеса из конницы (правда многочисленная), руководимая Меншиковым.

* * *

БОЙ (первый) при Опошне. 8 февраля

Русские (Меншиков) — 7 драгунских полков, 2000 казаков.

Шведы (Карл XII) — 5000 кавалеристов.

Шведы внезапно атаковали русских во время обеда и после недолгого сопротивления выбили их из Опошни. Самому Меншикову удалось уйти невредимым, но его драгун полностью рассеяли.

Потери:

Русские — по шведской оценке примерно 400 убитых, 150 пленных.

Шведы — незначительные.

После этого шведы нанесли еще ряд быстрых коротких ударов на Олешню и Лебедин. Затем перешли Ворсклу. И к концу февраля, продвинувшись до Краснокутска, имели там достаточно серьезную стычку с конницей петровских генералов графа Отто Рудольфа фон-унд-цу Шауенбурга и барона Карла Эвальда Ренне.

* * *

БОЙ у Краснокутска. 22 февраля

Русские (генерал Ренне) — 8—9 драгунских полков, 2 батальона гвардии.

Шведы (Карл XII) — несколько кавалерийских полков.

Король атаковал Краснокутск, в котором находились 7 драгунских полков под командованием генерала Шауенбурга. Русские не выдержали шведского натиска и отступили к местечку Городное, где к ним на помощь подоспел генерал Ренне с шестью эскадронами драгун и двумя батальонами гвардии. Свежие части стремительной контратакой остановили скандинавов и даже окружили на заброшенной мельнице самого Карла XII с небольшим отрядом. Но шведы, быстро перестроившись, вновь опрокинули русских, после чего Ренне отвел остатки своих подразделений к Богодухову.

Потери:

Русские — свыше 1000 убитыми и ранеными.

Шведы — несколько сотен человек убитыми и ранеными.

Русские вновь отошли, стремясь не ввязываться в крупное сражение. 24 февраля войска короля достигли Коло-мака — маленького населенного пункта, самой восточной точки российской территории, где оставили следы ноги шведских солдат. Там грянула оттепель с ливнями и наступила непролазная распутица. Спасаясь от паводка, скандинавы еще успели вернуться в междуречье Псела и Ворсклы, где окончательно застряли. И война замерла[41].

После полутора лет похода у Карла XII осталось не более 27 000 солдат регулярной армии и около 50 пушек.

Боеприпасы кончались. Ситуация складывалась тревожная. Однако король не любил отступлений. К тому же он понимал, что на новый поход у истощенной Швеции может не хватить сил. Поэтому Карл пытался «добить медведя». Он приказал оставленному в Польше корпусу генерала Крассау вместе с армией Лещинского идти на соединение с ним. Король также надеялся договориться о военном союзе с турками.

Но Лещинский и Крассау были скованы боевыми действиями на территории Речи Посполитой, где им противостояло ополчение коронного гетмана Сенявского и великого гетмана литовского Огинского. В подмогу польским союзникам царь в 1708 г. отправил около 20 000 казаков. Чуть позже к ним присоединились 3500 драгун, а в апреле 1709 г. — корпус генерал-фельдмаршал-лейтенанта Гольца численностью 9500 солдат. К тому же в районе Киева, страхуя переправы через Днепр, по-прежнему стоял 12-тысячный корпус Дмитрия Голицына.

В мае Заднепровский корпус соединился с ополчением Огинского и Сенявского. Русско-польско-литовская армия продвинулась к Львову, где находились войска Лещинского, состоявшие из его польских полков и части шведских сил, оставленных Карлом с генералом Крассау. Общее командование ими осуществлял бобруйский староста Ян-Казимир Сапега. Противники встретились у деревни Лидуховой, в нескольких километрах от городка Броды.

* * *

БОЙ у Лидуховой. 24 мая

Русско-польско-литовский корпус (фельдмаршал Гольц) — состав сил точно неизвестен.

Польско-шведский корпус (староста Сапега) — состав сил точно неизвестен.

Сражение завершилось полной победой объединенных войск России и Речи Посполитой. Преследование бегущего противника длилось 5 дней на протяжении более ста километров. Основным результатом этого боя стало то, что Лещинский потерял даже теоретические шансы на возможность прорыва к армии Карла XII.

Потери:

Русско-польско-литовский корпус — точных данных нет.

Польско-шведский корпус — по русским оценкам большое количество убитых, около 2000 пленных, 27 знамен и один штандарт (из которых русскими взято 14 знамен).

Единственным союзником у шведского короля на главной арене борьбы оставался Мазепа с 5000 казаков. Через него Карлу удалось получить поддержку из близлежащего района. 24 марта состоялась рада запорожских казаков, где они приняли решение перейти на службу к шведскому королю. В начале апреля в лагерь скандинавов прибыл кошевой атаман Запорожской Сечи Гордиенко с 8000 казаков, недовольных Москвой из-за ее посягательств на их старые вольности.

Разумеется, от казаков было мало проку в сражениях с регулярной армией (посильные им задачи — нападения на тылы, разведка, преследование разбитого противника), но запорожцы могли организовать быструю переправу через Днепр, ширина которого в низовьях достигала двух километров. Это было важно как для получения ожидаемой королем помощи, так и для обеспечения отступления. Поэтому Меншиков, не медля ни минуты, предпринял энергичные меры. Посланный из Киева отряд на лодках доплыл по Днепру до впадения в него Ворсклы, где у местечка Переволочна стояла большая часть речного флота запорожцев. 29 апреля солдаты разогнали казаков, сожгли все их суда и поплыли дальше к Сечи, находившейся ниже по течению Днепра на острове.

* * *

ОСАДА Запорожской Сечи. 22—26 мая

Гарнизон (кошевой атаман Сорочинский) — несколько тысяч казаков.

Осаждающие (полковник Яковлев) — 3000 солдат.

Яковлев попытался вступить в переговоры, но узнав, что Сорочинский уехал к крымскому хану просить помощь, послал солдат на штурм. Однако приступ окончился неудачей. В это время на помощь к Яковлеву подошел полк бывшего запорожца полковника Галагана, который прекрасно знал слабые места крепости. Организованная им атака оказалась успешной. Взятую крепость разрушили, а попавших в плен защитников казнили.

Потери:

Запорожцы — убито несколько тысяч.

Русские — убито 294 человека, 142 ранено.

Тем временем земля подсохла, и Карл XII решил, что в качестве базы, опираясь на которую он бы мог ждать старых или новых союзников, ему необходима какая-либо крепость. Самой удобной казалась Полтава, стоявшая на Ворскле, километрах в ста выше от места ее впадения в Днепр. Вокруг этого города шведская армия и начала собираться к середине апреля.

* * *

ОБОРОНА Полтавы. 14 апреля — 8 июля

Гарнизон (полковник Келен) — 5500 солдат, 2600 вооруженных горожан, 28 пушек.

Осаждающие (Карл XII) — свыше 25 000 солдат, свыше 10 000 казаков Мазепы и Гордиенко, 40 пушек.

Перед началом осады русские успели усилить гарнизон, доведя его до 4300 солдат. Шведы, не имея осадной артиллерии, пытались взять крепость подведением к валу закрытых траншей, подкопов, минных галерей. Несколько раз Карл бросал солдат на штурмы. К концу весны сопротивление русских уже слабело, но в ночь на 26 мая бригадиру Головину удалось пробиться в город с 1200 солдатами. В начале июля гарнизон держался из последних сил, однако победа русской армии в Полтавском сражении сняла осаду.

Потери:

Русские — убито около 2000 (к концу осады осталось гарнизона 4944 человека здоровых и 1195 раненых).

Шведы — по русским оценкам свыше 6000 убитыми.

Пока часть королевских войск осаждала Полтаву, остальные старались контролировать течение Ворсклы от Опошни до Днепра с прилегающим районом. Русская армия пыталась мешать. Поэтому с середины весны стали вспыхивать ожесточенные стычки. Некоторые из них принимали характер относительно крупных столкновений.

22 апреля Карл послал от осажденной Полтавы к Переволочне отряд генерала Крузе. В его задачу входило оказывать помощь стоявшим там запорожцам, а главное — не допустить уничтожения казачьих лодок, предназначенных для устройства передвижного моста.

* * *

БОЙ у Соколки. 23 апреля

Русские (генерал Ренне) — несколько полков.

Шведы (генерал-майор Крузе) — по русским оценкам 4000 шведов и 3000 казаков-запорожцев, 4 пушки.

Крузе атаковал русский отряд, занявший дорогу из Полтавы на Переволочну. Ренне отбил нападение и принудил противника отступить через Ворсклу. Спустя шесть дней из Киева в Переволочну приплыл отряд Яковлева и разгромил базу запорожцев (см. выше).

Потери:

Русские — убито 50—60 солдат.

Шведы (и казаки) — по русским оценкам убито 800 человек, не считая множества утонувших в Ворскле (в основном казаков), 4 пушки[42].

Пытаясь облегчить положение осажденной Полтавы — оттянуть от нее силы противника — Александр Меншиков (в отсутствие Петра фактически старший начальник на театре боевых действий) задумал провести демонстрацию в районе городка Опошня, расположенном на северном фланге контролируемой шведами территории, в 40 километрах от Полтавы.

* * *

БОЙ (второй) у Опошни. 18 мая

Русские (Меншиков) — не менее 33 полков.

Шведы (Карл XII) — по русским оценкам 13 полков.

Русские открыто собрали большое число солдат на восточном берегу Ворсклы, навели мосты, но шведы не реагировали. Тогда Меншиков переправил к Опошне значительные силы, которые атаковали небольшое укрепление, где находилось 600— 700 шведских солдат и выбили их оттуда. Только после этого из Опошни вышло шведское подкрепление (3 полка кавалерии и 2 пехоты), но, увидев каково численное превосходство русских, отступило обратно. Не сумев взять город с ходу, Меншиков решил возвращаться. Однако эвакуация затянулась. Карл, узнав о бое, успел примчаться с 7 конными полками и опрокинул в Ворсклу те русские части, которые не успели уйти.

Потери:

Русские — до 600 человек убито.

Шведы — по русским оценкам до 600 убитых, 178 пленных, 2 пушки.

Маневрировавший южнее Полтавы на «шведском» берегу Ворсклы корпус Шереметева по приказу царя, опасавшегося, что Карл разобьет его войска по частям, 7 июня перешел реку и соединился с Меншиковым. 15 июня к действующей армии вернулся Петр I. Шведское оружие все еще внушало ему большое уважение, поэтому он не торопил события, предпочитая как можно дольше изматывать противника «малой войной». Самый эффектный ее эпизод произошел в конце июня, когда стало известно, что в Старых Сенжарах, расположенных в 25 километрах южнее Полтавы, находится часть королевской казны и пленные русские (гарнизон Веприка) с малой охраной.

* * *

БОЙ у Старых Сенжар. 26 июня

Русские (генерал-лейтенант Хайнске) — 2500 солдат.

Шведы (командир неизвестен) — 3 драгунских полка (по русским оценкам 3500 солдат).

Пленный подполковник Юрлов сумел известить русских, что в местечке «неприятель не зело люден». Специально созданный отряд ночью перешел Ворсклу и напал на поселок. После недолгого боя шведы отошли. Освободив 1270 пленных и захватив 20 000 таллеров, русские немедленно вернулись обратно.

Потери:

Русские — 80 убито , 150 ранено.

Шведы — по русским оценкам убито до 700 солдат, взято 8 знамен.

К середине лета ситуация на Украине оставалась сложной. 25 000 шведов (вместе с больными и ранеными), 1000 валахов, 3000 украинских казаков и 7000 запорожцев противостояли 60 000 русских солдат[43]. Еще одна 40-тысячная резервная армия[44] стояла на реке Псел — западнее района, занятого шведами. Кроме того, по всему периметру театра располагалось несколько десятков тысяч казаков, татар, калмыков и прочих иррегулярных войск. По сути, Карл XII находился в стратегическом окружении, тем не менее ни сам король, ни царь (вновь сделавший неприятелю весьма соблазнительные, но отвергнутые мирные предложения) ситуацию катастрофической для скандинавов не считали. Оба монарха еще хорошо помнили Нарву 1700 г.

Чтобы разбить главные силы шведов, русским надо было переправить через Ворсклу свою основную армию. Хотя небольшие отряды делали это часто, переброска огромной массы войск — задача иного уровня. Одновременно все русские соединения форсировать реку не могли, а значит шведы получали возможность использовать свое превосходство в умении маневрировать и бить противника по частям. Петр долго не решался на переправу, но 26 июня, под прикрытием серии отвлекающих демонстраций занял несколькими полками плацдарм в 10 километрах севернее Полтавы.

В данном случае царю опять явно начала улыбаться Фортуна. Шведы разгадали его маневр, но отложили контрудар до тех пор, пока на их берег не переправятся значительные силы, чтобы одной атакой уничтожить как можно больше врагов. Однако 27 июня Карла ранило случайной пулей. Несколько дней после операции жизнь короля висела на волоске. Скандинавы застыли в растерянности. Петр же, наоборот, узнав о случившемся, не терял ни секунды. К 1 июля вся русская армия одолела преграду и строила у переправы укрепления.

Атаковать рвы и валы, ощетинившиеся пушками, пошедшему на поправку Карлу, естественно, не хотелось. Но 7 июля он получил известие, что турки отказались от союза с ним, запретив и рвавшемуся в бой крымскому хану нападать на Россию. В Польше Лещинского и Крассау начали теснить к Померании. После этих сообщений стало понятно, что каждый день промедления уносит последние шансы шведов на победу. Поскольку царь явно в драку не спешил, король приказал готовить собственную диспозицию к наступлению.

Надеяться он мог лишь на превосходство в выучке своих солдат, поэтому казаков, не обученных сложным маневрам, в плане на бой даже не учитывали (только валахов послали «шуметь» в ложном направлении). Часть войск пришлось направить для блокады Полтавы и страховки тылов. Для главной операции у короля осталось всего 16 000 солдат-шведов (8200 пехоты и 7800 конницы). В предстоящем сражении скандинавы из-за нехватки пороха могли использовать лишь 4 пушки. Но главная беда шведов заключалась в том, что полноценно руководить боем Карл XII все еще не мог. Отсутствие его молниеносной хватки и четкого расчета явно прослеживаются с первой до последней минуты сражения, ставшего решающей ботвой всей войны.

* * *

БИТВА под Полтавой. 8 июля

Русские (Петр I) — 60 000 человек (без иррегулярных войск), 102 орудия.

Шведы (Карл XII) — 23 000 шведов, 1000 валахов, около 10 000 казаков Мазепы и Гордиенко, 39 орудий (по русским оценкам от 19000 до 37000 шведов, а вместе с союзниками до 48 000).

В 3 часа утра король с 16 000 солдат атаковал 10 выдвинутых вперед редутов, запиравших дорогу к главному лагерю царя. После 2-х часов боя, понеся серьезные потери, он все же прорвался на равнину перед основными укреплениями русских. Увидев, что шведов немного, Петр вывел из-за валов свою армию. Стиснутое болотами поле ограничило возможности кавалерии, поэтому результат предопределила схватка пехоты. Русские построились в две линии. Первая состояла из 24 батальонов (14 000 солдат, протяженность фронта 2150 метров), резервная — из 18 батальонов (10 000 солдат). Шведы встали в одну линию из 12 батальонов (5500 солдат, фронт 1450 метров). В 9 часов скандинавы пошли в атаку, прорвали первую линию русских, смяли левый фланг, захватили 12 пушек и поставили царя на грань краха. Но правое крыло Петра, где находилась гвардия, выдержало. После чего исход боя решили непрерывный огонь русской артиллерии (1471 выстрел из 102 стволов) и уязвимость шведских флангов, охваченных более длинным фронтом русских батальонов. К 10 часам все закончилось — шведы бежали, гонимые и истребляемые русской армией.

Потери:

Русские — 4636 солдат (1345 убито, 3291 ранено).

Шведы — 6900 убито, 2761 пленный, 4 орудия, 137 знамен и штандартов (по русским оценкам убито от 8000 до 13 281).

От полного уничтожения под Полтавой шведов спасло только то, что русские прекратили преследование, позволив остаткам противника (главным образом кавалерии, так как пехота в основном погибла) отойти к обозу, прийти в себя и начать спешное отступление из России. Петр, охваченный эйфорией «о зело превеликой и нечаемой виктории», сначала отметил победу и лишь к ночи вспомнил о погоне.

Перед бегущими скандинавами лежали три дороги, но две из них отпадали сразу. Ни вернуться в Польшу, ни добраться до Крыма войску Карла XII (отягощенному большим количеством раненых) русские бы не позволили. Оставалась надежда успеть уйти в турецкие пределы. Правда, в этом случае тоже требовалось найти способ форсировать широкий Днепр. Но выбора не было, и шведы бросились к Переволочне.

* * *

КАПИТУЛЯЦИЯ у Переволочны. 11 июля

Русские (Меншиков) — 9000 драгун (кроме того, казаки и калмыки), около 30 орудий.

Шведы (Карл XII) — примерно 15 000 солдат (вместе с 4000 раненых), 4800 нестроевых, 1650 женщин и детей, 6000 казаков, 31 пушка, 142 знамени и штандарта.

Деморализованная полтавским разгромом шведская армия застряла между Днепром и устьем Ворсклы. Не имея средств для переправы, она сдалась без боя преследовавшему ее конному корпусу русских. Лишь Мазепа с Карлом XII в сопровождении 1300 шведов и 2000 казаков перебрались на другой берег. Погоня в лице 6-тысячного отряда Волконского едва не достала и их. Но беглецы успели переправиться через Южный Буг под защиту султана.

В результате Полтавского разгрома и капитуляции у Переволочны силы Швеции южнее побережья Балтийского моря оказались подорваны. Еще одной столь же боеспособной армии малолюдная скандинавская страна с истощенной войной экономикой выставить не могла. Поэтому масштаб сражений на суше резко сократился. Только потому, что Россия на Балтике не имела сильного флота, и все участники антишведской коалиции думали лишь о собственных целях (в ущерб интересам союзников), война затянулась до 1721 г.

Напряжение, испытанное за последние годы, а также «метаморфозы» решающего боя не прошли для царя бесследно («Я от полтавской игрушки с лишком две недели был болен…»). Но, прийдя в себя, он сразу же начал закреплять победу на дипломатическом поле. Осенью в польском городе Торуне Петр встретился с Августом. Переговоры завершились 20 октября подписанием русско-саксонского военного союза. К еще большей выгоде стратегическую ситуацию изменил аналогичный договор с Данией, заключенный 22 октября. 40 линкоров и 10 фрегатов Копенгагена суммарной мощью 3471 орудие в корне меняли соотношение сил на морском театре Северной войны.

В то же время освободившаяся на Украине русская 100-тысячная армия двинулась в Польшу и Прибалтику. Лещинский, не имея сил для сопротивления (с запада на него перешли в наступление 14 000 саксонцев), в октябре бежал к шведской Померании, найдя временное убежище в Штеттине. Вся Речь Посполитая перешла под контроль союзников. В Прибалтике Петр I прежде всего хотел овладеть Ригой. Для ее осады направилась 40-тысячная армия Шереметева. Но так как двигаться ей пришлось по недавно разоренной территории, то к городу русские добрались только поздней осенью.

* * *

ОСАДА Риги. 7 ноября 1709 г. — 15 июля 1710 г.

Гарнизон (генерал-губернатор Штремберг) — по русским оценкам 11 000—18000 солдат и вооруженных жителей, 641 орудие.

Осаждающие (фельдмаршал Шереметев) — 40 000 солдат (не считая иррегулярных войск), более 100 орудий.

Рига того времени являлась сильной крепостью. Несмотря на многократные бомбардировки (первую 25 ноября начал сам царь), существенно повредить бастионы не удалось. Поэтому штурмов города не было. 21 мая к Риге доставили дополнительную осадную артиллерию, но 25мая в русской армии вспыхнула эпидемия чумы, унесшая за два месяца жизни 9800 солдат[45]. Это задержало новую бомбардировку, начавшуюся только 25 июня. Она продолжалась до 5 июля, после чего комендант города вступил в переговоры о сдаче. «Accord», подписанный 15 июля содержал 65 пунктов, позволяя гарнизону уйти к своим, а генерал-губернатору и прочим шведским чиновникам забрать как личное, так и государственное имущество, архив, библиотеку. Однако царь подписанных Шереметевым условий не выполнил и задержал шведов, как военнопленных.

Потери:

Шведы — убито и умерло от чумы несколько тысяч солдат, в плен попали 5132 (из них 2905 больных).

Русские — более 10 000 убитых и умерших от чумы.

ЗАВОЕВАНИЕ ПРИБАЛТИКИ

КАМПАНИЯ 1710 г. Пока Шереметев осаждал Ригу, Меншиков действовал в северо-восточных землях Речи Посполитой. В середине зимы он послал несколько полков в Польский коридор (выходящий к Балтике район Польши, разделявший Берлинскую и Кенигсбергскую территорию Пруссии) с задачей овладеть расположенной неподалеку от Гданьска крепостью Эльбинг.

* * *

ОСАДА Элъбинга. Январь — 8 февраля

Гарнизон (комендант неизвестен) — по русским оценкам 900 человек, 208 орудий.

Осаждающие (генерал-майор Ностиц) — несколько полков.

Штурм, в котором участвовало 3 полка пехоты, длился около трех часов. По приставным лестницам русские забрались на стены и ворвались в город[46].

Потери:

Шведы — по русским оценкам 72 человека убито.

Русские — 32 убитых.

Договоры членов воссозданного Северного союза предусматривали атаки на Швецию одновременно с разных сторон. Поэтому пока саксонцы с русскими действовали в южной и восточной Прибалтике, 17 000 датчан высадились на юге Скандинавского полуострова. Однако шведы, собрав последние резервы (20 000 солдат), в середине марта нанесли контрудар и в битве у города Хельсинборг разбили армию вторжения, заставив ее остатки эвакуироваться домой. Но победителям пришлось оставить для обороны берегов Датского пролива крупные силы, что помешало помочь резервами Риге или Финляндии, где русские войска также перешли в наступление. 27 марта войска Федора Апраксина (15 000 солдат, 13 орудий) вышли с острова Котлин и после 6-дневного перехода по льду Финского залива (160 километров) достигли побережья западнее Выборга, перерезав дороги из крепости.

* * *

ОСАДА Выборга. 2 апреля — 24 июня

Гарнизон (полковник Стиернстроле) — по русским оценкам 4—6 тысяч человек, 151 орудие.

Осаждающие (генерал-адмирал Апраксин) — 20 000 солдат, 298 пушек.

Войска Апраксина блокировали крепость. Вскоре к Выборгу сквозь еще не сошедший лед пробились корабли русского флота, доставившие 5000 солдат и 108 крупных, осадных пушек с соответствующими припасами. Бомбардировка крепости длилась с 12 до 17 июня. За это время в стене пробили брешь. Штурм отложили до прибытия царя, но 20 июня шведы запросили перемирия. 24 июня Выборг сдался на «accord». По его условиям гарнизон уходил «с пожитками и семействами, но без музыки, знамен и ружей». Однако после капитуляции Петр не сдержал слова и объявил 3880 шведов военнопленными.

Сразу же после занятия Выборга царь направил корпус под руководством генерал-майора Романа Брюса к противоположному берегу Карельского перешейка, с задачей овладеть располагавшейся там крепостью Кегсгольм.

* * *

ОСАДА Кегсгольма. Начало июля — 19 сентября

Гарнизон (комендант неизвестен) — несколько сотен солдат, 103 орудия.

Осаждающие (генерал Брюс) — несколько тысяч солдат.

Перейдя реку Вуоксу, русские осадили крепость. Поскольку город располагал не только фортификационными сооружениями, но и неплохими природными укреплениями, то его решили брать не штурмом, а измором. Потом все-таки подвезли осадную артиллерию и начали бомбардировку. В результате комендант согласился сдаться на «accord», с условием, что гарнизон может уйти с оружием и имуществом, но без знамен и музыки.

С завоеванием Выборга и Кегсгольма ушла в прошлое даже теоретическая угроза Петербургу. Шведы потеряли возможность с какой-либо стороны внезапно напасть на любимое детище Петра. Впрочем, и достаточных сил для такой операции скандинавы уже в любом случае собрать не могли.

Тем временем в Ливонии после взятия Риги, высвободившиеся русские войска разделились. Меньшая их часть направилась на запад от покоренной столицы Лифляндии, где стояла еще одна шведская крепость — Динамюнде. Остальные пошли на север к Пернау.

* * *

ОСАДА Динамюнде. 20 июля — 19 августа

Гарнизон (полковник Карл Адам Штакельберг) — по русским оценкам 1900 солдат, 226 орудий.

Осаждающие (генерал-майор Бук) — несколько полков.

Из перехваченного письма русским стало известно, что почти весь гарнизон (1200 человек) крепости умер от чумы. Та же участь постигла и половину пополнения (700 солдат), доставленного морем из Швеции. Видя, что город обложен хорошо, и помощи ждать бесполезно, комендант после нескольких дней бомбардировки вступил в переговоры о сдаче. После подписания «accord'a» гарнизон получил возможность уйти частью на остров Эзелъ, а частью в Ревель.

* * *

ОСАДА Пернау. 2—25 августа

Гарнизон (комендант неизвестен) — 1000 солдат, 201 орудие.

Осаждающие (генерал-лейтенант Бауэр) — несколько полков.

После эпидемии чумы в гарнизоне крепости насчитывалось только 120 здоровых солдат, поэтому серьезного сопротивления она не оказала. Комендант, выдержав для приличия несколько недель, попросил об «accord'e», который вскоре и был подписан. Оставшиеся в живых шведы покинули город с воинскими почестями.

Одновременно с осадой Пернау Бауэр отправил отряд для овладения островом Эзель. Он лежал рядом с побережьем Эстляндии и ограничивал с севера Рижский залив.

В южной части острова находилась одна из шведских военных баз — крепость Аренсбург.

* * *

ОСАДА Аренсбурга. Середина августа — 25 августа

Гарнизон (комендант неизвестен) — несколько сотен солдат, 70 орудий.

Осаждающие (командир неизвестен) — несколько полков.

Крепость была взята «без всякого сопротивления от неприятеля».

Дольше всего на Ливонском побережье Балтийского моря шведский флаг развевался над Ревелем. Когда зимой Ливония вновь превратилась в арену борьбы русских со шведами, население Эстляндии, помнившее разорительные походы Шереметева, начало искать в этом городе убежище. Вскоре там скопилось огромное количество людей. Но вода за его стены поступала из озера, расположенного вне кольца бастионов, поэтому из Нарвы послали русский отряд, перекрывший канал, по которому она текла. Это способствовало разгулу чумы, вспыхнувшей в Ревеле 22 августа. Вскоре на помощь передовым русским частям стали прибывать крупные соединения, высвободившиеся после падения лифляндских крепостей. Они прочной дугой обложили крепость с суши, приступив к осаде.

* * *

ОСАДА Ревеля. 26 августа — 10 октября

Гарнизон (полковник Паткуль) — по русским оценкам до 4500 человек, 241 орудие.

Русские (генерал-лейтенант Бауэр) — несколько полков.

Русские, не имея морского флота, не могли установить тесную блокаду города. И он с помощью шведских эскадр был способен обороняться бесконечно долго. Но проникшая за стены чума (из 50 000 жителей осталось только 3000) выступила царской союзницей. Скандинавские корабли с пополнением и припасами подходили к Ревелю, однако жители, опасавшиеся, что осада затянется, усугубив эпидемию, отказались пустить их в порт. К тому времени заболел комендант крепости, и шведы решили прекратить сопротивление. Старший по выслуге лет полковник подписал «accord», согласно которому русские заняли укрепления и разрешили шведским судам войти в порт, чтобы забрать оставшихся в живых солдат.

Ревель стал последней крепостью, взятой Петром в 1710 г. У союзников дела шли не столь блестяще. Фредерик Датский, после неудачной высадки на Скандинавский полуостров, больше не рисковал. А Август Саксонский занимался внутренними проблемами вновь обретенного польского королевства. К тому же русский царь отказался отдать ему отобранную у шведов Ливонию (как сговаривались в 1699 г.), что охладило союзнические устремления Августа. Впрочем, таково право сильного. И вообще, не все же мечты сбываются, что весьма наглядно подтверждает и ход событий следующего года.

ФИАСКО НА ПРУТЕ

Русская регулярная армия создавалась Петром для войны со шведами, но еще не закончив борьбу с европейцами, ей пришлось столкнуться и с совершенно иным неприятелем — турками, являвшимися наиболее мощной в то время вооруженной силой Азии.

Восточный театр боевых действий российских вооруженных сил отличался от западного по всем параметрам — размерами, географией, климатом. Но главная разница заключалась в характеристике войск оппонентов. Османская империя к началу XVIII в. уже миновала пик своего могущества, пришедшийся на XV—XVI столетия. И ослабление ее армии, связанное с социально-экономическим отставанием от европейцев, продолжало стремительно прогрессировать[47].

Но до начала петровской европеизации, Россия, представлявшая собой такую же косную «азиатскую пирамиду», серьезной угрозой для Турции не являлась. С известной долей упрощения можно сказать, что между ними существовал примерный военный паритет. Однако западнические, реформы Петра I резко увеличили мощь бывшей патриархальной Московии. В Стамбуле, естественно, не обрадовались появлению нового опасного соседа с энергично-агрессивной внешней политикой. Поэтому бежавший после Полтавы к султану Ахмеду III шведский король встретил благожелательный прием.

Тесное общение османов и шведов вполне могло обернуться их военным союзом против России. А серьезная борьба на два фронта для молодой армии Петра была явно не под силу. Недавно добытый сверхчеловеческим перенапряжением страны перелом в ходе Северной войны мог уйти из рук. В результате в Петербурге родился авантюрный план быстрого решения «турецкой» проблемы. 28 июля и 29 октября 1710 г. в Стамбул отправили категорические требования выслать Карла XII из турецких пределов. В противном случае обещалось, что Россия и Польша прибегнут к силе оружия. В ответ на ультиматум 1 декабря 1710 г. Ахмед III объявил России войну.

РУССКО-ТУРЕЦКАЯ ВОЙНА 1710-1713 гг.

Противник: Турция, Крымское ханство.

Союзники: Польша, Молдавия, Валахия, Сербия.

Эта война состоит всего лишь из одной кампании, поэтому в просторечии она чаще всего именуется Прутским походом, с которого большинство отечественных историков обычно и ведут отсчет ожесточенного двухвекового противостояния Петербурга и Стамбула.

На европейской арене созданная Петром I армия могла успешно действовать, лишь имея численное преимущество. Но в сравнении со шведами турки выглядели бледно. Боевые качества османских войск оставляли желать много лучшего. Если европейцы уже постоянно пользовались в сражениях искусством сложных построений и маневра, то азиаты на поле битвы оставались неуправляемой толпой, рассчитывая лишь на количественное превосходство. Вооружение мусульман также все больше утрачивало способность на равных конкурировать с западной техникой. Эти обстоятельства (вкупе с полтавской эйфорией) видимо и послужили причиной возникновения в российском стане шапкозакидательских настроений.

Хотя общая масса сил собранных для войны выглядела внушительно: 90 000 солдат регулярной армии, 80 000 казаков, 20 000 калмыков (союзники обещали выставить: поляки и валахи по 30 000 ополченцев, сербы — 20 000, молдаване — 10 000), сам поход оказался подготовленным из рук вон плохо. Не было организовано ни разведки, ни снабжения, ни взаимодействия с членами антитурецкого блока. План военных действий составлялся насколько смело, настолько и нереально.

Согласно ему предписывалось быстро перекинуть основную группировку регулярной армии из Прибалтики на юг, к Черному морю и там, соединившись с союзниками, молниеносно разгромить главные силы неприятеля, которые дополнительно предполагалось ослабить беспорядками в тылу — призвав к восстанию подвластные туркам православные балканские народы.

Кроме того, формировались еще 2 армии для действий на вспомогательных направлениях. Одна, под началом графа Апраксина (20 000 регулярных войск, 40 000 казаков, 20 000 калмыков), должна была идти на Крым. Другая, возглавляемая князем Голицыным (15 000 регулярных войск, 30 000 казаков), направлялась к Очакову. Но на покоренных турками территориях спровоцировать крупномасштабное восстание не удалось. Не получилось и быстрой переброски армии с Балтики на Черноморье.

Боевые действия начались в январе 1711 г. Крымский хан Девлет-Гирей двинулся в поход на Украину. Часть татар под бунчуком ханского брата Калги-Султана прорвалась к Умани, но там ее остановили и разбили казаки. Сам Девлет-Гирей, разорив земли вплоть до Харькова, хотел соединиться с Кубанской ордой и совместными силами взять Воронеж. В этом городе находилось Адмиралтейство — главная судостроительная база Азовского флота и одно из самых любимых детищ Петра. Однако калмыки отбили кубанцев, и хану пришлось отходить обратно к Крыму.

Передовые отряды главной русской армии подошли к союзной Молдавии со значительным опозданием (только в начале лета). А все ее силы численностью около 50 000 человек собрались в Яссах лишь 25 июня. Здесь Петр получил последние мирные предложения султана Ахмеда, не ожидавшего, очевидно, такой решительной реакции русского царя на свое бряцанье оружием. Однако военная машина Москвы уже работала на всю мощь, и османскую инициативу с ходу отвергли.

Но вскоре стратегическая ситуация для русских резко осложнилась. Прийти на помощь к следующему своему союзнику — Валахии — царские войска не успели. Опередившие русских турки забрали все припасы, заготовленные там для петровских войск, и по ее территории без помех вышли к Дунаю. Этим маневром оказались отрезанными от основного театра боевых действий и сербы.

Тем не менее, Петр I продолжал верить в успех. Из Ясс он отправил к Браилову кавалерийский корпус (около 10 000 солдат) с приказом отбить у турок расположенные там склады. Туда же, но другой дорогой, с максимально возможной скоростью двинулась во главе с самим царем и русская пехота. Однако 18 июля она неожиданно наткнулась на главные силы османской армии, которые на следующий день перерезали ее коммуникации с кавалерией. Корпус Петра I оказался в ловушке, без припасов и надежды на деблокаду извне. Ситуация сложилась даже более отчаянная, чем у Карла XII после Полтавы под Переволочной, откуда шведский король хотя бы имел возможность бежать.

* * *

СРАЖЕНИЕ у Станилешти. 19—20 июля

Христиане (Петр I) — 45 000 солдат (38 000 русских, 7000 молдаван), 122 орудия.

Мусульмане (великий визирь Балтаджи Мехмет-паша) — около 130000 человек (97 619 турок и примерно 30000 татар), 407 орудий (по русской оценке 270 000 человек).

Корпус Петра, растянувшийся на марше, был атакован противником утром 19 июля. Только к вечеру следующего дня, с трудом отразив атаки, но, потеряв обоз с последними запасами, царь сумел собрать все силы воедино и окопаться. Однако ситуация складывалась критическая. Окруженное со всех сторон и утомленное 48-часовым боем войско находилось среди простиравшейся на сотни километров выжженной солнцем степи и непрерывно обстреливалось с близлежащих высот. 21 июля русские обратились к неприятелю с просьбой прекратить огонь и вступить в переговоры, которые на следующий день закончились мирным соглашением.

Потери:

Христиане — более 5000 человек (из них русских 4800).

Мусульмане — по русским оценкам от 7000 до 9000 человек (данные противника неизвестны).

Только выдающийся дипломатический талант барона Шафирова, сумевшего во время переговоров блестяще сыграть на разногласиях между турецким великим визирем, крымским ханом и королем шведов, спас русского самодержца от плена. Петр в инструкциях Шафирову в обмен на мир и свободный уход в Россию разрешил соглашаться на все требования османов, а шведам отдать обратно все завоеванные области с «исконно российским» районом Пскова в придачу: «…ставь с ними на все, чего похотят, кроме рабства…»

Хотя турок и удалось уговорить не вмешиваться в шведско-русский конфликт, за это их пришлось удовлетворить по максимуму. Подписанный 23 июля Прутский мирный трактат обязывал Россию вернуть Азов и все земли, завоеванные Петром в конце XVII в., вывести войска из Польши, перестать вмешиваться в ее дела, не покровительствовать донским и запорожским казакам. Россия лишалась права морской торговли с Турцией и разрешения постоянно держать посла в Стамбуле, а также обещала пропустить через свои земли в Швецию Карла XII. Для гарантии выполнения условий мира в заложниках у турок оставались несколько знатных петровских вельмож. Бывшие союзники на Балканах отдавались в полную власть султана.

Потери российской армии за 1711 г. в боевых действиях против Турции и Крымского ханства точно неизвестны. Есть лишь одна официальная цифра, гласящая, что войска в Прутском походе за конец июня и июль потеряли убитыми, а также умершими от жары, жажды, недостатка продовольствия и болезней 27 285 человек.

Петр пытался потом затянуть выполнение условий Прутского договора, однако в конце концов вынужден был уступить. Окончательно отношения между Стамбулом и Москвой урегулировал Адрианопольский мирный договор, подписанный 24 июня 1713 г. Османам вернули Азов с прилегающими территориями. С таким трудом созданный Петром первый морской флот страны утратил свою арену, а его корабли сгнили, став на вечную стоянку в русле Дона. Потерянной оказалась и вся система крепостей Азовского побережья. В результате 15-летние титанические усилия России на Черноморье пошли прахом.

ПОХОД В ЕВРОПУ

КАМПАНИЯ 1711 г. С началом русско-турецкого конфликта Северная война замерла. Главные силы петровской армии ушли на юг, а союзники, не имея каждый по отдельности подавляющего численного преимущества над шведами, активность проявлять не хотели. Только после того как царь заключил с султаном перемирие и начал возвращать свои полки на север, антишведская коалиция ожила.

В августе датская армия численностью 27 000 солдат вторглась в шведскую Померанию, частью сил осадила Висмар и подошла к Штральзунду (им противостояло 18 000 шведов). Одновременно туда же направились и войска Августа (10 000 саксонцев и 6000 русских). Однако удача не сопутствовала союзникам. Буря повредила датские корабли, пытавшиеся доставить осадную артиллерию. Пока они ремонтировались, шведы сумели перебросить в гарнизоны померанских крепостей 6-тысячное подкрепление. От Штральзунда пришлось отойти. Только под самый конец года 12 декабря боевое счастье улыбнулось союзникам. Датчане сумели выманить из Висмара неприятельский отряд (2000 солдат), который окружили и уничтожили.

В Финляндии русская армия вела себя пассивно, поэтому шведам не пришлось разрываться между несколькими фронтами. А прутская «конфузия» Петра I вселила в их души определенные надежды, весьма ощутимо поколебав тот авторитет, что был завоеван под Полтавой. Несколько скрашивало общий неудачный для России военный итог года окончательное подавление башкирского восстания.

КАМПАНИЯ 1712 г. К концу зимы силы русской армии распределялись следующим образом. Поскольку отношения с Турцией все еще внушали серьезные опасения, на Украине оставалось несколько корпусов (80 000 человек) под общим началом фельдмаршала Шереметева. В районе Петербурга, где по традиции командовал генерал-адмирал Апраксин, сосредотачивалось не менее 30 000 солдат. Здесь, исправляя прошлогоднюю ошибку, планировалось предпринять наступление в глубину Финляндии. Одновременно предполагалось развернуть активные действия в Померании, куда стягивались лучшие полки (50 000 солдат). Руководить ими поручалось Меншикову.

По замыслу Петра I туда перемещался главный театр войны. В самое ближайшее время намечалось завершить полный разгром Карла XII, так как 50000 русских, 27 000 датчан и 10 000 саксонцев противостояло всего 22 000 шведов. Царь также рассчитывал привлечь в ряды коалиции Пруссию и Ганновер, соблазняя их дележкой шведских провинций. Однако на деле все вышло сложнее. Каждый из союзников хотел отобрать у Стокгольма в первую очередь свою долю. В спорах шло время, а война продолжалась.

Тем временем генерал-адмирал Апраксин в Ингерманландии попытался осуществить запланированное наступление. Но он тоже затянул подготовку, выступив из Выборга с 18 143 солдатами только 26 августа. Ему противостоял корпус генерал-лейтенанта Любеккера, численностью по русским оценкам от 7500 до 12 000 человек. Шведы отошли до реки Кюммени (примерно 100 километров на запад от Выборга), по руслу которой заняли оборону. Апраксин атаковать этот рубеж не решился и к октябрю отошел обратно.

А в Европе союзники продолжали склоки. Петр долго не хотел возобновлять осаду Штральзунда — ключа к Померании, где засела основная часть шведов, — считая более выгодным для себя занять Штеттин. В конце концов вроде бы компромисс нашли. С обиженным за Ливонию Августом договорились, отдав ему город Эльбинг, из которого, наконец, вывели русский гарнизон. После чего союзное войско зашевелилось — датчане осадили Висмар, Штаде, Бремен и Верден, русско-саксонско-польский корпус обложил Штральзунд, а основная часть петровской армии подступила к Штеттину.

Сам Петр приехал к действующей армии в Германию летом, но даже личным присутствием не мог устранить всех неувязок. Датчане задержали обещанную русским осадную артиллерию, так как не смогли быстро взять ни Бремен, ни Верден. Поэтому Меншикову пришлось отойти от Штеттина и ограничиться пассивной блокадой Штральзунда. План десанта на остров Рюген, откуда контролировались морские подступы к Померании, воплотить в жизнь тоже не успели. Шведский генерал Стенбок упредил, высадив туда 24 сентября 12 000 солдат.

9 октября царь уехал лечиться на воды в Карлсбад, а через несколько дней шведы форсировали пролив, отделяющий Рюген от Штральзунда и соединились с его гарнизоном. Оставив в крепости 2000 солдат, Стенбок сформировал 18-тысячную полевую армию, перешел с ней в наступление и, пробив блокаду Штральзунда, вырвался на стратегический простор северной Германии.

Выскочив из Померании, шведы вторглись в Мекленбург, заняли 14 ноября город Росток и вынудили датчан (успевших, правда, к тому времени уже овладеть Штаде, Бременом и Верденом), снять осаду с Висмара. 20 декабря Стенбок снова одержал победу. В сражении у Гадебуша ему удалось нанести поражение объединенной саксонско-датской армии и прорваться в герцогство Гольштейн, выйдя на границу Дании. На этой минорной ноте завершился еще один год Северной войны (по определению Петра: «Кампания пропала даром»).

ОПЕРАЦИИ В ФИНЛЯНДИИ

КАМПАНИЯ 1713 г. Меншиков, пришедший в себя после неожиданного удара под Штральзундом, двинул было свою померанскую армию в Мекленбург, но, узнав о победе Стенбока у Гадебуша, в растерянности остановился. Только экстренный приезд царя вывел его из замешательства. Увидев, насколько опасно для коалиции развиваются события, датчане с саксонцами тоже начали стягивать все силы на новый театр боевых действий.

Однако необходимых подкреплений из Стокгольма Стенбок не получил[48]. Поэтому ему под напором громадного численного превосходства противника пришлось искать убежища сначала между дамбами и каналами у Фридрихштадта. А после того как союзники под руководством Петра 11 февраля форсировали водные барьеры, шведы ушли по единственно оставшемуся у них пути на запад Ютландии к побережью Северного моря, где находилась крепость-порт Тенинген. В ней Стенбок и заперся в ожидании помощи из метрополии.

* * *

ОСАДА Тенингена. 14 марта — 15 мая

Гарнизон: (генерал Стенбок) — 17 000 солдат, 19 орудий.

Осаждающие: (Фредерик IV) — 46000 солдат (в том числе 24 000 русских), датский корпус осадной артиллерии.

Загнав противника в угол, Петр I уехал в Петербург готовить наступление в Финляндии. Вместо него командовать русскими войсками в северной Германии остался Меншиков. В блокированной и с суши и с моря крепости вскоре начался голод[49]. За два месяца осады гарнизон потерял умершими от голода и болезней 3000 солдат. В конце концов, шведы капитулировали. В плен сдалось 11134 здоровых и 2884 больных человека. Погибла последняя шведская полевая армия.

После капитуляции Тенингена Меншиков с русскими войсками вернулся в Померанию, где соединился с частью сил Августа и занялся подготовкой десанта на остров Рюген. 15 июля 17-тысячный русско-саксонский корпус успешно осуществил эту операцию, практически не встретив сопротивления. Затем наступила очередь Штеттина.

* * *

ОСАДА Штеттина. 22 июля — 2 октября

Гарнизон (граф Мейерфельт) — 4200 солдат, количество орудий неизвестно (по русским оценкам 5000 солдат и 4000 ополченцев).

Осаждающие (Меншиков) — 24 000 русских солдат, саксонский корпус осадной артиллерии — 102 орудия.

Хронические разногласия между союзниками затянули осаду крепости. Русские блокировали город, но свыше двух месяцев ожидали подвоза саксонской артиллерии. Бомбардировка началась 1 октября. На следующий день город запылал, и гарнизон, попросив перемирия, подписал «accord». Согласно ему шведы имели возможность покинуть крепость (ушло свыше 2000 солдат во главе с комендантом, 1873 остались и вступили на голштинскую службу). Сам Штеттин отдали прусскому королю с целью вовлечения его в антишведскую коалицию.

С падением Штеттина активная работа большей части русской экспедиционной армии в Германии закончилась. Шведы заключили с прусским королем «секвестрационный» договор, формально передав ему управление над еще остававшимися в их руках Висмаром и Штральзундом. Война там на время замерла. Меншиков получил от царя приказ оставить в Померании 6-тысячный корпус, а все другие полки, в которых после двух кампаний сохранилось только 26 000 человек, увести обратно в Россию.

Пока основное внимание неприятеля было приковано к западноевропейскому театру боевых действий, Петр I решил сосредоточиться на завоевании Финляндии. С этой целью он, проанализировав прошлогоднюю неудачу Апраксина, приказал сменить тактику — не атаковать в лоб, а построить за зиму как можно больше небольших гребных судов, чтобы при встрече с сильной обороной сажать на них войска и перебрасывать вдоль побережья в тыл противнику. Кроме того, группировку вокруг Петербурга значительно усилили, увеличив ее до 65 000 солдат.

Все приготовления завершили без опозданий к концу весны. 13 мая огромный гребной флот с целой десантной армией на борту (18 000 солдат) отошел от берега острова Котлин. Параллельно ему по северному побережью Финского залива из Выборга двинулось еще одно войско. Хотя в этих боевых действиях принимал участие сам царь, официально общее руководство операцией вновь осуществлял генерал-адмирал Апраксин. На этот раз все сложилось удачно.

Несколько тысяч шведских солдат корпуса генерала Любеккера (по русским оценкам до 15 000) физически не могли прикрыть все южное побережье Финляндии. Стоило им занять сильную позицию, как русские по воде обходили ее, вынуждая шведов уходить вглубь страны, куда, бросая имущество, спешно бежали и мирные жители[50].

Вошедший в залив шведский флот тоже оказался не в состоянии что-либо сделать. Его крупные корабли с большой осадкой не рисковали подходить к берегу, где по мелководью сновали плоскодонные русские галеры. Поэтому Апраксин планомерно шел вперед. 25 мая он взял Борго, 26 июля — Гельсингфорс, 8 сентября — Або, после чего весь северный берег Финского залива перешел под русский контроль.

Но предстояло еще вытеснить противника из внутренних районов южной Финляндии. Новый шведский командующий генерал Армфельд собрал все свои скромные силы и отвел их к административному центру края — городку Тавастехусу, где занял выгодные позиции на узкой перемычке между озерами Малласвеси и Пялкиневеси, по берегу соединяющей их речки. Это место позволяло не только удачно прикрыть центральную Финляндию, но и совершать неожиданные набеги к утраченному побережью залива, поэтому Апраксин приложил максимум усилий, чтобы выбить оттуда неприятеля.

* * *

БОЙ у Пялкине. 17 октября

Русские (генерал-адмирал Апраксин) — 16 000 солдат, несколько десятков орудий.

Шведы (генерал-майор Армфельд) — 5900 солдат (по русским оценкам 7000 солдат, 8 пушек).

Видя, что атака перешейка в лоб бессмысленна, Апраксин применил только что освоенную на море тактику. Утром в густой туман он посадил на плоты 6000 человек и отправил их через озеро Малласвеси в тыл Армфельду, а сам с 10 000 солдат предпринял отвлекающую лобовую атаку. Шведы, приученные опытом прошлых столетий к тому, что русские безынициативны и неповоротливы, не ожидали подобного маневра. В результате внезапный удар с тыла и полное поражение. Этот бой стал одним из первых ярких свидетельств того, что русская армия начала усваивать передовые европейские принципы военного искусства, перестав полагаться только на количество людей.

Потери:

Русские — 673 человека (118 убито, 555 ранено).

Шведы — по русским оценкам 815 человек (582 убито, 233 взято в плен), 8 пушек, 8 знамен.

Поражение под Пялкине вынудило шведов отступить к городу-порту Васа, расположенному в центральной части восточного побережья Ботнического залива. Все гражданские чиновники, архив и государственная библиотека провинции были эвакуированы в Стокгольм. Бежало множество мирных жителей.

КАМПАНИЯ 1714 г. После подписания окончательного мира с турками и перенесения основных военных усилий России с германского театра на финский произошла стратегическая перегруппировка русской армии. В Западной Европе осталось менее 10 000 человек, у Шереметева на Украине — 37 500. В Ливонии и Финляндии к концу зимы собралось около 100 000 душ всех видов войск.

Шведский корпус генерала Армфельда в Финляндии был невелик (по русским оценкам 8000 солдат, не считая малоценных в боевом отношении 4—6 тысяч вооруженных жителей). Оттесненный к порту Васа, он не представлял особой угрозы, но Петр I, желая полностью овладеть страной Суоми, приказал отогнать его за Ботнический залив: «… оного выгнать с берега через море. То б зело изрядно. Буде же с берегу сбить невозможно, то загнать от Вазы к Торну…»

Исполнять директиву царя поручалось зимовавшему севернее Або корпусу генерала Михаила Голицына численностью 15 000 солдат. Будущий фельдмаршал в конце февраля с частью своего войска быстрым маршем направился к Васа. Армфельд, узнав, что силы русских не так уж велики, вышел навстречу, которая состоялась близ деревни Лаппола.

* * *

БОЙ у Лаппола. 2 марта

Русские (генерал Голицын) — 8745 солдат, 3000 казаков, 9 пушек.

Шведы (генерал Армфельд) — 4580 солдат, 1196 ополченцев, 8 орудий.

Упорный бой длился три часа, русские по бездорожью предприняли обход шведских позиций, но те заметили этот маневр и успели перестроиться. Атака пехоты Армфельда поколебала войска Голицына, но русская артиллерия спасла положение, нанеся противнику большие потери и заставив остановиться. Восстановив порядок, русские атаковали шведские фланги и сделали новый обход, на этот раз успешный. Удар с тыла решил исход дела.

Потери:

Русские — 1468 солдат (421 убито, 1047ранено).

Шведы — около 2000 человек (по русским оценкам 5133 убитыми и ранеными, 534 пленных, 8 орудий, 20 знамен).

После Лапполы Армфельда, правда, не удалось отогнать к Торнио, как требовал Петр, но километров на 200 севернее (почти до Улеаборга) его все-таки оттеснили. Чтобы окончательно закрепиться, в южной и центральной Финляндии, требовалось еще овладеть Нейшлотом — единственной крепостью, прикрывавшей район, расположенный в ста километрах северо-западнее Ладожского озера. С этой целью в Выборге сформировали специальный корпус, выступивший в поход в середине июня.

* * *

ОСАДА Нейшлота. 30 июня — 9 августа

Гарнизон (комендант неизвестен) — 561 солдат, 31 орудие.

Осаждающие (полковник Шувалов) — 3000 солдат, 30 осадных пушек.

Крепость, стоявшую на берегу озера Сайма, блокировали не только с суши, но и с воды, использовав речную флотилию. Весь июль русские строили батареи и рыли траншеи для скрытного подхода на случай штурма. 4 августа начали бомбардировку. Комендант на пятый день обстрела вступил в переговоры и сдался на «accord». В итоге гарнизон ушел, оставив 13 пушек.

Таким образом, практически все территории шведских провинций, расположенных восточнее Балтийского моря, попали в руки русских. Начиная в 1713 г. операцию по захвату Финляндии, Петр рассчитывал, что ее потеря, ударив по экономике скандинавов, заставит их искать выходов из войны («…сия провинция суть титька Швеции, ибо не только мяса и проче, но и дрова оттоль…»).

Однако Карл XII не желал сдаваться. Чтобы принудить его к миру, требовалось вторгнуться на Скандинавский полуостров. Но по суше, вокруг Ботнического залива, в ту эпоху армия пройти не могла — слишком труднодоступная, неосвоенная местность, чрезвычайно удаленная от всех баз. Путь в Швецию лежал только через воды Балтики. А на море, где не было датчан, хозяйничал шведский флот.

Петровские галеры, прикрываясь прибрежными мелями, лишь поддерживали связь между портами восточного берега, но бороться с линкорами и фрегатами противника за господство над открытым морем не могли. Русский же парусный флот солидно выглядел только на бумаге, а на самом деле являлся просто скопищем необученных людей, кораблей и пушек. Для того чтобы он, как и армия, превратился в реальную силу, нужны были годы напряженной работы. Поэтому Петр I вновь обратился к Западной Европе за помощью.

РАЗВАЛ КОАЛИЦИИ

КАМПАНИИ 1715-1718 гг. В этот момент Северная война на германском побережье Балтики получила дополнительный импульс — туда после многолетнего пребывания в Турции вернулся Карл XII. Он не сумел вторично склонить султана к войне с Россией и, испортив, в конце концов, отношения с турками, поспешил домой.

К тому же кардинально изменилась геополитическая ситуация к этому времени. Окончилась война за испанское наследство (1701-1714 гг.), потрясшая Западную Европу и ее колонии. Этот глобальный конфликт совершенно затмил в глазах остального мира Северную войну, отодвинув ее в разряд регионального противостояния. Но, прекратив выяснять отношения между собой, великие европейские державы получили возможность вмешаться в борьбу прибалтийских стран, как дипломатическими, так и чисто силовыми инструментами, что, разумеется, отразилось на дальнейшем ходе событий.

Карл XII, прибыв в Штральзунд 3 декабря 1714 г., первым делом разорвал недавнее соглашение с Пруссией о передаче ей прав управления в шведской Померании, что окончательно толкнуло прусского короля Фридриха Вильгельма I в ряды антишведского союза. Летом 1715 г. датско-прусско-саксонская армия осадила Штральзунд. Он пал спустя 6 месяцев. А 22 апреля 1716 г. капитулировал Висмар — последний опорный пункт скандинавов на континенте.

Кроме того, Карл XII испортил отношения и с ганноверским курфюрстом, которым по совместительству являлся английский король Георг I. Ганновер также пополнил коалицию шведских врагов, а Англия и Голландия отправили в Балтийское море для защиты своей морской торговли от шведов военные эскадры. 4 июля 1715 г. они бросили якоря в Ревеле, приведя в Россию очередной караван купеческих судов.

В следующем 1716 г. хлопоты Петра I по организации десанта на Скандинавский полуостров увенчались успехом. Был создан и передан под его начало объединенный англо-датско-голландско-русский флот. Датский король в качестве транспортов для переброски десанта зафрахтовал все свои купеческие корабли. В результате к вторжению в Швецию готовилась огромная, никогда дотоле невиданная Балтикой армада — около 100 боевых судов, более 400 транспортов и 51 000 солдат (29 000 русских и 22 000 датских).

Карл XII сумел собрать для противодействия десанту 22 000 человек регулярной армии и несколько тысяч ополченцев. Частью разместив их в предполагавшемся к высадке районе, с другой половиной он вторгся в датскую Норвегию. Фредерик IV был вынужден срочно изъять свои корабли из состава флота вторжения и отправить их к западному побережью Скандинавии.

Вернулись датчане лишь после отступления шведов, в августе, поэтому дату начала операции пришлось перенести на 21 сентября. Однако всего за 4 дня до старта, когда войска уже грузились на транспорты, Петр I вдруг заявил, что благоприятное время года уже упущено, а зимой он не хочет губить свои полки в чужой стране — дело нужно переносить на следующее лето. Грянул международный скандал — у всех участников пропали огромные средства, затраченные на подготовку. С этого момента антишведская коалиция начала разваливаться.

В 1717 г. боевые действия также не активизировались. Русские войска окончательно покинули Данию и северную Германию. В одиночку же десантироваться в Скандинавию из Финляндии и Ливонии царь не решился. Хотя Швеция к этой поре уже настолько истощилась, что даже непреклонный Карл XII пошел на мирные переговоры с Россией (Петр издал манифест на сей счет 26 декабря).

Переговоры начались 21 мая и по месту проведения получили название Аландского конгресса. Дебаты шли трудно, но надежда на их успешное завершение сохранялась. Однако тут в ход войны опять вмешался случай. В сентябре 1718 г. Карл XII предпринял новый поход в Норвегию, где во время осады крепости Фредриксхалль 11 декабря его убило шальной пулей.

ПОСЛЕДНИЕ ЗАЛПЫ

КАМПАНИИ 1719-1721 гг. После смерти Карла XII корона перешла к его младшей сестре Ульрике-Элеоноре, которой в 1720 г. наследовал нединастический король Фридрих I Гессенский. Новые правители Швеции, видя, что еще формально воюющая против них коалиция «дышит на ладан», решили ускорить ее развал дипломатическим путем и таким образом смягчить для себя условия выхода из войны. Основную ставку они сделали на Англию.

Туманному Альбиону уже давно надоела пороховая гарь над Балтикой, которая мешала получать дивиденды от торговли со всеми странами региона. Наиболее выгодным партнером представлялась Россия, но ее царь явно и далее не предполагал умерять свой политический «аппетит». Поэтому Британия, сочтя, что некоторый противовес усилившемуся Петербургу не помешает, обещала шведам поддержку. На дипломатическом фронте гарантии «владычицы морей» не разошлись с делом. Члены Северного союза под давлением «островитян» один за другим прислали в Стокгольм представителей для заключения мирных договоров.

Видя, что плоды так дорого купленной победы могут ускользнуть, и надеясь, что его все еще не очень умелый флот сумеет числом подавить уменьшившиеся[51] в несколько раз шведские эскадры, Петр I приказал готовить десанты к высадке в Скандинавии.

К концу весны 1719 г. главные силы русской армии в составе 2 гвардейских, 5 гренадерских, 35 пехотных и 33 драгунских полков общей численностью 106 278 солдат сконцентрировались в Ливонии и Финляндии. Из этих подразделений сформировали первую 26-тысячную волну, которую должны были перевезти свыше 230 гребных судов. Прикрыть высадку могли до 40 крупных парусных боевых кораблей (10 711 матросов, 1672 орудия).

Швеция располагала по русским оценкам от 17 000 до 24 000 солдат, сосредоточенных главным образом в районе Стокгольма. Поддержать свои сухопутные силы могли менее 20 кораблей (600—700 орудий), поставленных в гаванях крупных городов в качестве плавучих фортов.

К концу весны все ждали лишь сигнала, однако минули май и июнь, а Петр, помня о позиции Англии, все медлил с операцией. В первых числах июля в Балтийское море вошла британская эскадра (14 кораблей, 700 орудий), начавшая демонстрировать дружелюбие к Швеции, но в то же время явно избегавшая открытого столкновения с русскими. Официальная цель визита англичан в Балтику — посредничество к примирению воюющих. Однако, убедившись, что противнику оказывается лишь моральная поддержка, Петр 23 июля приказал выступать.

Весь следующий месяц петровские галеры, разбившись на отряды, шныряли вдоль шведского берега, высаживая на него тысячи солдат, которые, почти не встречая сопротивления, крушили и опустошали приморские деревни, маленькие городки, мануфактуры и металлургические заводы. Русские отряды пытались даже прорваться к Стокгольму, но, встретив серьезный отпор, сразу же отступили.

К концу августа Петр приказал заканчивать набеговые операции, и 1 сентября корабли с десантниками вернулись в свои базы на восточном побережье Балтийского моря. Все-таки, пока рядом находилась британская эскадра, царь не рискнул бросить через «большую воду» главные силы армии. Задача победного окончания войны вновь отодвигалась в неопределенное будущее.

Еще осторожнее он повел себя в 1720 г., после того как Англия и Швеция 1 февраля подписали между собой союзный договор. Правда, в середине мая русские галеры совершили рейд через Ботнический залив, перекинув к Умео 6120 солдат и 162 казака, которые разорили округу, но сразу же вернулись обратно.

А 23 мая в Балтику, уже в качестве шведского союзника, опять вошел британский флот. Хотя англичане вновь не сделали по русским ни одного выстрела, а их купцы продолжали вовсю торговать с Петербургом, больше до конца года набегов на Скандинавское побережье Петр не предпринял.

Тем не менее, к осени всем стало окончательно ясно, что англичане и дальше будут ограничиваться демонстрациями, так как воевать вопреки своим коммерческим интересам не собираются. Поэтому 20 августа 1720 г., когда в Стокгольм прибыл русский уполномоченный с официальным поздравлением вступления нового короля Фридриха I на престол, Северная война по существу закончилась — шведы заявили о желании начать мирные переговоры.

Но, конечно, полной уверенности в окончании 20-летнего противоборства ни у кого не было. Тем более что на мирный конгресс в финский город Ништадт шведские послы прибыли только 5 мая 1721 г. И Петр I как обычно всю зиму готовил армию и флот к предстоящей кампании. Этот труд не пропал даром.

В период переговоров для большей убедительности аргументов русских дипломатов несколько десятков галер с десантом (5000 пехотинцев и 400 казаков) с 14 мая по 28 июня совершили рейд вдоль шведского побережья Ботнического залива (от Евле до Питео), разрушая и сжигая все, что могло представлять военный интерес[52]. Сопротивления им практически никто не оказал.

Однако после этой демонстрации в Ништадте продолжали спорить. Тогда Петр 10 августа приказал всему составу галерного флота с полным десантом идти к Аландским островам, где быть в готовности к крупномасштабным высадкам на шведскую территорию. Этот поход-угроза и стал завершающим аккордом Северной войны. 10 сентября Россия и Швеция заключили «вечный, истинный и нерушимый мир на земле и воде».

По его условиям Россия не только вновь обрела «Водскую пятину» — бывшую колонию Великого Новгорода (Ингрию и Карельский перешеек), но и присоединила всю Ливонию (Лифляндию и Эстляндию) с Моонзундским архипелагом и островами Финского залива, а также небольшую область Финляндии с Выборгом. Это более чем в два раза превысило утерянное Московией наследство новгородцев, необходимостью вернуть которое отечественная историография обычно объясняет мотивы нападения на Швецию в 1700 г.

Оккупированные русской армией в ходе войны территории страны Суоми возвращались Стокгольму. За Ливонию и Моонзунд Россия секретным артикулом обязывалась выплатить 2 миллиона рейхсталлеров (1,5 миллиона рублей), причем только полновесной серебряной монетой в срок с февраля 1722 г. по сентябрь 1724-го. Шведы также получали право беспошлинного вывоза русского хлеба на 50 000 рублей в год и на 100 000 товаров, ассортимент коих скандинавы определяли сами. Кроме того, статьи договора обговаривали возвращение всех военнопленных, амнистию укрывшимся у противника дезертирам и предателям (за исключением украинцев, которых царь простить отказался), и прочие, обычные в подобных случаях вещи.

НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ

Ко всему вышеизложенному необходимо добавить, что 1,5 миллиона рублей долга за присоединение новой территории Россия вовремя отдать не смогла. Победители, хотя, конечно, и не до такой степени, как бедные ресурсами шведы, оказались почти разорены войной[53]. Поэтому «Ливонская контрибуция» камнем на шее повисла у страны.

Из-за нее в 1723 г. Петр был вынужден до минимума урезать жалованье всем, кроме иностранных специалистов (и до этого получавших, кстати, в два раза больше любого русского на той же работе), а жалование чиновникам так и вообще пришлось выдать неходовыми товарами. Лишь 9 марта 1727 г. шведский король передал русскому послу расписку о принятии всех причитающихся денег. Впрочем, в России звонкие фанфары воинской славы всегда ценились выше скучных финансовых подсчетов. И потому эта информация почти всегда остается за рамками работ отечественных историков.

И еще об одной цене, тоже обделяемой вниманием российской историографии — о стоимости войны в человеческих жизнях. Шведы, как принято у все подсчитывающих и учитывающих европейцев, называют сравнительно точную цифру потерь своей армии — 150 000 убитых, умерших, раненых и попавших в плен солдат (на всех театрах боевых действий, в сражениях со всеми членами Северного союза). Принимая во внимание, что из плена домой вернулись далеко не все (из России, например, не более 5000 человек), цифра безвозвратной убыли шведских полков составит порядка 80 000 человек, из которых примерно три четверти можно отнести на счет российских войск.

Русская армия вместе с иррегулярными частями по оценкам дореволюционных отечественных историков потеряла убитыми и умершими примерно 300 000 человек[54]. Какое количество из них приходится на регулярную армию, а сколько на долю иррегулярных войск, точно неизвестно.

Впрочем, приблизительно величину этой цифры может сам легко определить каждый читатель. По официальной статистике в России с 1699 по 1721 гг. по всем системам набора на военную службу попало примерно 500 000 человек. К концу войны (служили тогда пожизненно) регулярная армия и флот насчитывали около 220 000. Зная это, вычислить потери не составляет труда.

Правда, от полученных 280 000 необходимо отнять демобилизованных инвалидов. Их число неизвестно, но, учитывая примитивность медицины того времени, можно с уверенность сказать, что таковых оставалось немного — большинство тяжелораненых и серьезно больных уходило в мир иной.

Объективность требует учесть еще и дезертиров. Их общее количество тоже неизвестно, однако, по всей видимости, бежали из армии многие. Например, элитный Бутырский полк за 10 лет — с 1712 по 1721 гг. — по этой причине лишился 361 человека.

Принимая во внимание упомянутые оговорки, можно с большой долей вероятности утверждать, что за годы Северной войны священники регулярной русской армии и флота отпели не меньше 250 000 душ. Сколько похоронили иррегулярные формирования (в них на конец 1721 г. насчитывалось 125 000 казаков, татар, башкир и калмыков), трудно сказать даже приблизительно, но цифра в 50 000 не выглядит невероятной.

Подводя итог боевым действиям русской армии в Северной войне, нельзя не подчеркнуть, что лишь гений Петра Великого обеспечил победу над шведами. Только благодаря его энергии и воле были созданы регулярные вооруженные силы. Старое московское войско в такой ситуации не спасли бы ни подавляющее численное преимущество, ни длительная передышка после нарвской «конфузии». Величие царя-реформатора состоит не только в том, что он осознал необходимость перемен и выбрал в качестве образца для подражания европейскую модель развития. Первый русский император сумел еще и совершить многое из задуманного. Вопреки традициям и ментальности подданных, хоть частично, но приобщил-таки страну к цивилизованному миру, создав мощную инерцию дальнейшего движения в правильном направлении. Петр по сей день остается единственным государственным деятелем России, которому удалось провести успешную военную реформу, заложив фундамент боеспособности национальных вооруженных сил на целых полтора столетия вперед.

Объективность требует отдать дань и незаменимой роли иностранных специалистов в создании регулярного русского войска. Конечно, «звезды» первой величины[55]не имели стимулов связывать свою судьбу с забытой богом Московией. Поэтому царские вербовщики соблазняли высокими заработками в лучшем случае неприметных середнячков. Тем не менее, только благодаря заимствованным у них знаниям и, самое главное, образу жизни, Петру удалось превратить свою патриархально-неподъемную вотчину в полуфабрикат Российской империи.

В конце XVII в. был лишь начат долгий процесс модернизации «Святой Руси». Даже в 1729 г. из 71 генерала царской армии 41 являлся зарубежным «военспецом». В свете чего говорить о достижении качественного паритета с вооруженными силами европейских лидеров тех лет, естественно, не приходится. Как бы это ни было неприятно для патриотически настроенных россиян, нужно признать, что победа в Северной войне добывалась не посредством профессионализма, а традиционными российскими методами. За успех заплачена непомерно высокая цена, измеряемая сотнями тысяч человеческих жизней. Но в нашей стране на такие «мелочи» не принято обращать должного внимания.

Глава 2.

ВОЙНА НА МОРЕ

НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ.

Инструмент борьбы

Поскольку Россия до сих пор остается страной сухопутной (во всяком случае, подавляющее большинство россиян правильно ответят на вопрос, чем отличается полк от роты, но затруднятся объяснить разницу между фрегатом и шнявой), а книга эта предназначается в первую очередь отечественному читателю, то, очевидно, хронику боевых действий на море необходимо предварить рассказом, который вкратце пояснит, что представляли из себя корабли первой четверти XVIII в. И каким образом действовали военно-морские силы петровской эпохи.

Основным критерием ценности боевых судов той поры являлось количество и величина носимых ими пушек. Также учитывалось, насколько хорошей артиллерийской платформой они служили, с какой скоростью и маневренностью могли передвигаться. Главную мощь флотов составляли линейные корабли, способные совершить дальнее плавание в самые отдаленные уголки планеты и в любой момент нейтрализовать там морскую силу неприятеля.

В зависимости от размеров линейные корабли подразделялись на ранги. Наибольшие в среднем имели длину 60—70 метров, ширину 14—15 метров, высоту от киля до верха надстроек 20—22 метров, осадку 6,5—7,5 метров и несли от 100 до 125 пушек калибром в 6, 12, 24, 50 фунтов (то есть стрелявших снарядами такого веса). Причем основную часть артиллерии — свыше 80% — составляли средние и крупные орудия от 12 до 50 фунтов.

Следующий ранг линейных кораблей (с ориентировочными размерами 50-60; 13—14; 18-20; 5,5-6,5 метров) включал суда с вооружением от 80 до 100 пушек калибром 6, 9, 12, 18, 32 фунта, среди которых также преобладали средние и крупные стволы. Линейные корабли 3-го ранга (45-50; 12-13; 12-15; 5-5,5 метров) получали от 60 до 80 пушек, стрелявших снарядами весом 6, 9, 12, 24 фунта. Из них средние и крупные системы составляли около двух третей общего количества. Последний — четвертый — ранг линейных кораблей (40-45; 11-12; 12; 5 метров) объединял те, что имели от 46 до 60 пушек калибром 6, 9, 18 фунтов. Крупных орудий на них не устанавливали, а число средних достигало 50% от всей артиллерии судна.

Военными кораблями 5-го ранга обычно считались фрегаты и корветы. По конструкции и архитектуре они напоминали друг друга, но фрегаты, как правило, были несколько крупнее. Их основные размеры в среднем можно обозначить, как 25—35 метров длины и 7—10 ширины, высота от киля до верха надстроек 10-11 метров, осадка 3—4. Огневая мощь заключалась в небольших по военно-морским меркам 3, 6, 9-фунтовых пушках. Хотя иногда на них устанавливали и по несколько орудий среднего калибра. Общее количество артиллерии — от 26 до 40 стволов. Корветы (соответствующие размеры 20-25; 5-7; 6-8; 2,5—3 метра), в отличие от фрегатов, несли еще более слабые орудия калибром 3—6 фунтов, число которых колебалось от 18 до 26 штук.

В заключительный, 6-й ранг кораблей военно-морского флота входило множество типов судов — шнявы, яхты, бригантины, шхуны, галиоты, флейты, пинки, гукоры, люгеры, шмаки, барки и т. д. Размерами они напоминали корветы, но артиллерию получали только малокалиберную — до 3 фунтов. Всего эти суда могли носить от 4 до 20 пушек.

Линейные корабли всех четырех рангов при встрече с эскадрой противника, если она, конечно, не особенно превосходила их по числу судов или по количеству и калибру пушек, старались навязать ей бой. Повернувшись к неприятелю бортами и вытянувшись в линию (отсюда и название) они стремились артиллерийскими залпами нанести «оппонентам» повреждения. Подбитых брали на абордаж — подходили вплотную и высаживали десантную партию, которая в рукопашном бою захватывала судно.

Задача военных моряков считалась выполненной, даже если противник не уничтожался, а просто принуждался к уходу в собственные базы, так как и в этом случае, море переходило в полную власть того, кто на нем оставался. Иными словами, продолжал пользоваться коммуникациями, угрожал высадкой десантов в любой точке побережья, и вообще делал все, что хочет (например, ловил рыбу), не позволяя ничего подобного врагу.

Поэтому любой флот стремился иметь как можно больше линейных кораблей. Впрочем, при острой нужде в боевую линию иногда ставились и крупные фрегаты. Но основной задачей этого типа судов являлась все-таки разведка и крейсерские операции. То есть действия на коммуникациях неприятеля или, говоря проще, уничтожение торговых кораблей противника, посредством чего весьма эффективно подрывалась вражеская экономика.

Корветы употреблялись для тех же целей, что и фрегаты, однако к сражениям линейных сил их не привлекали. Огромные орудия 100-пушечных линкоров были способны разнести небольшие суденышки в щепки, а мелкая артиллерия корветов не могла причинить вреда гигантам. Шнявы, яхты, пинки, флейты, галиоты и прочие военные суда 6-го ранга использовались для дозорной и посыльной службы, для транспортных нужд и других вспомогательных целей.

Кроме вышеперечисленных морских сил, существовали и прибрежные, которые иногда еще весьма красноречиво именовались «армейским флотом». Корабли из его состава к морю практически никакого отношения не имели, так как использовать их в борьбе за «большую воду» — открытые моря и океаны — было невозможно. Они предназначались только для совместных действий с приморскими флангами сухопутных армий.

Главной ударной силой «армейского флота» являлись бомбардирские корабли и прамы, которые, по сути, были не судами, рассчитанными на морские плавания, а прибрежными плавучими батареями. В зависимости от размеров они вооружались 2—18 орудиями среднего и крупного калибров, а также 8—12 малыми пушками. Вспомогательную роль при них выполняли боты, пакетботы, куттеры и ранее упоминавшиеся военные суда 6-го ранга.

То есть «плавсредства» небольших размеров и с малой осадкой, позволявшей им передвигаться по мелководью. В военных флотах средиземноморских государств все еще применялись средневековые галеры и скампавеи. Галеры представляли собой плоскодонные гребные корабли с одним рядом весел (от 15 до 50 по каждому борту, по 4—7 человек на весло). В длину они достигали от 30 до 60 метров, в ширину от 5 до 10, высота от дна до верха надстройки составляла до 5 метров, осадка 1-2. Большие галеры вооружались одним орудием крупного калибра, двумя среднего и полутора десятком мелких пушек. Галеры поменьше несли орудие среднего калибра и около десятка мелких. Скампавеи были судами, похожими на галеры, но несколько меньших размеров с соответствующим вооружением. К концу XVII в. и галеры и скампавеи в сущности уже тоже являлись частью «армейского флота», поскольку вдали от берегов угрозы кораблям первых пяти рангов не составляли.

По «гамбургскому» счету

Несколько слов необходимосказать еще об одном важном аспекте. По своей внутренней сути флот совершенно не соответствовал тому жизненному укладу, который сформировал главные черты народного характера северо-восточных славян. Поэтому уже домонгольская Русь в значительной мере утратила доставшиеся ей в наследство от варягов великолепные традиции мореходства. А к периоду развала Золотой орды на отдельные ханства ставшая обыкновенным татарским улусом Московия вообще имела самые смутные представления обо всем, что связано с мореплаванием. Лишь этим можно объяснить тот удивительный факт, что Иван III, завоевав Новгород, ликвидировал все торговые отношения с Западом, которые вечевая республика поддерживала с балтийскими соседями по прибрежным коммуникациям. Таким образом, было уничтожено даже то примитивное судостроение, что еще существовало на территории бывших древнерусских княжеств.

В это же время в мире происходили революционные преобразования, обусловленные прежде всего мореходством. Как реакция на закрытие турками извечных торговых дорог в Азию, появился нокаутирующий ответ европейцев — изобретение каравеллы — большого парусного корабля, вооруженного пушками и способного ходить против ветра. Далее последовала череда выдающихся географических открытий, колонизация новых территорий, налаживание океанских сообщений, породивших мировой рынок, — благодатный чернозем для динамичной западной экономики.

Кто владеет морями, тот контролирует ситуацию в любом уголке земного шара. Данную аксиому лучше других усвоили англичане, последовательно устранившие к концу XVII в. двух других морских грандов-конкурентов — Испанию и Голландию. А все XVIII столетие Британия вела смертельную борьбу за океаны с Францией. На фоне этих титанических противостояний великих флотов боевые действия на морском театре Северной войны 1700— 1721 гг. (в «Балтийской луже»), выглядели (и, разумеется, являлись) второстепенным конфликтом регионального значения.

Выход к берегам Балтики в конце XVII в. имели всего четыре государства: Швеция, Дания, Речь Посполитая и Бранденбург-Пруссия. Но только первые два располагали сколько-нибудь заметными военно-морскими силами. Именно между ними в предыдущие 200 лет (после упадка Ганзейского союза) и шла борьба за превосходство на Балтийском море. Тот, кто брал верх, получал право контроля за торговыми дорогами региона, а, следовательно, и возможность пополнять свою казну немалыми деньгами.

В морских сражениях, как правило, побеждали датчане, но на суше в XVII столетии успеха чаще добивались шведы. Поскольку Балтика является сравнительно небольшой водной акваторией, то Стокгольм усилиями своей армии в конце концов овладел почти всем периметром побережья. Однако на воде Дания, как и прежде, преобладала, угрожая в любой момент прервать коммуникации между разделенными морем провинциями Швеции. Последняя при всем старании изменить ситуацию так и не смогла[56].

Датские моряки все время оказывались более умелыми. Они с пренебрежением называли шведов «крестьянами, случайно попавшими в соленую воду». В этот давний спор и решил вмешаться русский царь Петр I, для которого желание пробиться к Балтийскому морю и обзавестись там собственными кораблями превратилось в главную государственную мечту. Поскольку теми территориями, на которые претендовала Россия, владела Швеция, то Копенгаген стал для Москвы естественным союзником.

Несмотря на завидную морскую родословную, восходящую к зубастоголовым дракарам викингов, и датчане, и шведы не входили в вышеупомянутый элитный «клуб» народов-мореходов, боровшихся за контроль над главными океанскими дорогами. Поэтому ни в славных экспедициях времен великих географических открытий, ни в дерзких походах эпохи колониальной экспансии они не участвовали. Правда, шведы, через полтора века после путешествия Колумба, отправили было к Северной Америке эскадру. И даже попытались занять кусок территории в районе озера Делавер. Но голландцы мгновенно пресекли это поползновение, бесцеремонно изгнав лишнего претендента на дележку лакомого пирога и недвусмысленно указав тем самым Стокгольму его место в мировой морской иерархии.

Однако для русских, которые в подавляющем большинстве вообще не знали, что такое море и какую пользу из него можно извлечь, любой второстепенный флот казался необычайно грозным противником. Поэтому в отечественной историографии, посвященной морским баталиям Северной войны, шведы (растерявшие за тысячу лет большинство из тех качеств, которые позволяли их предкам-норманнам держать за горло весь мир) все равно предстают едва ли не лучшими на планете моряками. Эту поправку всегда необходимо иметь в виду.

ШВЕДСКИЙ БЛИЦКРИГ

КАМПАНИЯ 1700 г. Северная война на море началась с противостояния старых противников — шведов и датчан. Они располагали примерно равными по численности военно-морскими силами. К лету под рукой Карла XII находилось 38 линкоров (от 48 до 110 пушек) и 12 фрегатов (от 26 до 42 пушек). Суммарное количество установленных на них артиллерийских орудий составляло 2700 стволов среднего и крупного калибра.

Кроме того, имелось несколько десятков более мелких судов (от 4 до 20 малокалиберных пушек), использовавшихся для вспомогательных задач на Балтике и на сообщавшихся с морем больших озерах. Личный состав экипажей кораблей насчитывал 16 000 матросов. В дополнение к боевым эскадрам шведы могли еще задействовать для военно-транспортных нужд и торговый флот численностью около 800 судов[57]. Боевые действия на море в первый год Северной войны были необычайно крупномасштабными для Балтийского региона, но скоротечными и почти бескровными. В конфликт между Данией и Швецией могли легко втянуться германские государства. Это подорвало бы антифранцузскую коалицию, с большим трудом созданную Англией и Голландией для того, чтобы не дать Людовику XIV присоединить к своим владениям всю огромную территорию испанской империи, которая со дня на день могла стать «бесхозной» после неминуемой смерти Карла II, не имевшего законных наследников. По сей причине англичане и голландцы были крайне заинтересованы в сохранении спокойствия в северной части Европы[58].

Поскольку агрессором в данном случае являлась Дания, то Британия и Нидерланды решили оказать прямую военную поддержку Швеции, рассчитывая, что при их помощи Карл XII быстро восстановит мир на Балтике. Поэтому в середине лета к берегам Скандинавии отправилась объединенная англо-голландская эскадра в составе 25 не самых крупных линейных кораблей. Ей навстречу вышли 35 шведских линкоров. Авторитет великих морских держав был столь непререкаем, что датский флот в составе 40 линейных кораблей, несмотря на относительную малочисленность эскадры грандов, так и не осмелился воспрепятствовать их соединению с противником.

Обретя мощное морское прикрытие, совершенно нейтрализовавшее датские корабли, Карл XII посадил на транспортные суда десантную армию и быстро перекинул ее к Копенгагену. Там, около неприятельской столицы, он и провел свою первую операцию из числа тех, что приводили в удивление всю Европу, изящным «блицкригом» принудив датчан к миру.

После этого англичане и голландцы уплыли домой, а шведский флот в октябре выполнил еще одну транспортную операцию, перебросив из Скандинавии в Ливонию королевскую армию с лошадьми и артиллерией, которая затем заставила отступить саксонцев от Риги и разгромила русских под Нарвой. На этом первый крупномасштабный этап боевых действий на море в Северную войну закончился. Противников на Балтике у шведов больше не осталось, поэтому основная часть их флота получила долгую 9-летнюю передышку.

Но она не пошла на пользу скандинавским морякам. Львиную часть бюджета их страны поглощала бесконечная война на суше, в которую втянулся Карл XII, а корабли тем временем выходили из строя. Век деревянного парусника недолог. В среднем 25-30 лет. И на замену сгнившему требуется строить новый. Именно из-за этого флот всегда представлял собою дорогостоящий инструмент. А так как денег у Стокгольма становилось все меньше и меньше, то и его морская мощь неуклонно снижалась. Но в начале Северной войны мало кто сомневался в конечной победе шведов.

РЕЙД НА АРХАНГЕЛЬСК

КАМПАНИЯ 1701 г. Первую операцию, направленную непосредственно против России, шведский флот провел лишь во второе военное лето. 30 марта Карл XII подписал указ, где ставил морякам задачу организовать экспедицию вокруг Скандинавского полуострова в Белое море. Он приказал разорить прибрежные селения и самое главное — войти в Северную Двину, чтобы уничтожить расположенный выше ее устья город Архангельск.

С той поры, как в середине XVI столетия англичане открыли морской путь на русский север, эта коммуникация полтора века оставалась единственной ниточкой, напрямую связывающей Россию с Западом. По ней в «Третий Рим» приплывало большинство из тех товаров, которые в отсталой Московии производить не умели. Энергичные европейцы сразу же поняли все выгоды северной торговли, так как не зная мореплавания, русские купцы покорно ждали прихода иностранных партнеров, диктовавших им свои цены. К концу XVII в. туда каждое лето приходили десятки кораблей (главным образом английских, голландских и немецких), набитых различными товарами.

Петр I, начав создавать в России регулярные вооруженные силы и современную промышленность, естественно, вынужден был увеличить европейские закупки (только в Голландии, например, было приобретено 15 000 мушкетов последней конструкции). С запада к беломорским берегам сплошным потоком хлынули оружие, боеприпасы, оборудование для заводов и фабрик, части корабельных конструкций и прочая военная продукция (если до 1700 г. в устье Северной Двины ежегодно входили до 50 кораблей, то в 1701 г. уже 107, а в 1702-м — 154 судна). Поэтому Архангельск для петровской России из стратегически важной ярмарки превратился в жизненно необходимый порт, потеря которого оборачивалась невозможностью продолжать Северную войну[59].

Как уже упоминалось, шведский флот после победы над Данией противников не имел. Его сил с избытком хватало для организации хорошо подготовленной экспедиции на русский север. Однако скандинавы совершили типичную ошибку воюющей стороны, которая прекрасно осознает свое явное качественное превосходство над противником. Они переоценили это преимущество и отнеслись к планированию рейда недостаточно серьезно.

Шведы отправили в Белое море всего 3 фрегата и 4 вспомогательных парусника — «Варберг» (42 пушки), «Эльфсборг» (40), «Марстранд» (26), «Мьехунден» (6), «Фалькен» (5), «Сулен» (4), «Тевалитет» (4). То есть суда с общим вооружением, уступавшим мощи даже одного большого линейного корабля. Численность экипажей флотилии составляла лишь 850 человек, что сильно ограничило возможности формирования десантных партий. Возглавил экспедицию командор Леве.

В распоряжении архангельского воеводы князя Прозоровского имелось 2400 солдат и стрельцов, а также около 100 пушек, установленных на батареях вдоль русла реки от устья до города. Голландские купцы заметили отряд шведских кораблей и предупредили русских, которые успели подготовиться к отражению нападения.

В июне шведы добрались до Северной Двины. Но ее фарватера они не знали. Если бы Леве имел более крупную эскадру, то мог бы высадить десант, который по берегу реки достиг бы Архангельска. Однако в реальности сил для такой акции у него не хватало. Подвергать фрегаты риску командор не решился. 6 июля он отправил на разведку 3 малых вспомогательных судна (120 человек), 2 из которых в районе русских батарей сели на мель. После перестрелки шведы отчаялись спасти оба аварийных корабля, перебрались на третий и вернулись к фрегатам.

Потери в этой стычке составили у русских 13 убитых, 17 раненых, 7 пленных. У шведов — один убитый и два раненых. Кроме того, скандинавы бросили шняву «Мьехунден» и галиот «Фалькен». Больше входить в Двину они не пытались. Разорив несколько близлежащих селений, Леве взял обратный курс на Швецию. Таким образом, операция, потенциально способная повлиять на ход войны, оставила в истории след лишь в виде заурядной перестрелки[60].

Впрочем, даже не уничтожение Архангельска, а всего лишь блокада устья Двины в недолгие летние месяцы, тоже могла принести шведам желаемые результаты, но для подобной акции опять требовались большие силы и более основательная подготовка. Хотя ничего катастрофического дли скандинавов не случилось. Боеспособного флота Россия не имела еще много лет, поэтому Стокгольм в любой последующий год мог повторить операцию с учетом допущенных ранее ошибок. Однако почему-то этого не сделал. Данный факт является одной из любопытнейших загадок Северной войны.

Кстати, Петр I был уверен, что нападение последует уже на будущий год. За осень и зиму он постарался резко увеличить обороноспособность своих вооруженных сил в районе двинского устья, а летом даже прибыл туда сам с гвардией[61]. Но ожидание оказалось напрасным — шведы не появились. А Архангельск до последнего периода Северной войны оставался главным «приемным пунктом» для «ленд-лиза» того времени.

«МОСКИТНАЯ» ВОЙНА

КАМПАНИЯ 1702 г. Россия и Швеция общих морских рубежей не имели, тем не менее граница между ними по воде все-таки проходила. Она пересекала Ладожское и Чудское озера. Так как эти водоемы посредством рек Невы и Наровы сообщались с Финским заливом, то скандинавы после начала войны ввели в них флотилии, состоявшие из небольших кораблей — шняв, шхун, яхт, ботов, бригантин и прочей мелочи, которую, пользуясь современной терминологией, можно назвать «москитным флотом». Суденышки начали совершать рейды на русскую сторону и разорять там поселки.

Организовать сплошную оборону береговой черты трудно даже в эпоху современных массовых армий. А в XVIII в. о такой роскоши даже не мечтали. Впрочем, тем, у кого есть флот, это и не нужно. Кораблям противника всегда удобнее (и дешевле) противопоставлять свои мобильные флотилии, а не стационарные укрепления. Но Петр I в начале Северной войны на водных театрах не имел вообще ничего — ни укреплений, ни «москитного флота», ни даже больших лодок. Хотя время позволяло без лишнего шума в глубине страны заготовить комплекты деталей небольших судов, а затем быстро собрать их, когда потребуется. Тем более что и в драку с соседями лезли именно из желания иметь флот в том регионе. Однако ничего этого не сделали. Скорее всего, об озерах в те суматошные месяцы просто забыли. Война представлялась недолгой. Победу планировали добыть «малой кровью» на сухопутье. А уж овладев куском балтийского побережья, собирались приниматься за постройку и «москитного», и армейского, и морского флотов.

Но война сразу же начала раскручиваться по неожиданному и чрезвычайно неприятному для антишведской коалиции сценарию. Поражение Дании, неудачи саксонцев и собственный крах под Нарвой заставили царя вдумчивей отнестись к задачам на будущее. Частью новых планов стал и отправленный 10 февраля 1701 г. указ Новгородскому приказу, повелевавший строить на реках Луге и Волхове струги — 600 больших лодок, способных принять до 50 человек. С этой даты, наверное, и следует вести отсчет организации первых подразделений Балтийского флота.

Постройка стругов — посудин по всем статьям примитивных — дело несложное. Но в России, как известно, «быстро только сказки сказываются». Поэтому в 1701 г. шведский «москитный флот» ни на Ладожском, ни на Чудском озерах сопротивления так и не встретил. Впрочем, дело здесь, наверное, не только в нерасторопности тяжелых на подъем московитов. Когда царь считал необходимым, то отлично умел заставить своих подданных бегать вприпрыжку. Скорее всего, в тревожные месяцы после нарвской «конфузии» Петр отложил мечты о Балтике до более удачных времен. Надо было не упустить хотя бы то, что уже имелось в руках. Для чего в первую очередь требовалось избежать перспективы войны на два фронта. Поэтому царь весной 1701 г. поехал в Воронеж закладывать там новые корабли для Азовского флота и вообще всячески стремился повысить его боеспособность.

Однако к началу второй военной осени ситуация изменилась. Угроза шведского вторжения отодвинулась на неопределенный срок. Карл XII решил сначала наказать саксонцев и ушел на запад, оставив у русских рубежей чисто символические силы. Лучшего момента для того, чтобы пробиться к. Балтийскому морю, трудно было представить. И Петр вновь все основные усилия перенацелил на осуществление своей, как еще недавно казалось, надолго потускневшей мечты.

На сей раз о быстрой победе уже никто не вспоминал. Подготовку операций проводили тщательно, стараясь учесть каждую мелочь, а потому и войне на озерах уделили должное внимание. Постройка стругов ускорилась. Тем не менее, обойтись одними лодками даже в «москитной» борьбе невозможно. Нужны суда, вооруженные артиллерией не меньшей, чем у противника. Но их, как струги, на пустом месте не изготовишь. Для подобной работы необходим специальный завод — верфь. Такое предприятие в северо-западном регионе России находилось тогда только в Архангельске. Оттуда до Балтики было далековато. Но Петр I все-таки приказал заложить там два малых корабля (длина 20, ширина 5 метров) с вооружением в 12 небольших пушек каждое. К их сборке приступили в середине зимы.

2 февраля 1702 г. появляется новый царский указ — основать верфь на реке Сясь у места ее впадения в Ладожское озеро. И как можно скорее начинать изготовление там 6 кораблей (по своим характеристикам похожих на архангельские) и других, более мелких посудин. Ровно через три недели к Сясьскому Рядку (поселку, где намечалась новостройка) выехал только что завербованный и прибывший в Москву голландец Воутерсон фон Колк[62], с целью организовывать, как сам завод, так и производственный процесс на нем. Функции директора предприятия возложили на стольника Ивана Татищева.

Оба с задачей не справились, хотя винить их трудно. Русский вообще не имел понятия о том, чем ему предстоит заниматься. А голландец у себя дома работал лишь корабельным подмастерьем. Место для верфи выбрали очень неудачно. Но к концу весны все же заготовили древесину и 12 мая заложили два корпуса. Ладить сразу все шесть кораблей Воутерсон не рискнул, опасаясь запороть материал. Пильной мельницы и квалифицированных зарубежных «спецов» на верфи не было. А русские плотники вообще не знали, что такое пила[63]. Поэтому суда пришлось строить из теса[64]. Работы затянулись, и на воду первенцев спустили только осенью. Однако по качеству они получились отвратительные, для боевых действий не пригодные[65]. Короче, летом 1702 г. войну за озера пришлось начинать на дедовских ладьях.

В них сажали как можно больше солдат и в спокойную погоду старались атаковать неприятельские парусники. Под градом пушечной картечи, облепив вражеский корабль со всех сторон, русские карабкались из своих утлых челнов на его высокий борт, пытаясь завязать рукопашную схватку на палубе и перебив или пленив экипаж, захватить судно. Подобная тактика приносила громадные потери, но давала и некоторую надежду на успех.

Чудской флотилией шведов руководил командор Лешерна фон Герцфельд. Русские струги для борьбы с ним делались около Пскова на реке Великой. Чтобы вырваться на простор, им требовалось преодолеть узкую протоку, связывающую Чудское и Псковское озера. Оборонять ее было очень удобно. И Герцфельд именно там сосредоточил свои главные силы, когда от южного берега на север устремились стаи лодок, набитых русскими солдатами.

* * *

БОЙ у устья реки Касайогге. 1 июня

Русские (полковник Шарер) — около 100 лодок, 2—3 тысячи солдат.

Шведы (командор фон Герцфельд) — яхты «Каролус», «Виват», «Вахмейстер», «Ла Соль» — в сумме 35—40 мелких пушек. Общая численность экипажей 200—250 матросов.

Яхты атаковали лодки, ведя огонь из пушек и ружей. После упорного сражения русских принудили к отступлению.

Потери:

Русские — 3 лодки потоплены, многие повреждены. Об убыли людей точных данных нет.

Шведы — незначительные.

Вскоре после первого боя генерал Гульц привел из Пскова еще до 150 лодок. Они соединились с флотилией полковника Шарера и русские вновь предприняли попытку прорваться в Чудское озеро.

* * *

БОЙ в проливе. 11 июня

Русские (генерал Гульц) — около 250 лодок, до 5000 солдат.

Шведы (командор фон Герцфельд) — 5 парусных кораблей 6-го ранга, до 50 мелких пушек, до 300 матросов.

В тот день над озерами царил штиль. Застигнутые им шведские парусники застыли. Этим обстоятельством и воспользовались русские, напав на стоявшую отдельно от других кораблей яхту «Ла Соль». Сначала ее атаковали 47 лодок. Позднее к ним присоединилась остальная флотилия. Исчерпав возможности к сопротивлению, шведы зажгли яхту, а сами ушли к своим. Горящее судно взорвалось. Русские также атаковали небольшую яхту «Флундран» (4 пушки), которую в конце концов взяли на абордаж.

Потери — точно неизвестны.

В течение лета на Чудском озере еще не раз происходили столкновения с переменным успехом между шведскими кораблями и русскими лодками. Наиболее крупное из них случилось в конце июля.

* * *

БОЙ июльский. 30 июля

Русские (генерал Гульц) — 200 лодок, несколько тысяч солдат.

Шведы (командор фон Герцфельд) — 4 судна 6-го ранга, 30—40 пушек, 200—250 матросов.

Русские атаковали шведскую флотилию и взяли на абордаж яхту «Виват» (12 пушек). Но во время боя на нем судно взорвалось.

Потери — неизвестны.

В другой стычке шведы потеряли яхту «Вахмейстер» (14 пушек). Но и русских посудин пошло ко дну немало. В итоге к концу осени общая ситуация не изменилась. Вытеснить шведов с озера не удалось.

Петр тем временем с мая месяца находился в Архангельске, ожидая нового набега шведов и одновременно тихо подготавливая главную операцию года. На суше основные усилия русских в этой кампании до самой осени, казалось, были направлены на разорение Ливонии. Но когда царь убедился, что до следующего лета противник уже не сможет угрожать главному порту его страны, он резко изменил компоновку своих сил на театре боевых действий, приказав собрать ударную группировку у южного берега Ладожского озера.

На его поверхности с конца весны также шла упорная борьба. Построенные в районе Новгорода струги, как только сошел лед, по Волхову вывели к «большой воде», где они столкнулись с эскадрой вице-адмирала фон Нумерса, в состав которой входили три бригантины, два галиота, шнява и две крупные лодки, имевшие на вооружении в сумме 49 пушек. Первая встреча противников произошла у центральной части западного побережья озера.

* * *

БОЙ у устья реки Вороны. 26 июня

Русские (полковник Тыртов) — 18 лодок, 400 солдат.

Шведы (вице-адмирал фон Нумерc) — 3 бригантины, 3 гребных судна, 150—200 матросов.

Русские лодки внезапно атаковали шведские суда в тот момент, когда они стояли на якорях, отпустив на берег часть людей из своих экипажей. Скандинавам удалось отбиться, не потеряв ни одного корабля, однако их флагманская бригантина «Джойа» получила повреждения.

Потери — неизвестны.

Сам Петр с гвардией тоже двинулся к Ладоге. 16 августа, погрузив войска, на нанятые для этой цели английские и голландские суда, он отправился к юго-западному побережью Белого моря, где через 10 дней высадился в районе деревни Нюхча. Сюда еще 19 июня послали отряд с задачей собрать окрестное население и проложить через 150-километровый лес дорогу к Онежскому озеру. Поскольку к сентябрю стало уже ясно, что на Сясьской верфи Татищев с Воутерсоном пушечных судов для Ладоги не достроят, царь приказал тащить с собой два архангельских 12-пушечных корабля («Курьер» и «Святой дух»), которые спустили на воду еще в мае. И за лето успели даже немного обучить их экипажи.

Ценою титанического, каторжного труда солдаты и местные мужики менее чем за три месяца через бурелом и болота расчистили просеку, соорудили множество мостов, десятки гатей, срубили сотни тысяч вековых деревьев и уложили их в сплошную мостовую от Беломорья до Онеги. По ней за 10 дней перетащили и «Курьер», и «Святой дух», и 11 более мелких судов. В народе этот путь получил название «Осударевой дороги». 6 сентября в районе Повенца царский отряд вышел к водам балтийского бассейна. Из Онежского озера по реке Свирь лежал уже прямой водный путь в Ладогу.

По иронии судьбы столь грандиозная и беспримерная работа оказалась выполненной напрасно, поскольку кораблям, доставленным из Белого моря в Ладожское озеро, встретиться с противником так и не удалось. Согласно шведской версии, произошло это потому, что их эскадра с наступлением осени просто ушла на зимовку в Финский залив, в свою основную базу, находившуюся в Выборге.

Наиболее распространенные российские объяснения по поводу напрасно проделанного невероятного труда, как правило, более романтичны и героизированы, но в то же время традиционно не обременены статистикой или двусторонними данными. Тем не менее они настаивают, что лодочной флотилии Петра удалось совершить невозможное — самостоятельно, без артиллерийских кораблей, уничтожить эскадру Нумерса в очередном сражении.

* * *

БОЙ у Кегсгольма. 7 сентября

Русские (полковник Тыртов) — 30 лодок, до 1000 солдат.

Шведы (вице-адмирал фон Нумерc) — 6 парусных судов, 2 лодки, 49 пушек, несколько сотен моряков.

Тыртов, улучшив момент, когда на Ладоге стоял безветренный день, атаковал неприятельские парусники. В упорном бою 1 шведский корабль потопили, 2 сожгли, а еще два с 6 пушками захватили[66].

Потери:

Русские — убит командир — полковник Тыртов, сколько солдат ранено и погибло — неизвестно.

Шведы — по русской оценке 300 убитых и раненых.

Однако, как видно даже из русских более поздних исследований, ущерб, понесенный шведами, никак не подходит под определение «разгром». И, следовательно, не может служить логической опорой отечественной версии об изгнании неприятеля из Ладожского озера, которая при ближайшем рассмотрении беспомощно повисает в воздухе и пропускает вперед объяснения скандинавов, более обоснованные с точки зрения смысловых неувязок[67].

Впрочем, истинные причины ухода Нумерса из Ладоги по большому счету и не важны, так как царь не ставил своим морякам задачи овладеть к началу зимы всей акваторией озера. А выполнению его ближайших замыслов в прибрежных мелководьях и на реках шведские неплоскодонные корабли помешать все равно не могли.

В течение следующего месяца Петр I соединился с главными силами и осадил шведскую крепость Нотеборг, стоявшую на острове там, где Нева вытекает из Ладоги. Сюда же были стянуты все русские суда во главе с «Курьером» и «Святым духом». Однако они не сумели воспрепятствовать скандинавским лодкам проскользнуть к крепости с подкреплением и припасами[68]. Поэтому Нотеборг пришлось брать (22 октября) ценой чрезвычайно кровавого штурма. Затем твердыню переименовали в Шлиссельбург.

На этом боевые действия в кампанию 1702 г. закончились. Чтобы прорваться к Балтике, оставалось сделать лишь одно усилие — взять запиравшую устье Невы крепость Ниеншанц. Поскольку она не представляла собой мощного оборонительного узла и никаких крупных подкреплений Карл XII в этот район послать не мог, то было ясно, что в следующем году русские войска выйдут к побережью залива. В свете чего Петр решил немедленно начинать постройку таких судов, которые могли бы принять участие в боевых действиях не только на реках и озерах, но и на море. Несмотря на неудачный опыт прошедшего года, он приказал Воутерсону на Сясьской верфи закладывать корабли не только 6-го, но и 5-го ранга. В соответствии с этим указом в декабре голландец начал строить первые фрегаты русского Балтийского флота — 28-пушечные «Иван-город» и «Архангел Михаил».

КАМПАНИЯ 1703 г. В отличие от боевых действий работы по созданию будущего флота и предприятий для его обслуживания не прекращались даже в самые лютые морозы. Второпях поставленную Сясьскую верфь расширять не стали. Петр оставил там Воутерсона достраивать оба фрегата и ряд более мелких судов, а главный балтийский кораблестроительный завод решил основать на реке Свирь. У поселка, получившего потом красноречивое название Лодейное поле. Здесь и раньше уже делали речные посудины, но теперь предстояло наладить производство гораздо более сложных конструкций,

Эту верфь назвали Олонецкой. Общее руководство работами по ее созданию взял на себя царский любимец Александр Меншиков. В феврале — марте там развернулась громадная стройка, а уже 4 апреля на новых стапелях заложили первую серию кораблей — 28-пушечный фрегат «Штандарт» и десяток малых судов. Транспортная и вспомогательная мелочь по-прежнему продолжала изготовляться и на тех небольших верфях, где аналогичная «посуда» строилась предыдущей зимой.

Петр I уделил кораблям и морякам исключительно много внимания. Встретив новый год в Москве, в середине февраля он уже трудился на воронежских верфях Азовской флотилии. А 28 марта прибыл в Шлиссельбург. Как только сошел лед, царь хотел плыть по Ладоге к Олонецкой верфи. Но весенняя непогода затянулась, не позволив добраться до Свири. Тогда он проинспектировал строительство судов в районах Новгорода и Пскова. Затем вернулся к истоку Невы и в начале мая двинул войска по реке и ее берегам к Финскому заливу. На осаду последнего препятствия по дороге к морю — крепости Ниеншанц.

Как и ожидалось, эта цитадель долго не сопротивлялась. 12 мая шведский комендант подписал «accord», и гарнизон покинул бастионы. Выход к Балтийскому морю оказался в руках у русских.

На следующий день к устью Невы от Выборга подошла эскадра вице-адмирала фон Нумерса в составе 9 вымпелов. Петр, желая завлечь противника в ловушку, приказал вновь поднять над Ниеншанцем шведский флаг, а когда с судов неприятеля начали давать сдвоенные выстрелы, отвечать таким же сигналом. Хитрость удалась. 17 мая от эскадры отделились 2 корабля, которые вошли в Неву и бросили якоря за Гутуевским островом.

* * *

БОЙ в устье Невы. 18 мая

Русские (Петр I) — 30 лодок, 500 солдат.

Шведы (вице-адмирал фон Нумерc) — 9 парусных кораблей, до 100 пушек, до 500 матросов.

Дождливой темной ночью русские на лодках внезапно атаковали два отделившихся от эскадры парусника — 10-пушечную шняву «Астрильд» и 5-пушечный бот «Гедан». После упорного боя оба судна были захвачены. Нумерc не рискнул при плохой видимости входить в речную узость для оказания помощи подчиненным. — Потери:

Русские — точно неизвестно.

Шведы — 77 человек — два экипажа в полном составе, из которых 58 убито, а 19, по большей части раненых, попало в плен.

До следующего года больше столкновений в дельте Невы не произошло. Нумерc хорошо понимал, что прорываться в тесное устье под огнем многочисленных береговых батарей равносильно самоубийству. А русские, в свою очередь, не решались выходить на простор залива.

Потеряв доступ в Ладогу с моря, скандинавы, в отличие от Петра I, не стали налаживать кораблестроение непосредственно на озере, хотя половина его побережья еще оставалась в их руках. Поэтому здесь боевые действия затихли окончательно до самого конца войны.

Иначе обстояло дело на Чудском озере. С наступлением тепла шведы вернулись сюда с гораздо более сильной флотилией, чем имели в 1702 г. Это не замедлило сказаться на результате. Русские, потеряв в неудачных стычках порядка 20 больших лодок, полностью ушли с озера.

Тем временем русский царь спешил утвердиться в невском устье. 27 мая на Заячьем острове заложили крепость Санкт-Петербург. Пока Карл XII со своими элитными полками находился далеко, взять ее с суши шведы не могли: не хватало сил — русские обладали подавляющим численным превосходством. Но для устранения скандинавской угрозы с моря нужен был флот. Поэтому у строящейся цитадели сразу же начали организовывать небольшую верфь, названную Кронверкской. А к концу лета Петр поехал на свое «головное предприятие» — Олонецкую верфь, принимать первую партию вводимых в строй судов.

В отличие от Сясьской округи в Олонецком уезде имелось много строевого леса[69]. Правда, это была главным образом сосна, но за неимением лучшего ее решили пустить вместо дуба. Конечно, срок службы корабля, собранного из такого материала, здорово сокращался, однако флотом царь хотел обзавестись как можно скорее, и пришлось использовать то, что оказалось под руками.

На Олонецкую верфь уже в первый год ее существования нагнали огромное количество народа (6358 рабочих и 3179 подводчиков с лошадьми). Тем не менее и там сразу же с особой остротой встал вопрос о квалифицированных специалистах. Как ни старался Петр не ослаблять Азовский флот, ему все-таки пришлось перевести на Балтику лучших из имевшихся у него там судостроителей — голландцев Выбе Геренса[70], Емба, Буреинга, Корнилесена, англичанина Вилима Шленграфа и еще ряд известных людей. Осенью на берегах Свири работало уже 18 корабельных мастеров. Общее наблюдение над ними осуществлял голландец шаутбенахт ван Рез.

Первым полноценным фрегатом, вошедшим в строй Балтийского флота, стал «Штандарт», сданный 2 сентября в присутствии царя. Построил его Геренс. У Воутерсона, заложившего такие же корабли на Сяси несколькими месяцами раньше, дело по-прежнему не клеилось. И терпение Петра лопнуло. Он приказал отбуксировать «Архангела Михаила» (кое-как спущенного на воду) к Олонецкой верфи и передать его для достройки более умелому специалисту. А сясьскому неудачнику оставил лишь один — все еще стоящий на стапеле — «Иван-город». Но Воутерсон сам, без чужой помощи, так и не закончил этот фрегат. Видимо, поэтому в списках петровских судостроителей его имя в следующие годы встречаться перестанет.

За время своего пребывания на Свири в августе — сентябре 1703-го Петр подготовил к закладке ядро русского Балтийского флота первого формирования — семь 28-пушечных фрегатов «голландского проекта». А также пять 14-пушечных шняв, в основу которых взяли тип голландского брига. Рядом с ними заложили 4 большие галеры «турецкого маниру» и около 60 мелких парусных и гребных боевых (и транспортных) кораблей.

Этой же осенью основали небольшую верфь на реке Волхов — Селицкий рядок. На ней, а также на Кронверкской и Сясьской верфях, в конце года приступили к изготовлению малых судов для «армейского флота» и тыловых служб снабжения.

Обеспечив к будущему году постройку максимально возможного количества новых вымпелов, Петр I 19 сентября принял на себя командование «Штандартом». И привел со Свири в Петербург как сам фрегат, так и те корабли, которые ввели в строй одновременно с ним — 4 буера, 2 шмака, 2 галиота, флейт и почт-галиот. Вместе с беломорскими «Курьером» и «Святым духом», а также трофейными «Астрильдом» и «Геданом», они составили первую русскую военную флотилию на Балтике. 12 октября в день освящения Петербурга именно ее залпы салюта гремели над Невой.

Тем временем, как и в минувшую осень, в середине октября шведская эскадра вице-адмирала Нумерса прекратила блокаду невской дельты, уйдя зимовать на свою базу. Петр I немедленно собрал отряд гвардейцев, погрузил их на два небольших судна и вышел в море. По рассказам бывалых иностранных моряков он знал, что в 30 километрах от устья Невы в Финском заливе лежит довольно большой остров, южнее которого проходил единственный фарватер, позволявший добраться до Петербурга из Балтики. Шведы, конечно, тоже понимали стратегическое значение этого места. Но у них не хватало сил, чтобы занять его и удержать зимой, когда по льду откроется прямая дорога для бесчисленной русской пехоты.

Высадившиеся на остров царские гвардейцы спугнули лишь неприятельский дозор, варивший в это время обед. Скандинавы бежали, бросив котел с ухой. В честь взятого трофея захваченному клочку суши дали название Котлин. По крайней мере, так гласит одна из легенд[71]. Царь лично промерил глубины и, убедившись, что с севера остров не обойти, приказал строить на его южном берегу батареи, положив начало укреплениям будущего Кронштадта.

Поскольку дальнобойность пушек не позволяла простреливать весь фарватер, то по другую его сторону, прямо посреди моря, решено было возвести форт[72], который назвали Кроншлотом. Что в отечественной историографии традиционно переводится, как коронный замок[73]. Укрепление начали сооружать немедленно под руководством только что приехавшего в Россию швейцарского архитектора Доменико Трезини. А в боевых действиях, между тем, наступила очередная зимняя пауза.

ОБОРОНА КОТЛИНА

КАМПАНИЯ 1704 г. В начале зимы Петр I съездил в Воронеж — проинспектировал состояние дел в Азовском флоте и заложил там новые корабли. Затем наведался в Москву. В Петербург он вернулся 30 марта. К этому времени строительство Кроншлота уже близилось к концу. Форт рассчитывался на 70 орудий и 3-тысячный гарнизон, но из-за нехватки артиллерии первоначально там установили лишь 14 пушек. 18 мая над крепостью подняли флаг, и она официально вступила в строй. Таким образом, Балтийский флот получил в распоряжение первый безопасный морской «пятачок» — от западного берега островов в устье Невы до бастионов Кроншлота.

В конце весны боевые действия возобновились. Первыми активизировались русские войска в районе Пскова. На Чудском озере они провели операцию, ставшую последним аккордом войны «москитов». Ближе к середине мая фельдмаршал Шереметев узнал, что зимовавшая у Дерпта на реке Эмайги шведская флотилия готовится вернуться на озеро. По его приказу из Пскова на лодках вышел 7-тысячный отряд генерал-майора фон Вердена с заданием перехватить корабли противника.

* * *

БОЙ в устье реки Эмайги. 18 мая

Русские (генерал фон Верден) — 200 лодок, 7000 солдат, 18 пушек.

Шведы (командор фон Герцфельд) — 13 парусных кораблей 6-го ранга — «Каролус», «Вахмейстер», «Ульрика», «Дорпат», «Виктория Ватблат», «Виват», «Елефант», «Нарва», «Горн», «Шлипенбах», «Нумерc», «Штрофельт», «Шутте»[74]. Суммарная артиллерийская мощь флотилии — 98 пушек, численность экипажей — около 500 матросов.

Русские устроили поперек реки заграждение, а по ее берегам на высотах установили артиллерийские батареи. Шведские корабли оказались в ловушке. Их орудия не могли обстреливать высоты, откуда на суда обрушился шквал огня. После бомбардировки фон Верден атаковал противника на лодках. Большой части шведских матросов удалось отбиться и высадиться на берег. Они штурмом взяли одну из батарей, прорвали окружение и ушли в Дерпт. Бой в общей сложности длился 3 часа. Флагман флотилии 12-пушечный «Каролус» взорвал не пожелавший сдаваться или убегать командор. Остальные суда с 86 пушками в полузатопленном состоянии достались русским[75].

Потери:

Русские — 52 человек убито, 150 ранено.

Шведы — по рапорту Шереметева 138 пленных, остальные «побиты», но по шведским данным большая часть личного состава флотилии добралась до Дерпта.

В это лето свое основное внимание Петр I сосредоточил на осадах крепостей Дерпт и Нарва, поэтому война на море проходила без его личного присутствия. Увидев, что русские с несвойственной для них ранее энергией начинают осваивать прибрежные воды, шведы в кампанию 1704 г. решили не ограничиваться лишь наблюдением за устьем Невы и послали в Финский залив эскадру более многочисленную, чем прежде, и с более опытным руководством. По русской оценке она насчитывала 52 боевых и вспомогательных судна. Командовал ими вице-адмирал де Пруа. Правда, в своем большинстве эскадра состояла из небольших судов 6-го ранга.

С мая шведы крейсировали по заливу, мешая русским пользоваться морем для переброски к Нарве транспортных конвоев. А 20 июля 12 кораблей де Пруа впервые приблизились к Котлину и Кроншлоту, гарнизон которых состоял из трех полков (Толбухина, Островского, Трейдена) и 14 орудий. Спустя трое суток скандинавы попробовали высадить на остров небольшой десант, но были отбиты. После этого они два дня вели перестрелку с фортом. Тесная блокада передового русского бастиона продолжалась ровно месяц. Затем де Пруа отошел в глубину залива.

Боевые действия и на море, и на суше в эту кампанию не отличались особой активностью. Все более или менее крупные операции завершились уже в начале осени. И война вновь практически замерла до следующего года. Петр I, после того как овладел Дерптом и Нарвой, поехал к реке Волхов. Там он основал порт Новая Ладога, куда переселил из Старой Ладоги большинство жителей, а затем приказал соединить между собой у Вышнего Волочка реки Мету и Тверцу. Поскольку первая впадает в озеро Ильмень, а вторая в Волгу, то таким образом Петербург получал прямую водную коммуникацию с районами старой Московии. Это было важно для верфей флота, так как на юге имелось много хороших дубовых рощ.

Потом царь отправился на Олонецкую верфь. Там всю зиму 1703—1704 гг. спешно достраивали корабли различных типов. Те, что поменьше, весной уже начали вводить в строй. К концу мая со Свири в Петербург прибыло 37 гребных бригантин и 13 скампавей, построенных голландским мастером Колом. В то же время работавшие рядом с ним греческие кораблестроители Русинов и Леонтьев[76] сдали флоту 4 большие галеры — «Святой апостол Петр», «Святой Федор Стратилат», «Золотой орел», «Александр Македонский». И заложили еще 3 таких же судна — «Веру», «Надежду» и «Любовь».

Здесь же в июле-августе Вилим Шленграф и Ян Руловс спустили на воду заложенные прошлой осенью 14-пушечные шнявы «Сант-Яким», «Дегас», «Копорье», «Ямбург», а Емб, Геренс и Буреинг — 28-пушечные фрегаты «Шлиссельбург», «Кроншлот», «Петербург», «Дерпт», «Нарва», «Триумф». Они же доделали отобранный у Воутерсона фрегат «Архангел Михаил». Последними, уже в октябре, закончили свои суда русские корабельные подмастерья. Иван Немцов — шняву «Мункер», Федор Салтыков — фрегат «Флигель де фам».

В середине октября Петр I возглавил очередной отряд новых кораблей и перегнал их со Свири в Петербург. Интенсивно работали и другие судостроительные предприятия. По олонецким трафаретам на Кронверкской верфи изготовили 34 бригантины. Еще 44 собрал английский мастер Херли Эндрю, руководивший работами на Лужской верфи. Сясьский и Селицкий рядки трудились в интересах транспортных флотилий.

16 ноября в устье Невы произошло еще одно важное событие — состоялась официальная закладка Адмиралтейской верфи, которую в перспективе царь задумывал как самое крупное кораблестроительное предприятие России. Непосредственный надзор за осуществлением этого проекта возложили на князя Мещерского и подьячего Степанова.

Таким образом, к концу 1704 г. в основном завершилось создание первой очереди русского Балтийского флота. Начала также вырисовываться система укреплений его главной базы и комплекс заводов по ремонту и воспроизводству корабельного состава. Удалось обеспечить суда и экипажами. Рядовых матросов набрали из поморов и крестьян, живших по берегам озер и больших рек. Командиров же пришлось нанимать за границей. Для этой цели в Европу еще в 1702 г. поехал норвежец Корнелий Крюйс[77]. Несмотря на полыхавшую там войну (а, следовательно, и дефицит военных моряков), он сумел завербовать необходимых специалистов[78].

Впрочем, если следовать строгой логике, то нельзя не заметить, что та эскадра, которую удалось сформировать ценой неимоверных усилий и огромных затрат, полноценным инструментом морской войны не являлась. И не только по причине отсутствия в своем составе линкоров — главной ударной силы флотов тех лет. А потому, что создавалась она не для действий на чужих коммуникациях. Ее единственная задача заключалась только в обороне устья Невы. По сути дела, это был всего лишь небольшой армейский флот — незначительный винтик в громадном военном механизме сухопутной страны.

КАМПАНИЯ 1705 г. Между тем эпицентр главных военных усилий России сместился от Финского залива к Польше. Поэтому Петр I, уехавший из Петербурга 20 ноября 1704 г., вернулся обратно к своему Балтийскому флоту только почти полтора года спустя. В период его отсутствия в районе невской дельты стратегических операций не проводилось. Но бои местного значения шли интенсивные. В них принимали участие и русские моряки.

Балтийский флот к весне имел девять 28-пушечных фрегатов, пять 14-пушечных шняв, семь больших 5-пушечных галер и более 150 мелких гребных и парусных боевых судов. Личный состав кораблей насчитывал 2-х шаутбенахтов, 78 офицеров, 35 штурманов, 14 лекарей, 34 боцмана, 52 боцманмата, 120 иностранных матросов и 2500 русских рядовых. Командовал флотом вице-адмирал Крюйс. С моряками взаимодействовали сухопутные войска — до 20 000 человек.

Первое столкновение произошло уже в середине зимы, когда небольшой отряд шведов провел разведку боем, предприняв атаку на Кроншлот. Однако внезапности скандинавам добиться не удалось. К тому же гарнизон русского форта имел солидную численность и потому легко отразил нападение.

Активные боевые действия возобновились с окончанием весны. Шведский корпус генерала Майделя от Выборга предпринял наступление на позиции русских войск в районе Петербурга, которыми командовал генерал-майор Брюс. Чтобы поддержать атаки Майделя ударами с воды, в Финский залив вошли эскадры вице-адмирала де Пруа и контр-адмирала Спарре. Общее руководство ими осуществлял еще один адмирал — барон Анкершерна. На этот раз к морской войне с русскими в Стокгольме отнеслись серьезнее, чем в предыдущие годы, послав к Кроншлоту 7 небольших линкоров, 6 фрегатов и свыше 10 судов 6-го ранга. По русской оценке в сумме шведские моряки располагали 550 орудиями.

Вице-адмирал Крюйс начал выводить русский флот из Петербурга 18 мая, сосредотачивая самые крупные корабли около Кроншлота и распределяя их рядом с фортом в виде дополнительных плавучих бастионов. Кроме того, фарватер рядом с островом укреплялся широким заграждением — плотами из массивных бревен и специальными рогатками, которые удерживались «мертвыми» якорями.

Анкершерна подошел к Котлину 15 июня. Шведы попытались высадить десант на остров — захватить там русские береговые батареи и с их помощью отогнать корабли Крюйса. После чего можно было разбирать заграждение и двигаться к устью Невы. Этот бой стал первым в истории русского корабельного флота.

* * *

ОБОРОНА Котлина. 15-17, 21 июня

Русские (вице-адмирал Крюйс) — восемь 28-пушечных фрегатов («Штандарт», «Михаил Архангел», «Петербург», «Кроншлот», «Триумф», «Дерпт», «Нарва», «Флигель де фам»), пять 14-пушечных шняв («Мункер», «Сант-Яким», «Копорье», «Ямбург», «Дегас»), четыре 5-пушечные галеры («Святой апостол Петр», «Святой Федор Стратилат», «Александр Македонский», «Золотой орел»), отряд мелких судов. Всего около 300 корабельных пушек, а также около 100 орудий Кроншлота и береговых батарей Котлина.

Шведы (адмирал Анкершерна) — по русской оценке 5 линейных кораблей (один — 60 пушек, три — по 54 пушки, один — 48 пушек), 3 фрегата (два — по 36 пушек, один — 28 пушек), 11 кораблей 6-го ранга. Всего до 450 пушек.

15 июня 6 шведских кораблей подошли к заграждению, но встреченные артогнем вернулись обратно. На следующий день часть эскадры Анкершерны вступила в перестрелку, а другие суда попытались высадить на Котлин небольшой десант. Его отбил гарнизон острова. 17 июня шведы вновь атаковали заграждение, однако быстро прекратили бой. 21 июня Анкершерна еще раз начал перестрелку, которая продолжалась несколько часов и закончилась так же, как предыдущие. Противники стояли в видимости друг друга до 2 июля, после чего шведы отошли к Выборгу.

Потери — незначительные с обеих сторон.

В течение лета русские постоянно усиливали укрепления Котлина, подвозя более крупные орудия и возводя новые батареи. Поэтому, когда Анкершерна 25 июля вернулся и попытался высадить десант на северо-западное побережье острова, то и там его уже ожидала заранее подготовленная оборона. Шведам вновь пришлось отступить.

Убедившись, что для захвата Котлина требуются не линкоры и фрегаты, а армейский флот — мелкосидящие галеры, прамы, бомбардирские суда и побольше морской пехоты для десанта, Анкершерна прекратил атаки. Боевые действия фактически завершились.

Тем временем в Петербурге продолжалось строительство Адмиралтейской верфи. Во второй половине года ее сооружало уже около 15 000 человек, согнанных со всей России. Несмотря на атаки Майделя и Анкершерны, работы не прекращались. Петр, находившийся тогда в Митаве, на случай прорыва шведов, 10 сентября послал приказ окружить Адмиралтейство земляным валом, рвом и частоколом с бастионами. К середине ноября укрепление, вооруженное 100 пушками, закончили. К концу года первая очередь верфи со стапелями для сборки небольших кораблей вошла в строй.

В то же время продолжалось строительство кораблей, хотя уже не с той интенсивностью, как в предыдущий год. Тем не менее все лето и осень новые вымпелы вступали в строй. На Олонецкой верфи Геренс сдал флоту самый большой на тот момент русский фрегат — 32-пушечный «Олифант». Там же Шленграф, Корнилисен и Бас завершили работу над второй серией 14-пушечных шняв, названных «Луке», «Фалк», «Снук», «Феникс», «Роза». Олонецкие мастера руководили производственным процессом и в Селицком рядке, где на воду спустили шнявы — 16-пушечные «Адлер», «Бевер», «Флам», 14-пушечные «Крокодил», «Эгель», «Фур» и 14-пушечную тартану (название утеряно). В Сясьском рядке наконец-то достроили заложенный еще в 1702 г. 28-пушечный фрегат «Иван-город»[79].

В ТИСКАХ БЛОКАДЫ

КАМПАНИЯ 1706 г. Район Финского залива по-прежнему оставался второстепенным театром боевых действий. Но поскольку русское командование ожидало новых шведских атак со стороны Выборга, то вокруг главной базы Балтийского флота ускоренными темпами продолжали проводиться фортификационные работы. На Котлине, в самом удобном для вражеского десанта месте, за зиму построили крепость святого Александра Невского — Александршанц: четыре бастиона, вооруженные 40 пушками. По той же причине 14 мая Трезини приступил к капитальной реконструкции Петропавловской крепости. Ее дерево-земляные форты решили заменить каменными стенами.

Для усиления противодесантной обороны Котлина в Адмиралтействе зимой заложили два первых относительно больших корабля — мелкосидящих прама с крупнокалиберной линкоровской артиллерией. Эти 18-пушечные плавучие батареи, названные «Ноев ковчег» и «Скиния завета», спустили на воду в конце весны.

Петр I приехал в Петербург 12 апреля после 17-месячной отлучки. Сразу же вслед за ледоходом он приказал выводить к Кроншлоту зимовавшие в Неве боевые суда. И подняв свой флаг на «Олифанте», отправился во главе флотилии патрулировать ближние подступы к Котлину. Шведская эскадра адмирала Анкершерны, как и прошлой весной, тоже вошла в Финский залив. Но в эту кампанию особой активности не проявляла, ограничиваясь простой блокадой. За три месяца, в течение которых царь находился в Петербурге, ему только один раз доложили, что дозорные суда заметили отряд шведских кораблей, вскоре отошедших обратно вглубь залива.

12 июня Петр уехал с берегов Невы на Украину, где в это время находилась основная часть русской армии. Во время его отсутствия скандинавы, под командованием генерал-лейтенанта Майделя, предприняли наступление с Карельского перешейка. Атаковали они ограниченными силами и быстро отошли обратно. Тем не менее, это нападение снова напомнило об угрозе, постоянно исходившей от Выборга — не только крупной военно-морской базы противника, но и главного опорного пункта сухопутных войск неприятеля, находившегося рядом с Петербургом. Поэтому, когда в середине сентября Петр I вернулся в Прибалтику, он решил овладеть этой крепостью.

Однако поход на Выборг оказался подготовлен из рук вон плохо. К тому же осада приморских городов без помощи флота — дело «глухое». А Петр так и не рискнул вывести свои корабли из-под защиты котлинских батарей, справедливо полагая, что в открытом море его неопытный флот будет легко уничтожен врагом. От Выборга пришлось спешно отходить, но в эти дни произошел достойный упоминания частный эпизод.

В ночь на 23 октября в Выборгский залив вышли 52 человека на пяти лодках с задачей захватить одно из транспортных шведских судов. Ночь выдалась темная и туманная. Плывя наугад, русские наткнулись не на «купца», а на военный корабль — конвойный бот «Эсперн», имевший четыре пушки и 101 человек экипажа[80]. В завязавшемся бою нападавшим удалось вскарабкаться на палубу, перебить 78 шведов и еще 23 человека загнать в трюм и там запереть. Правда, успех достался дорого. Невредимыми остались только четыре солдата. Еще 14 были ранены. Все остальные погибли.

КАМПАНИИ 1707-1709 гг. После неудачного похода на Выборг война в районе Петербурга вновь замерла. На этот раз пауза затянулась на 20 месяцев. 1707 г. в истории Северной войны вообще ничем не примечателен, если не считать смены российского командования в Петербурге. Адмирала Крюйса и генерала Брюса (не сумевших подготовить выборгскую операцию) сменил генерал-адмирал Апраксин, объединивший в своих руках верховное руководство и морскими, и сухопутными силами района[81].

Боевые действия практически не велись. Хотя шведская эскадра адмирала Анкершерны весной вновь пришла в Финский залив, никаких крупных операций с ее участием противник не планировал, удовлетворившись простой блокадой морских подступов к Петербургу. А Россия все еще не располагала флотом, который был бы способен в открытом море с надеждой на успех дать бой неприятелю.

В 1708 г. Карл XII двинул свои главные силы в поход на Москву, а в районе Петербурга приказал вести отвлекающие атаки. Правда, до наступления лета русское командование оставалось в неведении, куда шведский король нанесет основной удар. Однако никто не сомневался в том, что судьба войны решится на суше. И флоту в этот период противники уделяли внимания несравнимо меньше, чем армии.

За последние два года на Балтике масштабы русского кораблестроения резко снизились. Флот — дело дорогое. Тем более, когда он строится столь непродуманно. Примитивная русская экономика не могла беспрерывно выдерживать подобную нагрузку. Даже малые суда закладывались редко. На Олонецкой и Адмиралтейской верфях по проекту, изобретенному самим царем (и названному им «русским»), собрали 15 гребных бригантин. 10 скампавей построили греческие мастера на Кронверкской верфи. Ну а ввод в строй более крупных единиц вообще можно пересчитать по пальцам. На Свири Геренс закончил постройку последнего фрегата — 32-пушечного «Думкрата», а грек Муц собрал также последнюю большую галеру — «Святую Наталию». В Адмиралтействе англичанин Ричард Броун сдал бомбардирский галиот — 18-пушеч-ную «Надежду». Здесь же отстроили 16-пушечную шняву «Лизет». Ее чертежи разрабатывал опять же сам Петр.

Таким образом, к весне 1708 г. русский Балтийский флот имел 12 фрегатов (два 32-пушечных и десять 28-пушечных), 17 шняв (тринадцать 14-пушечных и четыре 16-пушечных), одну 14-пушечную тартану, три 18-пушеч-ных бомбардирских корабля, 8 больших галер (вооруженных в ту кампанию 8 пушками каждая) и более 200 малых парусных и гребных судов. Общая численность экипажей перевалила за 8000 моряков. Этот состав стал наивысшей точкой развития петровского армейского флота.

Как обычно, с началом навигации 1708 г. шведы направили в Финский залив эскадру адмирала Анкершерны. По русским данным она состояла из 22 боевых вымпелов и имела задачу способствовать корпусу генерала Любеккера в его вспомогательном ударе по Ингрии. В начале мая скандинавские корабли уже стояли в Ревеле. Но тут задул встречный ветер, и шведы не успели вовремя блокировать устье Невы.

Петр I в эти дни как раз находился в Петербурге. Он мгновенно оценил все выгоды неожиданно сложившейся ситуации и приказал командовавшему Балтийским флотом вице-адмирал Крюйсу отправить отряд гребных судов в рейд вдоль финского побережья с целью хоть как-то нарушить планомерную подготовку неприятеля к летней кампании. Русскими галерными флотилиями руководил венецианец — шаутбенахт Боцис. Он и возглавил первый относительно дальний боевой поход петровских моряков на Балтике.

* * *

РЕЙД на Борго. 17—21 мая

Приняв 500 солдат, 9 скампавей и 7 бригантин, взяли курс на финские шхеры. Пройдя вдоль северного берега залива свыше 250 километров, они через 4 дня достигли города Борго и высадили там десант. Неожиданность нападения решила дело. Шведский гарнизон отступил. Боцис разорил городок с округой, сжег полтора десятка торговых кораблей. И потеряв всего 15 солдат убитыми, благополучно вернулся.

Данным эпизодом активные боевые действия на море в 1708 г. и исчерпываются. Сухопутные силы шведов перешли в наступление только к концу лета. Русские войска, не вступая в серьезные бои, укрылись по крепостям. Так как Любеккер не имел осадной артиллерии, то он не стал их штурмовать. 9 сентября его войска форсировали Неву и совершили глубокий рейд по местности, лежащей южнее реки. К концу октября шведы вышли на берег Финского залива в районе Копорья. Туда же подошла и эскадра Анкершерны. В течение нескольких дней она перебросила корпус Любеккера через залив к Выборгу. Русский флот мешать не пытался. Этой операцией скандинавов кампания завершилась. Противники разошлись по зимним квартирам.

1708 г. примечателен решением Петра организовать строительство крупных кораблей в Архангельске на Соломбальской верфи. Туда из Петербурга поехал один из лучших царских мастеров — голландец Выбе Геренс. Осенью он уже приступил к постройке двух 32-пушечных фрегатов. А на Олонецкой верфи и на новом судостроительном предприятии в Новой Ладоге решили попробовать заложить по два небольших 50-пушечных линейных корабля. На берегу Волхова этим занялся Ричард Броун, на Свири — Ричард Бент[82].

Кампания 1709 г. на сухопутном фронте для всей Северной войны стала решающей, предопределив будущих победителей и побежденных. Если бы Россия имела в тот момент настоящий флот, то боевые действия вообще очень скоро закончились бы полным военным крахом Стокгольма. Для отражения атаки второго крупного десанта (в дополнение к датской операции) в Скандинавии просто не нашлось бы войск. Но петровские корабли не смели еще плавать даже по большей части Финского залива, не говоря уж о Балтийском море. А значит ни о какой непосредственной угрозе метрополии Карла XII не могло быть и речи. Поэтому изнуряющее противоборство продолжалось после Полтавы целых 12 лет, пока шведы окончательно не выдохлись… Экономически.

В течение всего 1709 г. наблюдателю, находившемуся в Петербурге, ситуация вокруг города ничем не напоминала о том, что идет судьбоносная кампания. Как обычно поздней весной небольшая шведская эскадра адмирала Анкершерны вошла в Финский залив. Далее тоже все шло привычным порядком. Шведы крейсировали к западу от Котлина. Русский армейский флот крутился на своем безопасном «пятачке», который в следующем веке получит название «Маркизова лужа». Никто друг другу не мешал[83]. Лето пролетело быстро, и в середине осени скандинавские корабли ушли домой.

После Полтавы эпицентр войны снова сместился на берега Балтики. 4 декабря после полутора лет отлучки в Петербург вернулся Петр. Он распорядился начинать подготовку наступательных операций следующего лета в этом районе. Кроме того, царь приказал ускорить работы по созданию настоящего военно-морского флота.

Все годы своего существования армейский флот зимовал в неблагоустроенных рукавах Невы. Но для дорогостоящих линкоров открытого моря подобный вариант превращался в безумное расточительство. Поэтому первым делом на острове Котлин начали строительство главной базы предполагавшихся морских сил — гавани и всего прочего, что необходимо для качественного обслуживания эскадр. А 16 декабря в Адмиралтействе заложили первый полноценный линейный корабль Балтийского флота — лично сконструированную Петром 54-пушечную «Полтаву». Через два дня царь уехал в Москву встречать Новый год и праздновать триумфальные результаты последних сражений.

КАМПАНИЯ 1710 г. В отличие от Финского залива ситуация в южной Балтике после Полтавской битвы изменилась кардинально. Вновь вступила в войну Дания. Ее морская мощь заключалась в 41 линейном корабле, которые несли на себе 2752 орудия. Швеции пришлось основное внимание переключать с армии на боевые суда и моряков. Но разоренная войной экономика не позволяла Стокгольму увеличить свой флот по сравнению с довоенными временами. Весной в Карлскруне — главной военно-морской базе Карла XII сумели подготовить к боевым действиям только 38 линкоров с суммарной артиллерией 2466 стволов. Так как из этого количества несколько кораблей требовалось направить еще и в Финский залив, то перспективы морской войны с Данией (а значит и состояние жизненно важных для страны коммуникаций) приобретали для шведов весьма мрачный вид.

Основные события датско-шведской борьбы в эту кампанию происходили на южной оконечности Скандинавского полуострова. Зимой армия Фредерика IV форсировала пролив, соединяющий Балтику с Атлантикой, и захватила плацдарм в провинции Сконе. Но 10 марта шведский фельдмаршал Стенбок у города Хельсинборг нанес десантному корпусу датчан тяжелое поражение. И он эвакуировался обратно. Флоты враждующих сторон главное внимание в эти месяцы, естественно, уделяли водам, омывающим юг Скандинавии. Впрочем, напряжение в том районе, сковывая силы шведов, сохранялось в течение всего года, так как датчане сразу после неудачи начали готовить новый десант. Столкновение линейных флотов произошло 23 сентября в центральной части Балтийского моря. Бой никому не принес решающего перевеса, хотя и серьезно ослабил силы обеих сторон. Однако все это мало повлияло на ход операций русских моряков.

Театром боевых действий для царских вооруженных сил в ту кампанию стала территория от Ладожского озера до Рижского залива. Русским сухопутным войскам, осаждавшим прибалтийские крепости, конечно, очень бы пригодилось содействие с моря, но петровский Балтийский флот все так же сидел в самом дальнем углу Финского залива. Поэтому помощь армейским полкам моряки смогли оказать только один раз — в мае месяце под Выборгом.

Петр I вернулся в Петербург 4 марта, пожаловал графским достоинством генерал-адмирала Апраксина и повелел ему вести полки на осаду Выборга. В поход выступили с Котлина 26 марта еще по льду. И тащить с собой большой обоз и тяжелую осадную артиллерию не решились. Осада крепости складывалась не совсем удачно, а подбросить новоиспеченному графу подкрепление, необходимые припасы и крупные пушки по суше не позволяла весенняя распутица. Ситуация стала принимать критический оттенок. Но к счастью для русских ледовая обстановка в средней части Финского залива не разрешила шведской эскадре вовремя подойти к Котлину и блокировать выходы из Петербурга.

* * *

«Ледовый поход». 9—27 мая

Реакция Петра на подарок природы оказалась быстрой и энергичной. Как только Нева очистилась ото льда, он приказал всем кораблям Балтийского флота, которые могли держаться на воде, готовиться к походу: принять 10 000 солдат , артиллерию (включая 108 осадных орудий крупного калибра) и необходимые Апраксину грузы. 9 мая во главе 250 судов царь вышел в море. Но быстро преодолеть небольшое, по морским меркамf расстояние в сотню километров не удалось. На середине пути часть транспортной флотилии затерло льдом и начало относить в глубину залива. Тогда Петр использовал крупные фрегаты, как ледоколы. Потеряв несколько судов, с огромным трудом, только 19 мая Балтийский флот сумел пробиться к Выборгу. Разгрузившись, русские моряки затопили в проливе Тронгзунд, отделявшем Выборгскую бухту от Финского залива, 4 транспорта, чтобы скандинавские корабли не смогли прорваться к крепости. И 25 мая поспешили обратно. Через два дня основная масса флота вернулась к Котлину. Удача вновь сопутствовала царю. Шведская эскадра в составе 19 вымпелов (в том числе по русской оценке 8 линкоров и 5 фрегатов), которой на сей раз командовал вице-адмирал Ватранг, тоже к этому времени преодолела льды и выходила на свою обычную позицию. Шведам удалось догнать и захватить лишь 3 русских судна, шедших в конце каравана.

Выборгская операция стала последним (и единственным) крупным делом петровского Балтийского флота первого формирования. Общий материальный итог его боевой работы (то есть потери, нанесенные врагу) оказался явно непропорционален тем титаническим усилиям и громадным средствам, которые пришлось затратить на создание верфей и кораблей[84].

Хотя строились они под руководством иностранных специалистов, но русскими рабочими, не имевшими необходимых знаний и навыков. К тому же и эксплуатировались суда в большинстве своем неумелыми руками. Поэтому, как правило, срок службы их не превышал 6—7 лет, а зачастую был и еще меньше[85]. Например, фрегат «Шлиссельбург» и галера «Святой Петр», спущенные на воду в 1704 г. окончательно сгнили уже к 1709-му. При такой «текучке» материальной части поддержка численности флота превращалась в неразрешимую финансовую проблему. Подобной расточительности бюджет даже более богатой страны не выдержал бы. И с 1706 г. кораблестроение на Балтике начало резко сокращаться. В результате через пять лет, так по-настоящему и не освоив не только море, но даже маленький залив, русский флот практически исчез. В 1711 г. в плавание могли выйти лишь несколько судов. Впрочем, и в кампанию 1710 г. Балтийский флот после Выборгского похода о своем существовании шведам больше не напоминал. Эскадра Ватранга беспрепятственно крейсировала от Тронгзунда до Котлина. И ушла из Финского залива как обычно — только осенью.

Тем временем в Архангельске к лету 1710 г. Геренс закончил строительство двух 32-пушечных фрегатов (заложенных в 1708 г.). Назвали их «Святой Петр» и «Святой Павел»[86]. После вступления в войну датского флота шведы уже не могли повторить нападение на устье Северной Двины. И Петр I, не желая, чтобы с таким трудом изготавливаемые суда гнили без дела, приказал перевести из Белого моря в Балтийское все боеспособные вымпелы — только что принятые к службе «Святой Петр» и «Святой Павел», а также 26-пушечный фрегат «Святой Илья», построенный в 1703 г.

Так как русские экипажи из-за отсутствия опыта не могли вести суда вокруг Скандинавии, в Архангельск отправился голландец — командор Абрам Рейс. Он имел повеление царя нанять матросов для дальнего перехода с, иностранных торговых кораблей, которые весной придут в Северную Двину. Если вербовка пойдет плохо, то приказывалось хватать людей силой, отдавая купцам взамен за каждого человека по два русских мужика-помора и обещая отпустить всех «мобилизованных» таким образом моряков через год.

С трудом укомплектовав команды, 30 июля Рейс отправился в дальний поход. Корабли вскоре попали в шторм. «Святой Павел» получил повреждения и вернулся обратно в Архангельск для ремонта. Два других фрегата осенью пришли в Копенгаген, где присоединились к датскому флоту и участвовали в крейсерских операциях. В следующем году туда же из Архангельска подошел и устранивший поломки «Святой Павел». Эти три судна стали первыми кораблями, которые «отметились» под русским флагом в настоящей морской войне.

Между тем в Новой Ладоге Броун ввел в строй первые балтийские линкоры, заложенные в 1708 г. Ими стали 50-пушечные «Рига» и «Выборг»[87]. Хотя, конечно, к рангу линкоров они относятся не без оговорок, поскольку ряд конструктивных недостатков, обусловленных необходимостью проводки от верфи к морю через мели Невы, серьезно снижал их боевые качества. В начале осени эти корабли впервые вышли к Котлину.

На острове, кстати говоря, 8 октября закончили возведение Ивановской цитадели — основного прикрытия строящейся главной базы предполагавшегося нового большого военно-морского флота. Заложенный здесь же в тот же день городок несколько лет спустя назвали Кронштадтом.

ВСЕ СНАЧАЛА…

КАМПАНИИ 1711 г. Несмотря на то что армия Петра I уже сумела захватить большую часть Прибалтики с удобными портами Риги, Пернау и Ревеля, ситуация на море для России изменилась мало. Шведские моряки, как и раньше, контролировали все районы Балтики, куда не заходил датский флот. А немногочисленные русские корабли чувствовали себя в безопасности только под батареями Котлина.

Чтобы исправить положение, требовалось обзавестись флотом открытого моря — большим количеством линкоров разных рангов. Однако строить их собственными силами было негде. Все верфи, кроме петербургского Адмиралтейства и Соломбальской верфи в Архангельске, позволяли изготавливать только «мелочевку». Да и два упомянутых предприятия за несколько лет могли дать в лучшем случае десяток не самых крупных линкоров весьма сомнительного качества. Организация же новых заводов подразумевала время, деньги и квалифицированных специалистов. В общем, все требовалось начинать сначала — как 10 лет назад, но в куда больших масштабах.

Поэтому Петру вновь пришлось обращаться за помощью к Европе — покупать основную часть нового флота за границей. Тем более что после Полтавы размах боевых действий на суше резко сократился и поглощал меньше средств, чем в предыдущие годы. Это облегчало поиски денег для приобретения судов. Кроме того, цена, например, небольшого готового корабля из дуба с железным креплением на европейском рынке составляла всего около 20 000 рублей — две трети от стоимости аналогичного по величине судна русской постройки, которое к тому же собиралось из соснового леса с деревянным креплением. Заготовка и подвоз дубовых бревен в России только для одного корабля требовали дополнительно еще свыше 10 000 рублей. А качество и быстрота выполнения работ вообще оказывались несравнимыми.

Первым заказали в Голландии 32-пушечный фрегат «Самсон». Менее чем за 3 месяца он был спущен на воду и в начале лета уже пришел в Ревель[88]. Но к этому времени Прибалтика уже успела стать второстепенным театром, так как началась война с Турцией. Петр I оставил в Петербурге вместо себя Меншикова и уехал на юг воевать с султаном. Вместе с собой он забрал с Балтики самые ценные кадры судостроителей и моряков во главе с генерал-адмиралом Апраксиным и вице-адмиралом Крюйсом. Однако до боев у Азова дело не дошло. Несмотря на то что начиная с 1697 г. там построили свыше 1000 разнообразных военных судов (только линкоров и фрегатов около 100), вывести навстречу врагу удалось лишь несколько кораблей. Все остальное сгнило или оказалось непригодным к плаванию из-за плохой постройки. Поэтому войны на море с турками не получилось. Хотя османский флот в составе 18 линкоров и 14 больших галер ходил около русских берегов. Но боевые действия ограничились несколькими перестрелками на дальней дистанции.

После окончания неудачного Прутского похода земли, прилегающие к Азовскому морю, Россия вынуждена была вернуть Турции. Азовский флот на этом закончил свое существование. 4 более-менее исправных корабля удалось продать султану. Часть судов сожгли, а остальные, которые еще кое-как держались на плаву, увели вверх по руслу Дона. Там они нашли свою последнюю стоянку и окончательно сгнили через несколько лет. Главную военно-морскую базу в Таганроге разрушили собственными руками. Таковым оказался итог 15-летней российской попытки прорыва в бассейн Черного моря, обошедшейся стране в общей сложности в несколько годовых бюджетов[89]. И по меньшей мере в 100000 человеческих жизней.

Однако это поражение парадоксальным образом помогло Петру I в борьбе со шведами. У измотанной тяжелейшей войной страны явно не хватало сил на содержание 2-х изолированных друг от друга флотов. И все, что раньше требовалось отдавать Азовскому флоту, с 1712 г. перенацелили на Балтику. Именно туда с южного направления немедленно отправились тысячи моряков и кораблестроителей, уже имевших некоторый опыт. Туда же повезли все пушки и детали, необходимые для строительства новых судов.

Тем временем в Прибалтике тоже произошли заметные события. Голландия и Англия потребовали у Стокгольма, чтобы их купцы свободно пропускались в завоеванные русскими ливонские порты. Но получили отказ. В связи с тем, что военный флот шведов был занят борьбой с датчанами, моряки Карла XII ответили «войной каперов» — призвали состоятельных граждан страны за свой счет вооружать небольшие корабли и перехватывать на них все суда, плывущие торговать в Россию. В награду разрешалось оставлять себе захваченное таким образом имущество и деньги.

В скором времени по Балтике начали рыскать целые скандинавские флотилии, по сути блокировавшие с моря захваченные Москвой провинции. Множество купеческих судов с богатыми грузами попались в шведские руки, но ни Англия, ни Голландия пока не могли принять решительных мер по отношению к Стокгольму, так как все еще делили испанское наследство.

Между тем после Прутского похода Петр I съездил в Германию и 29 ноября прибыл в Ригу. Затем через Пернау отправился в Ревель, где появился 24 декабря. Как уже упоминалось, основная забота российского самодержца в этот период заключалась в строительстве флота открытого моря. Первоначально его главную базу предполагалась разместить на острове Котлин. Но воды около него не самое лучшее место для этой цели. Они надолго замерзают, а фарватеры постоянно засоряются наносимым Невой песком. К тому же в сильно опресненной акватории восточной части Финского залива содержалось повышенное количество микроорганизмов, которые способствовали гниению деревянных судов. Поэтому, проезжая по Прибалтике, Петр I одновременно присматривал более удобное место для «спальни» своего детища.

Выбор царя остановился на Ревеле. Он тут же приказал приступать к укреплению порта, устройству молов и батарей. Туда немедленно командировались 3 инженера и 10 мастеров. Верховное руководство постройкой военной гавани поручалось португальцу Девьеру и инженер-генералу Люберасу. В Ревеле предполагалось держать основные линейные силы, предоставляя им таким образом возможность наиболее раннего выхода в море и свободу движения в любом направлении. То есть всего того, чего русские эскадры не имели, находясь в глухом тупике 300-километровой кишки Финского залива.

Вместе с тем продолжалось и возведение базы на острове Котлин (будущего Кронштадта). Там руководил вице-адмирал Крюйс. Мужики на строительстве умирали как мухи. Но им на замену из центральной России каждый год гнали тысячи новых крепостных крестьян.

Одновременно разворачивалась работа по воссозданию Балтийского флота. В дополнение к заложенному Ричардом Броуном в Петербурге в середине лета 60-пушечному линкору «Святая Екатерина», в Гамбурге купили еще один— 50-пушечный «Святой Антоний», а в Голландии 26-пушечный фрегат «Святой Яков». На Олонецкой верфи Гаврила Меншиков и Вилим Шленграф сдали флоту (после 3 лет постройки) два 50-пушечных линейных корабля. Один из них благополучно перешел к устью Невы и был назван «Пернов». Но другой на Ладожском озере попал в шторм. Неопытный экипаж не справился с управлением судна, и оно разбилось.

На Новоладожской верфи Гаврила Меншиков спустил на воду заложенные Федором Салтыковым в предыдущем году 18-пушечные шнявы «Диану» и «Наталью». Они отличались от первого поколения шняв размерами и мореходностью и поэтому могли служить при линейных эскадрах. Оба судна следующим летом вышли к Котлину.

Началось и восстановление «поголовья» армейских флотилий, состоявших из гребных судов различных типов, которые в России именовались общим собирательным названием «галеры». Петра они всегда привлекали по причине того, что изготовлялись быстро и стоили относительно дешево, а в качестве материала для них вполне годилась и сосна. Чтобы управлять галерами не требовалось особого искусства. Их экипажи можно было комплектовать не дорогостоящими матросами-профессионалами, а простыми рекрутами, превращавшимися при надобности из гребцов в морскую пехоту. Ни одно балтийское государство до Северной войны уже не строило галер, считая этот тип кораблей устаревшим и бесполезным. Действительно, в открытом море линкоры и фрегаты легко расправлялись с гребными судами, но когда русский царь ввел галеры в состав своего армейского флота, то они, с его легкой руки, пережили в XVIII в. «эпоху ренессанса».

Уже для первого формирования русского Балтийского флота изготовили несколько сотен гребных судов. Но поскольку они все годы своего существования простояли около Котлина, то шведы так и не оценили какое «секретное оружие» имеют в своем распоряжении русские. Свою ошибку скандинавы поняли только тогда, когда петровские сухопутные войска при помощи галер начали завоевывать Финляндию. Правда, произошло это позже, в 1712-1714 гг. Осенью же 1711-го флотилии этих кораблей лишь начали отстраиваться, так как к тому времени первое поколение галер уже успело сгнить. Задание на их изготовление получила старая Лужская верфь и две недавно организованные — на реке Ижоре и около Выборга.

ОПЕРАЦИИ В ФИНСКИХ ШХЕРАХ

КАМПАНИЯ 1712 г. 9 января Петр I прибыл из Ревеля в Петербург, где прожил около полугода. 26 июня он уехал в Ригу, а оттуда в середине августа отправился к своей армии в Померанию. Именно там в это время происходили главные события кампании. Датчане, русские и саксонцы готовили совместный десант на остров Рюген, однако шведский фельдмаршал Стенбок опередил союзников, перебросив через море, в Германию, последнюю надежду Стокгольма — экспедиционную армию, собранную из остатков некогда грозного войска. Она планировала прорваться в Польшу — навстречу предполагавшемуся удару турок, войска которых хотел возглавить Карл XII.

Естественно, что морская борьба в этот период вышла на первый план. Датский флот не смог помешать переправе солдат Стенбока через Балтику, но осуществить шведским морякам следующую операцию — доставить экспедиционной армии припасы и прочие грузы не позволил. В решительном бою эскадра адмирала Юльденлеве потопила и захватила 30 судов противника, сорвав тем самым стратегические замыслы неприятеля. Оставшись без снаряжения, Стенбок был вынужден ограничиться локальным походом в северную Германию.

На фоне этих сражений обстановка в районе Финского залива выглядела более чем спокойной. Здесь русские войска летом планировали нанести вспомогательный удар, с тем чтобы отвлечь на себя часть шведской армии с основного театра и оккупировать как можно больше финской территории. Балтийскому флоту содействовать операции поручалось лишь по мере возможности, так как эскадра открытого моря и армейская флотилия все еще не имели сил для того, чтобы вступить в открытый бой со шведскими кораблями, которые, как обычно, летом блокировали подходы к Кроншлоту и Выборгу. Но перед этим (воспользовавшись тем, что шведов в устье Финского залива вновь задержала ледовая обстановка) создаваемая царем парусная эскадра провела свою первую почти боевую операцию.

* * *

ЭКСПЕДИЦИЯ в Выборг. 10-19 мая

Зимой в Выборг по русскому обычаю забыли завезти все необходимое на период весенней распутицы. И когда дороги развезло, гарнизон крепости попал в сложное положение. К счастью, погода выручила Петра, позволив ему организовать переброску грузов по воде. Правда, по масштабу она уступала экспедиции 1710 г. На сей раз конвой состоял всего из 27 судов. Командовал ими генерал Михаил Голицын. 10 мая вышедшие из Петербурга корабли подошли к Кроншлоту. А 15-го добрались до места назначения. Быстро разгрузившись, через 4 дня они вновь достигли Котлина. На прикрытие транспортного отряда в море вышли все боеспособные вымпелы (линкоры «Выборг», «Рига», «Пернов», фрегаты «Самсон», «Штандарт», бомбардирский галиот «Надежда», а также шнявы «Лизет» и «Мункер»). Но операцию удалось завершить до прибытия шведов. После чего русские опять спрятались за батареями Котлина.

Далее события долго развивались по уже привычному сценарию. Более двух месяцев шведы крейсировали у русских баз, зачастую подходя на расстояние артиллерийских выстрелов. В такие моменты, используя узость фарватеров, имело смысл атаковать парусники скандинавов галерами. При удачном стечении обстоятельств было вполне реально взять кого-нибудь из «нахалов» на абордаж. Однако русская сторона почему-то не проявляла никакой активности. Моряки Карла XII до того привыкли к безобидности противника, что совсем утратили осторожность. Только этим можно объяснить тот факт, что 3 августа три их корабля подошли под самые жерла тяжелых орудий неприятеля. В довершение всего переменился ветер, задув в очень невыгодном для шведов направлении. В результате петровская эскадра открытого моря получила шанс провести первую по-настоящему боевую операцию.

* * *

КОНФУЗ у Котлина. 3 августа

Русские (адмирал Крюйс) — линкоры «Рига», «Пернов», фрегат «Самсон», шнява «Лизет», не менее 20 скампавей и гребных бригантин (не менее 200 пушек, около 1000 человек экипажа).

Шведы (командир —?) — фрегаты «Выборг» (40 пушек, 151 человек), «Фалкен» (26, 105), шнява «Гойя» (12, 57).

Царский флот не сумел использовать благоприятнейшую ситуацию, позволявшую ему легко отрезать и окружить врага. Адмирал Крюйс почему-то даже не вывел из базы все боеспособные парусные корабли. А те, которые вышли, действовали настолько неумело, что шведы в конце концов улизнули из западни[90].

В августе у Котлина крейсировали 5 скандинавских вымпелов и еще 10 сторожили выход из Тронгзунда. Общее командование отрядами осуществлял адмирал Ватранг. По русским оценкам шведы располагали 9 линкорами, 2 фрегатами, 3 шнявами и шхуной.

Наступление петровской армии на Страну Суоми, которое возглавил генерал-адмирал Апраксин, началось 26 августа. Главный удар наносился по северному берегу Финского залива от Выборга на Гельсингфорс. Чтобы помочь сухопутным войскам, Балтийскому флоту было необходимо хотя бы часть своих сил вывести за тиски блокады.

Для этого адмирал Крюйс 20 августа предпринял отвлекающую операцию. Он послал от Котлина к северному берегу залива несколько парусников. Шведы попались на приманку. Весь их отряд погнался за «наживкой» и проход вдоль южного берега залива оказался на какое-то время свободен. Стоявшая наготове флотилия гребных судов шаутбенахта Боциса — 12 бригантин и 12 скампавей, имевших на борту 130 пушек и 2500 человек — не медля ни минуты, в ночь на 21 августа незаметно проскользнула от Кроншлота к устью реки Луги.

* * *

РЕЙД к Вегелаксу. 21 августа — 5 сентября

Дождавшись безветренной погоды, гарантировавшей от нападений шведских парусников, Боцис совершил еще один переход. На этот раз от южного берега Финского залива к северному. 27 августа русские плоскодонные галеры неожиданно появились в финских шхерах, где мелководье делало их совершенно неуязвимыми для глубокосидящих кораблей противника. Пользуясь этим, суда Боциса в последующие дни безнаказанно хозяйничали на узких фарватерах, пролегавших между бесчисленных больших и малых островков — шхер, внезапно нападая на неприятельские транспорты и небольшие одиночные боевые корабли. Таким образом, удалось захватить 8 вымпелов врага с 69 орудиями[91] и 140 пленных, при потере всего одной своей бригантины.

5 сентября флотилия встретилась с подошедшими по берегу войсками Апраксина. Однако больше ни одному из русских кораблей прорвать шведскую блокаду не удалось. А отряда Боциса было мало для снабжения и поддержки приморского фланга наступавшей армии. Шведские полки генерала Любеккера вскоре заняли укрепленную позицию по руслу текущей к Финскому заливу реки. Несмотря на трехкратное превосходство в силах, Апраксин не решился атаковать в лоб, и наступление захлебнулось. Поход на этом закончился. Солдатам и морякам пришлось возвращаться назад.

Петр I в письме к Апраксину от 17 октября, анализируя итоги его наступления, одной фразой вскрыл главную причину неудачи и объяснил в общих чертах как надо вести боевые действия в будущем: «Зело жаль, что мало бригантин было — можно б объехать шхерами устья рек и неприятеля с тылу атаковать».

Во исполнение этого плана на Выборгской, Лужской и Ижорской верфях продолжилось строительство гребных судов. К их изготовлению подключилось и новое крупное предприятие — только что основанная в Петербурге Галерная верфь. Всего в работе на этих заводах находилось порядка 200 кораблей армейского флота.

Используя все ресурсы, форсировалось и создание флота открытого моря. В июне Адмиралтейство сдало морякам первый настоящий линейный корабль отечественной постройки — 50-пушечную «Полтаву». Затем двое главных адмиралтейских мастеров — Ричард Броун и Ричард Козенц, вместе с Федосеем Скляевым во второй половине года заложили еще 5 линкоров — два 60-пушечных, два 64-пушечных и один 68-пушечный. В Архангельске Выбе Геренс также приступил к постройке линейных сил, заложив на Соломбальской верфи сразу три 52-пушечных корабля.

Продолжались и закупки крупных военных судов в развитых европейских странах. В течение года в Англии приобрели 5 линкоров — 50-пушечные «Рандольф», «Булинбрук», «Оксфорд», «Виктория», «Страфорд», а в Голландии два фрегата — 44-пушечный «Эсперанс» и 42-пушечный «Святой Николай».

Поскольку в будущую кампанию предполагалось впервые всерьез оспорить у шведских моряков господство над Финским заливом, то уже в 1712 г. русское командование начало стягивать из западной Балтики все свои боеспособные вымпелы. Первым в Ревель пришел купленный у голландцев фрегат «Святой Яков». Затем из состава датского флота в Ригу отозвали 3 «архангельских» фрегата командора Рейса. «Святой Петр» и «Святой Павел» совершили переход успешно, а вот «Святому Илье» не повезло. Он потерпел крушение и затонул.

КАМПАНИЯ 1713 г. Армию Стенбока, наделавшую так много шума прошедшей зимой, союзникам в конце концов удалось блокировать около границы Дании. Шведский флот пытался оказать ей помощь, но датские моряки этому активно мешали. Судя по средствам и усилиям, направленным в районы боевых действий, главной ареной войны для Стокгольма продолжала оставаться юго-западная часть Балтийского моря с прилегающими берегами.

Не желая второй год подряд упускать такую благоприятную ситуацию, Петр I решил, что для русской армии основным театром войны на ближайшее время должна стать территория Финляндии. Балтийскому флоту предписывалось поддерживать наступление сухопутных войск, взаимодействуя с их приморским флангом.

Для выполнения этой задачи генерал-адмирал Апраксин и вице-адмирал Крюйс старались всевозможно ускорить постройку галер, стремясь к началу кампании иметь в своем распоряжении не менее 200 гребных и парусных судов армейского флота. Из западной Балтики в Ревель продолжали стягивать линкоры и фрегаты. В середине марта подошли «Святой Антоний», «Рандольф» и «Эсперанс». Уже после начала кампании пришли и включились в боевые действия «Оксфорд», «Виктория», «Страфорд», «Лансдоу», «Святой Николай». А вот «Булинбрук» по дороге встретили шведы и взяли на абордаж.

2 апреля из Германии в Петербург вернулся Петр I. Это придало дополнительный импульс всем приготовлениям. Сборы закончились к середине мая. В Кронштадте собрались 203 судна (93 галеры, 60 карбусов, 50 островских лодок) армейского флота (около 1000 пушек), на которые была посажена целая десантная армия — свыше 17 000 солдат. Командовал этой армадой генерал-адмирал Апраксин. Прикрывать его со стороны моря во время действий у финского побережья обязывалась корабельная эскадра вице-адмирала Крюйса (линкоры «Рига», «Пернов», «Выборг», «Полтава», фрегаты «Штандарт», «Самсон», шнявы «Диана», «Наталья»). Спустя несколько дней к ней ожидалось присоединение ревельского отряда (линкоры «Святой Антоний», «Рандольф», фрегаты «Эсперанс», «Святой Петр», «Святой Павел», «Святой Яков»).

13 мая силы Апраксина и Крюйса двинулись от Котлина к северному берегу Финского залива, а затем вдоль него на запад. Авангардом галерных флотилий командовал сам царь. 19 мая корабельная эскадра встретилась с ревельским отрядом, а разведка армейского флота подошла к Гельсингфоргсу, являвшемуся, с военной точки зрения, одним из ключевых пунктов побережья Прибалтики.

* * *

ДЕСАНТ в Гельсингфорс. 19—22 мая

Русские (Петр I) — 17 000 солдат, около 1000 корабельных пушек.

Шведы (генерал-майор Армфельд) — 2300 солдат, несколько десятков орудий береговой артиллерии.

После трехдневной бомбардировки главные силы русских высадились юго-западнее города. Увидев, каково количественное превосходство врага, Армфельд отошел, не вступая в бой. Однако царь не использовал фактор своего внезапного появления. Втянулся в бессмысленную перестрелку, выбрал неудачное место десантирования и очень медленно произвел саму высадку. В результате была упущена отличная возможность окружить и уничтожить весь шведский гарнизон.

Потери: русским достались 4 брошенные пушки. Убыль в людях с обеих сторон незначительная.

Неудачный русский десант в Гельсингфорс позволил отряду генерал-майора Армфельда отойти по побережью залива на восток, к городу Борго. Сюда же подтянулись и остальные части шведской армии в Финляндии, которыми командовал генерал-лейтенант Любеккер. Соединившись, скандинавы перерезали сухопутную дорогу и поставили под угрозу водную коммуникацию между высаженным десантом и Выборгом, откуда двигалась другая часть русских войск.

Вскоре также выяснилось, что глубина гавани в Гельсингфорсе позволяла глубокосидящим линкорам и фрегатам противника войти в нее и легко истребить все русские галеры. Шведские корабли могли появиться в Финском заливе с минуты на минуту. Уверенности, что своя эскадра открытого моря сумеет защитить гребные суда, не имелось. Поэтому Гельсингфорс пришлось немедленно оставить и отступить обратно на восток, чтобы сначала обеспечить непрерывную сухопутную коммуникацию по берегу Финского залива.

Через два дня в Гельсингфорс действительно пришел отряд скандинавских кораблей вице-адмирала Лиллье — восемь 50-пушечных линкоров, 30-пушечный фрегат и 20-пушечная шнява. Шведы вновь заняли город и попытались наладить взаимодействие со своими сухопутными войсками. Но так как армейского флота у них не было, а почти все финское побережье — это лабиринт мелководных шхер, то петровские галеры остались хозяевами положения.

К 25 мая русские гребные флотилии с десантом вслед за шведами вернулись к городу Борго. Увидев, что превосходящий его по численности противник начинает высадку, генерал-лейтенант Любеккер не решился принять бой и отошел от побережья на север. На поскольку гавань этого порта также оказалась глубоководной, Петр I не рискнул оставить здесь свой флот. Он посадил в Борго 3-тысячный гарнизон и отошел к расположенному поблизости острову Форсе. 8 июня там основали временную базу армейского флота. Опираясь на нее, галеры продолжили операции в шхерах.

9 июля к Борго подошла русская кавалерия, установив с Выборгом сообщение по суше. Обеспечив, таким образом, тылы, можно было вновь предпринять наступление на Гельсингфорс и далее к Ботническому заливу. Но Петру I не давала покоя угроза, исходившая от шведских линкоров адмирала Лиллье. Поэтому царь приказал сначала нейтрализовать эти корабли. Чтобы обеспечить солидное численное превосходство над скандинавскими моряками, он велел адмиралу Крюйсу со всей эскадрой открытого моря идти в Ревель, соединиться там с недавно пришедшими из западной Балтики 3 линкорами и 2 фрегатами, а затем заблокировать врага в гавани Гельсингфорса. Крюйс двинулся к Ревелю и на полдороге встретил 3 шведских линейных корабля, высланных Лиллье на разведку. Фортуна явно улыбалась русским морякам, невероятно облегчая выполнение задачи, — предоставляя редкостный шанс не только разбить врага по частям, но и пополнить свою эскадру ценными трофеями.

* * *

БОЙ у банки Кальбодагрунд. 22 июля

Русские (вице-адмирал Крюйс) — 6 линейных кораблей («Выборг», «Рига», «Пернов», «Полтава», «Рандольф», «Святой Антоний»), 5 фрегатов («Святой Петр», «Святой Павел», «Святой Яков», «Самсон», «Эсперанс»), 2 шнявы («Диана», «Наталья»), 2850 матросов, 504 орудия. Кроме того, имелся еще отряд галер.

Шведы (командор Рааб) — 3 линейных корабля, 900— 1000 матросов, 150—160 орудий.

После 16 часов преследования русские догнали шведов, вступили в перестрелку и начали готовиться к абордажу. Однако во время погони флагманы утратили контроль за порядком. Эскадра сломала строй, превратилась в неорганизованную кучу и в довершение, когда противник, сбросив скорость, стал по широкой дуге огибать мелководье, кинулась на него прямо через банку. На камни выскочили сразу 3 линкора — «Выборг», «Рига» и «Святой Антоний». Остальные суда, растерявшись, прекратили преследование. И неприятель благополучно ушел. Итоги боя могли оказаться совсем плачевными, но судьба благоволила к русским. 2 корабля с мели снять удалось, да еще и без крупных повреждений. Лишь «Выборг» через сутки переломился. Его корпус пришлось сжечь.

Потери:

Русские — линкор «Выборг»[92].

Шведы — нет.

Из всех бесчисленных западных «хитростей», внедренных Петром I в России, морской флот всегда оставался самым любимым его детищем. Как любой неравнодушный отец склонен принимать желаемое за действительное, так и царь часто переоценивал возможности своего «чада», напрочь забывая, что растет оно без «витаминов» национальной традиции в сугубо сухопутной стране. Но реальность всегда безжалостна к иллюзиям, и первое же не прибрежное столкновение обнажило столь низкую боеспособность русского линейного флота, что Петр испугался потерять такими великими трудами созданную эскадру открытого моря. Забыв о недавних планах наступательных операций, он приказал всем своим крупным парусникам срочно покинуть театр боевых действий и укрыться в проверенном надежном месте — за батареями острова Котлин. Поэтому Гельсингфорс пришлось брать с суши, позволив уйти оттуда кораблям Лиллье. Их просто вытеснили огнем береговых батарей.

Гельсингфорс вновь заняли 26 июля. И сразу же начали его укреплять, превращая в базу армейского флота. Построили батареи для обороны с суши и с моря. А также засыпали камнями входы в гавань, оставив проход только мелкосидящим судам. 28 августа, посадив в Гельсингфорсе 4-тысячный гарнизон, русская армия по суше, а галерный флот с десантом вдоль берега двинулись дальше к городу Або, расположенному на побережье Ботнического залива.

Сухопутные части добрались до цели 8 сентября. После небольшой стычки малочисленный шведский отряд оставил Або, отступив к центру Финляндии. Но армейский флот не смог выполнить задачу. Так как русской эскадре открытого моря оказалось не по силам ни уничтожить, ни заблокировать, ни даже просто оттеснить корабли адмирала Лиллье, они заняли позицию у полуострова Гангут (где глубины позволяли подойти близко к берегу) и не дали проникнуть царским галерам в Ботнический залив.

Таким образом, снабжению войск в Або морем скандинавы воспрепятствовали. А поскольку быстро сделать это по суше не представлялось возможным (да и растянутую коммуникацию неприятель мог перерезать), главным силам русской армии пришлось возвращаться обратно в Гельсингфорс. Прорыв в Ботнику сорвался. Быстро отрезать от Швеции Страну Суоми не получилось. Война сместилась вглубь ее территории, и русский флот до конца кампании активных боевых действий больше не вел.

Тем не менее Петр I продолжал интенсивно укреплять свой линейный флот, пополняя его новыми кораблями. В Англии закупили еще пять линкоров: 50-пушечные «Фортуну», «Арондель», «Армонт», «Перл» и 70-пушечный «Лё-ферм». В петербургском Адмиралтействе Броун закончил постройку «Святой Екатерины», а Скляев заложил новый 32-пушечный фрегат. Впрочем, дома по-прежнему лучше всех работал Выбе Геренс. В Архангельске на Соломбальской верфи он ввел в строй сразу три корабля — «Архангел Михаил», «Гавриил», «Рафаил». И на их месте начал сборку еще двух таких же 52-пушечных линкоров, несколько улучшив прежний проект.

В то же время на различных верфях в районе Финского залива продолжалась постройка всех типов гребных судов для армейского флота и транспортных отрядов. Но поскольку в предыдущие два года их изготовили много, а потери оказались невелики, то масштабы строительства сократились. В будущей кронштадтской базе, наоборот, работы приобрели просто грандиозный размах, так как стало ясно, что первоначальный план ошибочен. Гавань, вмещающая всего 40 судов, была явно мала и не могла играть той роли, для которой предназначалась. Поэтому Петр I приказал начать создание нового, огромного порта, разделенного на Военную, Лесную, Среднюю и Купеческую гавани.

ПРОРЫВ В БОТНИЧЕСКИЙ ЗАЛИВ

КАМПАНИЯ 1714 г. Общая ситуация на всех театрах Северной войны за предыдущие месяцы заметно изменилась. Потенциал шведской сухопутной армии упал до минимума. Ее вытеснили из северной Германии, лишив последних плацдармов в центральной Европе. Поэтому основной для Стокгольма теперь становилась задача предотвращения десанта союзников непосредственно на Скандинавский полуостров. Другими словами, на первый план окончательно выходила борьба за контроль над Балтийским морем.

Почти 15 лет войны привели экономику Швеции к плачевному состоянию. Если в 1700 г. доходы государства составляли 6,5 млн. далеров, то в 1714 г. в казну поступило всего 3,1 млн. Еще 1,4 млн. далеров принесли чрезвычайные налоги. Однако расходы превысили эти две суммы на 7,2 млн. Естественно, что столь отчаянное положение сказалось не только на армии. Флот тоже терял боеспособность. К началу кампании он насчитывал уже не 38 линейных кораблей, как 4 года назад, а всего 29. Причем меньших размеров. Их совокупное вооружение составляло 1924 пушки.

Имелось также 5 фрегатов (142 пушки), 4 бригантины (44 пушки), несколько шняв, бомбардирских судов и флотилия каперов, действовавшая за счет частных вложений. Горький опыт последних лет заставил-таки и шведов приступить к постройке галер. Правда, дефицит бюджета не позволил им придать этому мероприятию сколько-нибудь крупные масштабы. И численность армейского флота ограничилась парой прамов, 6 большими и 5 малыми галерами. Им придали 16 шхерботов — маленьких гребных суденышек, имевших по 30 человек экипажа и по 4— 5 малокалиберных пушек.

При общем неблагоприятном положении дел некоторые надежды на лучшее будущее Стокгольм мог питать только потому, что его основной морской противник — Дания — тоже был сильно изнурен. У адмиралов Фредерика IV также не хватило денег, чтобы подготовить к кампании все имевшиеся в их распоряжении корабли. Датчане смогли вывести в море всего 22 линкора. А значит у шведов появлялась возможность сосредоточиться на борьбе с русскими.

Петр I, в отличие от всех других участников Северной войны, сумел значительно укрепить свои вооруженные силы. Мощи его армии к этому времени вполне хватало для победы, даже без помощи союзников. Но как попасть на Скандинавский полуостров без содействия флота? А русский флот, несмотря на титанические усилия царя, все еще «не дорос» до того, чтобы осуществить успешный десант. Поэтому Петр потратил максимум энергии, уговаривая Фредерика организовать совместную операцию. В ответ датчане просили деньги для исправления и снаряжения кораблей. Однако лишних рублей в русской казне не было. Все средства вкладывались в собственный флот.

К концу весны 1714 г. военно-морские силы царя на Балтике существенно возросли. К открытию кампании в Ревель перешли все построенные в Архангельске и купленные в Европе линкоры. В Петербурге ввели в строй 32-пушечный фрегат «Святой Илья» и большую 20-пушечную шняву «Принцесса». Общая численность эскадры открытого моря достигла 17 линейных кораблей (890 пушек, 3600 матросов), 8 фрегатов (274 пушки, 1540 матросов) и 3 шняв (56 пушек, 280 матросов).

Значительно усилился и армейский флот, объединивший в своем составе около 10 небольших парусных кораблей и 223 гребных судна, из которых 186 (870 пушек) принадлежали к разным типам галер.

Боевые действия начались сразу после того, как центральная часть Балтийского моря очистилась ото льда. Эскадра адмирала Ватранга (примерно половина всех боеспособных шведских кораблей) в начале мая подошла к устью Финского залива и заняла позицию у полуострова Гангут — там же, где скандинавы так удачно оборонялись год назад. Новорожденная армейская флотилия шведов под командованием шаутбенахта Таубе расположилась северо-западнее — ближе к Аландским островам.

Лед в Финском заливе в том году стоял до июня. Лишь 31 мая русский армейский флот (несколько бомбардирских судов, 99 галер, 500-600 пушек, 16 000 десантников) под командованием генерал-адмирала Апраксина в сопровождении большого числа транспортов наконец отошел от Котлина и взял курс на Гельсингфорс, где зимовала часть его флотилий. К устью залива, чтобы прикрыть этот караван, отправилась и эскадра открытого моря. Руководство ею принял на себя сам царь. 22 июня она прибыла в Ревель, соединившись там с пришедшими ранее из западной Балтики новыми линкорами. В тот же день добрался до своей цели и армейский флот.

Русский план на кампанию 1714 г. ставил перед моряками старую задачу — отрезать Швецию от Финляндии, овладев берегами Ботнического залива и Аландскими островами, а затем приступить к высадке десантов на Скандинавский полуостров. Но, чтобы заняться всем вышеперечисленным, сначала надо было вырваться из Финского залива. Для этого требовалось разгромить или хотя бы вынудить отойти от Гангута линкоры эскадры адмирала Ватранга.

Напомнили они о себе вскоре после прибытия Петра в Ревель. 28 июня разведывательный отряд из 6 вымпелов появился перед гаванью этого города, высматривая русскую эскадру. Царь немедленно приказал выводить в море все боеготовые на тот момент корабли (11 линкоров, 5 фрегатов, 3 шнявы, 16 галер). Шведы, заметив опасность, начали отход. Погоня продолжалась 16 часов. По концевым судам противника уже открыли огонь, когда Петр I вдруг приказал возвращаться обратно в Ревель. Мотивы этого решения царя до сих пор не ясны. Скорее всего, Петр просто понял, что его парусникам все еще не под силу даже самые простые операции. Увы, и в период перехода от Котлина в Ревель, и во время погони русские корабли повторили весь набор недостатков, предопределивших конфуз годом ранее. Они плохо держали строй — расползались в стороны, растягивались, наезжали друг на друга, грозя проломить борта и изорвать такелаж. Мастерство приходит к морякам только после многих лет дальних океанских походов. Сидя в невском устье, его не приобретешь. Вступать с такой эскадрой в бой значило обрекать ее на поражение.

Правда, в те дни еще оставалась надежда на датчан. При поддержке опытного союзника (и солидном численном превосходстве) имело смысл рискнуть. Ведь имелся реальный шанс победно завершить войну еще до конца года, продиктовав шведам условия мира на их территории. Но Дания рисковать отказалась. Это стало ясно к концу июля. Тогда Петр оставил линкоры и фрегаты под прикрытием мощных береговых батарей Ревеля и поспешил на северный берег залива — в финские шхеры — к своему армейскому флоту.

Ситуация там сложилась критическая. Разгрузив в Гельсингфоргсе транспорты, Апраксин отправил их обратно, а сам с галерами и бомбардирскими кораблями 2 июля пошел к Гангуту, после чего события до мелочей повторили прошлогодний сценарий. У полуострова шведские линкоры преградили ему дорогу. Русские войска, подошедшие к Ботническому заливу по суше, остались без снабжения и пополнений. Им вскоре пришлось отойти к месту вынужденной остановки галер. Казалось, что операция снова зашла в тупик.

В этот момент — 31 июля к Гангуту и прибыл царь, что сразу же изменило характер боевых действий. Мгновенно ожив, русский армейский флот начал проявлять столь несвойственные старомосковским традициям энергию и предприимчивость. Сначала Петр хотел устроить переволоку через полуостров, намереваясь перетащить галеры за спину врага. Но обстоятельства неожиданно изменились.

В первых числах августа шведский флот имел следующее расположение: эскадра адмирала Ватранга (15 линейных кораблей, 2 фрегата, 2 бомбардирских корабля, прам, 6 галер, 3 шхербота) занимала позицию у Гангута, а армейская флотилия шаутбенахта Таубе (прам, 5 галер, 6 шхерботов) находилась у Аландских островов. Узнав, что русские строят переволоку, Ватранг перегруппировал свои силы. Он послал на север, к окончанию возводимой противником дороги, отряд шаутбенахта Эреншельда (прам, 6 галер, 3 шхербота), а к югу, где начиналась просека, эскадру вице-адмирала Лиллье (8 линейных и 2 бомбардирских корабля) с задачей не дать неприятелю перетаскивать галеры. Сам Ватранг с 7 линкорами и 2 фрегатами остался на месте и вызвал на подмогу суда армейского флота Таубе.

Увидев, что силы неприятеля разделились, Петр отказался от переволоки. И не прогадал. Спустя некоторое время установилось полное безветрие. Шведские корабли беспомощно замерли. А царь воспользовался подарком судьбы, бросив флотилии своих галер мимо тех вымпелов Ватранга, которые оставались у оконечности полуострова.

* * *

БОЙ у Гангута. 6-7 августа

Русские (Петр I) — 99 галер, около 500 пушек, 16 000 моряков и десантников.

Шведы (шаутбенахт Эреншельд) — 10 кораблей (18-пушечный прам «Элефант», 16-пушечные галеры «Грипен»,«Трана», «Эрн», 14-пушечные галеры «Вальвиш», «Геден», «Лаксен», 3—4-пушечные шхерботы «Флюндра», «Симпан», «Мортан»), 116 пушек, 941 моряк.

Замысел удался. Только один русский корабль, загнанный шведским огнем на мель, попал в плен. Все остальные 98 галер проскочили на стратегический простор. Впереди опять лежали шхеры, пользуясь которыми можно было безнаказанно проникнуть в Ботнический залив. Кроме того, поскольку безветрие сохранялось, русский армейский флот получил отличную возможность поодиночке расправиться с небольшими отрядами шведов, находившимися в этом районе.

Правда, шедшую по открытому морю флотилию Таубе окружить не удалось и она ускользнула. Но вот небольшой отряд Эреншельда русские галеры загнали-таки в один из шхерных тупиков.

К середине дня 7 августа русский флот собрался вокруг обложенной добычи. Но так как узкое место не позволяло бросить в атаку больше 23 галер, то Петр предпринял наступление несколькими эшелонами. Бой шел около трех часов. Два натиска шведы отбили, однако в конце концов их задавили числом. Спастись не удалось никому. Все либо погибли, либо попали в плен. Царь провел бой, максимально приблизив его к привычной русским солдатам сухопутной операции — расписав полки по отрядам галер, и сведя их в дивизии. Таким образом, он управлял кораблями, словно пехотой на берегу. Посреди моря такая тактика, конечно же, закончилась бы печально, но в шхерах принесла отличный результат.

Потери:

Русские — несколько галер повреждено, 701 человек (127 убито, 342 ранено, 232 пленных — на потерянной при прорыве галере «Конфай»).

Шведы — все корабли достались русским, 911 человек (361 убитый, 580, по большинству раненых, попало в плен)[93].

Потеря в бою нескольких небольших кораблей не имела принципиального значения для шведского флота. Но после прорыва русских галер из Финского в Ботнический залив позиция у Гангута потеряла смысл и адмирал Ватранг отступил к своим берегам. Денег на содержание большой линейной эскадры у скандинавов не осталось, поэтому до конца осени они занимались лишь пассивной обороной — 12 еще боеготовых линкоров прикрывали Стокгольм от датчан с юга, а небольшая армейская флотилия делала то же самое с севера, надеясь отбить ожидавшиеся атаки русских галер.

Но Петр не решился напасть на столицу Швеции. 14 августа он завез необходимые грузы в Або и спустя два дня занял Аландские острова, которые из-за нехватки сил противник уже оставил. Успех в Финляндии не вызывал сомнений, но стратегический десант в Скандинавию приходилось откладывать на неопределенное время — до той поры, пока не удастся завладеть морем. Поэтому 26 августа Петр уехал с трофеями в Петербург — праздновать победу при Гангуте.

Русский армейский флот после этого покинул Аланды, опасаясь зимовать вблизи от неприятеля; Основная часть галер ушла к центральной части Ботнического залива. Оттуда в середине осени и был проведен первый разведывательный набег на Скандинавию. Осуществлялся он на 11 гребных судах (50-60 пушек, 2000 солдат) и сначала шел успешно — в такой глуши шведы не держали войск. Но затем ударил шторм, и около половины кораблей погибло. Вообще, в ту осень русские гребные суда весьма убедительно доказали, что они «не совсем флот», продемонстрировав отвратительную мореходность. Всего до начала зимы в непогоду их затонуло не менее 16 штук.

А Петр, вернувшись в Петербург, не только отмечал успехи. До конца года он работал над усилением корабельного флота. К зиме Броун и Скляев сдали морякам два 60-пушечных линкора — «Шлиссельбург» и «Нарву». На их месте сразу же заложили еще большие суда: Броун взялся за 70-пушечный «Святой Александр», а проектом первого для России 90-пушечного корабля «Лесное» занялся сам царь.

Старательно трудились и в Архангельске. Несмотря на смерть Выбе Геренса, там продолжалась постройка начатых ранее кораблей и состоялась закладка еще двух таких же 52-пушечных линкоров. Вместо Геренса работы возглавил его сын Петер.

Но как обычно, наибольшее пополнение в течение года поступило из-за границы. В Англии приобрели 44-пушечный фрегат «Ричмонд» и линкоры: 50-пушечную «Британию» и 54-пушечный «Лондон». В Голландии заказали 52-пушечный «Девоншир», 54-пушечный «Портсмут» и 60-пушечный «Мальборо». Амстердамские корабелы приступили к работе в середине лета, а в ноябре все три линейных корабля уже вошли в строй.

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ДЕСАНТ

КАМПАНИИ 1715-1718 гг. К началу зимы 1714-1715 гг. Карл XII неожиданно вернулся в пределы своего королевства из Турции. В короткий срок ему удалось реанимировать шведскую армию, и боевые действия на севере Германии вспыхнули с новой силой. Россия в этот момент снова оказалась в стороне от главных событий войны.

Петр I покончил с иллюзиями по поводу быстрого создания боеспособного флота открытого моря и перестал приобретать корабли за границей. Отчего количественный состав его эскадр уже не рос так быстро, как в прошлые годы. Основное внимание теперь уделялось профессиональной подготовке экипажей парусников.

Шведские каперы по-прежнему успешно мешали русской торговле с Западом в Балтийском море. Но их небольшие и слабо вооруженные суда были опасны лишь купеческим транспортам. При встрече с крупными военными кораблями «охотников за удачей» могло спасти только бегство. Поэтому первым морским делом (за пределами Финского залива) русского флота стал рейд к берегам Курляндии, где каперы противника появлялись наиболее часто. Именно в таких походах русские моряки могли без особого риска приобрести необходимый опыт.

* * *

РЕЙД к Курляндии. 20-30 апреля 1715 г.

Операция началась сразу после наступления весны — 20 апреля 1715 г. Осуществлял ее зимовавший в Ревеле отряд из 4 фрегатов и 3 шняв, командование над которым принял норвежец — командор Бредаль. Уже через два дня русским удалось захватить один из каперов — 16-пушечный «Единорог». На следующий день поймали 10-пушечный «Эсперанс». В последний раз удача улыбнулась крейсерам 27 апреля, когда они принудили к сдаче 12-пушечный «Стокгольм-Талей». На всех трех кораблях взяли 157 пленных.

Однако единичные экспедиции не могли решить проблему безопасности торговли. После ухода крейсеров каперы возвращались и продолжали свое дело, в связи с чем Англия и Голландия решили сами заняться обеспечением интересов купечества, направив для этой цели в Балтийское море эскадры адмирала Норриса (17 вымпелов) и шаутбенахта де Фета (9 вымпелов). Кстати, только одна Англия потеряла от действий стокгольмских корсаров 24 корабля в 1714 г. и еще 30 весной 1715-го.

30 июня англо-голландский флот пришел в Ревель, обеспечив безопасную проводку 50 торговых судов, а также кораблей, купленных русскими прошлым летом в Британии. А самостоятельные дальние плавания все еще не обходились у петровского флота без накладок. Пример тому — переход на Балтику достроенных в Архангельске сыном Геренса линкоров «Уриил», «Селафаил», «Вараха-ил», «Ягудиил» и большой 20-пушечной яхты «Транспорт-Роял» (подаренной Петру английским королем еще в 1698 г.). Только два первых корабля благополучно пришли в Данию. Яхта погибла, а «Варахаил» и «Ягудиил», потеряв из своих экипажей около 150 матросов умершими, с трудом добрались до норвежских портов. Оттуда они лишь на следующий год кое-как «приковыляли» в Копенгаген.

По этой же причине в 1715 г. русский флот крупных боевых операций не проводил. Линейная эскадра в основном крейсировала по Финскому заливу, а отряд фрегатов командора Бредаля, пока англо-голландская флотилия находилась в Балтийском море, под ее прикрытием 21 июля вышел из Ревеля и совершил набег на остров Готланд. Произведя небольшую демонстрацию, все русские корабли благополучно вернулись на базу. Этим собственно и исчерпывается перечень сколько-нибудь заметных событий кампании. Кстати, после того как англо-голландцы ушли, шведские каперы возобновили свои «проказы» на торговых коммуникациях.

Действия датского флота по меркам того времени тоже не отличались большой масштабностью, но по сравнению с русскими моряками корабли Фредерика IV были очень активны. Главным событием на юго-западе Балтики в 1715 г. стало сражение у острова Фемарн, в котором датчане наголову разгромили шведов, захватив множество их судов. Трофеем стал даже корабль самого главного флотоводца Стокгольма — генерал-адмирала Вахмейстера.

Петр I тем временем сосредоточился на переговорах с союзниками. Пытаясь организовать десант в южную Швецию, он стремился заручиться согласием сильных морских держав на совместную операцию, прося их выделить эскадры для прикрытия переброски солдат Северного союза на территорию Скандинавии. В конце концов, дипломатия Петра принесла плоды. Консенсуса достигли, и следующим летом у датских берегов начали собираться огромные для той эпохи морские и сухопутные силы.

Основу армии вторжения составили русско-датские войска, численностью более 50 000 солдат. Для их переправы и последующего снабжения датский король Фредерик IV реквизировал весь свой торговый флот — несколько сотен крупных судов. Часть купеческого флота собственной страны предоставил и прусский король Фридрих Вильгельм I. Для прикрытия бесперебойной работы этой транспортной армады создавался многонациональный флот. Он объединил эскадры Англии, Голландии, Дании и России, суммарной мощью около 90 боевых вымпелов (в том числе 22 русских корабля).

Одновременно с основной группировкой в южной Швеции со стороны Аландских островов на восточном берегу Скандинавии должен был произвести высадку русский вспомогательный корпус. В его задачу входило отвлечь как можно больше шведов с главного направления. Но даже около своих берегов прикрытие с моря опять-таки доверялось не российскому, а датскому флоту. Доставка войск и их снабжение возлагались на галерные флотилии генерал-адмирала Апраксина.

На всех театрах боевых действий союзники обладали громадным численным превосходством. Карл XII, несмотря на колоссальную работу по укреплению побережья и повышению боеспособности армии, мог противопоставить врагам только немногим более 20 000 солдат и около 20 военных кораблей. Поэтому большинству наблюдателей казалось, что кампания 1716 г. поставит точку в затянувшейся борьбе Швеции против Северной коалиции.

Союзники готовились все лето. Окончательная дата высадки была назначена на 21 сентября. Однако всего за 4 дня до начала царь вдруг потребовал перенести десант на следующий год.

Это заявление взорвало коалицию. Масса усилий и финансовых вложений, затраченных для подготовки экспедиции, «вылетали в трубу». В частности, датский король просто не мог два года подряд реквизировать весь свой торговый флот. Но на все аргументы партнеров Петр упрямо заявлял, что благоприятное время уже упущено. Начинать операцию в преддверии зимы — значит неоправданно рисковать армией и ставить под сомнение исход уже практически выигранной войны. Карл XII — опасный противник, он может превратить в свой успех малейшую ошибку союзников. Во всяком случае, именно так звучала официальная версия неожиданного русского отказа.

На самом деле трудно сказать, что послужило причиной такого решения Петра. Датчане прекрасно знали предстоящую арену вторжения. В прошлом они много раз вели там боевые действия зимой. А громадное численное преимущество являлось самым верным средством против всех военных талантов шведского короля. В результате десант сорвался. Однако война продолжалась, и Петр I не мог не понимать, что тот поворот событий, который возник по его инициативе, скорее всего, обернется развалом Северного союза. Во всяком случае, на скоординированные действия всех врагов Швеции надеяться после подобного шага не приходилось. Следовательно, окончание войны вновь отодвигалось на неопределенное время.

В этот период боевые действия на море между Данией и Швецией носили достаточно активный характер. Наиболее значительным событием стало сражение при Дюнекилне, где датский флот под командованием адмирала Торденшельда разгромил шведов, захватив при этом в плен целую эскадру в 40 вымпелов.

Русская экспедиционная армия и флот вернулись домой, но поскольку общая стратегическая ситуация не изменилась — петровские моряки все еще не могли завладеть господством на море, то и ход боевых действий в 1717 г. складывался по уже знакомому сценарию. Шведы не стремились к серьезным сражениям на суше, а русские уклонялись от таковых на море. Единственной заметной морской операцией кампании стал поход крупной русской эскадры (основу которой составляли 15 линейных кораблей с десантом в 900 человек) к шведскому острову Готланд, расположенному в центральной части Балтийского моря.

* * *

ЭКСПЕДИЦИИ фон Гофта. 15 июня — 31 августа 1717 г.

Поход начался 15 июня. Эскадра вышла из Ревеля. Хотя формально соединением командовал генерал-адмирал Апраксин, фактически в море кораблями распоряжался командор фон Гофт. Не встретив противника, русские высадили на Готланд десант, который разорил несколько селений и быстро отошел обратно на суда. Рейд закончился 27 июля, когда отряд вернулся в Ревель.

Через 2 недели эскадра Апраксина — фон Гофта вновь вышла в крейсерство, которое продолжалось до 31 августа. На этот раз в районе Аландского архипелага удалось захватить встреченную 24-пушечную шведскую шняву «Поллукс» с экипажем в 66 человек. Этим скромным трофеем достижения и исчерпываются.

Затем боевые действия, по сути, прекратились. В начале 1718 г. данное положение было зафиксировано не только «де-факто», но и «де-юре» — на Аландских островах между Россией и Швецией начались мирные переговоры.

То, что обе стороны посредством вооруженных сил не могли решить свои главные задачи (для Швеции таковой являлась проблема возвращения потерянных провинций, а для России — юридическое признание ее завоеваний), превращало дипломатические переговоры в очень сложный процесс. Аландский конгресс длился почти год, но согласовать окончательные условия так и не удалось.

Тем временем произошло событие, кардинально повлиявшее на развитие сложившейся ситуации. 11 декабря 1718 г. во время похода в датскую Норвегию погиб Карл XII. Наследники шведского короля тоже хотели найти выход из войны, но не посредством прямого договора с Россией, а путем урегулирования отношений с Англией. Шведское правительство надеялось, что при поддержке столь мощной державы удастся убедить царя в необходимости смягчения выдвинутых им условий мира. Эта ситуация спровоцировала новую вспышку боевых действий.

К тому времени русский флот открытого моря хотя и приобрел кое-какой опыт, но численно не возрос, а даже уменьшился. Как уже упоминалось, в 1715-1718 гг. корабли за границей не приобретались, собственными же силами суда строились долго и дорого. После смерти Выбе Геренса в Архангельске боевые единицы закладывать прекратили, и все российское военное кораблестроение сконцентрировалось в Петербурге. Здесь каждый год, взамен потерянных и сгнивших, собиралось большое количество разных гребных судов. Но это были небольшие примитивные конструкции, а вот с крупными парусниками дело обстояло сложнее.

В 1715 г. только Ричард Козенц сумел ввести в строй два линкора — 64-пушечные «Ингерманланд» и «Москву». На их месте этот же мастер заложил два очередных «младенца» — 70- и 90-пушечный линкоры. Осип Най сдал армейскому флоту бомбардирский корабль — 6-пушечный «Юпитер» и заложил еще одно аналогичное судно. На этом список пополнений заканчивался и начинался перечень потерь. В середине лета от удара молнии погибла совсем новенькая 60-пушечная «Нарва». Осень того же года стала последней в короткой (всего 5-летней) службе 50-пушечного «Пернова». Недостатки отечественной постройки больше не позволили линкору выходить в море. Так же, как и 32-пушечному фрегату «Святой Павел», разобранному на дрова из-за «худости» тоже всего через 5 лет после спуска на воду.

В 1716 г. в строй вообще не ввели ни одного крупного корабля[94]. Правда, на стапелях заложили целых 7. Два 66-пушечных начал строить Най, два 80-пушечных — Рамз, еще по одному такому судну основали Козенц и Скляев. А 90-пушечный принялся собирать Броун. Эта кампания также не обошлась без потерь. В ревельской гавани во время шторма разбились 50-пушечные линкоры «Святой Антоний» и «Фортуна». Закончил свою недолгую службу еще один архангельский 32-пушечный фрегат «Святой Петр», всего через год повторивший судьбу соломбальского близнеца[95].

В 1717 г. Броун и Скляев наконец-то сдали флоту «долгострои» — 68-пушечный «Ревель» (свыше 5 лет постройки!) и 70-пушечный «Святой Александр» (3 года строительства). Новых судов в течение года не закладывали, а в потери пришлось занести 52-пушечный «Гавриил», прослуживший всего 4 года, но из-за качества российской сборки больше не имевший возможности выйти в море. Пришлось продать на слом и получивший в шторм серьезные повреждения 50-пушечный «Оксфорд». Кроме того, в конце лета на мель села 54-пушечная «Полтава». Линкор удалось спасти, но его ремонт оказался равен постройке нового судна и затянулся до самого конца войны. «По гнилости» расстались и с купленным 3 года назад по дешевке старым английским 44-пушечным фрегатом «Ричмонд».

В 1718 г. в строй опять ввели всего два корабля — 70-пушечный «Нептунус» и 90-пушечный «Лесное» (3 и 4 года постройки соответственно). Заложили тоже только два — 66- и 70-пушечный. Выбыли же из состава флота за эту кампанию 3 линкора — 50-пушечная «Рига» (8 лет службы), 52-пушечный «Михаил Архангел» (5 лет службы) и старик-англичанин 70-пушечный «Леферм». Впрочем, британец после ремонта прослужит еще более 15 лет, а вот «чадам» отечественных верфей помочь уже ничего не могло. Море они больше не бороздили.

Все это, безусловно, сказалось на потенциале русского флота. Тем не менее, к окончанию Аландского конгресса он без всяких сражений обрел подавляющее количественное преимущество над противником, поскольку экономическое напряжение вооруженной борьбы острее сказывалось на бедной ресурсами скандинавской стране. Шведы не только перестали строить новые корабли, но даже поддерживать боеспособность большинства старых вымпелов уже были не в силах.

У ЧУЖИХ БЕРЕГОВ

КАМПАНИЯ 1719 г. Последние военные усилия Карла XII окончательно подорвали все шведские ресурсы. Численность населения бывшей «Владычицы севера» упала ниже отметки 1,3 млн. человек (в России по переписи 1718 г. проживало 15,5 млн.). Швеция начала скатываться к экономическому краху. Все это в равной мере относилось и к тем сторонам жизни страны, которые соприкасались с морем. Например, из 775 торговых судов, приписанных к подвластным Стокгольму портам в 1697 г., спустя 20 лет осталось только 209. Соответственно все ниже падала и мощь шведского военного флота. К кампании 1719 г. он состоял всего из 11 линейных и 4 бомбардирских кораблей, 8 фрегатов, 2 бригантин. Причем эскадра из самых боеспособных кораблей (5 линкоров и фрегат), наиболее полно укомплектованных вооружением и экипажами, ушла патрулировать район датских проливов.

Русский флот к весне мог выйти в море в составе 21 линкора, 6 фрегатов и 6 шняв (1670 пушек, 10 000 матросов). Армейские флотилии имели 3 прама, 2 бомбардирских корабля, около 10 небольших парусников, 132 галеры и скампавеи, а также свыше 100 гребных судов других типов. Их вооружение составляли до 1000 пушек, а экипажи вместе с десантниками насчитывали около 30 000 человек.

Так как после смерти Карла XII перспективы мира со Швецией вновь обрели туманные очертания, Петр I приказал флоту возобновить активные боевые действия. Исполняя этот приказ, 11 мая из Ревеля вышел отряд из 7 кораблей под началом командора фон Гофта. Он хотел высадить небольшой десант на остров Эланд, но, заметив в море шведские корабли, отказался от своих намерений.

26 мая для крейсерства в центральной части Балтийского моря из Ревеля вышли 6 линкоров и шнява, которыми командовал капитан 2-го ранга Наум Сенявин. 4 июня у острова Эзель русские суда встретили неприятельский отряд, состоявший из линейного корабля, фрегата и бригантины. Сенявин приказал поднять шведские флаги, введя этим противника в заблуждение, подошел на близкое расстояние и затем неожиданно атаковал.

* * *

БОЙ у острова Эзель. 4 июня

Русские (капитан 2-го ранга Сенявин) — шесть 52-пу-шенных линейных кораблей («Портсмут», «Девоншир», «Ягудиил», «Уриил», «Рафаил», «Варахаил»), 18-пушечная шнява «Наталья». Всего 330 пушек, 1930 человек.

Шведы (командор Врангель) — 52-пушечный линейный корабль «Вахмейстер», 32-пушечный фрегат «Карлскрон-Вапен», 12-пушечная бригантина «Бернгардус». Всего 96 пушек, 387человек.

Бой длился около 7 часов.. На его исход повлиял счастливый для русских случай. Корабль Сенявина во время перестрелки был поврежден и вынужденно повернул в сторону врага, прорезав его строй. В результате отряд противника оказался разделенным, и появилась возможность вести мощный продольный огонь по шведскому фрегату, после чего тот спустил флаг. Видя, что ей не хватает скорости для бегства, сдалась и бригантина. Оставшийся в одиночестве скандинавский линкор не смог выдержать дуэли с численно превосходящей погоней и тоже капитулировал.

Потери:

Русские — поврежден линкор «Портсмут», 9 человек убито, 9 ранено.

Шведы — сдались все три вымпела, 50 человек убито, 337 попало в плен (из них 14 ранено)[96].

Убедившись, что у шведов для крупномасштабной морской войны нет сил, Петр I приказал своим морякам смелее действовать против торгового судоходства неприятеля и готовиться к высадке десантной армии на территорию Скандинавии. В конце весны — начале лета русские крейсера сумели захватить в центральной Балтике 19 шведских купеческих кораблей. Тем временем основная часть русских военно-морских сил начала выдвигаться к Аландскому архипелагу в район острова Лемланд, откуда и планировалось совершить вторжение в Швецию. Парусным флотом (21 линкор, 5 фрегатов, 14 более мелких кораблей) командовал Петр I, а гребным (до 230 судов с 26 000 десантниками) руководил генерал-адмирал Апраксин.

В этот момент в Балтийское море вошла британская эскадра адмирала Норриса в составе 14 вымпелов (по два 70- и 80-пушечных, по три 50- и 60-пушечных линкора, 40-пушечный фрегат, 3 малых судна). Окончание войны за испанское наследство позволило англичанам уделять северному региону больше внимания. Начиная с 1715 г., британские корабли все время присутствовали на Балтике в качестве враждебной Швеции силы. Но в 1719 г. цель их визита кардинально изменилась. Россия уже настолько усилилась, что вскоре могла значительно осложнить выгодную торговлю со странами Балтии. В Лондоне же самым эффективным инструментом борьбы за свои интересы всегда считали политику противовесов. И после ослабления скандинавов решили их поддержать, ориентируясь на потенциальный союз со Стокгольмом.

Появление англичан резко меняло ситуацию. Неопытные русские моряки, конечно же, не могли противостоять лучшему флоту мира. Поэтому высадку большой армии в Скандинавии с целью ее оккупации Петру I пришлось отменить. Пока не выяснилось, вступят ли британцы в открытую войну против России, царь решил ограничиться коротким набегом на побережье к северу и югу от неприятельской столицы. Кроме того, он был вынужден пойти еще на одну откровенную уступку — гарантировать коммерческие интересы всех великих морских держав. 9 июля вышла декларация, где объявлялось, что Россия больше не препятствует морской торговле со Швецией.

20 июля на острове Лемланд состоялся военный совет главного руководства русской армии и флота, где окончательно решили предпринять только ограниченный рейд силами армейского флота вдоль побережья центральной части Скандинавского полуострова, по возможности разрушив все промышленные предприятия, которые попадутся по дороге. Однако в крупные сражения русским морякам и десантникам приказывалось не вступать.

Шведы свои основные силы (около 17 000 солдат) сосредоточили вокруг Скагарда — залива, соединявшего Стокгольм с открытым морем. Шхерные острова на подходе к столице укрепили артиллерией, которая усиливалась старыми кораблями, превращенными в плавучие батареи. Командовал этой группировкой принц Гессен-Кассельский. Еще несколько тысяч человек прикрывали юг Швеции и побережье Ботнического залива.

22 июля русские галеры подошли к первым островам Скагарда. Здесь от армейского флота Апраксина отделился отряд генерал-майора Ласси (33 гребных судна, 3500 солдат), направившийся вдоль северных берегов. Основная масса (156 кораблей, свыше 20 000 человек) двинулась южными шхерами, стараясь не выходить на глубокие фарватеры. Пять недель русские десантники, почти не встречая сопротивления, крушили и жгли все, что встречалось на берегах (разрушено 8 городков и 21 завод). Однако несколько попыток приблизиться к Стокгольму шведы легко отбили.

Апраксин предлагал план штурма Скагарда, но Петр, видя, что берега и островки залива хорошо укреплены, приказал заканчивать операцию и отходить назад. 27 августа отряд Ласси вернулся к Лемланду. Через три дня туда же подошли и другие эскадры армейского флота.

На этом кампания практически закончилась. Желаемых результатов Петру достигнуть не удалось. Швеция не приняла русских условий мира. К тому же в конце лета скандинавы заключили предварительный союзный договор с Англией. Британия явно не желала, чтобы на Балтике вновь появился единоличный хозяин. И потому в пику Петербургу пообещала шведам оказать прямую военную помощь. 27 августа эскадра Норриса официально присоединилась к флоту Швеции.

Обстановка для Петра I складывалась тревожная. Соперничать с англичанами русские моряки явно не могли. Поэтому 1 сентября царь приказал оставить Аландские острова и отойти на восточный берег Балтийского моря в ливонские и финские базы. Все приморские крепости, включая еще недавно тыловой Кроншлот, начали спешно укрепляться. Надстраивались стены, возводились новые батареи, гавани ограждались бонами, организовывалась противодесантная оборона опасных участков.

Хотя серьезных сражений на море в эту кампанию не было, петровский флот все же понес потери. Кроме некоторого количества легковосстановимого «поголовья» гребных судов, русские моряки потеряли (разбившиеся на мели около Котлина) 54-пушечные линкоры «Лондон» и «Портсмут». Сгнил всего за пять лет службы и 32-пушечный фрегат «Святой Илья». На замену им петербургские верфи сдали всего два корабля. Козенц завершил 4-летнюю постройку 90-пушечного «Гангута», а Най — 3-годичные работы над 66-пушечным «Исаак-Викторией». Козенц и Пангало заложили три новых 66-пушечных линкора. Осенью очень остро почувствовалась нехватка фрегатов. Восполнить ее требовалось быстро, поэтому три 32-пушечных судна заказали в Голландии. К следующему лету они уже вошли в строй. Но вопрос пополнения флота для России по своей актуальности уступил место проблеме взаимоотношений с Англией. Решив ее, можно уже было не волноваться за исход войны.

НОВЫЙ ПРОТИВНИК

КАМПАНИЯ 1720 г. Тем временем лондонские дипломаты окончательно похоронили Северный союз. Впрочем, для этого не потребовалось много труда. Как уже упоминалось, коалиция начала разваливаться изнутри еще несколько лет назад. Слишком много обид и претензий друг к другу накопилось у противников Швеции за долгую войну. Зимой мир со Стокгольмом заключили Польша, Саксония, Пруссия, а в начале лета и Дания. Кроме того, 1 февраля англичане и шведы подписали официальный военный союз. Британия обязалась направить з Балтийское море более сильную эскадру, чем прежде.

Шведы к весне вновь могли вывести в море только 11 линейных кораблей (678 пушек)[97]. Поэтому до подхода англичан суровая реальность обрекала их на пассивное ожидание помощи. Этим решил воспользоваться Петр. 25 апреля он послал из Ревеля командора фон Гофта с 7 линкорами и фрегатом к острову Готланд, где, по данным разведки, зимовали 4 шведских корабля, с заданием захватить их.

5 мая из Або вышли два отряда гребного флота. Один, которым командовал генерал Михаил Голицын (223 гребных судна, 24 119 человек десанта), направился к Аландскому архипелагу. Там ему предписывалось соединиться с возвращающимися кораблями фон Гофта и готовиться к совместной операции. Второй отряд галер, под началом бригадного генерала Менгдена (35 судов, 6282 десантника), отправлялся на север, через Ботнический залив, с задачей совершить набег на район города Умео.

Однако фон Гофт опоздал и не застал шведских кораблей в месте зимовки. К тому же он узнал, что 27 апреля английская эскадра (21 линкор и 10 фрегатов) отправилась из Британии в Балтику. Поэтому русские парусные суда поспешили обратно в Ревель под прикрытие береговых батарей. Голицын, не дождавшись фон Гофта, тоже получил известие об англичанах и 20 мая отошел в Гельсингфорс.

Только Менгден, находившийся на безопасном от британцев расстоянии, выполнил задачу до конца. Вышел к назначенной цели, высадил десант, разорил окрестную территорию и быстро вернулся к восточному берегу Ботнического залива. 19 мая отряд его галер укрылся в Васа. На этом первая часть кампании закончилась, поскольку английская эскадра адмирала Норриса 23 мая соединилась со шведским флотом. Узнав об этом, Петр I приказал всем своим военно-морским силам прекратить активные действия и затаиться.

Теперь все зависело от той линии поведения, которую англичане посчитали бы для себя самой выгодной. Ведь Британия, хотя и заключила союз со скандинавами, официально в войну с Россией ввязываться явно не спешила, надеясь добиться нужного результата лишь демонстрацией морской мощи. Даже официальную причину визита своей эскадры в Балтийское море в Лондоне предпочли сформулировать, как попытку способствовать заключению мира между Петербургом и Стокгольмом. Дело в том, что, не желая чьего-либо единоличного господства над Балтикой (в данном случае русского), британцы в тоже время не хотели терять выгодной торговли ни с одной из стран региона. В том числе и с Россией.

Петр I все это прекрасно понимал и потому еще в апреле опубликовал манифест, в котором заверял европейскую общественность, что не стремится к продолжению войны, и приглашал английских купцов торговать в России. Поэтому, когда пришла эскадра Норриса, царь прекратил активные действия и стал ждать, что будет дальше делать «Владычица морей».

Всю первую половину лета англичане плавали вместе со шведами около русских берегов, но к огорчению Стокгольма не только ни разу не выстрелили в сторону петровских солдат, но даже не предприняли ни одной откровенно враждебной демонстрации. Самое лучшее летнее время безвозвратно уходило и становилось все очевиднее, что воевать с Россией англичане не будут.

Больше двух месяцев царь терпеливо наблюдал, чем обернется для него эта запутанная ситуация. А затем решил поторопить события. В начале августа он приказал одному из отрядов своего армейского флота совершить рейд к Аландскому архипелагу и посмотреть, как на подобную вылазку отреагируют англичане. Быстроходные британские линкоры могли легко отрезать русские галеры от берега, застигнуть в открытом море и огнем крупнокалиберных пушек в короткое время превратить их в мелкую стружку. Однако, как и надеялся Петр, Норрис предпочел не вмешиваться, предоставив шведам и русским решать свои старые проблемы самим.

В реальности события развивались так. 4 августа русская галерная флотилия (90 гребных судов, более 300 пушек, 10 941 десантник) под командованием генерала Михаила Голицына вышла из Або к Аландским островам, около которых крейсировали несколько отрядов шведского флота. Один из них, заметив галеры на подходе к архипелагу (часть отряда Голицына в количестве 66 судов), попытался их атаковать.

* * *

БОЙ у острова Гренгам. 7 августа

Русские (генерал Голицын) — 90 гребных судов, более 300 пушек, 10 941 десантник.

Шведы (вице-адмирал Шеблад) — 1 линкор, 4 фрегата, 9 малых судов, около 1000 человек, около 200 орудий.

Русские галеры успели уйти от шведских кораблей под прикрытие берега — на мелководье, однако скандинавы пытались продолжить погоню и там. В результате все их фрегаты в проливе между островами сели на мель. Увидев, что неприятель сам лезет в ловушку, Голицын контратаковал противника. Шеблад с частью кораблей сумел вырваться из шхер в открытое море. Но неподвижные фрегаты после ожесточенного боя русские взяли на абордаж:. Правда, победа досталась дорого. Половина участвовавших в сражении судов получила настолько серьезные повреждения, что их пришлось сжечь.

Потери:

Русские — 85 человек убито, 246 ранено, 43 галеры.

Шведы — 103 человека убито, 407 пленных, большинство из которых ранено, 4 фрегата: 34-пушечный «Стор-Феникс», 30-пушечный «Венкер», 22-пушечный «Кискен», 18-пушечный «Данск-Эрн».

После боя остатки русской флотилии быстро отошли обратно к финскому берегу. На этом кампания практически закончилась. Больше ни одна из действующих сторон активности проявлять не пыталась. Английская эскадра оставалась в Балтийском море до глубокой осени, однако никто уже не сомневался, что ее присутствие дополнительного импульса Северной войне не придаст. Таким образом, Швеция лишилась последних иллюзий. Скандинавы постепенно начали свыкаться с мыслью о том, что большинство из потерянного за последние 20 лет им вернуть не удастся. Петр I, довольный тем, что «английский нарыв» благополучно рассосался, вновь свое основное внимание стал уделять флоту. Ведь только завладев морем, можно было принудить Швецию к невыгодному ей миру.

В этой кампании российский флот снова понес потери в крупных кораблях. «Эндрахт» — один из фрегатов, заказанных предыдущей осенью в Голландии, на переходе в Россию захватили шведы. Поэтому отправку других — «Амстердам-Галей» и «Декронделиве» — задержали. Голландцам же заказали еще два 50-пушечных линкора. Однако все эти корабли пополнили русский флот уже после заключения мира.

В Петербурге новых крупных кораблей не закладывали. Слишком уж большое количество старых многолетних «долгостроев» накопилось на царских верфях. Весной на стапелях стояло целых 11 линкоров. Из них до конца года на воду удалось спустить только четыре. Броун закончил 90-пушечный «Фридрихштадт», Рамз и Козенц — 80-пушечные «Норд-Адлер» и «Святой Петр», а Най — 66-пушечную «Астрахань». Изготовили и новую партию галер — на замену потерянным и вышедшим из строя по ветхости. В целом и парусному, и галерному флотам было обеспечено подавляющее преимущество над военно-морскими силами Швеции, при условии противостояния один на один (российские затраты на флот в 1721 г. составили более 1 100 000 рублей).

ДОЛГОЖДАННЫЙ МИР

КАМПАНИЯ 1721 г. Несмотря на достаточно обоснованную уверенность в том, что Швеция в предстоящем году не станет дожидаться начала боевых действий, а еще весной вступит в переговоры о мире, Петр I не успокаивался. Зимой приложили массу усилий, чтобы достроить еще несколько линкоров. Для спуска кораблей на воду в феврале-марте во льду делали огромные проруби. Таким способом Рамз и Скляев ввели в строй (находившиеся на стапелях по пять лет!) 80-пушечные «Фридемакер» и «Святой Андрей», а Броун —.70-пушечную «Святую Екатерину». После чего численность русского флота открытого моря составила 29 линкоров и 6 более мелких кораблей (2128 орудий, 16121 человек).

Десантная армия, собранная в Финляндии для вторжения в Скандинавию, насчитывала 40 000 солдат и при нужде в любой момент могла быть значительно увеличена. Перебросить ее через Балтику готовился армейский флот — 171 галера, способная принять 22 870 десантников. Количество гребных судов в транспортных флотилиях легко обеспечивало снабжение экспедиционных сил.

Шведы имели в своем распоряжении около 20 000 солдат, которые в основном сосредотачивались вокруг Стокгольма. Шведский флот мог выставить всего 11 линкоров (752 орудия), 3 фрегата и немногим более 30 галер. Но все корабли имели малочисленные и к тому же плохо обученные экипажи. Продолжать войну при таком соотношении — явно бессмысленно. Даже тот факт, что 24 апреля английская эскадра адмирала Норриса (25 линкоров, 4 фрегата) вновь отправилась из Британии в Балтийское море, не вдохнул в скандинавов каких-либо надежд. Слишком хорошо они помнили прошлое лето. Поэтому 5 мая шведская делегация прибыла в финский город Ништадт с официальной просьбой прекратить военные действия и вступить в переговоры о мире.

Дипломатический диалог предстоял тяжелый, и Петр на всякий случай решил не останавливать совсем боевые операции, а подкрепить словесные аргументы своих уполномоченных демонстрацией военной силы. В конце весны он отправил в Ботнический залив одну из эскадр армейского флота. Возглавил рейд генерал Ласси.

14 мая отряд (73 гребных судна, 5500 солдат десанта) вышел из Гельсингфорса и ровно через две недели подошел к шведским берегам в районе города Евле. В течение месяца русские галеры прошли вдоль западного побережья Ботники, высадив за это время 17 десантов. Практически не встречая сопротивления, они разрушили в тех местах все, что представляло собой хоть какую-то ценность. 28 июня Ласси благополучно пересек залив в обратном направлении и прибыл в Васа. На этом боевые действия Северной войны фактически завершились.

Все лето в Ништадте шли переговоры, которые, как и ожидалось, получились нелегкими. В конце концов, русскому армейскому флоту пришлось совершить еще одну демонстрацию. 10 августа генерал Голицын получил приказ двинуть весь наличный галерный флот к Аландским островам и начать разведку предполагаемых мест высадки. Выполняя его, 124 гребных судна под Андреевскими флагами подошли к архипелагу. Но на этот раз все закончилось без выстрелов — 10 сентября в Ништадте наконец-то подписали долгожданный мир.

Некоторые итоги

Если отбросить ритуальное бахвальство и патриотическую трескотню о подвигах чудо-богатырей и величии родины, то непосредственные итоги боевой деятельности русских моряков в Северной войне 1700—1721 гг. при ближайшем рассмотрении оказываются более чем скромными. Флот вообще стал, наверное, самым противоречивым достижением первого российского императора. Практически в течение всей сознательной жизни корабли оставались для Петра наиболее сильной страстью, зачастую заглушавшей все доводы разума и здравого расчета. К парусам и веслам он испытывал, мягко говоря, странное чувство («корабли — дети мои»). Но по большому счету морские эскадры в его руках являлись все же не инструментом внешней политики (или способом приобретения денежной прибыли), а очень напоминали огромную, чрезвычайно дорогую игрушку (стоимостью от четверти до трети госбюджета), изготовленную и работающую только ради прихоти венценосного романтика. Судите сами — Азовский флот сгнил, так ни разу и не вступив в бой с неприятелем. Прорыв в Средиземное — или хотя бы в Черное — море остался пустой мечтой. А эскадры Балтийского флота нанесли противнику столь непропорционально малый ущерб в сравнении с усилиями, потребовавшимися для обзаведения ими, что отечественная историография по сию пору стесняется этой статистики. За весь период боевых действий петровские моряки сумели вырвать из рядов врага всего один (!) линкор, да и то в самом конце войны. В то время как, например, союзный русскому датский флот только лишь в одном 1715 г. захватил четыре таких судна.

Впрочем, иного результата ожидать и не приходилось. В отличие от армии, идеи и цели которой были понятны и близки большинству россиян, флот не мог найти в традиционно сухопутной стране никакой опоры ни в умах, ни на практике. Морское мышление нации выковывается многими поколениями широких групп населения, чьи деловые и финансово-экономические интересы напрямую зависят от мореплавания. Создать такой слой искусственно в лесостепном государстве не удавалось еще никому. И потому выглядит вполне закономерным то, что со смертью Петра мало кому понятная «игрушка» сразу же захирела. После 1724 г. (Петр умер в феврале 1725 г.) из всех огромных 70—90-пушечных линкоров, во множестве построенных «царем-шхипером» на выколачиваемые из нищих мужиков последние копейки, в море из базы всего несколько раз выходил только один. Остальные сгнили, простояв у причалов без всякой пользы. И превратившись, таким образом, видимо, в самый дорогой в мире (и самый недолговечный) памятник ограниченности власти даже великих самодержцев. Грезы о «царстве» над океанами так и остались грезами. Правда, за последующие 300 лет идею морского величия петербургские и московские правители не единожды пытались реанимировать. Потуги эти каждый раз неизменно заканчивались очередным крахом. Однако желающих побаловаться широкомасштабными экспериментами с предрешенным банкротством в финале меньше не становится. Во всяком случае, споры на тему «нужен ли большой флот России» продолжаются в нашей стране и сегодня.

Единственной частью петровской военно-морской организации, все же худо-бедно прижившейся как в структуре вооруженных сил государства, так и в головах личного состава, стал армейский флот, не способный к самостоятельной борьбе за не прибрежные коммуникации[98]. Поэтому даже после Полтавы вместо решительного броска на Скандинавский полуостров через Балтику (или на крайний случай относительно дешевой и не требовавшей большой крови блокады тех шведских провинций, что располагались на южном и восточном побережье Балтийского моря и из-за которых, в сущности, шла война) к победе пришлось идти куда более долгим и тернистым путем.

Говоря проще, российские вооруженные силы, несмотря на титанические усилия Петра в течение всего его царствования, смогли освоить (да и то с оговорками) на «большой воде» только давно устаревший инструмент, которым продуктивно работать в ту эпоху было уже нельзя. Отчего и боевые действия затянулись после коренного перелома у Полтавы на целых 12 лет. И великодержавный триумф пришлось добывать в традиционном отечественном стиле — перерасходуя огромные материальные средства и неся совершенно неоправданные гигантские потери в людях.

ЧАСТЬ II.

«ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ»

Несмотря на то что в ходе Северной войны 1700— 1721 гг. все ее участники преследовали лишь ограниченные узкорегиональные цели, она по большинству параметров (продолжительности, количеству войск, использованному с обеих сторон, и масштабам территорий, служивших театрами боевых действий) была весьма крупным конфликтом, который несомненно мог привлечь к себе заинтересованное внимание Европы и внести некоторый вклад в историю развития военного искусства. Однако в этом смысле ей не повезло, так как одновременно на западе континента разразилась война за испанское наследство, втянувшая в свою орбиту все супердержавы той эпохи. Она стала первым, по сути, общемировым столкновением, в результате которого начался передел заморских колоний. В тени этого грандиозного противоборства, шедшего одновременно на громадных водных и сухопутных пространствах и оказались армии-участницы Северной войны, поскольку ни одна из них не входила в военную элиту тех лет.

Вышеуказанным стечением обстоятельств и объясняется тот факт, что во всемирной историографии, когда речь заходит о выдающихся полководцах начала XVIII столетия, в первую очередь называются имена герцога Мальборо, принца Евгения Савойского, маршалов Вобана, Виллара, Таллара и ряда других военачальников, блиставших на полях сражений в Западной Европе. Из тех же, кто руководил войсками в битвах Северной войны, безоговорочную компанию им составляет лишь шведский король Карл XII, сумевший на несколько лет возродить былую громкую славу когда-то непобедимых скандинавов.

Выдающиеся полководцы, вроде тех, которые упомянуты выше, рождаются редко. А, кроме того, даже наделенный «искрой божьей» человек имеет несоизмеримо больше шансов вырасти и заявить о себе как о военачальнике не во второстепенной стране или на задворках цивилизации, а в рядах передовой армии, что в те годы представляли собой войска Франции, Австрии, Англии и Голландии. Поэтому более широкая известность именно их командиров вполне закономерна. Впрочем, это, конечно же, не означает, что среди тех, кто вел борьбу за обладание районами юго-восточного побережья Балтийского моря, кроме молодого монарха Швеции, не имелось интересных личностей. Хотя их талант и не был столь ярок, как у вышеупомянутых «классиков», история Северной войны во многом является суммой приложения или столкновения энергий именно этих людей.

В отечественной историографии основное внимание традиционно уделяется командованию русской армии. Но в данной работе автор решил отступить от этого правила и начать исследование с персонажей вооруженных сил противника. Сам Петр Великий, нисколько не стесняясь, называл шведов своими учителями. Так будет удобней и для наглядного построения причинно-следственной цепочки, более логично объясняющей взаимосвязь событий.

Глава 1.

ШВЕДСКИЕ ВОЕНАЧАЛЬНИКИ

I. ПОСЛЕДНИЙ ВИКИНГ

Шведская армия, принявшая на себя в 1700 г. удары сразу трех противников, представляла собой уже не тот совершенный и дотоле еще невиданный механизм, который создал в начале XVII в. талантливейший реформатор и выдающийся полководец король Густав II Адольф. Соседи постепенно переняли его модель организации войск и тактические новшества, лишив, таким образом, Стокгольм монопольной собственности на секрет блестящих побед. К тому же постоянные войны минувшего столетия привели экономику небогатого природными ресурсами скандинавского государства в немалое расстройство. Данное обстоятельство не позволяло иметь значительные наемные вооруженные силы. А скромная численность населения страны сводила размеры национальной армии, формировавшейся посредством рекрутских наборов, к весьма ограниченному количеству солдат.

В этой ситуации на успех шведы могли рассчитывать лишь при условии, что им удастся избежать затяжных боевых действий. То есть воевать скандинавам требовалось не числом, а умением, по самым высоким канонам воинского искусства. Для этого необходимы не только хорошо организованные и обученные вооруженные силы, руководимые знающими дело командирами, но и выдающиеся полководцы, способные за счет своего таланта решать сверхсложные задачи.

К чести шведов надо признать, что им удалось в тот момент выдвинуть подобную фигуру. Восемнадцатилетний король Карл XII, возглавивший в 1700 г. армию и флот скандинавской монархии, оставил в истории войн яркий след, заставив теоретиков вписать немало новых страниц в учебники ратного мастерства.

Карл XII Ваза-Пфальц-Цвейбрюккен, король шведов, готов и вандалов. Родился в 1682 г., погиб в 1718 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1718 гг. в качестве главнокомандующего всех вооруженных сия Швеции на суше и на море. На суше руководил войсками в крупных сражениях против русской армии или отдельных ее частей, входивших в состав союзных армий, под Нарвой (1700 г.), у Двины (1701 г.), у Головчина (1708 г), под Полтавой (1709 г.).

Карл XII появился на свет ровно на десять лет позже своего будущего главного врага — русского царя Петра. Он оказался единственным наследником (четыре его младших брата умерли в младенчестве) шведского трона, рожденным от брака Карла XI с датской принцессой Ульрикой-Элеонорой, подарившей своему мужу кроме мальчиков еще двух дочерей, одна из которых была старше принца на год, а другая на шесть лет моложе.

Несмотря на то, что ребенку от природы досталось не слишком крепкое тело, его суровый, не терпевший возражений отец[99], с раннего детства начал приучать наследника к лишениям, физическим нагрузкам и прочим трудностям, которые по понятиям тех лет должен был уметь преодолевать мужчина (чья главная обязанность состояла в том, чтобы стать настоящим воином).

В четыре года принц уже научился скакать верхом на лошади. В шесть лет от него удалили женскую прислугу, заменив ее мужчинами, призванными способствовать всестороннему воспитанию будущего монарха. Результаты не замедлили себя ждать — семилетним мальчуганом Карл XII уже добыл свою первую лисицу. Через год в течение одного дня подстрелил сразу трех оленей. В десять лет без посторонней помощи убил волка. А в одиннадцать — медведя.

Приучая сына к суровому быту, Карл XI вместе с тем делал все возможное, чтобы дать ему наиболее полное по тем временам офицерское образование. К четырнадцати годам принц овладел тремя иностранными языками (латинским, французским, немецким), отлично разбирался в теории военной стратегии и тактики, хорошо знал математику, баллистику, фортификацию, артиллерию. Преподавателей удивляло, насколько легко мальчик усваивал новое. И в каких разных направлениях устремлялась его любознательность. География, театр, архитектура, религия — это лишь часть увлечений будущего короля. Но наибольшую тягу он испытывал все-таки к военному делу. Истории войн и жизнеописания великих полководцев были его настольными книгами. Вместе с тем наставников смущали удивительное упрямство и скрытность их подопечного.

Под стать спартанскому воспитанию очень жестоко обошлась с Карлом XII и судьба. В одиннадцать лет он лишился матери, а в неполных пятнадцать — отца. На этом его учеба закончилась. В ноябре 1697 г. юноша был официально коронован, превратившись в полновластного монарха. Однако оставшиеся до Северной войны два с половиной года он мало занимался государственными делами. Словно наверстывая упущенное в детстве, молодой король развлекался со сверстниками. Искал всяческих приключений, устраивал сражения на суше и на море, дебоширил и хулиганил во дворце и на столичных улицах со своим кузеном герцогом Гольштейн-Готторпским, приехавшим в Стокгольм, чтобы жениться на старшей сестре Карла.

Эта ситуация, когда во главе бывшего грозного противника оказался легкомысленный юнец, показалась большинству властителей соседних стран очень удобным моментом для того, чтобы взять у шведов реванш за поражения минувшего века и разом вернуть все потерянное в течение многих десятилетий. Антишведская коалиция сложилась столь быстро, что дипломаты Карла XII не только ничего ей не противопоставили, но даже не успели толком что-либо узнать про нависшую угрозу.

Северная война началась с нападения саксонцев на шведскую Ливонию. Молодому королю сообщили о вторжении во время очередного развлечения — охоты на медведя. Видимо, в этот момент юный монарх окончательно повзрослел. Во всяком случае, именно в 1700 г. он превратился в того самого военного вождя, который потом многократно восхищал Европу, и сразу же принялся деятельно готовиться к отпору. Не смутило его и пришедшее вскоре известие о присоединении к стану врагов Дании. Карл лишь заметил: «Ну что ж, сперва я покончу с одним противником, а потом разберусь с другим».

Этими словами, кстати, можно кратко охарактеризовать кредо всей его дальнейшей полководческой деятельности, которое парадоксальным образом стало главной причиной как успехов, так и неудач шведской армии в Северной войне. Король всегда имел несколько противников. Выбирал из них того, которого считал главным. Обрушивался на него со всеми силами. И пока не добивался победы, практически не обращал внимания на других врагов. Что позволяло им в это время наносить Швеции непоправимый ущерб.

С другой стороны, если бы Карл XII распылял свои и без того небольшие силы по разным театрам боевых действий, то, скорей всего, оказался бы разбитым еще быстрее, чем это произошло в действительности. Впрочем, то, что ситуация, сложившаяся в Прибалтике к началу XVIII в., почти не оставляла шведам шансов на победу в войне, стало ясно только потом. Весной же 1700 г. еще никто не знал, что через несколько месяцев сквозь пороховую гарь яркой кометой вспыхнет полководческое дарование молодого короля скандинавов. И тем более никто не подозревал, что спустя всего девять лет его звезда неожиданно потухнет в бескрайних русских просторах, где военный талант Карла XII столкнется с железной волей Петра Великого.

Северная война началась в конце зимы. За счет внезапного нападения датчане и саксонцы предполагали получить немалую фору. Но шведы сумели быстро мобилизоваться для отпора. В середине июня Карлу XII стукнуло восемнадцать, а в июле он провел первую свою блистательную операцию — молниеносную войну с Данией, в результате которой самый опасный на тот момент противник оказался разбит и уже в начале августа был принужден подписать выгодный для Стокгольма мирный договор.

Сразу после этого шведский король начал осуществлять переброску главных сил на следующий театр боевых действий — к Риге — против саксонцев. Однако в сентябре количество его врагов вновь возросло до двух. К Августу Сильному присоединился московский царь. По нему Карл XII и нанес свой следующий удар.

Русская армия превышала силы шведов в несколько раз, тем не менее в решительном сражении у Нарвы она была разгромлена и перестала существовать, как организованная военная единица. Король опять продемонстрировал удивительные для его возраста качества зрелого полководца — нестандартное мышление, точный расчет, способность мгновенно ориентироваться в быстро меняющейся обстановке и вносить коррективы в ход боя.

Зима развела враждующие стороны по зимним квартирам, предоставив время для обдумывания дальнейших планов. Шведы по-прежнему находились между двумя противниками, но особенно ломать голову над тем, кого избрать в качестве главной мишени на предстоящую кампанию им не пришлось. Очень основательно побитые русские сидели тихо и на сколько-нибудь активные действия не отваживались. Саксонская же армия все еще представляла собой хорошо подготовленную силу, оставлять которую в тылу было бы верхом глупости. Поэтому по окончании весенней распутицы королевская армия двинулась от восточных границ Ливонии на запад.

Решительное столкновение с войском Августа произошло в июле 1701 г. на берегу Западной Двины. Вновь, несмотря на численное превосходство противника, Карл XII атаковал его и разбил, проявив себя в ходе боя не только как военачальник, но и в качестве харизматического лидера. В критический момент битвы он со шпагой в руке остановил бегущих солдат и возглавил контратаку, решившую исход сражения. Однако до конца разгромить саксонцев не удалось. После поражения они в относительном порядке отступили к Польше, поставив, таким образом, перед шведским королем роковой вопрос о затяжной войне на два фронта.

Разрешая эту проблему Карл XII, по мнению большинства историков, совершил свою первую стратегическую ошибку, повернув основные силы в 1702 г. не в сторону России, а на запад. Хотя если взглянуть на ситуацию с позиций тех дней, то подобный шаг выглядит наиболее логичным. Ведь никто не мог предполагать, что русский царь вдруг окажется таким великим государственным деятелем и реформатором, который сможет создать за окраинами цивилизованного мира армию, способную противостоять европейским полкам. А недобитые саксонцы могли стать реальной угрозой шведским тыловым коммуникациям, если бы скандинавы развернулись для наступления на Россию.

Ударить сразу по Саксонии — основной базе и источнику военной мощи Августа — Карлу XII не позволили Англия и Голландия, опасавшиеся, что вторжение шведов в центр Германии вызовет непредсказуемые последствия, которые дестабилизируют тыл антифранцузской коалиции в самый разгар войны с Людовиком XIV. И скандинавы оказались обречены на многолетнюю изматывающую борьбу с Августом на территории Речи Посполитой. Что позволяло многократно разбитому королю-курфюрсту неизменно восстанавливать свои силы.

Правда, именно на эти годы приходится наивысший пик полководческой славы Карла XII. Такие победы, как под Клишовым и у Торна в 1702 г. или под Пултуском в 1703-м, красноречиво свидетельствовали, что громкие успехи кампаний 1700—1701 гг. отнюдь не случайны. Если подробно разобрать на картах его операции первого периода Северной войны, то нельзя не заметить, что шведский король обогнал свое время и воевал вопреки большинству шаблонов, считавшихся непреложными правилами военной науки той эпохи. Каноны линейной тактики начала XVIII в. предписывали военачальнику бороться с вооруженными силами неприятеля преимущественно путем маневрирования, ставя во главу угла защиту кордонных линий и коммуникаций. Крупные сражения при таких действиях случались редко и, как правило, не приводили к решительным результатам. Карл XII добивался побед совершенно иначе. Смело врывался в глубину обороны противника и энергично навязывал бой, выигрывая его стремительными атаками. Ради быстроты или внезапности он мог бросить магазины, обозы и даже артиллерию. Намного раньше Фридриха Великого и Морица Саксонского[100] Карл XII стал действовать по принципу, смысл которого Наполеон потом уложил в короткую фразу: «Сила армии, как в механике, измеряется массой, умноженной на скорость». Поэтому неудивительно, что несмотря на захолустную арену своих подвигов, шведский король приобрел громадную популярность во всех европейских странах. И даже великие личности, выдвинутые в те годы грандиозными сражениями войны за испанское наследство, не смогли затмить его славы.

К 1706 г. антифранцузская коалиция, одержав ряд крупных побед над неприятелем, перестала опасаться за свой тыл, и скандинавы наконец-то получили долгожданную возможность для вторжения в Саксонию. Молниеносная и почти бескровная операция против этого курфюршества добавила еще одну ветвь в лавровый венец, украшавший шведского монарха. Август был принужден подписать мир и отказаться от польской короны. После чего из всех противников Стокгольма ненаказанной в полной мере оставалась только Москва, сразу же начавшая лихорадочный поиск дипломатических выходов из войны. Но король-воин не захотел мириться, желая безоговорочного торжества своей армии и над царем.

С высоты последующих лет историки обычно приходят к мнению, что это решение стало одной из главных стратегических ошибок молодого полководца. Действительно, сейчас уже трудно усомниться в том, что окончание Северной войны в 1707 г. было бы для Швеции не самым худшим итогом. Ореол непобедимости, созданный королем для собственной армии, помог бы и его дипломатам добиться весьма благоприятных условий мира. Но в те дни, когда солдаты отдыхали в покорной стране очередного разбитого врага, выгоды отказа от «последнего похода» представлялись далеко не столь очевидными.

Правда, остаться один на один с Петром I Карлу XII все-таки не удалось. Значительная часть польских магнатов продолжала поддерживать Россию и вести боевые действия против Стокгольма. Это сказалось в самый критический момент. Весной 1709 г. они отвлекли на себя резервы скандинавов и перерезали пути сообщения находившейся на Украине шведской армии с Прибалтикой. Но начало похода на Москву совсем не предвещало катастрофы. Царское войско, хотя и оказалось несомненно лучше подготовлено, чем в 1700 г., все равно не могло на равных сражаться с королевскими ветеранами. Не спасало русских и численное преимущество. Единственным серьезным препятствием казалась их тактика выжженной земли.

Однако на этот раз театр боевых действий был огромен, и Карлу XII пришлось поступить вопреки своим принципам — поделить армию на несколько частей, поставив себя, таким образом, в определенную зависимость от способностей подчиненных. Которые, как вскоре выяснилось, оставляли желать лучшего. Сумма вышеупомянутых помех к зиме 1708—1709 гг., в конце концов, сорвала все королевские замыслы. Однако главной причиной его неудачи стала все-таки недооценка противника и то самое упрямство, которое еще в детстве удивляло педагогов.

Даже поняв, что в лице Петра I он имеет неприятеля совершенно иного уровня, чем кто-либо из предыдущих врагов, Карл XII не внес качественных изменений в свои планы. Скорее наоборот — во второй год «русского похода» его намерения вообще вдруг приобрели вид откровенных авантюр. Это поражает и ставит в тупик большинство исследователей, поскольку ранее риск в действиях короля никогда в такой степени не превышал разумных пределов. К тому же и удача, прежде постоянно сопутствовавшая ему, вдруг переметнулась к оппонентам. В течение всей своей 18-летней карьеры полководца Карл XII руководил войсками во множестве больших и малых сражений. Практически в каждом из них противник имел численное преимущество (доходившее порой до многократного), однако шведский король неизменно оказывался победителем. Поражение он потерпел лишь однажды. Но по иронии судьбы именно оно стало главным боем в его жизни. История время от времени любит так жестоко усмехнуться. Все неприятности скандинавов окончательно сплелись в единый клубок к середине лета 1709 г. у небольшого украинского городка Полтава, известного теперь всему миру.

Хотя уже весной положение шведской армии не могло не внушать серьезных опасений, даже в июне шансы на благоприятный исход еще сохранялись. В тот момент полководческий талант Карла XII был необходим Швеции больше чем когда-либо. Но именно в эти дни его впервые за все годы войны настигла неприятельская пуля. Через несколько суток пришли известия о блокаде резервов в Польше и о растаявших надеждах на союз с Турцией. Полтавским боем не оправившийся от тяжелой раны король руководил лишь формально, передоверив командование не ладившим между собой фельдмаршалу Реншельду и генералу Левенгаупту. Их склока в немалой степени способствовала тяжести обрушившегося на скандинавов разгрома.

Клаузевиц писал, что великие полководцы даже после серьезных поражений отступают как львы — рыча и огрызаясь во все стороны. Карл XII от Полтавы банально бежал. И будучи прижатым к Днепру, даже не попытался дать последнего боя, а просто бросил армию. Может быть, поэтому знаменитый германский теоретик называет шведского короля выдающимся, но отнюдь не великим военачальником.

Впрочем, не будем строгими судьями недавнего героя. Раненый человек, изнуренный тяжелыми переходами в тряских носилках и не менее мучительными воспоминаниями о сценах катастрофы у Полтавы, наверное, имел право на некоторую слабость. Тем более что вскоре он пришел в себя и с прежней энергией продолжил борьбу. Другое дело, что былых возможностей у него уже не имелось. А оставшийся ограниченный набор средств никогда не позволял без посторонней поддержки или надежд на счастливый случай подняться до прежних высот могущества и славы.

Да и Фортуна после Полтавы больше не улыбалась ему так ласково и часто, как это случалось в первые годы Северной войны. Внезапно сменив милость на гнев, она стала вспоминать о бывшем фаворите лишь для того чтобы подразнить его и упорхнуть из-под самого носа. Подобным образом удача несколько раз издевалась над Карлом XII в Турции, куда он бежал из российских пределов.

Османская империя встретила неожиданного гостя без радостных объятий. Через десять дней после Полтавского разгрома король в сопровождении нескольких сотен кавалеристов добрался до Южного Буга. За рекой лежали земли султана, но очаковский паша двое суток не давал разрешения на переправу, пока не получил от беглецов приличную взятку. В результате русская погоня успела поймать на своем берегу часть королевской свиты. С этого унизительного эпизода началось более чем 5-летнее «турецкое сидение» шведского монарха.

В первый момент Карл XII, видимо, еще все-таки верил, что Левенгаупту удастся спасти и вывести из России остатки армии. Он предполагал объединить их с теми полками, которые были оставлены в Польше, получить из Скандинавии новых рекрутов и с этими силами продолжить войну. Кроме того, его не покидала надежда склонить султана к совместным действиям. Однако вскоре все эти иллюзии растаяли. Одно за другим пришли известия о капитуляции у Переволочны. О неспособности метрополии быстро собрать пополнение. И о том, что войну ему вновь объявили Саксония и Дания. А султан все тянул и тянул с заключением военного союза.

Весь следующий год воспрянувший противник кромсал и вырывал куски провинций из числа тех, что еще десяток лет назад казались навечно вошедшими в орбиту Стокгольма. Но к началу 1711 г. надежда на реванш в душе шведского короля стала оживать. Разногласия султана и царя все же переросли в большую войну. Москва, таким образом, получала второй фронт у Черного моря и была вынуждена прекратить активные действия в Прибалтике. Лучшего момента для контрудара из Скандинавии, что называется, не придумаешь. Но истощенная длительной войной Швеция не смогла собрать нужных сил для броска через море. И ее основной противник избежал смертельных стратегических клещей.

Тем не менее, турки даже в одиночку едва не поставили жирную точку на царствовании великого русского реформатора. Они не умели проводить блестящих операций в королевском стиле, но таковых и не понадобилось. Царскую армию еще не покинула полтавская эйфория, а головокружение от успехов, как известно, болезнь опасная. К середине лета 1711 г. на берегу реки Прут Петр I попал в еще более безвыходную ситуацию, чем та, что сложилась у шведов под Переволочной, откуда король мог хотя бы бежать. У русского царя, казалось, оставались лишь две печальные перспективы — позор плена или смерть. И то, и другое лишало антишведскую коалицию главного стержня. По сути, ставило на ней крест, предоставляя Стокгольму возможность вернуть утраченные позиции. В этот момент Карла XII и постигло самое жестокое разочарование за всю вторую половину Северной войны.

Еще когда османы только собирались в поход, командовавший ими великий визирь пригласил шведского короля в качестве гостя сопровождать турецкую армию. Но гордый скандинав отказался исполнять роль бедного родственника. Однако весть о том, что на берегах Прута судьба отдала его будущее в руки союзников, заставила-таки Карла XII взлететь на коня и рвануться туда, где в западне сидел беспомощный враг. Проскакав без остановок за семнадцать часов 350 километров, он добрался до цели в момент, когда русская армия торопливо покидала ловушку. Переговоры уже закончились. Царские дипломаты сумели в короткий срок уговорить великого визиря достигнуть соглашения за счет шведов.

Присутствуй король на театре боевых действий с самого начала или продлись переговоры на несколько часов дольше — и тогда, без сомнения, их исход был бы совсем иным. Но упущенного времени не вернешь. Поэтому все просьбы Карла XII о том, чтобы получить хотя бы на несколько дней командование над частью турецкого войска, остались тщетными. Великий визирь отказал под предлогом того, что Магомет запрещает отдавать правоверных воинов в распоряжение христианина.

Но даже после этого Карл XII оставался в Турции еще более трех лет. Османская империя в те годы была его единственным козырем, который при счастливом стечении обстоятельств мог изменить стратегический расклад сил в Прибалтике. И шведский король делал все, чтобы опять столкнуть султана и царя. Наконец, в конце 1712 г. надежда вновь забрезжила на горизонте. Стамбул официально объявил войну Москве.

К этому времени в Швеции сумели-таки найти средства для создания новой полевой армии. Правда, небольшой — борьба с Северным союзом в одиночку была ей явно не по силам. Но поддержать с севера наступление турецких войск она вполне могла. Экспедицию возглавил фельдмаршал Стенбок. Удачно переправившись через Балтику, он неожиданным ударом прорвал оборону союзников и выскочил на стратегический простор. Однако и на сей раз османы подвели скандинавов. В конфликт вмешались Англия и Голландия, сумевшие загладить противоречия России и Турции прежде чем между ними начались боевые действия.

Вообще, с 1710 по 1713 гг. Османская империя официально объявляла войну России четыре раза. И каждый раз этому способствовали усилия Карла XII. Однако чаще всего решимость мусульман не шла дальше бряцанья оружием. «Холодная» война лишь однажды переросла в «горячую». Да и тогда серьезные боевые действия ограничились кратковременным столкновением на Пруте. В конце концов, в 1713 г. султан с царем заключили Адрианопольский мирный договор, согласно условиям которого обоюдные претензии до известной степени были урегулированы. Напряженность в районе Черного моря спала. И шведский король понял, что ему пора собираться домой, где дела также складывались печально для скандинавов. Почти все южные и восточные берега Балтики уже стали чужими.

В течение этих же лет изменилась и ситуация на Западе континента. Война за испанское наследство завершилась. Супердержавы теперь располагали временем и силами для более существенного влияния на исход Северной войны. Все вышеперечисленное настоятельно требовало присутствия Карла XII в метрополии, которую он покинул в самом начале борьбы — героем и победителем. Возвращаться же приходилось совсем в иной роли. Тем не менее шведскому монарху удалось это сделать так, что вся Европа вновь заговорила о нем.

Отряд короля, находившийся в Османской империи, насчитывал 1200 человек. Путешествие столь большой группы, да еще с обозом, по дорогам разных стран, для того времени — предприятие долгое и нудное, грозило затянуться на месяцы, в течение которых неприятель успел бы сориентироваться и принять нужные меры. Тем более что в путь скандинавы двинулись в самую слякоть — глубокой осенью 1714 г. Но в тот момент, когда караван достиг австро-турецкой границы, Карл XII вдруг стремительно рванулся вперед. Без охраны (сопровождаемый только одним спутником), менее чем за две недели он пролетел полторы тысячи километров, разделяющих Валахию и Штральзунд — последнюю крепость на южном побережье Балтийского моря, которая еще оставалась в шведских руках.

Оказавшись в знакомой и столь любимой им обстановке, среди своих солдат, король словно скинул с плеч груз последних неудачных лет и превратился в прежнего энергичного полководца, одним видом вселявшего уверенность в войска. Вот только войск к пятнадцатому году войны в Швеции почти не осталось. Поэтому Карл XII сразу же начал готовить в стране ряд реформ, направленных на мобилизацию государства для продолжения боевых действий. В первую очередь требовалось воссоздать армию. В разоренной и казалось бы полностью исчерпавшей свои резервы державе подобные задачи представлялись немыслимыми. Однако король сумел-таки выжать ресурсы из умирающей экономики, и боеспособность Швеции стала возрастать.

Но реформам для ощутимой отдачи нужно не меньше года. Противник же, хотя и растерялся, смущенный эффектным возвращением короля, спустя несколько месяцев опять ожил, двинув на Штральзунд объединенную 60-тысячную датско-прусско-саксонскую армию. Защита этой крепости с лета 1715 г. превратилась в главную задачу шведов, позволяя выиграть столь необходимое время и отсрочить вторжение неприятеля непосредственно на территорию Скандинавского полуострова.

Оборону возглавил сам король. Несколько месяцев он отбивал атаки союзников. Но, в конце концов, численное преимущество сказалось. Врагам удалось захватить остров Рюген, лежащий неподалеку от Штральзунда и занимающий с военной точки зрения господствующее положение над крепостью. Карл XII с отрядом всего в 2800 солдат контратаковал укрепившихся там 14 000 датчан и пруссаков. Можно только гадать, как бы закончился бой, если бы в самом его начале король вновь не получил опасную рану. Шведы сразу отошли и судьба осады, таким образом, оказалась предрешенной. Тем не менее, защищались скандинавы до последнего. Лишь 22 декабря 1715 г. союзники сумели занять ключевые бастионы. В этот же день город пал.

Карл XII в последний момент (за несколько минут до капитуляции) на маленьком суденышке все же успел прорваться мимо установленных на Рюгене неприятельских батарей в открытое море. Через два дня, впервые после того как в октябре 1700 г. он отплыл из Швеции выручать осажденную русскими Нарву, король вернулся на скандинавскую землю. Как и 15 лет назад он по-прежнему не хотел даже слышать о мире, продолжал пополнять армию и укреплял оборону на десантоопасных участках побережья. Потом многие авторы ставили Карлу XII в вину то жестокое упрямство, с которым он заставлял свою истощенную войной страну продолжать явно бесперспективную борьбу. Хотя в действительности вопрос это спорный. Идеи гуманизма еще не стали аксиомами для людей начала XVIII в. Поэтому они мыслили другими категориями и имели иные ценности, чем представители более поздних эпох. Кроме того, шведский король не мог не понимать, что если, разбуженный Петром Великим, громадный русский медведь сумеет зацепиться за Балтийский берег, хотя бы одной когтистой лапой, то выгоды, полученные от моря, еще больше усилят его дикую мощь. И тогда он уж точно не оставит в покое бывшего обидчика, а будет стремиться откусить от его ослабевшего тела еще большие куски. Что, кстати говоря, и случилось в реальности.

Тем временем к 1716 г. члены Северного союза сумели достигнуть договоренности о согласовании между собой планов боевых операций, формировании объединенных армии и флота, а также заручились поддержкой флотов великих держав (Англии и Голландии), что создало буквально идеальные условия для прыжка через Балтику и вторжения на Скандинавский полуостров. В этот момент Карл XII снова проявил качества незаурядного полководца, заставив опять ахнуть изумленную Европу.

Понимая, что оборона, как бы умело он ее не вел, в конце концов все равно закончится поражением, шведский король решил упредить неприятеля и атаковать первым. В феврале 1716 г. он внезапно бросил свою армию на Данию, которую спасла только погода. Если бы не бури, взломавшие лед в проливах, то Карл XII смог бы выйти к Копенгагену и захватить датскую столицу. Но и без того успех выглядел впечатляюще — численно превосходящий противник растерянно заметался.

Перехватив, таким образом, инициативу и не давая врагу опомниться, король ринулся в южную Норвегию, которая тогда принадлежала Дании. Быстро преодолев труднодоступные горные хребты, он захватил несколько крепостей, располагавшихся на обратных скатах скал и запиравших дороги, идущие с перевалов. А затем после стремительного рейда овладел норвежской столицей Христианией.

Парируя неожиданные шведские выпады, союзники были вынуждены дробить свои силы, перебрасывать их с одного угрожаемого участка на другой, изматывать солдат, трепать корабли, а также накапливать обиды и претензии друг к другу. В этих заботах промелькнули самые благоприятные для переброски десанта через море месяцы 1716 г. Настала осень — зыбкие договоренности по учету чужих интересов не выдержали — Северный союз потряс скандал, от которого он уже никогда не оправился и тихо умер через несколько лет.

Эти события отодвинули угрозу вторжения на Скандинавский полуостров в неопределенное будущее. Да и вообще, в связи с разладом в стане союзников, боевые действия потеряли прежний накал. Однако и Швеция уже истощилась до такой степени, что не могла сосредоточить нужных сил даже для одного фронта. Ей как воздух требовалась хоть кратковременная передышка. Такую паузу могли дать лишь мирные переговоры, и Карл XII наконец согласился на них. Но строго предупредил помощников — минимум уступок в любой ситуации.

Король в силу своего характера всегда больше рассчитывал на солдатские штыки, чем на перья дипломатов. Поэтому наступившее затишье он рассматривал только как подготовку к продолжению борьбы, которую не собирался прекращать до тех пор, пока не удастся отобрать обратно все потерянные территории и заставить врагов компенсировать нанесенный его государству материальный ущерб. Усилия Карла XII принесли плоды и на сей раз, вернув, до определенной степени, к середине 1718 г. боеспособность армии.

Как только король почувствовал, что имеет в руках реальную силу, то немедленно опять бросился в бой. Приказав продолжать мирные переговоры с русскими (поскольку это гарантировало его от всяких неожиданных предприятий со стороны царя), Карл XII снял с восточного направления максимальное количество солдат и, собрав на юго-западе Швеции свою армию, перешел в наступление на Данию. В качестве цели он снова избрал Норвегию.

Часть шведских войск двинулась к Тронхейму, а сам король повел другой корпус на Христианию. В течение месяца его полки карабкались через скалистые перевалы и штурмовали неприятельские укрепления в горных проходах. В середине ноября они подошли к последнему серьезному препятствию на пути к норвежской столице — крепости Фредериксхалль. Она имела крепкие бастионы, и шведам пришлось остановиться — подтягивать тяжелую артиллерию, строить редуты, готовить штурмовые приспособления — словом, организовывать осаду по всем правилам военной науки.

Карл XII торопился использовать предоставленные случаем временные стратегические выгоды и выбить из войны хотя бы одного противника. А досадная заминка у Фредериксхалля угрожала этим планам, поэтому король стремился лично руководить всеми осадными работами. 11 декабря он так же, как всегда приехал на тот участок, где намечалась наибольшая активность, и принялся осматривать местность. В этот момент его и сразил чей-то меткий выстрел. Смерть наступила мгновенно — пуля попала прямо в висок.

Со смертью короля умерла и упрямая решимость шведов сражаться до победы. Через два дня была свернута норвежская операция. Армия отошла на свою территорию и с тех пор до самого окончания Северной войны уже только обреченно отбивалась, зачастую просто уклоняясь от боя — предоставляя противнику свободу действий там, где прежде он не мог хозяйничать даже в мечтах.

Жизненный путь Карла XII похож на вспышку магния — короток, но ярок. Такие судьбы даже по прошествии столетий не теряются в тени новых героев, поэтому к настоящему времени о шведском короле на разных языках написано множество книг. К сожалению, русских переводов этих работ практически нет. Российскому читателю с данной темой вообще не повезло, поскольку жизнь этого неординарного человека исследована отечественными историками не в пример специалистам других стран — крайне скупо и однобоко. Но таков уж удел большинства крупных полководцев, если они когда-либо сражались против армии нашего государства. Врагу положено оставаться противным и до скуки неинтересным. И, видимо, с этим ничего не поделаешь: ментальность нации — серьезная вещь.

А в зарубежной историографии оценки деятельности Карла XII и, в особенности, степени его дарования, до сих пор вызывают споры. Впрочем, обзор данной полемики лежит за пределами темы этой книги. Заметим лишь, что вопрос, насколько великим полководцем был шведский король, навсегда останется открытой и сугубо теоретической проблемой. Теоретической потому, что фактов для анализа на сей счет Карл XII не оставил. Против «эталонных» армий он никогда не сражался и таковыми никогда не командовал.

II. ЭЛИТНЫЙ КЛУБ КОРОЛЯ

Полтавский склочник

Как уже упоминалось выше, вооруженные силы всех участников Северной войны 1700—1721 гг. составляли, так сказать, второй эшелон европейской боевой мощи, следуя за кормой супердержав того времени. Шведская армия к началу XVIII в. была лидером именно этого второго эшелона. На роль передовой силы цивилизации она не вытягивала по многим параметрам. В первую очередь по общей численности и творческому потенциалу командования — выдающихся полководцев, кроме короля, из ее среды в те годы не выдвинулось.

Фигура Карла XII как военного интеллектуала-практика возвышается над своими подчиненными на целых две или три головы. Но, конечно, это не означает, что его окружали глупцы и ничтожества. Армия скандинавов имела давнюю историю, славные победные традиции и была укомплектована опытными профессионалами, хорошо знавшими свое дело. Но и только. Такого багажа для победы в затяжной войне не хватило. Впрочем, здесь снова необходимо напомнить, что эта оценка дается с позиций великой армии, каких за всю историю человечества единицы. А на общем фоне шведские военачальники того времени смотрятся весьма неплохо. Среди них самой заметной фигурой, после короля, без сомнения, являлся фельдмаршал Реншёльд.

Реншёльд Карл-Густав (1651—1722), граф и фельдмаршал с 1706 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1709 гг. и с 1718 по 1721 гг. Уже во время первых кампаний стал практически вторым лицом после короля. Руководил войсками в крупном сражении против армии Северного союза, в состав которой входили и русские, под Фрауштадтом (1706 г.). Фактически командовал скандинавами в битве у Полтавы (1709 г.). Находился в плену с 1709 по 1718 гг.

Будущий фельдмаршал родился в городе Штральзунд, расположенном на юго-западном берегу Балтийского моря в Померании, которой шведская корона сумела завладеть на несколько десятилетий XVII-XVIII вв. Его отец был членом государственного суда и имел возможность обеспечить сыну хорошее образование. Реншёльд знал три иностранных языка — немецкий, французский и латынь, учился в Лундском университете. Однако карьера штатского чиновника обещала молодому человеку в ту эпоху несравнимо меньше славы или других заманчивых перспектив, чем возможности военной службы. Реншёльд же с ранней юности отличался повышенным честолюбием, поэтому он выбрал дорогу Марса.

В Европе XVII в. кодекс чести военного профессионала не обязывал солдата служить только под знаменами своей родины, предоставляя каждому человеку полное право выбора той армии, где ему казалось удобнее и выгоднее. Поэтому совершенно обычной выглядела ситуация, когда после окончания контракта кто-либо продавал свою шпагу бывшему противнику. Например, Евгений Савойский начинал у Людовика XIV, но затем, обиженный Королем-Солнце, ушел в австрийскую армию, являвшуюся главным врагом Версаля, и в ее составе, воюя против французов, добился своих самых славных побед. Реншёльд тоже не стал исключением из общего правила, прослужив достаточно долгое время в вооруженных силах Голландии, которые ранее не один раз оказывались в стане неприятелей Швеции. Голландская армия, вместе с французской, английской и австрийской, считалась лучшей в Европе. Служба в ее рядах была отличной школой для любого, даже опытного военного.

Как решительный и способный командир Реншёльд впервые проявил себя во время Сконской войны 1675— 1679 гг. Эти качества наряду с бесстрашием в боях помогли молодому офицеру быстро продвинуться по служебной лестнице. В 26 лет он уже имел звание подполковника и завидную профессиональную репутацию, которая открывала перед ним реальную возможность блестящей карьеры.

И, действительно, в начале XVIII в. судьба вознесла уроженца Штральзунда к самой вершине военной пирамиды Стокгольма. Именно он занимался шлифовкой полководческого образования Карла XII и с начала Северной войны фактически возглавлял сухопутную вооруженную силу Швеции. Правда, уже в прологе боевых действий король потеснил учителя с места главнокомандующего, но роль второго человека в армейской иерархии скандинавов у Реншельда никем не оспаривалась вплоть до рокового лета 1709 г.

Современный шведский историк Петер Энглунд по воспоминаниям мемуаристов той поры рисует следующий образ этого человека: «…Реншёльд был бесцветный блондин с повелительной внешностью: заостренный нос, маленький рот и холодный взгляд. Умелый и бывалый военный, сурово и усердно служащий королю и короне, сдержанный, сильный, холерического темперамента. По отношению к сослуживцам и подчиненным выказывал недружелюбное высокомерие…»

То, что его «правая рука» не имела привычки щадить чье-то самолюбие, общаясь с окружающими, Карл XII знал, однако этот недостаток в монарших глазах с лихвой возмещался достоинствами Реншельда — преданностью, знаниями, волей, энергией. Несмотря на уже солидные годы, все первые 9 лет войны королевский наставник ничуть не уступал своему юному ученику в работоспособности и выносливости, сутками не слезая с седла и просиживая ночи напролет за составлением планов. Даже в период зимних пауз он не покидал армии, оставаясь в лагерях и занимаясь подготовкой будущих кампаний. Однако именно склочность, в конце концов, оказалась решающим фактором в характере Реншёльда, перечеркнув в течение одного дня под Полтавой все его плюсы. Но это будет потом, а первый период Северной войны в генеральской карьере судейского сына стал настоящей «лебединой песней».

Поскольку Карл XII практически все время стремился иметь своего учителя под рукой, Реншёльду редко приходилось осуществлять верховное командование войсками в крупных сражениях, но в тех битвах, которые давал король, ему всегда поручались самые опасные участки. Так было во время десанта в Данию летом 1700 г., в сражениях у Нарвы и на Двине. В боях под Клишовом и Головчиным с численно превосходящим противником он блестяще руководил кавалерией, благодаря действиям которой и достигались победы.

Тем не менее, настоящая слава полководца пришла к Реншёльду только в 1706 г. после сражения у Фрауштад-та, где он, имея всего 12 000 солдат и ни единой пушки, разгромил почти 20-тысячную саксонско-польско-русскую армию, располагавшую многочисленной артиллерией. Притворным бегством шведы расслабили противника, а затем разметали его стремительным ударом. За эту победу король пожаловал учителю звание фельдмаршала и титул графа.

Однако вместе с маршальским жезлом под Фрауштадтом Реншёльд приобрел и сомнительную репутацию свирепого безжалостного человека, способного на удивительно жестокие поступки, напомнившие о временах самого лютого варварства. Прямо на поле боя, сразу после сражения, он приказал перебить всех русских пленных. Конечно, в те годы, как, впрочем, и во время любой войны, насилие, грабеж и убийства с обеих сторон считались обычным явлением. Но даже на таком фоне поступок Реншёльда поразил современников масштабами, холодным расчетом и бессмысленностью зверства.

В русском походе 1708—1709 гг. фельдмаршал, как обычно, руководил главными силами армии Карла XII, действуя на самых важных направлениях. Поэтому, когда в конце июня 1709 г. король был серьезно ранен, именно ему пришлось взять на себя ответственность фактического командования шведскими войсками. К несчастью для скандинавов, достойно справиться с этой ношей Реншёльду не удалось. Он не сумел обуздать свой вздорный характер, поставив старую личную неприязнь к другим генералам выше общих интересов в сражении у Полтавы. Этот бой и оборвал его завидную карьеру. Поэтому имеет смысл подробней рассмотреть причины столь прискорбного финала.

Общая ситуация для скандинавов к тому времени усложнилась и каждое крупное столкновение с противником угрожало в случае неудачи обернуться катастрофой. Поэтому, превозмогая ранение, король вместе с фельдмаршалом долго и тщательно обдумывал диспозицию к Полтавскому бою. Но всю остальную подготовку к битве и непосредственное руководство войсками на поле сражения Реншёльд осуществлял один. Именно в этот момент его старые обиды на сослуживцев переросли в трагедию. Генерал Левенгаупт являлся третьим человеком в армейской иерархии, командуя всеми пехотными полками, тем не менее план предстоящей операции фельдмаршал ему сообщил лишь в нескольких словах. Столь же пренебрежительно информировались и другие командиры.

Замысел Карла XII основывался на проработке строжайше выверенного взаимодействия между всеми подразделениями, собранными для атаки (примерно 16 000 солдат — 8200 пехотинцев и 7800 кавалеристов). Только действуя с точностью часового механизма, они могли нейтрализовать многократное численное превосходство русских (имевших, если не считать 4000 солдат полтавского гарнизона, более чем 55-тысячную армию — около 36 000 пехоты и примерно 20 000 конницы). Ранее королю не раз удавались такие атаки, да и весь опыт прошлых столетий свидетельствовал в пользу подобного варианта. Московское войско всегда страдало низкой выучкой и отсутствием грамотной организации. Но на сей раз скандинавам не удалось реализовать свое преимущество в профессионализме, так как подготовку наступления Реншёльд принес в жертву личным эмоциям.

Суть плана Карла XII сводилась к фронтальной атаке пехоты, которой кавалерия обязывалась содействовать ударами с флангов. Ставка делалась на неожиданность нападения, быстроту маневров и филигранную координацию всех передвижений. Далеко выдвинутые сторожевые укрепления русских предписывалось не штурмовать, а просто проскочить между ними и, не дав неприятелю построить боевые порядки, загнать обратно в главный лагерь те его части, которые успеют выйти навстречу. После чего предстояло поступать по обстоятельствам. При благоприятной обстановке — атаковать и сбросить с крутого берега в реку Ворсклу полки Петра I. Если же противник не поддастся панике, то просто блокировать его расположение, не допуская подвоза продовольствия.

Неудачно выбранная позиция русских облегчала шведам выполнение задачи. Отходу царских войск из укрепленного лагеря с тыла мешала река, а с юга — лес. На север вела лишь одна дорога, проходившая опять-таки вдоль реки (которая служила в качестве наковальни при ударе шведов), где не было места, чтобы развернуть правильный строй. Таким образом, у Петра оставалась лишь возможность встречной контратаки, чего и желал Карл.

Однако все расчеты короля начали рушиться с самого начала из-за элементарной неподготовленности операции. Местность плохо разведали, и колоны солдат путались, выдвигаясь на исходные позиции для атаки. С ее началом запоздали — застать врага врасплох не удалось. Царь успел послать подкрепление сторожевым редутам — около них завязался упорный двухчасовой бой. В конце концов русские отступили, но эффект внезапности уже окончательно потерялся. Сквозь вышеназванные укрепления пришлось прорываться под ураганным огнем, неся непредусмотренные потери.

К тому же, поскольку, кроме Карла XII и Реншёльда, никто не знал детального плана операции, путаница усугубилась. Поэтому после прорыва к главной линии обороны русских, рядом с королем и фельдмаршалом находилась только треть из общего количества оставшихся в строю пехотинцев (примерно 2500 человек). Другая колонна, руководимая Левенгауптом (той же численности), вынужденная обходить редуты справа, потеряла связь с основными силами и, импровизируя на свой страх и риск, в одиночку атаковала юго-западный угол лагеря Петра I, где находилось несколько десятков тысяч солдат.

К счастью для генерала, в этот момент его нашли специально посланные гонцы, передав приказ идти на соединение с королем. Но вот третьей части скандинавской пехоты, шедшей под командованием генерала Рооса, повезло меньше. Не зная о том, что мимо сторожевых редутов надо как можно скорее проскользнуть, эта колонна принялась штурмовать укрепления, безнадежно отстав от ушедших вперед полков. Так как диспозицией штурм не предусматривался, то никаких средств для преодоления препятствий шведы не имели. Все же Роос взял два редута, однако следующие его атаки захлебнулись.

Петр I, узнав, что часть неприятельской армии зацепилась за крючок его сторожевых укреплений, срочно выслал 7000 человек для уничтожения оказавшегося в ловушке врага, благо основные силы Карла XII в тот момент уже ушли далеко на север и теряли время на поиски отставших. Окруженная противником, во много раз превосходящим по численности, колонна Рооса, после продолжительного и упорного сопротивления, была уничтожена. От нее осталось всего 400 пленных, по большей части израненных солдат.

Таким образом, вместо слаженных ударов и молниеносных маневров для блокировки царского лагеря, королевской армии пришлось два часа прорываться к нему, а затем еще в течение 3 часов собирать разрозненные силы и приводить их в порядок. За это время русские успели спокойно подготовиться к бою. Вывели и построили перед лагерем 24 000 пехотинцев, а оставшуюся часть разместили на валах укреплений, для прикрытия отступления в случае неудачи[101].

Реншёльд, оставшись без людей Рооса, вступил в решающую схватку, имея всего 5000—5500 солдат пехоты. Как обычно, не колеблясь, он бросил их в стремительную атаку и даже прорвал первую линию русских. В этот момент многим показалось, что счастливая звезда скандинавов вновь разгорается ярким светом, и вопреки всему шведы опять одержат победу. Но чуда не произошло. Подавляющее численное преимущество царских войск, в конце концов, решило исход битвы. Скандинавов опрокинули, и отступление вскоре превратилось в бегство.

Реншёльд, пытаясь спасти положение, послал на помощь пехотинцам кавалерию. Она несколько задержала русских, но ненадолго. Конники, стесненные болотами (не позволявшими создать хотя бы подобие строя, что вынуждало их драться разрозненными кучками) покатились назад вместе с пехотой. Видя это, фельдмаршал остановил небольшую часть бегущих и, возглавив сборный отряд, бросился навстречу противнику. Вспыхнула короткая, жестокая схватка, исход которой легко предугадать. Те из шведов, кто не погиб, попали в плен. Среди последних оказался и Реншёльд.

В Полтавском сражении русские могли совершенно истребить шведские полки. Однако победители, видимо, сами не сразу поверили в свою полную победу. А потому не проявили должной инициативы и настойчивости в преследовании. Только несколько дней спустя деморализованная армия Карла XII, сама себя загнав в ловушку у Переволочны, окончательно капитулировала.

Но Реншёльд попал в плен непосредственно на поле боя под Полтавой во время сражения. Его сразу же доставили в царскую ставку, где начинался победный пир. Петр I, в эти, наверное, самые счастливые мгновения своей жизни был великодушен. С рыцарским благородством он вернул шведскому фельдмаршалу шпагу, разрешив носить ее даже в плену. Всех знатных скандинавов, захваченных к тому часу, пригласили за стол, и царь провозгласил тост за своих учителей в военном деле. Реншёльд, не пришедший в себя от пережитой катастрофы, не поняв в первый момент, о чем говорит Петр, переспросил: «Кто же эти учителя?». И получил лаконичное уточнение: «Вы, господа». В ответ фельдмаршал все-таки нашел в себе силы грустно пошутить: «Хорошо же ученики отблагодарили своих наставников».

Официальные торжества по случаю Полтавской победы русские устроили через полгода в Москве. В сценарии этого праздника Реншёльду отвели заметную, но незавидную роль, исполняя которую фельдмаршал до дна испил чашу позорных унижений. Его заставили пройти по всему городу, сквозь толпы враждебно настроенных зевак, во главе колонны своих бывших подчиненных. А впереди победители волокли по земле славные знамена еще недавно столь грозной для них королевской армии, под гордым шелестом которых Реншёльд прослужил столько десятилетий.

Петр I, очень нуждавшийся в опытных военных профессионалах, предложил пленным шведам поступать на службу в русскую армию. Однако большинство скандинавов во главе с Реншёльдом отказались. А так как на тот момент, когда они попали в неволю, война еще не дошла даже до своего экватора, то дожить до заключения мира и вернуться на родину удалось далеко не всем. Наставнику Карла XII в этом смысле повезло больше других. Он не умер в плену и попал домой раньше остальных. В 1718 г. его обменяли на двух русских генералов.

После возвращения в Скандинавию Реншёльду не удалось возродить свою репутацию военачальника. Хотя он и успел застать Карла XII в живых, но лишь на короткое время. Меткий выстрел у Фредериксхалля надломил шведскую волю к победе. После декабря 1718 г. Стокгольм уже не пытался кого-либо атаковать, а только сопротивлялся чужим ударам, да и то словно по инерции.

Безжалостная судьба еще раз пнула старого фельдмаршала, заставив присутствовать при кончине армии и страны — «Хозяйки Балтийского моря». Никогда в будущем они уже не смогли подняться до прежних высот. Таким образом, к своему 70-летию Реншёльд потерял все, чему он посвятил большую часть жизни. В подобных ситуациях пожилые люди обычно быстро уходят в мир иной. Не стал исключением и наш герой, умерший на следующий год после заключения Ништадтского мира.

Генерал, которого сгубили обозы

Шведская армия времен Северной войны 1700—1721 гг. численно была сравнительно невелика. Ее главные силы — два десятка отборных полков пехоты и кавалерии, в разное время подкреплявшихся некоторым количеством второсортных частей — в общей сложности редко превышали 25 000 солдат. И лишь один раз — в начале «Русского» похода — достигли цифры 35 000 человек.

Столь скромное войско неразумно делить на несколько армий. Поэтому оно практически все время представляло собой единое целое, которым в течение первого периода боевых действий бессменно руководил лично сам король.

В тех же исключительных случаях, когда Карл XII дробил главные силы, самостоятельные операции он доверял, как правило, Реншёльду. Этим в значительной мере и объясняется удивительный на первый взгляд факт, что за девять лет побед от Копенгагена до Полтавы рядом с ними не появилось ни одного полководца, чей масштаб можно было бы сравнить с дарованиями короля и фельдмаршала.

Но в ту войну скандинавы всегда имели как минимум два театра боевых действий. А поскольку их главные силы могли присутствовать только на одном, то на других, естественно, приходилось использовать далеко не элитные по составу полки, не говоря уж о численности солдат. Руководя подобными войсками, заявить о себе, как о военачальнике, трудно в не меньшей степени, чем заблистать, находясь в тени королевского таланта. И тем не менее к 1708 г. в армии Карла XII третью по значению позицию сумел занять генерал Левенгаупт, выдвинувшийся именно с второстепенных российских рубежей. Пользуясь современным лексиконом, можно сказать, что пока эпицентр Северной войны находился в Польше и Саксонии, этот человек был наиболее талантливым (и опасным для русских) генералом Восточного фронта.

Левенгаупт Адам Людвиг (1659—1719), граф, генерал-лейтенант с 1706 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1709 гг. С 1703 г. — генерал-губернатор Риги и прилегающих к ней провинций — Курляндии, Лифляндии, Земгалии. Руководил войсками в сражениях с русской армией (или ее частью в союзном войске) при Салатах (1703 г.), Якобштадте (1704 г.), Мур-Мызе (1705 г.) и Лесной (1708 г.). Подписал капитуляцию шведов у Переволочны (1709 г.). Умер в русском плену.

В свете основной доминанты жизненного пути Левенгаупта весьма символичным может показаться то, что родился он во время войны на армейском бивуаке в лагере шведских войск, когда они стояли на чужой территории — под Копенгагеном. Его отец — аристократ, крупный землевладелец и храбрый воин, верно служил королю Карлу X. А мать являлась троюродной сестрой этого монарха. К сожалению, умерла она рано. И воспитанием мальчика занимались разные люди. В том числе представители самых знаменитых фамилий, не стесненных отсутствием средств. Поэтому Адам Людвиг получил прекрасное по тем временам образование. Он учился в шведских университетах Лунда и Упсалы, а также в немецком Ростоке, где успешно защитил диссертацию, После возвращения из Германии, как и перед всеми молодыми шведами его круга, перед ним встала проблема выбора между перспективами военной и гражданской карьер. В отличие от большинства сверстников, в юности он мечтал о дипломатической стезе, однако в итоге также пошел традиционным путем профессионала шпаги.

Но новые законы (принятые следующим монархом — Карлом XI) всех шведских офицеров независимо от происхождения обязывали начинать службу с самых малых чинов. Не удивительно, что это обстоятельство пришлось не по нраву отпрыскам гордого дворянства. И они почти поголовно устремились за границу, в армии соседних государств, где казалось легче найти место, не задевающее аристократических представлений о собственной чести и правах, полученных при рождении. Естественно, что сын троюродной сестры бывшего короля тоже оказался среди них.

Сначала Левенгаупт поступил в войска курфюрста Баварии, который в составе европейской коалиции воевал с турками. Под его знаменами в 80-х гг. XVII в. он и получил боевое крещение, успешно действуя против мусульман в Венгрии. Затем последовала 9-летняя служба в голландской армии. Здесь ему пришлось сражаться уже не со слабо организованными азиатами — средневековыми османскими ордами, а с лучшей армией Европы тех лет — французской.

Война Людовика XIV с Аугсбургской лигой закончилась в 1697 г. К этому времени Левенгаупт превратился в бывалого солдата средних лет, чей опыт и знания, вкупе с отличным образованием, стали своеобразным капиталом, позволявшим получить достойное место в войсках любого западного государства. Но он решил вернуться домой, где вскоре его голова и шпага оказались как нельзя кстати, поскольку в 1700 г. на Швецию напали сразу несколько соседних стран. Более чем 20-летнее изнурительное противоборство скандинавов с ними вошло в историю под названием Северной войны, первые годы которой принесли бывшему ландскнехту славу умелого полководца.

Начало боевых действий он встретил командиром резервного полка, а в 1705 г. личным приказом короля уже был назначен губернатором Риги, получив в распоряжение войска, расположенные на территории провинций Лифляндии, Курляндии и Земгалии. Там беспрерывно шли упорные бои с превосходящими во много раз силами русских, пытавшихся закрепиться в Прибалтике, пока Карл XII был связан на западе борьбой с поляками и саксонцами. Самые боеспособные полки монарх, естественно, забрал с собой. Поэтому на востоке оборону держали ополченческие и третьеразрядные армейские части, раздерганные по гарнизонам на 500-километровом фронте от Финского залива до Пруссии.

Тем не менее Левенгаупт, даже в таких заведомо проигрышных условиях, очень быстро сумел проявить свой талант военачальника. Один из наиболее ярких современных зарубежных историков Северной войны — американец Роберт Масси, рассматривая ее взглядом нейтрального наблюдателя, дает следующую характеристику рижского губернатора: «…генерал от инфантерии, которого Карл за педантичную ученость прозвал «маленьким латинским полковником», был человек меланхоличный, дотошный, чрезмерно чувствительный к мнению окружающих — он повсюду видел заговоры и козни соперников, но при этом оставался смелым и знающим офицером, исполняющим приказы с редкостным рвением. Для него не имело значения, сколь малочисленна пехота, которой он командовал, и, напротив, сколь велики силы противника и грозны его укрепления. Получив четкий приказ, Левенгаупт строил солдат в шеренги и шел вперед, демонстрируя полное пренебрежение к смертоносному вражескому огню…»

Кроме этого генерала, никто из шведских командиров на Восточном фронте, после ухода Карла XII на запад, не смог успешно противостоять огромным массам русских войск. А Левенгаупт вскоре после своего назначения выиграл несколько крупных баталий. Летом 1705 г. он даже разгромил в сражении у Мур-Мызы армию фельдмаршала Шереметева. Поэтому, когда король начал подготовку к решительному вторжению в Россию, именно рижскому губернатору доверялась, пожалуй, самая трудная и ответственная операция кампании — прорыв из Прибалтики к Днепру корпуса с пополнениями и припасами, без которых поход главных сил на Москву был неосуществим.

Осенью и зимой 1707-1708 гг. армия Карла XII, как и предусматривалось планом, вытеснила русских из Польши и остановилась в Белоруссии переждать весеннюю распутицу. Туда же в марте месяце приехал и Левенгаупт. Они обсудили с королем дальнейшие действия, наметили маршрут движения обоза, а также уточнили прочие детали предстоящей операции, после чего генерал вернулся обратно в Ригу и начал снаряжать экспедицию.

Первая трудность поставленной перед ним задачи заключалась в том, что за короткий срок в разоренном многолетней войной крае требовалось собрать 2000 хороших повозок и 8000 крепких лошадей для обоза. Затем в сожженных и разграбленных русскими войсками деревнях необходимо было найти продовольствие. А потом огромному каравану предстояло пробиваться через заслоны врага. И одолеть за месяц расстояние в тысячу километров плохих дорог, пересеченных широкими реками без мостов и бродов. Для их форсирования шведам пришлось сконструировать и тащить с собой специальный разборный переносной мост. Охрану обоза осуществляли около 13 000 солдат — все, что имел Левенгаупт в своих провинциях. После соединения с королем ими предполагалось пополнить полки основной армии.

В начале лета рижский корпус получил приказ двигаться к месту встречи. Однако, как ни старались скандинавы, вовремя собрать телеги и продовольствие им не удалось. Поэтому с выступлением пришлось задержаться почти на месяц. К тому же, будто бы назло шведам, погода стояла дождливая, дороги размыло, и изнуренные лошади с громадным трудом тащили по глубокой грязи тяжелые повозки. В итоге все королевские планы рухнули. Миновало лето, подходил к концу сентябрь, а Левенгаупта от главных сил отделяло еще около сотни километров.

Карл XII ждал рижского губернатора до последней возможности, но в армии начался настоящий голод, и ему пришлось пойти на юг, в не разоренные войной районы, оставив тем самым многострадальный обоз без потенциальной поддержки. Это движение позволило русским снять с основного направления лучшие полки своей армии, посадить пехоту на лошадей и, создав несколько мобильных групп, устроить настоящую охоту на измотанный непосильной дорогой корпус Левенгаупта.

Руководил облавой сам русский царь. 9 октября 1708 г. у деревни Лесной ему удалось настичь шведский караван в момент, когда тот форсировал очередную реку, называвшуюся Леснянка. Ее топкие берега дополнительно осложняли задачу скандинавов, однако они все-таки сумели перетащить на восточную сторону часть телег и под охраной 3000 кавалеристов отправили их дальше. Сам же Левенгаупт с оставшимися у него 10 000 солдат решил принять бой, разбить или хотя бы отбросить русских, а затем переправлять другую часть повозок и догонять авангард.

Ожесточенное сражение длилось весь день. Петр I имел количественное превосходство, располагая более чем 11 500 солдат — элитными частями во главе с гвардией, которым рижский губернатор мог противопоставить лишь второсортные полки. Тем не менее, на поле боя чаша весов долго склонялась то в одну, то в другую сторону. Только к вечеру, когда к царю прибыли еще 4000 драгун, русские сумели оттеснить шведов от переправы. Левенгаупту пришлось вернуть с другого берега авангард. Он подоспел к ночи и восстановил положение, однако продолжать бой на следующий день для скандинавов было слишком рискованно. К противнику в любой момент могли подойти еще более многочисленные резервы, не говоря уж о том, что переправить остаток обоза в такой ситуации не представлялось возможным.

Поэтому Левенгаупт приказал бросать телеги, выпрягать из них лошадей и налегке пробиваться к королевской армии. Как часто случается в подобных ситуациях, после неудачного сражения, при ночном отступлении у шведов возникла неразбериха, перешедшая в панику. Многие подразделения рижского корпуса заблудились и отстали. Часть из них взяли в плен или перебили кружившие вокруг казаки и калмыки. А один крупный отряд, насчитывавший около тысячи человек, даже повернул назад и через месяц пришел обратно в Ригу.

Однако и полки Петра I оказались серьезно потрепаны боем, что помешало царю организовать энергичное преследование. Это спасло тех, кого Левенгаупт сумел собрать в последующие сутки. Спустя 10 дней после сражения у Лесной он привел к королю только половину своих солдат без всяких припасов. В результате поход на Москву в 1708 г. окончательно сорвался. Чтобы перезимовать в относительно сытой местности, Карлу XII пришлось идти на Украину.

Здесь необходимо отдать должное королю. Несмотря на срыв операции, он не стал искать «козлов отпущения», как в подобных ситуациях поступало большинство владык, а сразу же признал, что вины генерала в том нет. Просто все обстоятельства, включая случайности и удачу, встали поперек дороги. В связи с чем печальный итог экспедиции Левенгаупта не отразился на его личной карьере. Даже наоборот, рижский губернатор был назначен командующим всеми пехотными полками, которые участвовали в «Русском» походе. Другими словами он занял третью ступеньку в армейской пирамиде — после своего монарха и фельдмаршала Реншёльда.

Но плодотворного сотрудничества с «правой рукой» короля у начальника пехоты не получилось. По натуре оба полководца оказались несовместимыми, что усугублялось сложностью характеров того и другого. Правда, пока верховное командование осуществлял Карл XII, этот конфликт не отражался на ходе операций шведской армии. Однако в самое ответственное время, за несколько дней до Полтавского сражения, короля серьезно ранили в перестрелке на аванпостах, и руководство перешло к Реншёльду. Именно в этот момент генеральская склока приобрела решающее значение, став одной из главных причин обрушившейся на скандинавов катастрофы.

В первой половине битвы Левенгаупт командовал правым флангом шведского войска: Но фельдмаршал не сообщил ему общий замысел сражения. Поэтому рижскому губернатору пришлось руководить, исходя из собственного понимания обстановки. Действовал он как всегда инициативно и смело. Тем не менее предварительный план, одобренный королем, предусматривал иной вариант, отчего генерал потерял связь с центром и оказался один на один со всей русской армией. Его корпус не погиб только по счастливой случайности — вовремя прискакали королевские гонцы с приказом отойти на соединение с главными силами.

В завершающей части боя Левенгаупт, в соответствии со своей должностью, возглавил отчаянную атаку шведской пехоты на пятикратно превосходящего по численности неприятеля. Ее ход развивался по законам классической трагедии — первоначальный обнадеживающий успех, завершившийся полным крахом. Прямо на поле брани Клио расставляла точки над i. В тот день она даровала жизнь генералу. Но обрекла на незавидную роль предводителя деморализованных остатков армии, факт капитуляции которых тяжким несмываемым бременем лег на его имя.

В финале битвы у многих сложилось впечатление, что рижский губернатор искал смерти. Он лез в самое пекло, пытаясь остановить бегущих. Уговаривал, грозил, увлекал личным примером. Вокруг непрестанно падали убитые и раненые, однако Левенгаупт остался невредим и, избежав плена, благополучно выбрался из этого ада.

В конце концов, ему все-таки удалось собрать уцелевшие осколки — немногим более 6000 солдат — и отвести их к тыловому охранению, остававшемуся у Полтавы. К тому же русские неожиданно прекратили преследование, что в те минуты выглядело, как подарок небес, спасший скандинавов от окончательного избиения.

Тем не менее, крах всех надежд и планов был полным. Потери убитыми и пленными составили около 10 000 человек. В руки к противнику во главе с фельдмаршалом Реншёльдом попали принц Макс Эммануэль Вюртембергский, генерал-майоры Шлиппенбах, Штакельберг, Гамильтон, Роос, королевский премьер-министр граф Пипер. Огромной выглядела также убыль старших офицеров.

Левенгаупт после Полтавы на несколько дней фактически занял место Реншёльда рядом с Карлом XII, поскольку остался самым опытным и старшим по званию генералом. Ему король и поручил руководить отступлением своей армии из русских пределов. Растянувшаяся по степи, она на первый взгляд все еще представляла внушительную силу — свыше 20 000 человек, сопровождавших несколько тысяч повозок. На самом деле боеспособных солдат насчитывалось не более 11 000. Еще 4000 составляли раненые. Остальные же являлись обозниками, а также женщинами и детьми, следовавшими за армией в походе. Кроме того, вместе со шведами бежал и целый табор украинских казаков со своими семьями, из числа тех, что пошли за Мазепой.

Отход от Полтавы скандинавы начали вечером 8 июля, спустя всего несколько часов после битвы. Идя вдоль русла Ворсклы на юг, они на третьи сутки достигли Днепра у поселка Переволочна. Но переправиться в том месте через обе реки оказалось невозможно. Когда это выяснилось, возвращаться назад стало уже поздно. Сзади настигала русская погоня. Таким образом, шведы попали в ловушку.

Впрочем, небольшое количество лодок все-таки нашлось. Их хватило, чтобы переправить короля со свитой и 1300 солдат конвоя. Форсировал Днепр и Мазепа с 2000 казаков. Но основная масса осталась на другом берегу, перед фронтом подошедшего неприятеля.

Левенгаупта Карл тоже хотел забрать с собой. Однако генерал отказался бросить армию. Тогда король официально передал ему командование и приказал пробиваться к союзникам — в Крым, в Турцию или к полякам, оставив данный вопрос на усмотрение рижского губернатора. За свою долгую службу Левенгаупт приобрел в войсках репутацию отца-командира. Во время боя он не задумываясь посылал людей на смерть, но между сражениями как мог, заботился о солдатах, стараясь облегчить их трудную жизнь, за что они отвечали ему искренней любовью. Но у Переволочны он попал в аховую ситуацию.

Дело в том, что даже после Полтавы, во время отхода к Днепру, шведская армия еще сохраняла дисциплину. Однако с уходом короля в ее механизме словно лопнула главная пружина. Порядок рухнул, и она стремительно начала превращаться в деморализованный сброд. Конечно, сломил их не этот конкретный факт отъезда монарха. Он просто оказался последней каплей, веса которой человеческие души не сдержали. Слишком уж большой груз лег на них за минувшие месяцы.

Русская погоня была не очень многочисленна — всего 9000 солдат. Еще три дня назад Левенгаупт бы не задумываясь кинулся в бой и, скорее всего, уничтожил бы противника. Или уж, по крайней мере, прорвался из ловушки. Но 11 июля он вдруг обнаружил, что в строю почти не осталось солдат. Большая их часть, став неуправляемым стадом, металась по берегу в тщетных попытках найти способ форсировать Днепр.

И закаленный в сражениях генерал дрогнул, пожалев этих несчастных людей. Он, несомненно, не был трусом, что ранее доказывал неоднократно. У Переволочны рижский губернатор тоже мог взять оставшиеся верными присяге немногочисленные части и во главе их принять последний бой ради чести, застраховав себя тем самым от суда потомков. Но обозленные сопротивлением победители вполне могли превратили бой в бойню. Желая избежать такого сценария, Левенгаупт вступил в переговоры и, получив от Меншикова гарантии сохранения всем жизни с частью имущества, подписал условия капитуляции.

От чего их спас генерал, шведы воочию убедились тут же, на берегах Днепра и Ворсклы, где была учинена кровавая расправа над теми казаками Мазепы, которые не успели бежать. Всю степь вокруг вскоре усеяли тела людей, убитых самыми жестокими способами. Пощады не получил никто, даже женщины и дети.

На этом карьера военачальника для Левенгаупта закончилась. Король никогда не простил ему капитуляции и последние десять лет своей жизни военачальник провел в плену. Впрочем, и в таком положении он не утратил добытый в боях авторитет. Несмотря на то что во второй половине Северной войны в руки к царю попало немало знатных и высокопоставленных скандинавов, именно Левенгаупт стал главой администрации шведских военнопленных. А после смерти Карла XII королева Ульрика-Элеонора возвела бывшего рижского губернатора в ранг государственного советника и неоднократно пыталась выкупить его за крупную сумму. Однако Петр I, не желая таким образом усиливать противника, отверг эти предложения.

Между тем в неволе у полководца появилось достаточно много свободного времени для раздумий и анализа собственной жизни. Их итогом стали интересные мемуары (изданные, правда, много позже его кончины — в 1757 г.), в которых генерал достаточно критично разбирал действия шведской армии в Северной войне, а также политику и стратегию Карла XII.

Умер Левенгаупт, не дожив двух лет до заключения Ништадтского мира. Но после окончания войны его прах перевезли в Швецию и захоронили в Стокгольме.

Проигравший все, кроме чести

Ее величество История причудливо закрутила интригу Северной войны. Сначала вознесла шведов на вершину славы, а затем сбросила их с Олимпа в полтавскую пропасть, которая поглотила всю скандинавскую армию во главе с ее генералами. Чудом выкарабкаться удалось лишь Карлу XII. Но он затем на целых пять лет ушел с театров боевых действий на ниву политики и дипломатии. Подобный оборот событий, казалось бы, гарантировал верное уничтожение сухопутной мощи Стокгольма. В русле этого варианта российская историография обычно и освещает ход войны после 1709 г. На самом деле все было не столь однозначно. Традиции шведской армии, заложенные сто лет назад Густавом II Адольфом, не умерли под Переволочной и вновь напомнили о себе всего несколько месяцев спустя.

Чтобы это заметить, надо просто не забывать, что арена борьбы для шведов не ограничивалась только одним русским фронтом. Тогда легко можно увидеть, что десятой военной осенью наибольшая угроза для Стокгольма исходила от Дании, войска которой вторглись не в какие-то отдаленные заморские провинции, а непосредственно на территорию Скандинавского полуострова. И если бы Швеции не удалось быстро дать им отпор, то окончания боевых действий не пришлось бы ждать до 1721 г. Большинство нейтральных историков эту реанимацию прежде всего связывают с фельдмаршалом Стенбоком, достойно заменившим старых героев. Его фигура по значимости и масштабу в пантеоне боевой славы скандинавов возвышается и над Реншёльдом, и над Левенгауптом.

Стенбок Магнус Густафсон (1664—1717), граф, фельдмаршал с 1709 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1713 гг. Генерал-губернатор южноскандинавской провинции Сконе с 1709 г. Руководил войсками в боях против армии Северного союза, в состав которой входили и русские, в кампанию 1712—1713 гг. Капитулировал со своей армией в Тенингене (1713 г.). Умер в датском плену.

Как и все военачальники Карла XII, Стенбок происходил из высшего класса шведского общества той поры. Его родители принадлежали к знатным и богатым родам. В частности, мать будущего фельдмаршала имела обширные поместья в Лифляндии, что в годы Северной войны, несомненно, придало яркую индивидуальную окраску личного интереса патриотическим чувствам ее сына. Но до 1700 г. судьба молодого дворянина мало чем отличалась от биографий большинства его сверстников.

В детстве и юности он получил отличное, по меркам XVII в., светское образование — знал несколько европейских языков и даже умел писать достаточно серьезную музыку. Однако в качестве основного поприща для применения своих способностей выбрал карьеру военного профессионала, считавшуюся в те времена у людей его круга наиболее престижным занятием.

Так же, как и многие другие отпрыски аристократических фамилий, Стенбок предпочел начать службу за пределами Скандинавии — в армиях континентальной Европы, где было много легче найти место, соответствующее их щепетильным представлениям о чести и благородстве происхождения. Сначала он поступил на голландскую службу, а затем предложил свою шпагу императору Священной Римской империи Леопольду I.

Добившись чинов, достойных голубой крови предков, а заодно и обретя солидный боевой опыт, остепенившиеся ландскнехты, как правило, приезжали обратно домой, чем немало способствовали сохранению хорошей боеспособности шведских войск. Не отступил от этой традиции и граф Стенбок, вернувшийся к концу столетия в фамильные поместья на балтийские берега. Армия юного Карла XII, естественно, не отказалась от услуг бывалого вояки, поэтому вспыхнувшую вскоре Северную войну он встретил, командуя одним из королевских полков.

В небольших шведских вооруженных силах монарх знал всех командиров отдельных частей. А значит, каждое их достижение или ошибка удостаивались личной оценки его величества. Данное обстоятельство и собственные способности позволили будущему полководцу в первые же месяцы боевых действий выделиться из общей массы прочих офицеров и обратить на себя благосклонное внимание короля. Это не замедлило сказаться на карьере. Уже в битве под Нарвой против русских, еще в чине полковника, граф командовал всем левым флангом армии. И с задачей справился на «отлично» — сразу же после боя Карл XII произвел его в генералы.

В тот год главные шведские силы зимовала в Ливонии, расквартировавшись по селам у самой русской границы. Король под свою резиденцию облюбовал старинный замок неподалеку от Дерпта. Он прожил в нем до начала следующей кампании пять долгих месяцев, стараясь скоротать их посредством простеньких развлечений из числа тех, что доступны в местах, где цивилизованный мир фактически заканчивался. В этом медвежьем углу Стенбок сумел организовать настоящий оркестр, который исполнял его собственные произведения, пришедшиеся Карлу XII весьма по душе.

Но вкусы графа и короля оказались схожими не только в музыке. В похожем ритме, порождая у его величества не менее приятные эмоции, продолжал разыгрывать Стенбок свои этюды и на поле боя. Что, естественно, еще более ускорило продвижение графа вверх по ступеням армейской пирамиды. Но поскольку против русских войск в первую половину Северной войны действовать ему больше не довелось, то оставим этот период без подробного освещения.

Судьба спасла Стенбока и от участия в последнем, как казалось большинству современников, большом походе той войны. Это предприятие действительно завершило эпоху крупномасштабных наступлений скандинавов на континентальные государства Европы. Однако сценарий финала оказался для шведов прямо противоположным планировавшемуся триумфу. Всему миру он известен под именем Полтавской баталии. Немногие из генералов Карла XII сумели тогда уйти из России, поэтому граф наверняка вознес молитву своему ангелу-хранителю, надоумившему короля не привлекать Стенбока к походу на Москву.

Но события, произошедшие на Украине летом 1709 г., имели катастрофические последствия не только для тех войск, которые нашли там свою смерть или плен. В этой операции были задействованы главные силы скандинавов, и их гибель немедленно отразилась на остальных частях шведской армии, разбросанных по всему периметру побережья Балтийского моря.

Временно притихшие соседи опасались нападать на эти малочисленные контингента лишь потому, что понимали—в любой момент Карл XII со своими лучшими полками может вернуться и наказать. Но когда угроза неотвратимого возмездия перестала существовать, все враги вновь зашевелились. Первыми открыли боевые действия датчане. Они форсировали узкий пролив, отделяющий их территорию от Скандинавского полуострова, и высадились в провинции Сконе. Именно ее генерал-губернатором являлся в тот момент Магнус Стенбок.

В подобные критические мгновения обычно и выясняется степень таланта полководца. Лишь немногим удается взлететь на «орбиту Марса» и засиять там новой — пусть и не суперослепительной, однако все же заметной, хотя бы для современников — звездой. Большинство претендентов на подобный статус срываются и падают в серую массу безвестных посредственностей. Но граф сдал экзамен на пропуск в «небожители». Уже к весне 1710 г. он сумел сколотить вполне боеспособную 20-тысячную армию. И несмотря на то что более половины ее составляли необстрелянные рекруты, начал контрнаступление, завершившееся полным триумфом. Остатки разгромленного датского десанта спешно эвакуировались обратно.

Таким образом, стратегические последствия Полтавы и Переволочны удалось локализовать, сведя их к чувствительной, однако не смертельной для страны потере крепостей на восточном побережье Балтики. Но зато была отодвинута немедленная угроза метрополии. Стокгольм получил необходимую ему как воздух передышку и шанс материализовать ее в новые военные усилия.

Тем более что вскоре у наиболее мощного противника шведов — царя Петра — осложнились отношения с Турцией. Подобный оборот событий открывал реальную перспективу военного союза с султаном — возможность кардинально изменить ход войны, поставив русскую армию между двух жерновов. Но дипломатическая подготовка этого предприятия оказалась не на высоте. Скоординировать собственные усилия в единый план действий Стамбул и Стокгольм не смогли.

К созданию реального альянса потенциальные союзники ближе всего подошли глубокой осенью 1712 г., когда Османская империя в очередной раз объявила войну России. В те дни авторитет фельдмаршала Стенбока среди соотечественников достиг своего пика. Благодаря врожденному обаянию и способности воодушевлять людей, он получил деньги и корабли на организацию экспедиционных сил, уговорив раскошелиться даже прижимистое шведское купечество. А затем без промедления бросил новые полки через Балтику — в Померанию с задачей пробиться на просторы Польши и, взаимодействуя там с турками, разгромить войска Северного союза.

Операцию возглавил сам Стенбок. В начале ноября он прорвал блокаду Штральзунда. Заставил отступить саксонцев и датчан к Мекленбургу. Потом вынудил их прекратить осаду Висмара. Однако развернуться в сторону Польши ему не позволил датский флот, разгромивший шведскую эскадру, которая везла фельдмаршалу припасы и пополнение. Это событие стало решающим моментом второго периода войны. Больше никакой помощи Стокгольм послать не мог. А без нее сил для большого похода на восток явно не хватало. Поэтому план совместных с турками действий вновь рухнул.

Эта попытка оказалась последней стратегической операцией шведов на континенте. После ее провала Стенбоку пришлось ограничить свои замыслы разработкой тактического наступления в западной Померании. В декабре 1712 г. он двинулся вдоль Балтийского побережья в направлении южной границы Дании и вскоре около города Гадебуша столкнулся в генеральном сражении с главными силами короля Фредерика IV.

Бой завершился полной победой фельдмаршала. В плен даже едва не попался вражеский монарх. Но на подмогу к датчанам уже подходили свежие саксонско-русские полки. Сам Петр I поспешил приехать на театр боевых действий, чтобы лично координировать операции войск Северного союза. Вскоре там сосредоточились главные силы трех держав. В конце концов, в марте 1713 г. им удалось оттеснить шведов к берегам Северного моря, где солдаты Стенбока заняли укрепленные позиции у Тенингена. Превосходящая скандинавов по численности в несколько раз объединенная русско-саксонско-датская армия блокировала крепость и приступила к ее планомерной осаде.

Оборонялись шведы в течение двух месяцев. В городе не хватало продовольствия, пресной воды и других припасов. Вспыхнувшая эпидемия унесла почти четверть гарнизона. Датский флот контролировал прибрежные воды, не позволяя неприятельским кораблям эвакуировать в метрополию хотя бы часть боеспособных подразделений. Когда все возможности к сопротивлению были исчерпаны, Стенбок вступил в переговоры и 15 мая 1713 г. подписал капитуляцию.

Таким образом, в датском плену оказались последние реальные козыри Стокгольма, еще позволявшие испытывать некоторую надежду на перелом в ходе войны — самые лучшие на то время войска скандинавов, собранные в экспедиционную армию, и наиболее талантливый фельдмаршал, возглавлявший ее. Сами шведы, кстати, считают, что он был способнее и Реншёльда и Левенгаупта, но высоких постов достиг уже тогда, когда ситуация, в отличие от начала войны, предоставляла несравнимо меньше шансов для побед и славы.

Кстати, неординарная натура Стенбока заявила о себе даже в плену. Датчане держали его в копенгагенской цитадели под крепкой охраной, но несмотря на это, фельдмаршал при первой возможности попытался бежать. Однако удача к тому времени, видимо, уже совсем отвернулась от графа, и его последняя военная операция закончилась столь же плачевно, как и предыдущая. После чего он до самого конца жизни подвергался крайне жестокому обращению.

Словно подтверждая поговорку о том, что боги забирают к себе раньше других тех, кого любят и награждают талантами, Стенбок ушел в мир иной самым первым и самым младшим из тройки лучших и наиболее известных военачальников Карла XII, на пятьдесят третьем году жизни, проведя в плену около четырех лет.

III. НЕ ОПРАВДАВШИЕ ДОВЕРИЯ

Здесь нужен был «ас»…

Проходя сквозь череду военных лет, насыщенных походами и сражениями, вооруженные силы любой страны стремятся отторгнуть лишних людей или плац-парадные порядки (которыми они обычно обрастают в мирные годы) и вместе с тем пытаются синтезировать то лучшее, что попало в зону их притяжения. Правда, итоги этого процесса у всех получаются различными. Причин такого непостоянства имеется великое множество. Поэтому детально анализировать их мы здесь не будем. Заметим лишь, что упомянутый синтез самым непосредственным образом отражается на судьбах полководцев, превращаясь в настоящий естественный отбор.

В случае, если сценарием очередного витка военной истории управлял особенно способный и удачливый режиссер, то под сенью знамен его армии собиралась блестящая плеяда маршалов. Примерами тому могут служить эпохи Людовика XIV и Наполеона. Но величина реальных ресурсов и даже гипотетических возможностей Швеции времен Карла XII, конечно же, никогда не шла ни в какое сравнение с Францией любого века. А потому король скандинавов мог только мечтать о подобной славной когорте.

Элитный клуб его военачальников был невелик, вобрав в себя за годы Северной войны только трех человек — Реншёльда, Левенгаупта и Стенбока. Но и они по большому счету до звезд европейской величины явно недотягивали. Время — самый беспристрастный арбитр, и прошедшие столетия расставили фигуры по своим местам. В этом смысле весьма показателен тот факт, что в современной интеллектуальной среде трудно найти человека не слышавшего, например, о Мюрате, а вопрос о Стенбоке может поставить в тупик даже специалистов-историков уровня школьного учителя.

Тем не менее, шведская армия сумела продержаться в борьбе с огромной, по сравнению с ее силами, коалицией свыше двадцати лет. Причем в первую половину войны победа скандинавов вообще представлялась более вероятным исходом, чем конечный успех их противников. Объяснить это лишь относительной слабостью или отсталостью членов Северного союза нельзя. Без достаточно высокого среднего уровня профессионализма вооруженные силы Карла XII оказались бы очень быстро раздавленными колоссальным численным превосходством неприятелей. Поэтому в рассказе о шведских военачальниках не обойтись без хотя бы краткого обзора генералитета, так сказать, второго плана.

От этих людей, порой даже в большей степени, чем от высшего командования, зависела боевая подготовка солдат и офицеров, а также ход мелких стычек, из которых и складывались крупные операции. В России самым известным командиром противника такого масштаба, без сомнения, стал генерал Шлиппенбах.

Шлиппенбах Вольмар Антон фон (1658—1739), барон, генерал-майор с 1701 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1709 гг. Командовал шведскими силами в Лифляндии и Эстляндии в 1701—1703 гг. Эстляндский вице-губернатор с 1704 г. Руководил шведами в сражениях с русскими войсками при Эрестфере (1702 г.) и Гуммельсгофе (1702 г.). Попал в плен под Полтавой. В 1713 г. вступил в русскую армию, где дослужился до чина генерал-лейтенанта.

Любопытно, что Шлиппенбах в российском варианте историографии Северной войны, наряду с Карлом XII и Левенгауптом, по сей день входит в тройку самых знаменитых неприятельских фигур. Даже в 8-томной Советской военной энциклопедии, изданной в 1976—1980 гг. (где практически отсутствует информация о фельдмаршалах Реншёльде и Стенбоке), он удостоился отдельной статьи.

Объясняется этот казус, конечно же, не какими-либо феноменальными, но почему-то не признанными в других странах талантами генерала. В этом плане Шлиппенбах, как раз ничем особенным на фоне сослуживцев не выделялся. Просто именно над его полками русской армии удалось одержать первые свои скромные победы. Столь приятные события, естественно, упоминаются в любой отечественной книге, затрагивающей тему Северной войны. Отсюда и поразительная известность врага, имевшего относительно малый чин, и отсутствие крупных успехов на ратном поприще[102].

Происходил Шлиппенбах из знатного рода лифляндских дворян. После перехода Прибалтики под власть Стокгольма они в большинстве своем верой и правдой служили шведской короне. В данной связи, кстати, достоин упоминания и старший брат будущего эстляндского вице-губернатора (Шлиппенбах Густав Вильгельм фон), который в чине подполковника занимал должность коменданта крепости Нотеборг, запиравшей дорогу из Ладожского озера в реку Неву. В 1702 г. он доблестно оборонял ее до последней возможности, нанеся при этом русской армии просто фантастические потери — втрое превышавшие численность его собственного гарнизона.

Однако Вольмар Антон в движении по карьерной лестнице оказался удачливее родственника. К началу Северной войны он уже имел звание полковника королевской армии и командовал одним из драгунских полков, расквартированным на его родине — в Лифляндии. Правда, здесь необходимо вспомнить, что шведские войска были очень неравнозначны по составу. Элитные полки формировались из природных шведов, а второсортные — из наемников и жителей завоеванных провинций — немцев, финнов, эстляндцев, лифляндцев. Именно из последних и состоял кадровый костяк подразделения, доверенного Шлиппенбаху.

Во главе его он участвовал в битве под Нарвой, где маленькая армия Карла XII разгромила большое, но, по сути, еще отсталое старомосковское войско Петра I. После сражения шведы расположились на зимние квартиры неподалеку от западного побережья Чудского озера, и король приказал готовиться к ответному вторжению в пределы русского государства. Много лет спустя Шлиппенбах вспоминал, что в ту зиму на аудиенции у монарха видел карту с нанесенным на нее подробным планом похода на Москву, однако Карла отговорили генералы. Мол, какая слава бить московитские орды, да и поживиться в нищей России нечем. Поэтому с началом лета было приказано развернуться на запад и двигаться к Курляндии.

Но пока войска зимовали, скандинавы решили провести несколько отвлекающих рейдов по русской территории. В один из таких набегов отправили и Шлиппенбаха. Во главе нескольких сотен драгун он вторгся в псковские земли, разграбил и сжег десяток деревень, а затем осадил Печерский монастырь. Но вскоре выяснилось, что монахи вместе с заблаговременно введенным туда гарнизоном намерены всерьез защищать обитель (стены и валы которой по приказу царя недавно обновили). Без артиллерии штурмовать эти укрепления было невозможно, и полковнику пришлось уводить драгун обратно, удовлетворившись убогой добычей, собранной по крестьянским избам.

В конце весны, готовясь к походу в Европу, Карл XII оставил в Эстляндии и Лифляндии для охраны границы с Россией несколько третьеразрядных полков, набранных из местных жителей, которые вместе с гарнизонами ливонских крепостей составили юго-восточную группировку численностью 6—8 тысяч солдат. Командование ею неожиданно для многих было поручено малоизвестному до тех пор в Стокгольме полковнику Шлиппенбаху.

То, что данное решение юного монарха стало его первой серьезной ошибкой, выяснилось позднее. А в 1701 г. Карл, видимо, предельно низко оценивал боеспособность войск Петра I и не особенно задумывался над проблемой обороны Прибалтики. Иначе трудно объяснить, почему у него не нашлось хотя бы одного генерала для этого направления.

Нельзя сказать, что Шлиппенбах оказался уж очень плохим профессионалом. Уровень его квалификации вполне удовлетворял критериям западных армий, предъявляемых к обычным командирам полков. Но для руководства группировкой, размещенной на большой территории, да еще при крайнем дефиците сил, ему явно не хватало знаний. А врожденными способностями, которые могли компенсировать недостаток опыта, природа полковника не наделила.

Вместо того чтобы держать войска в мобильном кулаке, он рассредоточил их по всем укреплениям Ливонии. Конечно, города тоже требовали защиты, но русские в ту пору еще не умели быстро брать крепости. И в случае нападения на какую-нибудь из них, даже малый гарнизон был способен выдержать осаду, пока маневренный корпус не пришел бы ему на помощь. Эта группировка за счет своего преимущества в организации и мобильности вполне могла лишить еще рыхлого и медлительного врага его главного и единственного козыря — численного превосходства.

Правда, первые полгода Шлиппенбах справлялся с задачей, отбивая еще робкие нападения русских. В начале осени 1701 г. несколько сотен его солдат даже одержали победу в сражении у мызы Рыуге, которую пытался атаковать 4-тысячный отряд царских войск. Это дело король отметил указом, присвоив лифляндцу звание генерал-майора.

Однако на сем успехи барона исчерпались. Петр I, увидев, что Карл XII ушел достаточно далеко от Ливонии, сразу же оценил, какой шанс для перехвата инициативы у него появился. И погнал к Прибалтике войска, сосредоточив там к концу осени 42 000 человек. Тем не менее, по европейским понятиям они еще мало походили на армию. В лучшем случае являлись слабо обученным ополчением — простой вооруженной толпой, которая впечатляла разве лишь количественно.

Весь опыт столкновений Запада и Востока свидетельствует, что при умелом руководстве 6—8-тысячный корпус, который мог собрать Шлиппенбах, на 2-й или 3-й год Северной войны еще имел возможность «обломать» противника и тем окончательно психологически добить его. Другого разгрома, аналогичного Нарве, не уверенные в себе и привыкшие к поражениям от европейцев русские, скорее всего, просто не выдержали бы — опустили руки и запросили мира, как это уже не один раз бывало прежде.

Окажись на месте барона, например, Левенгаупт или Стенбок, подобный ход событий был бы весьма вероятен. Однако, как уже говорилось выше, Шлиппенбах раскидал солдат по всей Прибалтике, и когда русские начали крупномасштабные вторжения в Лифляндию, сумел противопоставить им только часть находившихся в его распоряжении сил. Главным образом по этой причине он и проиграл Шереметеву в течение 1702 г. оба сражения — у Эрестфере и при Гуммельсгофе.

А после поражений и понесенных в ходе их потерь Шлиппенбах окончательно растерялся и спрятал оставшиеся у него войска за стенами основных крепостей Ливонии. Оставив, таким образом, всю сельскую местность Прибалтики на разграбление русским. Шереметев не преминул воспользоваться подарком и уже осенью 1702 г. опустошил Лифляндию. В следующем году ее судьбу разделила и Эстляндия.

Только после этого Карл XII осознал свой промах и отправил командовать юго-восточным направлением генерала Левенгаупта, понизив Шлиппенбаха до символического поста вице-губернатора Эстляндии, от которой к тому моменту фактически остался лишь один Ревель. Но потерянного времени-то не вернешь! Первые небольшие победы русских, конечно, не шли ни в какое сравнение с Нарвским разгромом. Однако для армии Петра I они сыграли бесценную роль морального катализатора, вдохновив на дальнейшую борьбу.

К тому же воспрянувший духом царь за эти годы преуспел с проведением военной реформы и обстрелял множество полков. Его новое войско начало превращаться в настоящую армию, для победы над которой требовалось уже значительно большее количество солдат, чем прежде. Поэтому вполне реальный шанс быстро ликвидировать восточный фронт от скандинавов ускользнул.

Дальнейшая карьера Шлиппенбаха в вооруженных силах Карла XII откровенно скучна и потому малоинтересна. По большому счету данное обстоятельство справедливо. Фортуна не любит тех, кто не может озарить свою жизнь вспышкой «звездного часа». В последующие кампании барон служил под началом Левенгаупта. До 1708 г. все так же без особых успехов воевал в Прибалтике, участвуя в различных мелких операциях. А с началом «Русского» похода Карла XII сопровождал злополучный обоз рижского губернатора. Уцелел в несчастном для шведов бою у Лесной. И, прибыв к королевской армии, затерялся среди прочих генералов его величества.

В Полтавском сражении фельдмаршал Реншёльд доверил под командование Шлиппенбаху отряд численностью всего лишь в полсотни (!) кавалеристов. Он выполнял обязанности разведывательного авангарда во время выдвижения шведской армии на исходные позиции, однако обнаружил себя раньше намеченного срока, чем серьезно осложнил королевским войскам дебют битвы.

Поскольку Шлиппенбах, как и большинство скандинавских генералов, не знал общего замысла операции, то во время боя и неразберихи у сторожевых русских редутов его отряд потерял свое место в строю армии. А затем и вообще отстал от главных сил. Пытаясь их отыскать, он какое-то время метался по лесу, пока не натолкнулся на крупное подразделение русских. В короткой стычке часть шведов перебили. Остальные во главе с генералом сдались.

В российском плену путь Шлиппенбаха разошелся с дорогой большинства генералов Карла XII. Так как он был не природным скандинавом, алифляндцем, то Петр I, после того как официально объявил о включении Прибалтики в состав России, даровал барону свободу. Произошло это в 1713 г., после чего бывший вице-губернатор Эстляндии поступил на царскую службу и со шпагой в руках принял участие в боевых действиях против своих недавних товарищей по оружию.

В частности, в 1714 г. он, командуя Рязанским пехотным полком, погруженным на галеры Петра I в качестве десанта, прорывался у Гангута мимо шведских кораблей эскадры Ватранга. В последний период Северной войны Шлиппенбах занимался организационными вопросами русской армии — сначала стал членом Военной коллегии, а в 1718 г. был введен в состав Верховного суда. Но сколько-нибудь заметной памяти о себе в виде достойных подражания деяний на этой стезе опять-таки не оставил.

А ведь был шанс попасть в учебники…

В первый период боевых действий, когда основные силы Карла XII находились в Польше и Саксонии, русский театр для шведской армии делился на два самостоятельных участка. Юго-восточный — Лифляндию и Эстляндию. А также северо-восточный — Ингрию и Финляндию. Обе эти большие по европейским меркам территории фактически изолировались друг от друга Финским заливом и Чудским озером, поскольку сообщались между собой только по принадлежавшей шведам узкой полосе побережья вышеуказанных водоемов. Поэтому для их обороны скандинавам приходилось держать два отдельных, как их тогда именовали, обсервационных корпуса.

Командовать юго-восточным направлением король оставил полковника Шлиппенбаха. А на северо-востоке задача по королевскому разумению, видимо, представлялась в чем-то сложней, поскольку там руководить защитой района поручалось более опытному военачальнику — генералу Кронхьёрду.

Кронхьёрд Абрахам (1635—1703), барон, генерал-майор с 1700 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1703 гг., командуя отдельной группировкой, оставленной Карлом XII оборонять провинцию Ингрия. Предводительствовал шведскими войсками в боях с русской армией у реки Ижоры (1702 г.) и у реки Сестры (1703 г.).

Как и все остальные генералы Карла XII, Кронхьёрд был профессиональным солдатом. Родился он в Лифляндии в богатой и знатной семье, а на военную службу поступил в 14 лет — в часть, которой командовал его отец. К концу XVII в. барон хотел завершить свою карьеру и уйти в отставку. Но с началом Северной войны вновь встал под знамена королевской армии.

Карл XII не только лично знал Кронхьёрда, но и испытывал к нему расположение — считал лифляндца опытным военачальником, способным решать серьезные самостоятельные задачи. Поэтому, когда пришло известие, что московский царь присоединился к неприятельской коалиции и тем самым открыл новый отдельный театр боевых действий, король сразу же принял решение назначить барона командующим северо-западным направлением восточного фронта.

Эта территория, прилегающая к Финскому заливу и Ладожскому озеру, в прежние войны чаще всего подвергалась нападениям новгородских, а затем и московских войск. Из-за чего традиционно рассматривалась в Стокгольме как наиболее ответственный участок шведско-русской границы. На сей раз царь снова намеревался двинуть полки знакомой дорогой. Однако по просьбе союзника — саксонского курфюрста Августа перенес направление главного удара в Ливонию.

После впечатляющей победы под Нарвой, Карл XII посчитал, что русская военная мощь на ближайшие годы подорвана и увел свои главные силы с восточного театра на западный. Но царская армия, вопреки ожиданиям, быстро оправилась от разгрома и со второй половины 1701 г. снова активизировалась. Впрочем, ареной приложения ее усилий сначала по-прежнему оставалась только Ливония. Поэтому участие в боевых действиях для корпуса Кронхьёрда довольно долго сводилось лишь к мелким пограничным стычкам с разведывательными отрядами противника.

В любую войну почти у каждого генерала бывают ситуации, которые как лакмусовой бумажкой выявляют степень его полководческих дарований. В столь важный отрезок времени для лифляндца превратились месяцы с осени 1701 г. по лето 1702 г., когда барон мог попытаться помочь изнемогавшей в неравной борьбе группировке Шлиппенбаха, ударив в тыл русским — на Псков или Новгород. Конечно, такая операция с точки зрения абстрактной военной науки являлась чистейшей воды авантюрой, поскольку войск у него под руками находилось не больше, чем у несчастного соседа. Однако в реальности эта атака не выходила за пределы обычного риска, который всегда присутствует на войне.

Именно за счет подобных действий европейцы малым числом солдат часто громили огромные полчища восточных владык. А армия Петра I еще мало чем отличалась от обыкновенной азиатской орды и не умела быстро реагировать на неожиданные изменения ситуации. Но, видимо, недаром более проницательные современники, чем юный шведский король, характеризовали лифляндца как «храброго солдата, но осторожного генерала». Кронхьёрд не рискнул и тем самым обрек себя на поражение.

Вообще внезапность и творческая нестандартная агрессивность были единственными шансами шведов в борьбе с Москвой, что весьма убедительно доказал Карл XII под Нарвой. А пассивная оборона неизменно приводила к гибели. Огромные массы царского войска, если им отдавалась инициатива, в конце концов сминали небольшие отряды скандинавов. Первыми в этом убедились оба обсервационных корпуса на русских границах.

Шлиппенбах сумел продержаться только до середины лета 1702 г., после чего возможность координированного взаимодействия группировок была окончательно утрачена. И настала очередь Кронхьёрда. По приказу Петра I значительная часть армии Шереметева отправилась из Ливонии к южному берегу Ладожского озера, а осенью туда прибыл и сам царь с гвардией, начав энергичную подготовку к вторжению в Ингрию.

Авангард русских войск активизировался несколькими неделями раньше. Отдельный корпус Петра Апраксина провел разведку боем, совершив рейд по направлению от озера к заливу. Этот выпад Кронхьёрд отбил довольно легко, преградив противнику дорогу на берегах реки Ижоры.

После сражения Апраксин отошел обратно к границе, но вскоре к нему присоединились главные силы Петра, образовав 35-тысячную армию, которая вновь перешла в наступление, двинувшись к крепости Нотеборг, служившей главной опорой шведской обороны в Ингрии.

Кронхьёрд, также как и его южный сосед, имел в распоряжении всего несколько тысяч солдат регулярной армии и небольшое количество добровольцев-ополченцев. Однако, в отличие от Шлиппенбаха, он не стал распылять их по гарнизонам или бросать по частям в бой. Барон надеялся, что до зимы крепость сумеет удержаться. А затем морозы заставят русских убраться восвояси. К весне же, возможно, прибудут подкрепления от короля и обстановка изменится.

Эти расчеты могли оправдаться, если бы на театре боевых действий не присутствовал Петр I. Предприимчивый характер царя, столь отличающийся от ментальности большинства его подданных, сыграл решающую роль. С удивительной энергией он организовал осаду и несмотря на огромные жертвы, овладел Нотеборгом, создав плацдарм для дальнейшего наступления.

Оно возобновилось весной, когда настал черед капитулировать следующему бастиону шведской обороны — городку Ниеншанц. Кронхьёрд в течение зимы подкреплений так и не получил. И предпочел отступить по Карельскому перешейку к северу, где занял рубеж на реке Сестре. Оттуда он обозначил попытку помешать возведению русской новостройки в устье Невы. Однако в середине лета 1703 г. сам царь во главе своих отборных полков оттеснил солдат барона к Выборгу.

На этом карьера военачальника для лифляндца закончилась. Его формально-правильная тактика и настойчивое желание полностью исключить риск при планировании операций начали раздражать короля. Но до официальной отставки дело не дошло. В конце 1703 г. генерала вызвали в Гельсингфорс. И там он неожиданно скоропостижно умер. После чего шведам пришлось срочно подыскивать нового командующего для северного фланга восточного фронта. Им стал генерал-лейтенант Майдель.

Майдель Георг Юхан (1648—1709), генерал-лейтенант. Участвовал в Северной войне. В 1704—1707 гг. командовал шведской группировкой, находившейся в юго-восточной Финляндии. В кампаниях 1704, 1705, 1706 гг., пытаясь взаимодействовать с флотом, безуспешно наступал на Петербург. С 1707 г. в отставке.

Кроме нескольких мимолетных упоминаний, какая-либо информация об этом человеке в отечественной историографии практически отсутствует. Такое пренебрежение к личности противника косвенным образом характеризует и ту степень опасности, которая исходила от него в ходе боевых действий, а значит, позволяет судить об уровне полководческих талантов генерала.

Здесь еще раз повторим, что речь идет не о профессиональной непригодности. В целом офицерский корпус и генералитет Карла XII состояли из квалифицированных специалистов. Но для того чтобы решить все задачи, которые ставила перед ними Северная война, требовались не только знания, а «искра божья» — способности, получаемые в дар от природы при рождении.

Судя по ходу событий, подобных задатков Майделю досталось не много. Хотя поиск выхода из сложившейся к тому времени отчаянной ситуации он повел в правильном направлении, начав первым делом налаживать взаимодействие с Шлиппенбахом. Но Эстляндия с Финляндией уже не имели сухопутного сообщения, а шведская эскадра, присланная Стокгольмом в Финский залив, была слишком мала, чтобы создать полноценную коммуникацию и предоставить возможность наземным группировкам быстро оказывать помощь друг другу. И, самое главное, генерал все-таки не нашел каких-либо оригинальных и неожиданных ходов, подготавливая свои наступления на Петербург.

В 1704 г. он пробился к месту слияния Невы и Охты, однако взаимодействия с моряками организовать не сумел. Оставшись без поддержки с приморского фланга, Майдель не рискнул бросить свои немноголюдные подразделения на штурм хорошо укрепленных русских позиций в невском устье и отошел обратно к Выборгу.

На следующий год генерал предпринял еще одну попытку комбинированным ударом с моря и суши овладеть Петербургом. Он получил кое-какие пополнения и возможность сотрудничать с более сильной эскадрой. Но Петр I уже успел хорошо укрепить дельту Невы со стороны залива. Да и сами шведские моряки не проявили особой изобретательности при планировании атак. Поэтому все их наскоки неприятель отразил. И Майделю опять пришлось рассчитывать только на свои сухопутные силы. А это означало, что подавляющее количественное превосходство оставалось за противником.

К тому же организация наступления хотя и соответствовала канонам тактики тех лет, но вновь выглядела бесхитростно и прямолинейно. Как и в минувший год, шведы пробились к самому Петербургу. Даже форсировали Большую Невку и заняли Каменный остров. Но штурмовать сильные укрепления других островов невской дельты не рискнули. А выходить в чистое поле для сражения русские не пожелали.

Тогда Майдель решил поискать счастья у Шлиссельбурга, но и там неприятеля врасплох не застал. Для долгих осад он не имел ни сил, ни времени и в конечном итоге, так и не добившись решительного успеха, принужден был отвести солдат назад в Финляндию.

В 1706 г. выборгская группировка подкреплений не получила, поэтому замыслы серьезного наступления на Петербург пришлось отложить и ограничиться отвлекающим рейдом. Начался он в июле. Скандинавам опять удалось выйти к Неве и даже форсировать ее в среднем течении. Разорив южный берег реки до самого залива, Майдель к концу августа спокойно вернулся обратно. Однако большого вреда противнику его экспедиция не нанесла. Русские все еще опасались ввязываться в серьезные полевые сражения, предпочитая отсиживаться за крепостными стенами.

Этой кампанией самостоятельное командование на столь большом театре боевых действий для Майделя закончилось. Отсутствие успехов в любой армии мира чревато отставкой, тем более что Карл XII наконец-то расправился со всеми противниками на западном фронте и приступил к планированию похода на Москву. Из Финляндии королевскую армию должен был поддержать отдельный усиленный корпус, руководство над которым скандинавский монарх решил вручить генералу Любеккеру.

Любеккер Георг (1650—1718), барон, генерал-лейтенант с 1710 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1713 гг. Командовал шведской группировкой в юго-восточной Финляндии в 1707—1710 и 1712—1713 гг. Руководил наступлением на Ингрию в 1708 г. и обороной северного побережья Финского залива в 1712—1713 гг.

Любеккер был классический командир-служака. Он относился к тем офицерам, кто делал свою карьеру на поле боя, а не на дворцовом паркете. Впрочем, кабинетных вояк в армии Карла XII насчитывалось не много, поскольку сам король после достижения совершеннолетия все время находился при войсках в походах и сражениях. К Любеккеру он благоволил, и когда настала пора готовить вторжение в Россию, именно его выбрал на должность командующего самым северным участком предстоящего театра боевых действий.

Из Финляндии предполагалось нанести вспомогательный удар по Ингрии и районам, прилегающим к Новгороду и Пскову. Зная, как царь дорожит этими территориями, а также строящимся на Балтике флотом, король рассчитывал такого рода демонстрацией отвлечь к Петербургу с главного московского направления крупные соединения русской армии и попутно нанести неприятелю максимально возможный ущерб.

К 1708 г. финляндская группировка шведов наконец-то получила ощутимые подкрепления. Численность ее солдат превысила 12 000 человек. По масштабам Северной войны это была солидная сила, способная при условии наличия соответствующих технических средств и разумном использовании добиться значительных результатов. К сожалению для шведов, на этот раз им не хватило именно средств.

Легче всего решить вышеупомянутую задачу можно было путем возвращения крепостей, потерянных несколькими годами ранее. Однако для этого требовалось большое количество крупнокалиберной артиллерии, не говоря уж о прочем снаряжении и о времени, необходимом для правильных осад. Всем вышеперечисленным Любеккер не обладал. Поэтому его приоритетные цели в свете требований военной науки XVIII в. смещались с основных армейских и морских баз на центры кораблестроения Петра I. Верфи, кроме петербургской, имели не столь сильные фортификационные сооружения, как крепости. А значит, представляли собой более легкую, но столь же ценную добычу.

Однако русские кораблестроительные предприятия располагались на огромной площади от Онежского до Чудского озер. Для создания им реальной угрозы представлялось необходимым организовать несколько озерных и речных флотилий, способных быстро перекидывать войска из одного удаленного места в другое. Но в реальности Любеккеру послали эскадру морских кораблей для действий в Финском заливе. Проникнуть в водоемы Ингрии она не могла. Да и вообще воевать на реках и озерах удобней гребными судами. Однако для их постройки генерал не имел средств. Перенапряженная экономика Швеции стремилась избежать расходов при обеспечении вспомогательных операций. В результате пришлось планировать обыкновенный рейд с целью разорения территории противника.

В принципе это нормальная цепочка рассуждений полководца европейской школы, где владения государств сравнительно невелики, а сами страны существуют лишь за счет рационально отлаженного сложного хозяйства. Угроза опустошения для них подобна смертоносному дамоклову мечу, и задача обороны своих земель всегда являлась основной для любой западной армии. Но российская жизнь и логика мышления основываются на совершенно иных иррациональных принципах, что неоднократно ставило в тупик не только Любеккера, но и других, несравнимо более талантливых и знаменитых персонажей мировой истории. Нечто подобное случилось и на сей раз.

В ожидании шведского вторжения Петр I приказал превратить в выжженную пустыню все приграничные провинции. В их число, естественно, попала и Ингрия. Царский указ исполнили очень добросовестно, угнав на восток почти всех жителей и уничтожив все, что невозможно было увезти.

Таким образом, цель рейда Любеккера была воплощена в жизнь самим неприятелем, и чтобы выполнить задачу, поставленную королем, ему требовалось придумать что-то новое и оригинальное. Однако любой более дерзкий замысел подразумевал и большие размеры операции. Следовательно, повышались степень сложности и риск неудачи. Подобную ответственность генерал на себя брать не стал, предпочтя следовать уже утвержденному плану.

В середине августа 1708 г. поход начался. Солдаты Любеккера практически без сопротивления продвинулись до самой Невы, и после сражения с крупным российским отрядом легко форсировали эту широкую реку в ее среднем течении. После чего принялись обследовать территорию от Ладожского озера до Эстляндии в поисках спрятанного вражеского добра.

Русские войска заперлись в достаточно серьезных крепостях, куда заблаговременно свезли большое количество разнообразных припасов, позволявших выдержать долговременные осады. Как обычно, в ту войну царские полки по многолюдству в несколько раз превышали шведские — одних лишь солдат регулярной армии насчитывалось около 30 000 человек. Однако командовавший ими генерал-адмирал Федор Апраксин, помня прежний горький опыт, полевого сражения все-таки опасался, больше надеясь взять скандинавов измором и голодом.

Но Любеккер, несмотря на лишения, упорно не желал возвращаться обратно, до последней возможности курсировал между крепостями, гонялся за мелкими частями противника, следившими за его подразделениями, и честно стремился выполнить королевский приказ — отвлечь на себя побольше русских войск с главного театра. Тем не менее, финал кампании определила военная хитрость, наглядно продемонстрировавшая, какую роль способна сыграть даже незамысловатая инициатива.

Зная о главной цели шведов, адмирал Крюйс заготовил ложное письмо к одному из командиров своих разведотрядов с извещением, что получил крупные подкрепления и ведет к нему большую армию, которой по силам вступить в открытый бой. Пакет, естественно, вскоре оказался в руках у Любеккера, и он поверил в то, чего сам так страстно желал. Задача рейда после этого могла считаться выполненной, и генерал отвел корпус к Финскому заливу. В районе Копорья он посадил солдат на подошедшую эскадру, переправившую их обратно к Выборгу.

Конечно то, что военачальника обманули при помощи столь простой уловки, не делает ему чести. Впрочем, к тому времени и королевская армия на Украине попала в трудное положение, а вскоре и вообще перестала существовать. Престиж русских войск после Полтавы резко возрос. Поэтому, когда спустя четыре года в августе — сентябре 1712-го уже Федор Апраксин во главе 20-тысячной армии начал наступление на Финляндию, перспективы Любеккера, располагавшего всего 7500 солдат, выглядели очень печально.

Однако на сей раз, шведскому генералу удалось взять реванш. Он занял позицию вдоль реки Ярвикоски, впадавшей с севера в Финский залив, и Апраксин, не найдя способа прорвать эту оборону, вынужден был вернуться обратно. Русским пришлось отложить свои наступательные планы до весны.

На следующий год ситуация кардинально изменилась. Петр I собрал на театре боевых действий в несколько раз больше войск, подготовил для взаимодействия с ними крупный флот и сам возглавил операцию. В течение лета русские десанты захватили все северное побережье Финского залива, отодвинув шведов в глубину территории страны Суоми. Учитывая громадное неравенство сил, ход кампании выглядел вполне логично. Но даже после закономерных поражений для успокоения общественно мнения требуются «козлы отпущения». Так произошло и осенью 1713 г.

Любеккера за независимый солдатский характер всегда недолюбливали в Стокгольме. Зная это, недоброжелатели часто писали на него в столицу по разным поводам доносы. Тем не менее замещавший застрявшего в Турции Карла XII Совет долго не решался сместить генерала, поскольку он был назначен на должность командующего самим монархом. Однако когда стало ясно, что скоро будет потеряна последняя провинция на восточном берегу Балтики, общее настроение, по свидетельству современников, вылилось в слова: «Давайте решать, от чего нам лучше избавиться: от Любеккера или от Финляндии».

Генерала отозвали в метрополию, где его вскоре арестовали и обвинили во всевозможных грехах. За свои неудачи он был приговорен судом к смерти. К счастью, вернувшийся наконец из Турции король отменил это суровое наказание и помиловал своего полководца. Но в войне он больше не участвовал и вскоре умер. А на должности командующего шведскими войсками в Финляндии Любеккера сменил генерал-майор Армфельт.

Армфельт Карл Густав (1666—1736), барон. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1721 гг. В момент ее окончания имел звание генерал-лейтенант. С 1713 по 1721 гг. командовал шведскими войсками в Финляндии, а после ее потери—в северной Швеции. Руководил обороной этих провинций от наступающих русских войск. Командовал скандинавами в крупных сражениях с армией Петра I при Пялкяне (1713 г.) и у Лаппола (1714 г.).

Как и большинство генералов Карла XII, этот человек являлся профессиональным солдатом, со шпагой в руке добывавшим награды и звания. Был он уроженцем Финляндии, а так как дворянство страны Суоми по своим жизненным принципам мало чем отличалось от шведских аристократов, то и дорога, пройденная им, не особенно разнилась с типичными судьбами шведских военачальников.

В ранней молодости Армфельт уехал за границу, где с 1685 по 1700 гг. служил во французских войсках, заработав там репутацию смелого офицера. После начала Северной войны он вернулся на родину и принял под команду одно из подразделений армии Карла XII, которое формировалось в Финляндии.

На своей земле барон и воевал почти все двадцать лет этой длительной и упорной борьбы с восточным соседом, принимая участие во всех главных предприятиях финляндской армии Карла XII. И хотя громкими победами свое имя не прославил, с общими задачами он справлялся, видимо, неплохо. Во всяком случае, по иерархической лестнице Армфельт продвигался лучше многих сослуживцев. Осенью 1713 г. именно он возглавил сухопутные силы скандинавов в «краю тысячи озер», заменив прежнего командующего, смещенного с этого поста за неудачи последних месяцев.

Летние поражения шведов объяснялись главным образом наличием у русских гребного флота, которому стокгольмские адмиралы не могли противопоставить аналогичных судов, поскольку экономика их государства уже не справлялась со всеми военными заказами. Петровские солдаты на галерах вдоль берега легко заходили в тыл противнику, не позволяя ему удержаться на каком-либо рубеже. Но осенью военные действия сместились к северу от Финского залива в глубину материка, и окончательные итоги кампании стали зависеть в первую очередь от столкновения наземных подразделений.

Современники единодушно утверждают, что в армии Армфельт пользовался уважением. Особенно его любили рядовые солдаты, о которых он не забывал искренне заботиться, а в боях, уже будучи в генеральском звании, часто собственной персоной водил их в штыковые атаки. Но по мнению многих воочию знавших барона мемуаристов, основными составляющими его характера являлись «личное мужество и склонность к низкой оценке достоинств противника». А как свидетельствует история, такая смесь далеко не лучшая закваска для военачальника.

Не стала исключением из правила и судьба этого человека. К тому же его основным оппонентом в завершающих сражениях финской кампании 1713 г. стал молодой русский генерал Михаил Голицын, пожалуй, самый способный полководец из тех, что были «взращены в гнезде петровом». Да и российская регулярная армия к тому времени уже начала демонстрировать несомненные признаки европейского военного почерка. Недооценка такого противника грозила обернуться серьезными последствиями. Тем более что шведское войско, наоборот, неуклонно утрачивало былые достоинства — испытанных ветеранов сменяли наспех собранные и почти необученные новички.

Изменившуюся раскладку сил наглядно проиллюстрировало сражение при Пялкяне, состоявшееся 17 октября, в котором Армфельта разбили в лучших традициях западного военного искусства. После поражения барону не оставалось ничего другого, как отвести полки в центральную Финляндию. Там он остановился в районе Васа на зимние квартиры. И, планируя реванш, начал подготовку к кампании следующего года.

Однако Голицын не дал шведам времени для того, чтобы прийти в себя после недавних летне-осенних неудач. Уже в конце зимы русские войска начали новое наступление. 2 марта главные силы обеих армий встретились в генеральном сражении у Лаппола. Армфельт снова потерпел поражение и откатился еще на несколько сотен километров к городу Улеаборг, уступив неприятелю все восточное побережье Ботнического залива.

На этом крупные армейские операции в Финляндии завершились. У скандинавов не хватало сил для попыток вернуть провинцию. А русские перенесли внимание на другие участки Прибалтики, через которые путь к Стокгольму казался более коротким. Что мир еще не заключен, в последующие кампании на самом северном театре войны становилось понятно лишь изредка, когда боевые действия вновь напоминали о себе грохотом пушек и огнем пожаров.

Но масштаб их после 1714 г. никогда не превышал размеров и значения беспокоящих рейдов или вспомогательных демонстраций, проводимых словно бы по обязанности — для подтверждения, что войска, оставленные там, помнят свой долг и присягу. В этой малой войне удача начала улыбаться Армфельту чаще, чем прежде. Хотя ничего удивительного в том нет. Стычки вышеупомянутого характера меньше зависят от уровня военного искусства полководца, требуя главным образом энергии и смелости, как раз тех самых качеств, которыми в избытке обладал барон.

В 1716 г. ему удалось потеснить противостоящие русские части на сотню километров южнее вдоль побережья Ботнического залива, а следующим летом отбить небольшую крепость Каянаборг, расположенную в центральной Финляндии. Но, в конце концов, боевое счастье вновь отвернулось от генерала. В заключительные годы Северной войны русский флот предпринял размашистые десантные операции. Часть этих атак обрушилась и на полки Армфельта, оборонявших северо-западный берег Ботники. Отразить их они оказались не в состоянии.

Споткнувшиеся о Польшу

В обзоре шведской галереи генералов русского фронта нельзя не вспомнить еще двух действующих лиц, которым в сценарии Северной войны отведены хотя и не главные, но достаточно крупные роли. На их долю выпало руководство весьма важными и, самое главное, самостоятельными операциями на восточном театре.

Мардефельд Арвид Аксель (1655—1708), генерал-лейтенант с 1706 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1708 гг. Руководил действиями объединенных шведско-польских сил, прикрывавших в 1706 г. вторжение Карла XII в Саксонию. Командовал войсками, противостоявшими русско-саксонско-польской армии в сражении у Калиша (1706 г.), где попал в плен. Получил свободу по ходатайству саксонского курфюрста.

Крассау Эрнст Детлов фон (1660—1714), генерал-лейтенант. Участвовал в Северной войне. В 1708 г. оставлен Карлом XII на территории Речи Посполитой для охраны коммуникаций с Прибалтикой. В 1708—1709 гг. руководил операциями шведско-польских сил против русско-литовско-польских войск.

Оба генерала в первый период Северной войны против русских практически не воевали. И учитывая реформы царя, можно сказать, что в лице его войск в 1706 и 1708 гг. Мардефельд и Крассау встретили совершенно незнакомого противника. К тому же восточный театр сразу же поставил перед ними задачу организации и проведения крупных операций. Ранее опыта действий такого масштаба им приобрести не удалось, поскольку они не привлекались монархом к решению вопросов стратегического планирования. Однако Карл XII долго недооценивал солдат Петра I, считая, что любой его старший офицер должен справиться с нейтрализацией этих «непрестижных» оппонентов.

Мардефельд в первые годы войны сделал неплохую карьеру. В 1703 г. он получил звание генерал-майора и всего через три кампании стал генерал-лейтенантом. Поэтому то, что именно его король оставил в Польше поддерживать своего ставленника Лещинского в период, когда сам пошел громить Саксонию, хотя и не кажется продуманным решением, особого удивления все же не вызывает. Скорее всего, Мардефельд даже бы справился с поставленной задачей, поскольку боеспособность ополчений Речи Посполитой тех времен оставляла желать много лучшего. Но его небольшому корпусу пришлось иметь дело не только с поляками.

Петр I, вопреки мнению Карла XII, сумел быстро привести в порядок свою регулярную армию после весеннего бегства из Гродно. И, вручив значительную ее часть под командование Меншикову, вновь отправил полки в центральные районы Польши.

Мардефельд сначала уклонялся от сражения со столь превосходящими силами. Однако видя, что русские уже подходят к реке Одер, создавая тем самым угрозу тылам вторгшейся в Саксонию главной шведской армии, решил принять бой у Калиша, закончившийся невиданным еще в ту войну поражением скандинавов. Попал в плен и сам генерал, и большое количество его подчиненных.

Правда, закончилась эта история для Мардефельда весьма неожиданным образом. В отличие от будущей участи большинства его сослуживцев, генералу не пришлось коротать в плену долгие годы. Саксонский курфюрст, уже подписавший мир с Карлом, упросил ничего не знавшего Меншикова отдать ему пленных якобы для обмена на попавших в неприятельские руки во время прежних сражений российских воинов. Царский любимец согласился, и все шведы вскоре вновь влились в ряды королевской армии. Август просто-напросто вернул их своему победителю. Русских пленников при этом, естественно, никто освобождать не стал.

Царский любимец понял, что его самым банальным образом надули, лишь тогда, когда истекли все оговоренные условиями освобождения сроки. Затем он еще написал Мардефельду письмо, осуждая его «бесчестный и противный всенародных прав и обычаев» поступок, а также требуя выполнения обязательств «кавалерского пароля» вернуться в русский плен, если обмен не состоится.

Однако лишать себя свободы генералу явно не хотелось. Парировать обвинения тоже было нечем. Поэтому послание Меншикова так и осталось без ответа. Мардефельду же против русской армии воевать больше не довелось. Доверие короля после Калиша он в значительной степени утратил. А вскоре и вообще переселился в мир иной.

Через два года, двинувшись в поход на Москву, Карл XII вновь оставил в Польше корпус для охраны тылов, командовать которым на сей раз поручил генералу Крассау. В 1708 г. регулярная армия ударом сзади скандинавам уже не угрожала, поэтому его главная задача заключалась в поддержке штыками трона Станислава Лещинского, падение которого означало утрату жизненно важных коммуникаций с западными провинциями шведской Прибалтики.

Короля Станислава пыталась свергнуть оппозиционная партия польско-литовских вельмож, состоявшая в союзе с царем. Петр I все время старался помогать им. Правда, в 1708 г. сумел послать лишь иррегулярные силы — полки украинских казаков. Но в начале следующей кампании, когда Москва почувствовала себя увереннее, туда отправился и корпус регулярной русской армии.

Тем не менее, Крассау не постигла судьба Мардефельда. Его части избежали разгрома, хотя поляки, которым они служили опорой, потерпели несколько чувствительных поражений. Но вот другую свою задачу, возникшую в связи с трудностями Карла XII на Украине, ему выполнить не удалось.

Весной 1709 г. над шведскими планами русского похода все явственней стал нависать большой знак вопроса, и королю пришлось идти ва-банк — снимать войска, где только можно, собирая их к себе под Полтаву в качестве пополнений. Получил приказ пробиваться туда и Крассау. Однако численное превосходство русских на всех театрах стало уже столь велико, что «проект» оказался невыполнимым.

Вскоре пришли известия о Полтавском разгроме и капитуляции у Переволочны, в корне изменившие стратегическую обстановку и в Польше. Скандинавы вместе с остатками сил Лещинского отступили к шведской Померании, где Крассау достаточно долго исполнял обязанности главнокомандующего всеми имевшимися там силами. Но против русской армии он больше не воевал, поэтому рассказ о нем на этом и закончим.

IV. ПТЕНЦЫ КАРЛУШИНА ГНЕЗДА

Больше ни один шведский военачальник Северной войны сколько-нибудь крупными операциями против русских войск не руководил. И, таким образом, в главе о полководцах противника вполне можно было бы поставить финальную точку. Но мы все-таки еще раз задержим на них свой взгляд. Точнее, бросим его на тех генералов Карла XII, с которыми он в 1708 г. вторгся в пределы России.

В войсках, отобранных для решающего похода, король собрал почти все лучшее, чем располагали шведские сухопутные силы в момент их наивысшего расцвета за годы Северной войны. То есть шедшие на Москву скандинавские генералы «второй волны» составляли как бы полководческий резерв Стокгольма, поскольку именно из их среды при необходимости выдвигались бы замены Реншёльду или Левенгаупту. Под этим ракурсом весьма интересно хотя бы поверхностно оценить перспективы Швеции, сломанные под Полтавой и Переволочной.

У двинувшегося к русским границам Карла XII, после отправки к Лещинскому отряда генерала Крассау, осталось около 48 000 солдат, разделенных на руководимую им самим армию и корпус Левенгаупта, находившийся в Риге. Части и подразделения двух только что упомянутых соединений возглавляли 12 человек в звании старше полковника. Один фельдмаршал, один генерал-лейтенант и десять генерал-майоров. Имелось еще несколько королевских генерал-адъютантов, но это своеобразная придворно-полевая должность, которая к боевым войскам отношения практически не имеет. Поэтому их мы учитывать не будем.

В течение всего русского похода погиб только один из представителей шведского генералитета. Им оказался генерал-майор Врангель, смертельно раненный в сражении у Головчина. Он занимал должность шефа лейб-драбантов — королевской охраны, и поэтому его карьера в свете того вопроса, через который мы на него в данный момент смотрим, малоинтересна. Перед Полтавским сражением все остальные генералы находились рядом со своим монархом. Однако через несколько дней вместе с королем за Днепр, а потом и на территорию Турции ушли всего два генерал-майора. С них и начнем обзор.

Спарре Аксель (1652—1728), фельдмаршал с 1721 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1721 гг. Против русских войск крупных самостоятельных операций не проводил. В 1716 г. назначен посланником в Гессен-Кассель.

Несмотря на личное знакомство с королем, к моменту завязки Северной войны Спарре имел лишь относительно невысокое звание полковника. В начальный период боевых действий он командовал Вестманландским пехотным полком, который входил в костяк основной армии Карла XII и, следовательно, внес свою долю в громкие успехи первых шведских кампаний. Однако на служебном положении офицера победные походы долго никак не отражались. Только в 1705 г. он, наконец, получил долгожданное звание генерал-майора.

Тем не менее и в дальнейшем серьезных операций ему не поручалось. Король предпочитал держать Спарре при себе, считая его хорошим исполнителем приказов, но недостаточно инициативным для тех заданий, что требовали способности к импровизации.

В Полтавской битве Спарре возглавлял ту колонну шведской пехоты, с которой двигались Реншёльд и Карл XII. Фактически фельдмаршал с королем и руководили находившимися рядом солдатами, оставляя генералу только самые незамысловатые функции. В частности, его послали на помощь отставшей и окруженной русскими колонне Рооса, обнаруженной все-таки после долгих поисков. Но противник опередил, энергичным ударом покончив с блокированным отрядом.

Как и все остальные скандинавские пехотинцы, прорвавшиеся за сторожевые редуты Петра I, Спарре участвовал в последней отчаянной атаке на многократно превосходившие их в численности царские полки. А когда она не удалась, старался остановить бегущих солдат.

Выбраться с поля боя он сумел лишь благодаря самопожертвованию прапорщика своего «родного» Вестманландского полка, отдавшего ему лошадь. Затем последовали долгие скитания без армии по чужой земле вместе с королем. Видимо, главным образом именно за эту одиссею Спарре и был произведен в 1713 г. в генерал-лейтенанты, поскольку иных подвигов за ним не числилось.

Прямые претензии к этому человеку предъявить трудно. Он всегда оставался честным солдатом, однако можно вспомнить немало других военачальников, чьи заслуги в боевых делах выглядят, несомненно, солиднее. Но их отличия почему-то не столь весомы, как те, что выпали на долю Спарре.

Не прославил он свое имя громкими победами и в последнюю треть Северной войны. Ни на полях сражений, ни на дипломатическом поприще. Тем не менее в год подписания Ништадтского мирного договора бывший командир вестманландцев получил звание фельдмаршала, обогнав на карьерной лестнице всех тех сослуживцев, кто был много удачливей его в молодые годы.

Пример Акселя Спарре весьма убедительно подтверждает тот факт, что везде и во все времена регалии и большие чины приобретались по-разному. В том числе и без полководческих достижений.

Вместе со Спарре и Карлом XII у Переволочны бежал за Днепр и еще один генерал-майор. И хотя его жизненный путь не похож на фельдмаршальскую дорогу невольного попутчика, нечто общее между этими людьми все же имеется. Заключается оно в отсутствии ярко выраженных военных дарований.

Лагеркрона Андерс (1654—1739), генерал-майор с 1704 г. Участвовал в Северной войне. Против русских войск крупных самостоятельных операций не проводил. В 1710 г. в присутствии короля поссорился с государственным казначеем, после чего был вынужден уйти в отставку.

Лагеркрона представлял собой редкий в армии Карла XII тип военного человека с наклонностями царедворца. В этом смысле достаточно символичным кажется тот факт, что он сначала получил чин королевского генерал-адьютанта и только спустя четыре года удостоился армейского звания генерал-майора.

Столь же характерными нюансами отмечено и его участие в боевых действиях. Например, во время подготовки к походу в Россию Лагеркрона, даже на общем фоне пренебрежительного отношения к царскому войску, отличался старательно демонстрируемым подхалимским верноподданническим оптимизмом. Сразу несколько мемуаристов той поры насмешливо цитируют один из шедевров его аналитических способностей: «Противник не осмелится преградить его величеству путь на Москву».

Впрочем, справедливости ради необходимо сказать, что современники упоминают и о сильной стороне генерала — административно-хозяйственной деятельности, считая, что доверием короля он пользовался именно благодаря своему умению быстро «изыскивать ресурсы для надобностей армии». Иными словами, находить и отбирать у местного населения провиант и фураж.

Другими достижениями на поприще военного искусства Лагеркрона при всем желании похвастаться не мог. В исследованиях по истории боевых действий Северной войны его фамилия выходит на первый план лишь однажды — осенью 1708 г., когда Карл XII, двинувшись от Смоленска к Украине, поручил ему командовать авангардом армии (3000 человек, 6 пушек) с заданием: захватывая переправы через реки, идти форсированным маршем к главному узлу всех дорог той местности — городу Стародубу. Это перекрыло бы русским быстрый путь на юг и позволило шведам без помех соединиться с Мазепой.

В Стародубе также находились продовольственные склады царских войск, которые бы очень пригодились оголодавшим королевским солдатам. Но Лагеркрона сначала заблудился и не занял несколько важных пунктов на дороге, отдав их тем самым в руки противнику. Чем, разумеется, помешал планомерному движению армии Карла XII. А затем, выйдя-таки к городу, генерал-адъютант не ввел свой отряд внутрь крепости, а остановился на ночевку перед стенами. К утру русские успели с другой стороны заскочить в Стародуб и положение скандинавов резко осложнилось.

Обычно сдержанный в критике подчиненных король, узнав о случившемся, буквально взорвался: «Лагеркрона, верно, сошел с ума!» После этого ответственных заданий генералу больше не доверяли. В Полтавском бою ему поручили руководить самой слабой пехотной колонной. Как и батальоны Спарре, она шла рядом с Реншёльдом и Карлом, которые всегда могли подстраховать ее командира.

Участвовал Лагеркрона и в последней атаке, однако в отличие от большинства офицеров сумел спастись, отобрав лошадь у одного кавалерийского капитана. Тот, кстати, потом вернулся из плена, подал на генерала в суд за конокрадство и в конечном счете выиграл дело,

Но такое поведение нельзя назвать типичным для шведских командиров. Как правило, они честно выполняли свой долг. Не стала исключением в этом смысле и Полтава, где, до последнего момента стараясь спасти положение, в плен попали фельдмаршал и четыре генерал-майора. О Реншёльде и Шлиппенбахе уже рассказывалось ранее. Теперь посмотрим, кто были другие.

Гамильтон Гуго Юхан (1668—1748), генерал-майор с 1708 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1709 гг. Против русских войск крупных самостоятельных операций не проводил. С 1709 г. в плену. Фельдмаршал с 1734 г.

Шведский историк Энглунд описывает Гамильтона как мужчину «…решительного вида, с густыми кустистыми бровями, крупным римским носом и полными губами». Явно не скандинавская фамилия этого, человека объясняется тем, что он принадлежал к старинному шотландскому роду, который эмигрировал в Швецию задолго до Северной войны. Среди предков генерала было немало храбрых солдат. А сам он надел мундир, отпраздновав всего лишь 12-й день рождения.

Несмотря на знатное происхождение и фамильные воинские традиции, к генеральскому званию Гамильтон двигался почти 30 лет. До конца XVII в. его биография мало чем отличалась от жизнеописаний других шведских офицеров. Но такие конфликты, как Северная война, для предприимчивых людей обычно открывают множество возможностей вырвать себе у судьбы счастливый случай.

Однако блестящих способностей на полях сражений Гамильтон не продемонстрировал. Поэтому генеральские знаки отличия он получил только в ходе девятой военной кампании. В Полтавской битве потомок шотландских героев командовал левым флангом шведской кавалерии, насчитывавшем около 4500 конников. Его полки приняли активное участие лишь в первой половине боя, когда Карл XII прорывался сквозь сторожевые редуты к главному русскому лагерю.

После того как решающая атака скандинавской пехоты не удалась, Гамильтон попытался прикрыть ее отступление. Но местность не позволяла на всю длину развернуть строй конницы и разогнаться на полную мощь. Удары же «растопыренными пальцами» были малоэффективны. Вскоре отступление превратилось в бегство, но генерал все же остановил какую-то часть и личным примером увлек ее в контратаку.

В завязавшейся сече большинство шведов погибли. А уцелевшие попали в плен. Их судьбу разделил и Гамильтон. С поля боя его сразу же доставили к царскому шатру, где генерал, преклонив колено, отдал шпагу Петру I. Этим символическим актом он как бы подвел черту под своим не слишком эффектным выступлением на кровавых подмостках Северной войны.

По возвращении из плена экс-шотландец продолжил военную карьеру на Скандинавском полуострове и в 1734 г. был даже произведен в фельдмаршалы. Однако это звание, конечно же, уже не шло ни в какое сравнение с тем, что получали Стенбок и Реншёльд в первом десятилетии XVIII в. от Карла XII. В Стокгольме сидела другая династия. И страна и, самое главное, армия стали другими. После утраты прежней уверенности правители «Владычицы севера» пытались возместить ее, взбадривая себя обилием громких наград, щедро раздаваемых в разные руки.

В ту же послевоенную эпоху украсил мундир фельдмаршальскими регалиями и другой генерал-майор, из компании тех шведских военачальников, которые летом 1709 г. под Полтавой попали невольными гостями на победный пир русского царя.

Штакельберг Берндт Отто фон (1662—1734), генерал-майор с 1706 года. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1709 гг. Действовал в Эстляндии и Лифляндии против русских войск, но самостоятельных операций не проводил. С 1709 г. в плену. Фельдмаршал с 1727 г.

Родился Штакельберг в Эстляндии в дворянской семье с хорошей родословной. Представители его фамилии уже давно приняли шведское подданство. А потому, если бы в те времена в Стокгольме на своих офицеров заводили личные дела, папка будущего генерала выглядела бы вполне стандартно. В молодости — отъезд за границу. Служба в голландской, затем во французской армиях. И возвращение домой для участия в Северной войне.

В первые восемь кампаний этого, как потом оказалось, очень долгого конфликта он старательно вносил свой посильный вклад в ожесточенное противоборство, которое огненным смерчем неоднократно прокатывалось по его родной Прибалтике. В 1706 г. король оценил вклад благородного дворянина генерал-майорским званием. А когда через два лета Карл XII двинул армию на Москву, то в отдельном корпусе Левенгаупта именно Штакельбергу было поручено командовать всеми пехотными полками, в которых насчитывалось примерно 8000 солдат. Но после сражения у деревни Лесной их количество уменьшилось более чем в два раза. А когда они соединились с главными силами Карла XII, прибалтийские части вообще расформировали, использовав личный состав для пополнения старых испытанных полков. Оставшегося без подчиненных эстляндского вассала король включил в состав своего генерального штаба, где тот и числился до самой Полтавской битвы.

Во время этого сражения Штакельберг командовал пехотной колонной, которая прорвалась мимо русских сторожевых редутов и участвовала в роковой атаке шведов на вышедшую из главного лагеря русскую армию. Когда полки побежали, он так же, как и большинство скандинавских старших офицеров, пытаясь остановить солдат, бросился в самое пекло. Вскоре собравшаяся вокруг него группа пошла в последнюю обреченную атаку. Но бой получился недолгим. Окруженные противником пехотинцы частью полегли, а частью сдались вместе с генералом.

Больше в Северной войне Штакельберг не участвовал. Хотя после аннексии Ливонии Петром I он мог (так же, как, например, это сделал Шлиппенбах и ряд других офицеров) перейти на службу к царю. Однако эстляндец выбрал верность прежней присяге и после Ништадтского мира, лишившись родовых поместий, уехал из Сибири в Швецию. Там в 1727 г. от нового короля Фридриха I он получил фельдмаршальский жезл и баронский титул.

Кстати, и из среды тех, кто имел несчастье побывать у Полтавы и Переволочны летом 1709 г., не заслужив еще генеральского чина, впоследствии тоже вышло несколько фельдмаршалов. Ими стали капитан Дуглас и полковник Дюккер (оба офицера известны еще как участники переговоров с Меншиковым о капитуляции на берегу Днепра). Но если первый получил это высокое звание через солидный срок после окончания Северной войны (и потому в свете темы этой книги остается за ее рамками), то второй стал фельдмаршалом спустя всего несколько месяцев от даты смерти Карла XII. Поэтому его судьбой также необходимо поинтересоваться подробнее.

Дюккер Карл Густав фон (1661—1732), граф, фельдмаршал с 1719 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1721 гг. Попал в плен в 1709 г., но освобожден по обмену. Против русских войск самостоятельных операций не проводил. В 1715 г. был комендантом Штральзунда, обороняя его до последней возможности. С 1718 г. член риксдага. С 1720 г. президент Военной коллегии.

Как и многие уже упоминавшиеся выше шведские военачальники, Дюккер был выходцем из эстляндской знати. До 1700 г. его профессиональная карьера складывалась по типичному жизненному сценарию большинства офицеров той эпохи. Нельзя сказать, что плохо, но и не очень удачно. Некоторые его ровесники, прямо скажем, смогли добиться большего. Да и в ходе первой половины Северной войны он звезд с неба не хватал, став полковником драгунского полка лишь в 1706 году. В этом звании граф и сдался русским гвардейцам вместе с остатками королевской армии у Переволочны.

Всего в результате катастрофы «Русского похода» в плен попало свыше 20 000 шведов, как военных, так и гражданских лиц обоего пола. Из них через 12 лет в родные пенаты вернулось только около 4000 человек. Однако Дюккер оказался в числе тех счастливчиков, кому не пришлось для освобождения ожидать Ништадтского мира.

Поскольку репутация полковника не превышала оценки среднего профессионала, то русская сторона не стала возражать против обмена, расценивая его возвращение в ряды неприятелей, как не слишком опасную для себя перспективу. Но царь, пользуясь случаем, заломил за графа высокую цену, требуя отдать попавшего в плен под Нарвой полковника Петра Лефорта — племянника своего покойного «сердечного дружка» Франца. Знатное происхождение и связи в Стокгольме все же помогли Дюккеру, и обмен состоялся.

В шведской армии после катастрофы 1709 г. образовался дефицит опытных офицеров, поэтому восхождение по служебной лестнице для ветеранов значительно облегчилось. Что благотворно сказалось и на карьере эстляндца. Вскоре после возвращения он стал генерал-майором, а в 1713 г. Карл XII присвоил графу следующее звание генерал-лейтенанта.

В течение второй половины войны Дюккер защищал от союзных войск шведские провинции на южном берегу Балтики и участвовал в других операциях на западном театре боевых действий, однако стать вторым Стенбоком бывшему пленнику не удалось. Прославить свое имя крупными победами он не сумел. Тем не менее, Дюккер также в конечном итоге получил фельдмаршальский жезл.

Объясняется этот парадокс просто. Взошедшая на трон сестра Карла XII Ульрика-Элеонора оказалась в труднейшей ситуации. Страна вела безнадежную войну, находясь на пороге экономического краха. Королева попыталась сменить государственный курс, для чего требовалось опереться на новых людей. В их круг попал и умевший вовремя оказаться на нужном месте Дюккер. Однако к боевым действиям Северной войны это уже не имеет прямого отношения, а потому вернемся к «полтавским» генералам шведской армии.

Роос Карл Густав (1655—1722), барон с 1705 г., генерал-майор с 1706 г. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1709 гг. Против русских войск крупных самостоятельных операций не проводил. Попал в плен в 1709 г. у Полтавы.

Биография этого генерала — стандартный жизненный путь большинства шведских военачальников. Северную войну он встретил в звании подполковника, командуя Нерке-Вермландским полком. Во главе этого подразделения осенью 1700 г. под Нарвой Роос и отличился в первый раз, прорвав центр русских оборонительных сооружений. Затем вместе с королевской армией он ушел на запад, где также принял участие во многих сражениях. Однако звание генерал-майора офицер получил уже заслуженным ветераном — лишь в ходе 7-й по счету кампании той войны.

Мнение Карла XII в этом случае полностью разделяют шведские историки, не слишком высоко оценивая полководческие способности Рооса. Например, уже упоминавшийся ранее Петер Энглунд пишет, что «Роос был опытный военный, но полностью не способный на импровизацию». И, что иногда он «проявлял пассивность, которую можно назвать чуть ли не преступной».

Думается, что в последней фразе краски несколько сгущены — у генерала были и успешные операции. Но известная доля истины в характеристике есть. Инициатива и оригинальность мышления не входили в число его достоинств. В тех столкновениях, где храбрости, мужества и четкого исполнения инструкций оказывалось мало для победы, Роос терялся.

Так случилось в начале осени 1708 г. в бою у села Доброе, когда значительные русские силы внезапно напали на его корпус, стоявший отдельно от основной части королевских войск. К тому же противником командовал Михаил Голицын — восходящая звезда русской армии. Скандинавов в тот день здорово потрепали, и если бы не мгновенная реакция Карла XII, то и вообще могли бы уничтожить.

Самая же громкая неудача Рооса пришлась на день Полтавской битвы, в которой он командовал пехотной колонной. Ранним утром, когда шведы начали прорываться мимо русских сторожевых редутов к главному лагерю Петра I, Роос вместо того, чтобы, как все остальные, быстро проскочить простреливаемую территорию, повел свои батальоны на штурм неприятельских укреплений.

В результате он взял два редута, но «зацепился» за третий, отбивший несколько его атак. Пока длился этот штурм, основные силы Карла XII успели скрыться в неизвестном для генерала направлении.

Между тем Петр I, узнав, что часть шведов осталась около передовой позиции, мгновенно воспользовался разделением сил противника. Быстро подошедшие русские многократно превосходили по численности шведов, которые к тому же во время недавних атак понесли серьезные потери. Вдобавок ко всему нападение было столь внезапно, что Роос даже не успел перестроить солдат. В итоге его колонна вскоре перестала существовать. Из 2000 человек лишь около 400 во главе с самим генералом остались в живых. Да и то потому, что прекратили сопротивление и сложили оружие.

Таким образом, из-за неосмотрительности Рооса, отставшего от главных сил, уже в самом начале сражения шведская пехота уменьшилась на четверть. Кто знает, может быть, усилий именно этих солдат и не хватило скандинавам для успеха их последней атаки. Фельдмаршал Реншёльд, например, был в этом просто уверен. После боя он горестно заметил по данному поводу: «Одна ошибка может затмить всю прежнюю славу».

Впрочем, по справедливости королевскому любимцу надо бы как минимум разделить вину с Роосом. Ведь не кто иной, как он сам сломал четкое выполнение королевского замысла. Не довел подробный план боя до других генералов, вынужденных затем действовать на свой страх и риск, без учета движения соседей и прочих деталей главной задачи.

В ходе Полтавской битвы Роос стал первым неприятельским генералом, чей корпус оказался разгромлен русской армией. Но в нашем обзоре он замыкает их список. Впрочем, следующий шведский командир в столь высоком звании попал в руки Петра I достаточно быстро — на следующий день после главного боя. То есть еще до капитуляции у Переволочны.

Мейерфельт Юхан Август (1664—1749), граф, генерал-лейтенант (после 1710 г.). Участвовал в Северной войне с 1700 г. Против русских войск крупных самостоятельных операций не проводил. В 1713 г. генерал-губернатор Штеттина.

Мейерфельт был уроженцем Финляндии и до получения генеральского звания прошел обычный путь шведского офицера, заработав репутацию храброго профессионального солдата. Однако сколько-нибудь заметными полководческими способностями из общей массы старших командиров Карла XII не выделялся.

К лету 1709 г. он являлся шефом драгунского полка своего имени, а в плане на Полтавское сражение ему отводилась второстепенная роль. Из огненного ада разгрома и бегства генерал сумел выбраться благополучно и вечером того же дня вместе с остатками шведской армии начал отступление по правому берегу Ворсклы на юг.

Измотанные обрушившимися на них испытаниями солдаты отходили, соблюдая порядок, но, по мнению короля, все-таки недостаточно быстро. Русская конная погоня вот-вот могла настигнуть растянувшиеся на марше пехотные колонны скандинавов. Чтобы избежать этой угрозы, Карл XII решил прибегнуть к хитрости — послать навстречу противнику парламентера. И пока он будет вести переговоры, продолжать движение, выигрывая драгоценные километры.

Роль посланца выпала на Мейерфельта, который справился с ней неплохо. Он встретил противника всего через 5 верст после того, как мимо него прошли последние шведские шеренги. Узнав о предлагавшихся королем переговорах, царский авангард остановился. И хотя затем, спохватившись, русские вновь продолжили погоню, цель визита до некоторой степени оказалась выполненной — скандинавы без помех достигли Днепра!

Правда, успех этот остался локальным достижением. Переправиться через реку королевская армия не сумела. А Мейерфельта тем временем Петр задержал как военнопленного. Однако вскоре царь получил известие о капитуляции у Переволочны, и общая шведская трагедия обернулась счастливым случаем для посланца Карла XII, избавившим его от перспективы долголетней неволи.

На радостях русский монарх вспомнил о привезенных Мейерфельтом королевских предложениях и вызвал генерала. Он изложил ему свои условия мира и отпустил на свободу с условием, что тот взамен добьется освобождения генерала Ивана Бутурлина, плененного под Нарвой в 1700 г.

Мирные переговоры на этом и заглохли, но Мейерфельт вернулся домой. Полководческими подвигами его дальнейшая биография не отмечена. В хронике боевых действий второй половины Северной войны имя этого генерала встречается не в качестве боевого полководца, а как генерал-губернатора Штеттина, оборонявшего его в 1713 г. в борьбе с русско-саксонской армией Меншикова. Но вот человеком он оказался честным. Данное царю слово сдержал. В 1710 г. Ивана Бутурлина шведы освободили и отпустили в Россию.

У роковой для скандинавов ловушки в Переволочне, где остатки полков Карла XII складывали оружие перед солдатами Меншикова, при королевской армии оставалось только три генерала. Все они разделили судьбу своих подчиненных. О старшем среди них по званию — генерал-лейтенанте Левенгаупте уже подробно рассказано выше. Два других находились на иерархической армейской лестнице ниже его, поскольку являлись генерал-майорами.

Крусе Карл Густав, генерал-майор. Участвовал в Северной войне с 1700 по 1709 гг. Против русских войск крупных самостоятельных операций не проводил. Служил на должностях, не превышавших полномочий командира небольшого соединения.

Крёйц Карл Густав (1660—1728). Участвовал в Северной войне с 1700 по 1709 гг. Против русских войск крупных самостоятельных операций не проводил. Служил на должностях, не превышавших полномочий командира небольшого соединения.

И Крусе и Крёйца объединяет то, что оба они были кавалерийскими офицерами. Но на этом сходство и заканчивается. Первый из них сколько-нибудь заметного следа в летописи Северной войны практически не оставил. Вообще-то для старших командиров Карла XII подобная ситуация не характерна, поскольку в небольшой шведской армии на виду оказывались даже многие полковники. Фамилия же этого генерала получила некоторую известность главным образом лишь благодаря тому, что списки высоких шведских чинов, попавших в плен под Полтавой и у Переволочны, воспроизводятся почти в каждом издании, если оно затрагивает эти события.

Единственный сколько-нибудь заметный эпизод, связанный с именем Крусе, произошел в апреле 1709 г., когда король поручил ему оказать помощь запорожцам у почти никому неизвестной тогда Переволочны. Но небольшой отряд генерала не сумел прорваться к Днепру. В скоротечном бою под Соколкой его основательно потрепал корпус Меншикова и отогнал обратно к Полтаве.

Летом 1709 г. Крусе командовал Уппландским конным резервным полком, что для генерала как-то не слишком престижно. Но во время Полтавского сражения его кавалеристам повезло. Они оказались в стороне от эпицентра событий и поэтому к берегам Днепра отошли в боеспособном состоянии. Однако, по свидетельству шведских историков, на последнем совете у Левенгаупта Крусе наиболее активно из всех участников ратовал за капитуляцию.

Крёйц же, наоборот, хорошо известный персонаж в историографии, посвященной событиям Северной войны. Его жизненная дорога по своим основным параметрам мало чем отличается от судеб большинства прочих генералов Карла XII — участников первых лет борьбы и на западном и на восточном театрах. Его ценил король — постоянно держал в составе главной армии и поручал руководить отдельными группами в частных операциях. Но способностями крупного стратега Крёйц не обладал.

Из наиболее известных его дел против русской армии можно вспомнить бой у Клецка в 1706 г., когда шведский кавалерийский корпус разбил крупный отряд русской пехоты и конницы, прикрывавшей с фланга отход основных сил Петра I из Гродно. Это сражение вошло в летопись Северной войны под весьма красноречивым названием — «Клецкий погром».

В период похода 1708—1709 гг. Карл XII часто доверял генералу руководить авангардом своей армии. В первые месяцы он справлялся с такой задачей безукоризненно. Но к осени ситуация осложнилась. Противник начал пытаться перехватить инициативу, и у Крёйца стали проскакивать досадные осечки.

Так, когда король повернул войска на Украину, чтобы соединиться с Мазепой, было очень важно совершить этот маневр быстро. В случае успеха шведы выигрывали великолепную стратегическую позицию для зимовки, которая в следующую кампанию превращалась в плацдарм для нового броска к Москве.

Стремительность маршей требовала, чтобы переправы через крупные реки захватывались невредимыми, что обычно обеспечивалось умелыми действиями авангарда. Но в тот раз именно Крёйц сбил темп броска, не успев опередить русских у Новгородасеверского, где имелся единственный в округе мост через Десну. В итоге спустя три недели вместо удобных зимних квартир скандинавы увидели лишь тлеющие головешки Батурина.

В Полтавской битве Крёйц командовал половиной всей шведской кавалерии. Он активно действовал в первые часы боя, когда скандинавы прорывались мимо русских сторожевых редутов. Но в решающий момент сражения конница уступила место пехоте, последняя атака которой закончилась катастрофой. Эскадроны генерала пытались спасти положение, однако и их захватил общий поток паники.

В силу большей подвижности кавалерия скандинавов при отступлении не понесла столь крупных потерь, как пехотные полки. В сравнительном порядке она отошла и к Переволочне. Там даже Карл XII хотел передать Крёйцу командование над остатками армии. Однако Левенгаупт отказался уходить вместе с королем в Турцию, и монарх оставил его руководить войсками. Таким образом, Крёйц оказался заместителем командующего. Правда, находился он на этом посту всего один день. Наутро подоспела русская погоня. Генералу пришлось ехать парламентером к Меншикову — вести переговоры об условиях капитуляции. Затем последовали годы плена. И лишь на исходе жизни, после окончания войны, в 1722 г., вернувшийся домой Крёйц получил-таки очередное звание генерал-лейтенанта.

Кстати, то, что Карл XII, прекрасно знавший об ограниченных полководческих способностях Крёйца, тем не менее собирался оставить ему верховную власть у Днепра, является убедительной иллюстрацией к печальному для шведов факту, гласящему: кроме заявивших о себе с самого начала войны Реншёльда, Левенгаупта и Стенбока, за последующие годы из их рядов не выдвинулось больше заметных военных талантов. А при дефиците таких личностей «прыгнуть выше головы» — подняться до уровня великой армии Александра Македонского, разгромившего с малыми силами огромную Персию — скандинавы не смогли. Хотя справедливости ради все же отметим, что «чистота эксперимента» в 1700—1721 гг. полностью соблюдена не была. Античный герой сражался только с азиатским колоссом. У которого (в отличие от России) союзников на Западе не имелось. Ударь в спину македонцам какой-нибудь Рим или Карфаген… Не исключено, что тогда персы еще долго могли бы тешить себя иллюзиями на тему собственной непобедимости и исключительного величия своей деспотии…

ВЫНУЖДЕННОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Приступая к рассказу о русских военачальниках, автор сначала планировал так же, как и в других главах, ограничить вступление всего несколькими абзацами, обратив внимание читателей лишь на то, что Петру I в наследство от предшественников досталась не просто отсталая армия, а, по основной своей сути, азиатское войско. Однако в процессе написания этого раздела он столкнулся с серьезной трудностью краткого объяснения смысла только что упомянутой проблемы.

Осложнение произрастало из того факта, что отечественная военная историография обычно не делила бывших врагов на сильных и слабых. Вместо критического анализа с учетом так сказать «коэффициента сложности оппонента» предпочтение отдавалось пышным панегирикам в случае побед и затушевыванию неудач при поражениях.

Объясняется подобный перекос просто — успехи чаще достигались при столкновениях в Азии — с южными и восточными противниками, а на западе результаты выглядели, мягко говоря, неоднозначнее. Поэтому всех неприятелей старались свалить в одну кучу. Причем таким образом, чтобы удачи оказывались наверху. В связи с этим автор решил предварить главу о русских полководцах расширенной вводной частью, призванной расставить акценты в данном вопросе.

Начнем с того, что за время существования человечества на Земле появилось и исчезло множество народов. Каждый из них имел свой, в большей или меньшей мере, своеобразный уклад жизни. Но только малая часть сумела подняться до таких высот, что оставила о себе след в виде прогресса общемировой цивилизации. Объясняется это, конечно же, не заранее предопределенной участью («богоизбранностью» или «неполноценностью»), а национальными характерами (ментальностью) и культурно-экономико-политическими моделями становления и развития общества. Национальные характеры, в свою очередь, зависят от географической среды обитания, унаследованных от предков обычаев и психологических особенностей, внешнего влияния, разного рода исторических случайностей и прочих факторов, из совокупности которых формируется нация. Производными от народных характеров являются и достижения в области военного дела, всегда являвшегося одной из основных арен для приложения людских усилий.

В этом смысле России крупно не повезло, так как захваченные татаро-монголами славянские земли, превратившись на два с половиной века в ханский улус, восприняли за это время все худшие традиции восточной деспотии, в том числе и психологию ее военной организации. Получив независимость лишь в конце XV столетия, северо-восточные княжества уже практически полностью утратили черты варяжской Руси, роднившие ее поначалу с Западом. Объединившись затем под властью Москвы, владения Рюриковичей стали азиатским форпостом, выдвинутым к границам Европы.

Древнегреческие слова «Европа» и «Азия» восходят к ассирийским «Эреб» и «Асу», что означает Восток и Запад. Именно эти нейтрально-географические понятия двадцать пять столетий назад легли в название метафизической дилеммы, которая остается остроактуальной по сию пору. Слишком трудным и драматичным оказался процесс обмена идеями и формами между этими двумя кардинально различными мирами. Истоки их противостояния уходят корнями в первое тысячелетие до нашей эры, когда в античной Греции сложилась цивилизация нового — невиданного дотоле типа. В отличие от азиатских деспотических пирамид (наверху обожествленный властелин, а все остальные — рабы разной степени привилегированности) греки создали структуру эмансипированного общества, где впервые появились условия для полноценного самовыражения личности. Сущностные черты этой цивилизации унаследовал Древний Рим. Затем их подхватила и качественно развила средневековая Европа, из недр которой в итоге родилось современное западное общество.

Ренессанс европейского Возрождения XV-XVI столетий вылился в мощнейший рывок человеческого интеллекта на качественно иной уровень, который, естественно, не обошел стороной и вооруженные силы. Совершенствование огнестрельного оружия, организация регулярных армий, строительство океанских флотов, но самое главное — прогресс военной мысли и постановка дела на научную основу, поднявшую планку требований до высоты настоящего профессионального искусства — это то, благодаря чему Запад и сейчас является безоговорочным лидером мирового сообщества.

Но выпавшую из европейской обоймы Московию великая эпоха Возрождения обошла стороной. Поэтому она осталась осколком азиатской Орды, отсталой как технически, так и культурно. Ее военная мощь базировалась исключительно на численности армии. И известия о достижениях соседей служили постоянным объектом зависти для московских владык. Но они не понимали глубинных процессов, происходивших в европейском обществе, пытаясь заимствовать лишь отдельные военно-технические новинки. Уже Иван III посылал своих вербовщиков в Европу с наказом нанять «…мастера хитрого, который бы умел к городам приступать, а другова, который бы умел из пушек стрелять…»

В результате в 1475 г., соблазненный большими деньгами, из Италии в Москву приехал сам знаменитый Аристотель Фиорованти. Он познакомил новых работодателей с последними достижениями в области фортификации и металлургии, а также организовал в Москве «Пушечный двор», поспособствовав, таким образом, освобождению «Третьего Рима» из-под власти уже полуразложившейся Золотой орды[103].

Первую крупномасштабную реформу московских полков на европейский манер попробовал провести Иван Грозный. Однако ничего нового он придумать не смог. И так же, как свой дед, не осмысливая коренных причин отставания и не затрагивая становых принципов жизненного уклада страны, просто начал заманивать к себе на службу профессиональных военных с Запада, только в гораздо больших количествах. К началу второй половины XVI в. в царских владениях насчитывалось уже примерно 4000 иноземных наемников. Они помогли Грозному реорганизовать артиллерию и сформировать стрелецкие полки — отдаленное подобие мушкетеров.

Именно разумные начала, привнесенные «немцами», позволили вооруженным силам «Святой Руси» занять доминирующее положение на огромной североазиатской территории. Но чуда, конечно же, не произошло — при помощи столь незамысловатых полумер создать в полутатарской Московии армию, которая могла бы конкурировать с европейскими войсками, было невозможно. При первом же серьезном столкновении с «профи» Стефана Батория под Венденом в 1578 г. московские воеводы вновь убедились в своей полной беспомощности.

Следующий, XVII в. стал самым неудачным в военной истории России. Страна продолжала все быстрее отставать от Европы. К счастью для Москвы, она занимала выгодное с оборонительной точки зрения географическое положение, не располагая удобными побережьями для вторжения десантных армий морских держав и не имея общей границы с наиболее сильными европейскими государствами. Кроме того, эти страны были заняты выяснением отношений между собой. Тем не менее, перспектива стать колонией какого-либо небольшого, но предприимчивого западного соседа все явственнее нависала над московской Русью.

В середине столетия царь Михаил Федорович вновь попытался решить проблему обороноспособности уже традиционным способом, начав массовую вербовку с Запада не только офицеров, но уже и рядовых наемников («…собрать с немецких земель на помощь себе полковников, именитых и храбрых, и с ними множество солдат в научение ратному делу русских воинских людей…»).

Фактически это стало первой попыткой организации регулярной армии в России. Правда, проводилась она непоследовательно и закончилась лишь тем, что часть обыкновенных ополченцев стали называть солдатами и рейтарами.

При Алексее Михайловиче в Тулу и Каширу пригласили голландских мастеров, основавших там оружейные заводы по новейшим образцам. Однако полки «иноземного строя» стоили дорого. Постоянно держать большой штат наемников Московия, не умевшая наладить эффективную торговлю и рационально организовать эксплуатацию своих богатейших природных ресурсов, не могла. Специалисты, как обычно приезжали и уезжали, практически не влияя на закостеневшую в замшелых традициях народную жизнь. Русские люди по-прежнему оставались в строгой информационной и духовной изоляции от «мерзкого» мира католического и протестантского Запада, крестясь и плюя вслед случайно встреченному «богопротивному» европейцу в парике и с трубкой в зубах. Даже царь, подпустив, согласно церемониалу, к руке иностранного посла, потом мылся из специального кувшина — «дабы не опоганиться».

«Железный занавес» всегда является безошибочным симптомом, указывающим на бессилие общества в решении каких-либо основополагающих проблем. И поэтому уход Московии в историческое небытие по причине полной неконкурентоспособности с более гибкой и энергичной соседней культурой казался предрешенным. Но в конце XVII в. России крупно повезло. На престол взошел царь Петр I, не получивший, к счастью, традиционного отечественного воспитания и оказавшийся человеком незаурядным во всех отношениях. Он первым из восточных владык осознал, что азиатскую пирамиду нельзя реформировать простым заимствованием некоторых военно-технических новинок. Варварский уклад существования нужно менять в корне, перенимая у соседей не только все прикладные достижения, но и главную причину их процветания — образ жизни и взгляд на мир.

Поэтому можно с уверенностью сказать, что петровская регулярная армия родилась и превратилась в серьезную силу только лишь исключительно благодаря личному примеру и интеллектуальной помощи европейцев. Вообще русское войско того периода оказалось редким явлением в истории развития общемирового военного искусства именно потому, что его Основа — мозговой центр был практически полностью импортирован из-за рубежа. Вживление этого чужеродного органа в тело восточнославянской цивилизации стало еще одним свершением Петра Великого, который в очередной раз продемонстрировал миру, что из любой тупиковой ситуации можно найти выход.

Механизм этой уникальной операции по сей день изучается и служит причиной ожесточенных споров историков. Однако ее благополучный исход ни у кого не вызывает сомнений. Русский царь-западник в поразительно короткий срок смог совместить прежде постоянно отталкивавшиеся части в единое целое, создав тем самым новую структуру из полусгнившего осколка ордынского наследства.

Конечно, его еще недавно сплошь бородатые подданные не могли в столь короткий по историческим меркам срок все, как один, преобразиться до такой степени, чтобы начать на равных конкурировать с уроженцами Лондона и Амстердама. Но поставленные в экстремальные условия, когда им волей-неволей приходилось тянуться за «варягами», «государевы холопы» вынуждены были приспосабливаться к новым требованиям. И наиболее талантливые из них уже в ходе Северной войны стали подниматься к среднему уровню, заданному европейским окружением царя. Закладывает тем самым первые камни в фундамент преображения России.

Естественно, что у старшего поколения боярской аристократии (чьи мозги уже успевали закостенеть в идейном противостоянии к «прелестям поганых латинян») это получалось несопоставимо хуже, чем у более молодых людей, которые гораздо легче очаровывались рационально-прагматическими соблазнами Запада. К тому же именно молодежь «герр Питер» отправлял учиться новой жизни в Европу, где собственными глазами можно было увидеть все неопровержимые преимущества «немецкого» мира. Что, разумеется, убеждало даже лучше, чем знаменитая толстая петровская палка.

«Изделие», созданное «царственным плотником», получилось вполне жизнеспособным. Уже в процессе своего возникновения оно начало удовлетворительно функционировать, принося не только результаты в виде первых побед на полях сражений, но и обеспечивая будущее существование самого себя, все увереннее воспроизводя среду обитания из местных ресурсов — создавая национальные офицерские кадры[104]. Правда, с генералами получалось сложнее, поскольку эти «плоды» петровских реформ дозрели лишь через несколько десятилетий.

Глава 2.

«ПОТЕШНЫЕ» ГЕНЕРАЛЫ

Набрать в Европе к осени 1700 г. опытных, проверенных в сражениях генералов Петру I не позволили финансовые проблемы и предельно низкий престиж Московии как работодателя. Поэтому во главе первого формирования русской регулярной армии ему пришлось поставить главным образом представителей национальной военной школы — то есть обыкновенных старомосковских бояр и воевод, имевших весьма смутные представления о тех требованиях, которые эпоха предъявляла к полководцам в столкновениях с регулярными западными армиями.

Верховное руководство собранными для нападения на Нарву войсками осуществлял сам царь, но поскольку формально он имел лишь чин капитана гвардейской артиллерии, то официально армией командовал фельдмаршал Федор Головин и девять генералов — Иван Бутурлин, Автомон Головин, Яков Долгорукий, Александр Имеретинский, Аникита Репнин, Иван Трубецкой, Борис Шереметев, Яков Брюс и Адам Вейде. Уже в ходе операции к упомянутой компании присоединились фельдмаршал Карл де Кроа де Крои и инженер-генерал Людвиг Галларт.

Именно эти люди независимо от их последующих достижений навсегда вошли в историю русской регулярной армии, как первая шеренга ее генералитета, и потому достойны, чтобы судьба каждого из них была описана отдельно[105]. О четверых иностранцах (перечисленных последними) рассказано в главе посвященной европейским специалистам, а галерею русских военачальников начнем рассматривать с наиболее старшего в тот момент по чину.

Головин Федор Алексеевич (1650—1706), боярин, граф с 1701 г. Единственный в России на осень 1700 г. генерал-адмирал и генерал-фельдмаршал. В Северной войне участвовал в качестве государственного и военного деятеля, но непосредственно на поле боя войсками не командовал, занимаясь исключительно административными и организационными вопросами.

Федор Головин был представителем той дворянской среды, члены которой уже по праву рождения имели возможность претендовать на высокие должности. Но будущий сподвижник Петра I оказался рядом с царем не столько в силу привилегированного происхождения, сколько благодаря тому, что его интеллектуальные способности явно превосходили средний уровень людей его круга. Это обстоятельство оговаривают практически все иностранные наблюдатели из числа тех, кто знал Россию не понаслышке.

Например, секретарь австрийского посольства Иоганн Корб в 1698 г. отметил в дневнике «зрелый ум» Головина, чувствовавшийся даже в мимолетных разговорах. А английский дипломат Чарльз Уитворт, характеризуя Федора Алексеевича, весной 1705 г. доносил в Лондон: «…пользуется репутацией самого рассудительного и самого опытного из государственных людей государства Московского…»

В самом начале царствования Петра I Головин занимал пост воеводы и наместника Сибири. То есть являлся хотя и крупным вельможей, но все-таки весьма далеким от основного центра российской власти. Спустя же всего десяток лет он превратился в фактически главного управленца страны, руководя сразу тремя важнейшими приказами — Посольским, Ямским и Военно-морским, а также Оружейной, Золотой и Серебряной палатами.

Вместе с тем назвать Федора Алексеевича великим администратором нельзя. Во всяком случае, никаких заметных поводов для этого он не оставил. Самым главным его наследием российской историографией чаще всего называется институт постоянных представителей за границей. Или, проще говоря, регулярный обмен послами с дальними и ближними соседями, начавший организовываться по инициативе Головина. Но это деяние вряд ли заслуживает столь восторженных эмоций, поскольку боярин ничего не изобрел, а просто заимствовал в Европе то, что там уже давно считалось нормой.

Каким же тогда образом этот человек сумел завоевать и сохранить до самой смерти редкостное доверие и расположение царя? Скорее всего, главная причина здесь кроется не в выдающихся деловых и профессиональных качествах, а в том факте, что благодаря своему уму боярин понял и принял западнические реформы Петра Великого, став одним из немногих представителей старомосковской знати, который не за страх, а за совесть помогал монарху внедрять их во все области дремучего жизненного уклада страны.

Достаточно вспомнить, что он задолго до знаменитого государева указа добровольно сменил дедовскую боярскую одежду на модный европейский костюм. Что повергло в шок подавляющее число соплеменников независимо от их положения на иерархической сословной лестнице, поскольку подобные вопросы в таком консервативном обществе, как русское конца XVII столетия, относились к основополагающим моментам национального бытия.

Именно в силу огромной инерции замшелых московских нравов и обычаев реформа общественного устройства страны представляла собой столь трудновыполнимую задачу. Значительно облегчить ее решение могла бы поддержка Петра I хотя бы частью аристократии, игравшей важнейшую роль в феодальных отношениях тех народов, что входили в московское государство. Но заколдованный круг азиатского фундаментализма тем и страшен, что превращает все социальные слои в невежественную единую массу. Самостоятельно вырваться из нее способны лишь единицы. Одной из первых таких ласточек и стал Федор Головин.

Вообще слово «первый» по отношению к нему приходится писать часто. Оно применимо почти ко всем новинкам, внедрявшимся в московскую жизнь в первой половине петровского правления. Так, именно с Федора Алексеевича началось возведение недавних бородатых бояр в графы Священной Римской империи. В 1698 г. Петр в подражание цивилизованным странам учредил главный орден страны (святого Андрея Первозванного, названный так в честь небесного покровителя России). За последующие четверть века только 38 человек стали его кавалерами. А первым из них был премьер-министр — так вскоре начали именовать Головина иностранцы.

В качестве олицетворения данного поста он главным образом и вошел в историю Северной войны. Вместе с тем этот человек не остался в стороне и от дел, связанных с вооруженными силами. Он был непосредственным участником Азовских походов, а затем одним из руководителей создания регулярной армии и флота. Но поскольку практического боевого опыта и навыков полководца Федор Алексеевич не имел, а высочайшие звания генерал-фельдмаршала и генерал-адмирала стали его первыми военными чинами, полученными уже почти в 50-летнем возрасте, то свидетельствовали они в первую очередь не о достижениях боярина, а о той степени признательности, которую испытывал к нему царь-реформатор.

Поэтому Головин в период подготовки нападения на Швецию возглавил специальную комиссию, созданную в Преображенском для набора людей в «новоманирные» полки. На этой должности отсутствие знаний военачальника он компенсировал умением подбирать себе помощников из европейских военспецов, в очередной раз продемонстрировав способность быстро распознавать людей. После чего и один из самых важных аспектов своих реформ — руководство вербовкой западных наемников — Петр поручил бывшему сибирскому наместнику.

Войсками же на театре боевых действий Федор Алексеевич командовал всего однажды — в самой первой для русской армии операции Северной войны, когда царь, видимо, уже по привычке, попытался взвалить на боярина основную ношу. К счастью для Головина, российский монарх быстро осознал ошибку. Он вовремя понял, что дар полководца не входит в перечень достоинств его старшего соратника, и поэтому фельдмаршальские обязанности премьер-министра осенью 1700 г. свелись к формальным представительским функциям.

Именно это обстоятельство и спасло его от незавидной участи многолетнего шведского плена, в который угодил почти весь русский генералитет первого формирования петровской регулярной армии. За день до катастрофического разгрома, учиненного московским «ратникам» солдатами Карла XII, Федор Алексеевич вместе с царем уехал из-под Нарвы в Новгород.

Больше в боевых действиях непосредственного участия Головин не принимал, предпочитая заниматься государственными делами вдали от грохота сражений[106]. В частности, прилагал большие усилия для укрепления антишведской коалиции на дипломатической ниве и продолжал оставаться среди первопроходцев в деле цивилизаторства. Основывал первые русские учебные заведения и даже стоял у истоков первой русской газеты «Ведомости»[107].

Умер Головин на шестом году Северной войны неожиданно и быстро. Причина столь печального конца истинно русская — перебор с алкоголем. Преждевременный уход верного соратника чрезвычайно расстроил царя, поскольку достойной замены этому человеку у него не было. Всю ту громаду дел, которую курировал премьер-министр, пришлось делить между несколькими помощниками.

Но Федор Алексеевич был не единственным представителем рода Головиных в группе генералов первой волны русского регулярного войска. Ступенькой ниже на недавно организованной армейской пирамиде стоял его младший двоюродный брат Автомон, которому было поручено командование только что сформированной в Москве солдатской дивизией, составлявшей примерно третью часть от общего количества направленных к Нарве сил.

Головин Автомон Михайлович (1667—1720), генерал-аншеф с 1718 г. Принимал непосредственное участие только в первой кампании Северной войны осенью 1700 г., так как попал в плен в сражении у Нарвы. В 1718 г. обменян, вернулся в Россию, но в боевых действиях больше не участвовал.

Автомон Головин появился на свет, говоря современным языком, в среднестатистической дворянской семье, ничем особенным не отличавшейся от своего круга ни в лучшую, ни в худшую сторону. Он получил обычное для привилегированного недоросля того времени православное образование. То есть научился читать и писать на родном языке и приобрел кое-какой минимум прочих знаний. Но затем волею судьбы мальчик попал в небольшой придворный штат юного царя Петра в качестве комнатного стольника. Это круто изменило жизнь Головина-младшего и окончательно определило основной профиль его будущей деятельности.

В течение десятка лет он участвовал во всех «ратных забавах» своего «хозяина», которые год от года становились все серьезнее, и в 1695 г. переросли в настоящие боевые действия против реального неприятеля — турок, оборонявших небольшую пограничную крепость Азов. К тому времени недавний дворянский недоросль превратился в одного из царских любимцев и оказался в числе тех сравнительно немногих русских, кто наряду с иностранцами сумел занять видное место в созданной на европейский манер гвардии молодого монарха.

Правда, первая осада Азова с беспощадной прямотой показала, что новоявленный генерал свой высокий чин получил лишь в качестве аванса и доказательства дружеских чувств государя. Воинских знаний и умения под стенами османской цитадели он продемонстрировать не смог. Однако на царском расположении этот факт, к счастью для Головина, не отразился, и в следующем Азовском походе бывший комнатный стольник вновь находился среди главных командиров осадного войска.

Вторая попытка оказалась успешной — крепость в конце концов капитулировала. Но заслуга одного из первых российских генералов в данной победе представляется не слишком большой. Во всяком случае, сохранившиеся документы и свидетельства очевидцев не сообщают о каких-либо его достижениях в ту пору. Впрочем, все старомосковское воинство в обоих Азовских походах с устрашающей очевидностью продемонстрировало свою полную непригодность, что окончательно подтолкнуло Петра I к мысли о кардинальной реформе вооруженных сил.

Составной частью армейской перестройки стала первая заграничная поездка царя в Европу, известная, как «Великое посольство». Самодержец хотел собственными глазами увидеть то, чему намеревался подражать, однако подготовку к реорганизации армии велел не останавливать. И во время своего отсутствия назначил в числе главных ответственных за эти мероприятия Автонома Головина. О чем свидетельствует специально написанная инструкция.

Создание русских полков по образцу европейских развернулась уже после возвращения Петра из-за границы. Руководство столь важным процессом царь возложил на наиболее преданных людей, хорошо известных ему еще со времени детских игр. В большинстве своем они весьма смутно представляли, что требовалось делать, но в данном случае в первую очередь учитывалась политическая благонадежность. Поэтому за Головиным остался один из наиболее ответственных постов — набор добровольцев — так называемой «вольницы», из которой формировалась половина рядового состава будущей главной ударной силы новых войск — полевой армии.

Совместно с Петром I он написал инструкцию для обучения новобранцев, а незадолго перед объявлением войны Швеции возглавил самое большое «генеральство» — корпус в составе десяти пехотных и одного драгунского полков, общей численностью 14 726 «новоприборных» солдат. Всего формировалось три «генеральства» — Автонома Головина, Адама Вейде и Аникиты Репнина. С началом боевых действий эти войска предполагалось отправить в Прибалтику. Однако вошедшие в поговорки знаменитые российские «авось» и «небось» сорвали многомесячную подготовку к нападению. В результате предназначенные для операции части подходили на арену борьбы в течение всей осени, но в решающий момент так и не успели в полном составе собраться к месту главного сражения.

Война Стокгольму Москвой была объявлена 30 августа, а основные силы во главе с царем начали прибывать к цели первого похода — крепости Нарва — только 4 октября. Спустя еще девять суток туда же подошло «генеральство» Вейде. И лишь затем по частям (в период с 25 октября по 5 ноября) стал подтягиваться корпус Головина.

В роковой день 30 ноября, когда состоялась катастрофическая для царской армии битва с подоспевшим на выручку к своей пограничной цитадели Карлом XII, полки Автонома Михайловича занимали правый фланг и центр русской позиции. В те полные драматизма часы кажется все, включая саму судьбу, ополчилось против петровского войска.

Главный удар шведов пришелся как раз по левому флангу корпуса Головина. Его необученные новобранцы почти сразу же впали в панику и побежали, после чего он уже никем реально не командовал до самой капитуляции. Остаток боя генерал провел под защитой продолжавших сопротивление гвардейских полков, где собралось большинство российских генералов. Ночью там и состоялся их последний военный совет, на котором решили просить короля о перемирии и стараться выговорить у него «приличные» условия сдачи.

Отчасти это удалось. Шведы не имели продовольствия даже для удовлетворения собственных нужд и потому не стремились взять в плен всю русскую армию, которую к тому же больше не считали опасной силой. Поэтому скандинавы оставили у себя только старших офицеров и генералов, а остальных, кто не успел попасть в плен во время боя, отпустили восвояси.

Весной большинство пленников перевезли на территорию Скандинавского полуострова. Среди них оказался и Головин, которому в качестве места пребывания определили Стокгольм. Там он и прожил все долгие годы неволи при достаточно либеральном режиме содержания. Впрочем, тогда рыцарское обращение с титулованной добычей являлось общепринятой нормой. Если она, конечно, вела себя спокойно — чинно дожидалась, когда ее выкупят или обменяют, а не пыталась бежать.

В течение первого военного десятилетия Петр I вызволил многих иностранцев, попавших в шведские руки у Нарвы, возвратив под свои знамена практически всех известных людей — Людвига Галларта, Александра Гордона, Адама Вейде, Пьера Лефорта и еще ряд других, в чьем достаточно высоком профессионализме он, видимо, не сомневался. Но вот с природными русскими дело обстояло иначе. Всерьез об их освобождении из плена переговоры начались только после Полтавы и успехов 1710 г., когда в Москве также скопилось много живых «трофеев».

В итоге было достигнуто соглашение, по условиям которого Петр отпускал фельдмаршала Реншёльда и премьер-министра графа Пипера за четырех человек: царевича Имеретинского, князей Долгорукого и Трубецкого, а также Автонома Михайловича. Но в результате смерти первого и бегства второго договор сорвался. И Головин прождал еще более семи лет, пока, наконец, царь опять не снизил цену за Реншёльда, согласившись менять его в пропорции один к двум. В это число вместе с князем Трубецким попал и двоюродный брат первого петровского премьер-министра.

По возвращении в Россию близкого друга молодости Петр рассентиментальничался и за долгое терпение осыпал его такими наградами, какие многие боевые генералы не могли получить за всю свою службу. Таким образом, Автоном Михайлович стал генерал-аншефом и кавалером ордена святого Андрея Первозванного. Однако в том, что касалось военных дел, царь продолжал оставаться твердым реалистом. Поэтому в Северной войне Головин больше не участвовал.

Впрочем, в данном случае он оказался не одинок. Похоже сложилась боевая карьера еще одного генерала, только что упомянутого в рассказе о соглашениях по обмену пленниками.

Трубецкой Иван Юрьевич (1667—1750), князь, боярин, генерал-аншеф с 1721 г. Принимал непосредственное участие только в первой кампании Северной войны, так как попал в плен в сражении у Нарвы. В 1718 г. был обменян, вернулся в Россию, но в боевых действиях больше не участвовал. Впоследствии киевский (1722 г.), а затем московский (1739 г.) генерал-губернатор, генерал-фельдмаршал (1728 г.) и сенатор (1730 г.).

Иван Юрьевич Трубецкой известен в российской истории под полуофициальным прозвищем Большой, данным с той целью, чтобы отличать его от родного племянника (сына младшего брата) — полного дядюшкиного тезки и по имени, и по отчеству. Вообще Трубецкие принадлежали к одному из знатнейших инородческих кланов России. Они вели отсчет своих предков с великого князя Гедемина — создателя большой и грозной державы — Великого княжества литовского, которое с середины XIV столетия являлось главным соперником Московии в деле собирания бывших земель Варяжской Руси.

Но к концу XVII в. они уже давно смирились с победой старых конкурентов и называли себя не иначе, как холопами московских царей, честно служа им в меру сил и талантов. Этой же дорогой пошел и очередной отпрыск Гедеминовичей[108]. Уже в 9 лет Иван Трубецкой получил свой первый официальный чин и соответствующие ему обязанности, будучи приставленным в качестве комнатного стольника к четырехлетнему царевичу Петру.

За полтора десятка лет он прошел всю незамысловатую должностную лестницу московского государства и в 1692 г. получил право называться боярином. Но к тому времени вековой сон «Третьего Рима» уж начали тревожить первые признаки грядущего «карнавала» петровских перемен. Новоиспеченный боярин наверняка почувствовал их раньше других, поскольку все эти годы находился рядом с молодым царем, в самом эпицентре подготовки того взрыва, который разрушит глухую стену, отделявшую «Святую Русь» от европейской цивилизации.

Правда, в конце XVII столетия зачатки новой жизни еще мирно сосуществовали с московскими порядками. Прекрасным свидетельством тому может служить сам Трубецкой, так как князь одновременно с восхождением по ступеням старой власти делал завидную карьеру и в организованной на европейский манер гвардии Петра I. Этому в немалой степени способствовало то, что с детства находясь по долгу службы при особе венценосного отрока, он органично вошел в число его ближайших приятелей и принимал участие во всех играх и развлечениях будущего российского императора.

Петровская гвардия, кстати говоря, вообще являлась уникальной школой, поставлявшей царю-реформатору и военачальников, и государственных деятелей, и прочих универсалов, необходимых в процессе осуществления затеянной им грандиозной перестройки. Поэтому Иван Юрьевич, несмотря на свой скромный военный опыт (выражавшийся лишь в участии во втором Азовском походе в чине капитана Преображенского полка), был в 1698 г. назначен на пост новгородского наместника. И спустя малое время получил чин генерал-майора организуемой как раз в те месяцы регулярной армии.

В Новгороде ему предстояло набрать несколько «новоманирных» солдатских полков, привести в порядок стрелецкие части и запасти все необходимое для большой армии, набираемой внутри страны. Увы, этот экзамен князю удалось сдать разве что на «троечку с минусом». С первыми двумя делами он еще кое-как справился, однако третье, мягко говоря, провалил. Двинувшееся в поход русское войско не нашло в его «епархии» ни необходимого числа подвод, ни требующегося количества прочих припасов.

Но поскольку официальный вызов Стокгольму был уже брошен, то Ивану Юрьевичу как наместнику ближайшей к противнику провинции, пришлось первым выступить на врага. 10 сентября 1700 г. царь, опередив свои медленно тащившиеся полки, прибыл в Новгород и приказал князю поднимать собранный им передовой корпус. Через два дня солдаты, стрельцы и дворяне-ополченцы направились к Нарве с задачей первичной блокады этой крепости.

Цели они достигли 20 сентября, но затем две недели находились в весьма тревожном положении, пока, наконец, авангард главных сил во главе с царем не подошел к ним на помощь. В день Нарвской битвы корпус Трубецкого в составе двух солдатских и шести стрелецких полков располагался в центре русской оборонительной линии, между «генеральствами» Головина и Вейде. Удар правого фланга шведских главных сил, которым командовал генерал-майор Веллинг, пришелся как раз по соединению новгородского наместника. Князь сразу же потерял управление боем. В результате неприятель быстро прорвал фронт петровской армии и вышел на ее тылы, в считанные минуты решив исход всего сражения в свою пользу.

Между тем, даже при условии откровенно низкой боеспособности стрельцов и плохой выучки недавно набранных регулярных батальонов, возможность успешной обороны, несомненно, имелась. Атакующие части Веллинга уступали по численности полкам князя, но он в тот день не проявил элементарных качеств военачальника. Впрочем, все царские генералы под Нарвой выглядели не лучшим образом, больше напоминая хрестоматийных «мальчиков для битья». В итоге почти все старшие командиры оказались в плену.

Новгородский наместник разделил общую участь. Весной его переправили в Швецию, где он и прожил затем наиболее плодотворную часть своей жизни. Хотя Петр I, когда военное счастье посылало ему подарки в виде знатных пленников, неизменно вступал с противником в переговоры об обмене, очередь освобождения Трубецкого подошла только через 18 лет. Что, кстати говоря, служит ясным показателем той степени полезности, в которую его оценивал русский монарх.

Правда, необходимо заметить, что годы неволи не слишком изнурили дух и тело князя. Он пользовался относительной свободой и жил безбедно, в окружении жены и детей. Достаточно упомянуть, что именно в Стокгольме на четвертом году плена боярину удалось обзавестись незаконнорожденным сыном — Иваном Ивановичем Бецким (по традиции фамилия таким детям давалась в усеченном варианте) — будущим устроителем московского Воспитательного дома и воспитательного общества благородных девиц. В этих начинаниях княжескому отпрыску весьма способствовало отличное европейское образование, полученное за время пребывания в Скандинавии.

Переменчивая судьба помогла и трем дочерям Ивана Юрьевича, с детских лет живших рядом с ним в Стокгольме, обратить несчастье отца в свое преимущество. Во всяком случае, по возвращении в Россию великолепное воспитание выгодно отличало их от большинства невест высшего петербургского света. Это обстоятельство отмечали многие иностранцы, волею судьбы заносимые на невские берега.

Но королевский пленник увидел новую столицу своей страны лишь в 1718 г., когда Петр все-таки договорился обменять Трубецкого и его собрата по несчастью Автонома Головина на фельдмаршала Реншёльда. На этом боевая карьера князя завершилась.

Несмотря на то что в концовке Северной войны ожесточенные бои вспыхнули с новой силой, Иван Юрьевич, как и большинство русских по национальности генералов «первого призыва», участия в них больше не принимал, уступив поля сражений более молодым и талантливым людям. Поэтому присвоение ему в год окончательной победы над шведами звания генерал-аншефа похоже скорее на утешительный приз, чем на награду в признание полководческих заслуг.

Тем не менее, царь не «поставил крест» на приятеле молодости. В конце своего правления он особенно стремился усовершенствовать созданную и запущенную его многолетними трудами новую государственную машину, для чего пытался использовать и шведский опыт. Трубецкой сразу после возвращения из плена получил срочное задание: опираясь на многолетние наблюдения, составить доклад о «Строении всего шведского государства от крестьян и солдат до королевского совета».

Эта его работа, по всей видимости, удовлетворила Петра, так как в дальнейшем он стал использовать Ивана Юрьевича в качестве чиновника высокого ранга. В 1721 г. был издан указ о введении его в члены Военной коллегии, а в феврале 1722-го о назначении киевским генерал-губернатором.

После смерти Петра Великого карьера князя резко пошла в гору, но связано это опять-таки не с победами в сражениях, а с удачной дворцовой конъюнктурой. В 1728 г. он получил звание генерал-фельдмаршала. А спустя небольшое время, после того как выступил против ограничения самодержавной власти Анны Иоановны, стал сенатором. И в дальнейшем опала вкупе с большими неприятностями миновала Трубецкого. Он дотянул до глубокой старости, став последним живым русским боярином — «родимым пятном» старой Московии на теле молодой Российской империи[109].

Но долгие годы плена Автонома Головина и Ивана Трубецкого явились далеко не самым худшим итогом горького поражения у Нарвы. По сравнению с их судьбой, удел еще одного российского военачальника, попавшего в тот же день в шведские руки, выглядит намного трагичней. Ему так и не довелось вернуться домой.

Александр Арчилович Имеретинский (1674—1711), грузинский царевич, генерал-фельдцейхмейстер и начальник Пушкарского приказа с 1700 г. Принимал участие (в качестве командующего артиллерией) только в первой кампании Северной войны осенью 1700 г., так как попал в плен в сражении у Нарвы. В неволе пробыл 11 лет, где и умер.

Первый русский генерал-фельдцейхмейстер принадлежал к потомкам побочной линии древней кавказской династии Багратидов и был сыном кахетинского царя Арчила II Вахтанговича, которого персидский шах вынудил бежать за пределы своего государства. Изгнанник вместе с женой Кетеван нашел временный приют в Тифлисе — столице соседнего карталинского царства. В этом городе и родился будущий артиллерист Петра Великого.

В 1677 г. отец Александра отвоевал у турок Имеретию и занял ее престол, после чего его сыновья получили право именоваться царевичами Имеретинскими. Но долго противостоять огромной османской империи небольшое государство Арчила II не могло, и в 1681 г. ему все-таки пришлось распрощаться с независимостью, признав себя российским вассалом.

Сей выбор, без сомнения, принадлежал к тем, о которых говорят «из двух зол меньшее». Московия являлась родственным по вере государством и не требовала выполнения столь тяжких условий подчинения, как Стамбул. Тем не менее, чтобы гарантировать покорность приобретенного анклава, правительство регентши Софьи Алексеевны в 1684 г. вызвало в Москву в качестве своего рода заложников обоих сыновей имеретинского царя, обеспечив им соответствующие рангу условия жизни.

Правда, брат Александра Матвей через 9 лет умер. Но сам будущий начальник Пушкарского приказа за эти годы вошел в ближний круг молодого российского монарха и превратился в одного из его приятелей по играм и развлечениям. К середине 90-х гг. он уже прочно закрепился в кремлевской элите, чему в немалой степени способствовала и женитьба на дочери известного московского боярина Ивана Милославского.

Был Имеретинский и в составе знаменитого «Великого посольства», отправившегося набираться ума-разума в Европу весной 1697 г. По приезде в Голландию Петр I командировал его в Гаагу «бомбардирству учиться», после чего их пути на пару лет разошлись, так как пока грузинский царевич «грыз гранит» пушечной науки, русский царь продолжал свой вояж по государствам просвещенного запада. Вновь встретились они только в 1699 г., когда Александр вернулся в Москву с дипломом, официально подтверждавшим, что он успешно превзошел все премудрости своей новой специальности.

Политическая благонадежность в сочетании со знатным происхождением сделали сына Арчила II почти безальтернативным кандидатом на пост начальника Пушкарского приказа и получение учреждаемого в подражание западным армиям высокопрестижного звания генерал-фельдцейхмейстера, в ведение которого отдавались все вопросы, связанные с бомбардирскими делами. Указ, формально закреплявший за ним эти должности, вышел за три месяца до начала войны с Карлом XII — 30 мая 1700 г.

Насколько знающим профессионалом был на самом деле царевич, мы уже, конечно, никогда точно не узнаем. Но если отталкиваться от реальных результатов его трудов, то волей-неволей возникают сомнения в его компетентности, поскольку российская артиллерия, несмотря на длительные сборы, к войне со Швецией оказалась совершенно неподготовленной.

Достаточно заметить, что пушки к Нарве он сумел доставить лишь через два месяца после начала боевых действий и с минимальным количеством боеприпасов, качество которых к тому же было просто отвратительным. В итоге эффективность бомбардировки крепости получилась совершенно убогой, а ничтожный урон, нанесенный неприятельским укреплениям, делал бессмысленными любые попытки штурма этих бастионов, перечеркивая все усилия, затраченные на проведение операции.

В сражении у Нарвы 30 ноября 1700 г. действия артиллеристов Александра Арчиловича также оказались ниже всякой критики. Располагая подавляющим количественным превосходством, они продемонстрировали полную неспособность хоть как-то повлиять на ход боя. В результате вся материальная часть попала в руки противника. В, плену оказался и сам генерал-фельдцейхмейстер.

А между тем возможность иного развития событий, несомненно, существовала. О чем весьма убедительно свидетельствует деятельность шотландца Якова Брюса, которому после нарвской катастрофы пришлось не просто исправлять ошибки грузинского царевича, а, по сути, заново налаживать работу Пушкарского приказа. Примерно в тот же срок, какой был затрачен на подготовку к нападению на Швецию, он сумел добиться значительного прогресса, что в немалой степени помогло затем Петру отобрать у Карла XII большинство крепостей Прибалтики, включая даже злосчастную Нарву.

Александр Арчилович узнал об этом, наблюдая за дальнейшим ходом войны только как пленник. Вызволять его из неволи царь не спешил[110]. По всей видимости, он в значительной степени разочаровался после Нарвы в способностях приятеля юности. Поэтому переговоры о его обмене затянулись до 1711 г., когда соглашение наконец было достигнуто.

Но капризная судьба самый жестокий удар для Имеретинского припасла напоследок. Она не дала ему не только еще раз взглянуть на горы полузабытой Грузии, но даже не позволила добраться до российской границы. В момент отъезда из Стокгольма он неожиданно заболел и скоропостижно умер.

Но столь печальный эпилог потомка Багратидов для оказавшихся в плену российских генералов стал единственным исключением. Другие нарвские неудачники благополучно вернулись домой. Однако даже первому «не немцу» пришлось ждать этого момента целых десять лет.

Бутурлин Иван Иванович (1661—1738), генерал-аншеф с 1721 г. Участвовал в Северной войне с первого и до последнего дня, кроме 1701—1710 гг., когда находился в плену. Использовался как командир тактических соединений. Крупных самостоятельных операций не проводил. С 1719 г. член Военной коллегии.

Иван Бутурлин происходил из старинного русского дворянского рода, считавшего своих предков от «мужа честна» Ратши, который перебрался на службу к новгородцам в конце XII в. «из немец». За последующие столетия эта фамилия среди московских воевод стала одной из наиболее распространенных, но будущий генерал-аншеф начал свою карьеру с далекой от ратных дел должности спальника, которая, впрочем, считалась весьма престижным местом для молодого выходца из известного старомосковского клана. Вскоре его повысили до звания комнатного стольника при царевиче Петре, что и предопределило близость этих двух людей на предстоящие десятилетия.

Вопреки солидной разнице в возрасте Бутурлин быстро и прочно вошел в компанию самых лучших друзей юного царя (где, между прочим, получил несколько загадочную и грубоватую кличку, которую в солидных исследованиях воспроизводить неприлично). Он добросовестно участвовал во всех его военных играх, поэтому когда был организован первый петровский «потешный» полк, то потомка «немчина Ратши» сразу же возвели в чин премьер-майора нового подразделения.

В 1689 г. он подтвердил свою верность монарху в реальном деле, став одним из самых активных его помощников в борьбе против царевны Софьи. После чего Иван Иванович уже не сходил с традиционной дороги предков, полностью посвятив себя воинской службе. В первой половине 90-х гг. он часто командовал одной из армий в учебных сражениях, а затем был среди главных руководителей, возглавлявших русские соединения во время обоих азовских осад.

Вместе с тем этот человек оказался не способным подняться над той средой, из которой вышел. Несмотря на близость к царю-реформатору, он не сумел стать его сознательным помощником, а остался в лучшем случае цепным государевым псом, преданным, но не понимающим смысла хозяйской жизни. До самой смерти он сохранил верность старомосковскому образу мысли и стереотипу поведения, что было очевидно даже его современникам. Так, например, в записках одного из первых по европейски образованных россиян — князя Куракина — Бутурлин характеризуется, как человек никудышный — «злорадный и пьяный и мздоимливый».

Но в период подготовки нападения на Швецию Иван Иванович еще продолжал оставаться в числе основных действующих лиц российской армии и одним из первых получил генеральское звание. После официального объявления войны он принял командование над авангардом петровского войска, выступившего из Москвы на театр боевых действий 4 сентября 1700 г. В составе его отряда находились гвардейские полки, и большую часть дороги до Нарвы вместе с ним двигался сам царь.

К стенам шведской крепости бутурлинский корпус добрался ровно через месяц, а затем всю осень пытался сдавить ее тисками осады. Однако все усилия оказались напрасными. Цитадель устояла, дождавшись помощи Карла XII. Сражение с ним оказалось для петровской армии той последней каплей, груза которой она выдержать уже не могла.

Среди общего хаоса паники и повального бегства устояла лишь царская гвардия. Но заслуга этого подвига принадлежит не Бутурлину. Просто преображенцы и семеновцы были уже хорошо обучены иностранными офицерами. Впрочем, гвардию тоже в конечном итоге заставили прекратить сопротивление, после чего Ивану Ивановичу почти на десять лет пришлось отдать свою шпагу противнику.

Только после Полтавской битвы (и к тому же не в последнюю очередь благодаря джентльменскому поведению шведского генерал-майора Мейерфельта, сдержавшего обещание добиться в ответ на свое освобождение «вольной» для Бутурлина) гвардейцу-боярину удалось вернуться домой.

А поскольку Северная война тогда еще всего лишь подходила к своему экватору, и в русских вооруженных силах по-прежнему ощущался дефицит опытных военачальников, то царь сразу же ввел Бутурлина в состав действующей армии. Ее основная масса зимой 1710—1711 гг. перебрасывалась на юг для борьбы с турками, где недавнему пленнику отводилась роль командующего отдельным корпусом из восьми полков, который предстояло развернуть на северных подступах к Крыму.

Пока он этим занимался, Прутский поход Петра I закончился неожиданным быстрым и полным фиаско. Поэтому с турками Ивану Ивановичу повоевать не пришлось. Но вскоре его бросили на подавление очередной «бузы» запорожских казаков, не имевшей, впрочем, опасных размеров. После чего он опять вернулся в Прибалтику и в 1712 г. руководил войсками, располагавшимися в Курляндии.

Однако уровень его полководческих способностей уже не удовлетворял возросших требований российского монарха. Поэтому в последней трети Северной войны Петр не доверял Бутурлину самостоятельного командования над крупными армейскими соединениями. Старого гвардейца постепенно обогнали молодые генералы, под руководством которых он и участвовал в заключительных битвах со шведами.

Правда, в политическом плане царь, как и прежде, полагался на своего испытанного подручного. В 1718 г. он ввел его в трибунал, судивший царевича Алексея. А через несколько месяцев включил в состав Военной коллегии. Кроме того, именно Бутурлин в последние годы правления Петра Великого командовал гвардией, что доверялось лишь исключительно преданным людям.

В дни празднования подписания Ништадтского мира Иван Иванович в награду за верную службу получил чин генерал-аншефа, но вскоре после смерти первого российского императора его карьера завершилась самым печальным образом. Причиной этого краха стала давняя вражда с Меншиковым, который путем интриг и прочих закулисных происков в 1727 г. все-таки сумел выиграть затянувшуюся борьбу. Бутурлина лишили всех наград, чинов, имений и сослали в глухую деревню Владимирской губернии, где он прожил всеми забытый и покинутый еще 11 лет.

Этот человек стал единственным российским, не иностранным, генералом Северной войны, который после долгого плена сумел вернуться в строй действующей армии и внести посильную лепту в окончательную победу над шведами. Но все-таки наиболее интересной личностью из бывших невольных скандинавских сидельцев был другой его товарищ по несчастью.

Долгорукий Яков Федорович (1639—1720), князь, боярин, генерал-пленепотенциар-кригс-комиссар с 1711 г. Принимал непосредственное участие только в первой кампании Северной войны, так как попал в плен под Нарвой. В 1711 г. сумел бежать на родину.

Семья Долгоруких относилась к наиболее родовитой российской знати, восходя по генеалогическому древу к самому основателю древнего варяжско-русского государства князю Рюрику. Предки Якова Федоровича с незапамятных пор считали себя потомками той ветви рюриковичей[111], которая произошла от жившего в XII в. черниговского князя Михаила, возведенного позднее православной церковью в ранг святых.

В Московии середины XVII столетия эти детали генеалогии играли очень важную роль, во многом определяя биографию их носителя. Пользуясь современной терминологией, можно написать, что Якову Долгорукому в том обществе, где он появился, открывались самые престижные дороги. А для успешного продвижения по ним ему было достаточно даже скромного уровня интеллекта и минимального количества энергетических затрат.

Но князю повезло втройне, поскольку природа наделила его умной головой, и в детстве, кроме всего прочего, он воспитывался ученым наставником из поляков. Таким образом, мальчик получил редчайшее для России того времени, почти европейское образование. Достаточно сказать, что он свободно владел латинским языком. Поэтому его судьба и путь будущего царя-реформатора, несмотря на более чем 30-летнюю разницу в возрасте, просто не могли не переплестись после того, как у венценосного подростка прорезался интерес к окружающему миру.

Влияние потомка черниговских Рюриковичей на юного Петра оказалось столь очевидным, что правительница Софья начала опасаться плодов этого процесса и поспешила отправить в 1687 г. Якова Федоровича послом во Францию и Испанию. Оттуда, кстати, князь и привез знаменитую астролябию, упоминающуюся практически в каждой книге о Петре I, поскольку данный инструмент, вкупе с не менее известным английским парусным ботиком, стал своеобразным символом тяги царя к европейской цивилизации.

Само же посольство оказалось неудачным. Главная цель — склонить французов к союзу против турок — была совершенно нереальна и раскрывала абсолютное невежество московитов в элементарной политике. Поэтому русские дипломаты не только не выполнили своей задачи, но и в очередной раз опозорились, представ неразумными дикарями на посмешище перед Западом. Однако тогда, кроме самого Долгорукого, это мало кто понял. Спустя год князь вернулся в Россию и утешился долгими беседами с повзрослевшим Петром, жадно слушавшим рассказы о европейских «чудесах».

В последовавшем вскоре противостоянии с Софьей Долгорукий, не раздумывая, принял сторону молодого царя. Он одним из первых приехал в Троице-Сергиев монастырь, где нашел укрытие будущий самодержец. Наградой за верность стал пост начальника Московского судного приказа. Но встретить на этой спокойной должности приближающуюся старость Якову Федоровичу не удалось, так как в скором времени ему пришлось осваивать и военное дело.

Любую науку, а тем более «марсову потеху», когда человеку идет шестой десяток, изучать поздновато. Тем не менее Долгорукий участвовал в обоих азовских походах, после чего Петр, перед отъездом в заграничное путешествие, возложил на него руководство охраной всех южных границ. Удивительно, но уже в том же 1697 г. князь удачно отразил нападение татар на Украину, за что был «пожалован боярином и воеводой», став в ряду последних русских людей, получивших подобные звания.

К началу XVIII в. вал кардинальных петровских реформ уже в полную силу ударил в прогнившую обитель «Святой Руси», потряся все ее здание до самого основания. В первую очередь азиатские устои Московии расшатывались ради создания новой армии — старательного подражания европейской вооруженной силе, в которой авторитетному боярину также нашлось достойное место. В 1700 г. он был назначен генерал-комиссаром с обязанностью руководить всеми комиссарскими и провиантскими частями.

Спустя несколько месяцев Россия ввязалась в Северную войну, и Долгорукий вместе с львиной частью царского войска оказался под Нарвой. Там он разделил судьбу большинства своих соратников, попав в плен к противнику. Именно на него, как на наиболее родовитого и старшего по возрасту русского генерала, легла горькая ноша руководить последним военным советом, собранным прямо в грязном окопе. А после решения о капитуляции возглавлять скорбную делегацию к шведскому королю, до дна испив унизительную чашу побежденного военачальника.

Весной 1701 г. князя переправили на Скандинавский полуостров, где ему и пришлось прожить следующий десяток лет своей уже давно начавшей клониться к закату жизни. Сначала он содержался в Стокгольме, затем в Якобштадте, а летом 1711 г. Якова Федоровича опять задумали переместить — в город Умео, расположенный на западном побережье Ботнического залива. Путешествие туда Долгорукий совершал на шхуне в обществе других русских пленных в количестве 44 человек. Охраняли их 20 шведов.

В этот момент судьба и послала старому Рюриковичу самое звездное мгновение в его жизни. Воспользовавшись беспечностью экипажа, генерал поднял своих товарищей по несчастью на бунт, завершившийся триумфальным успехом. Противника обезоружили, корабль захватили, а шкипера принудили изменить курс на Ревель, перешедший уже к тому времени в русские руки.

Петр, обрадованный появлением нежданных беглецов, устроил им восторженную встречу. Князя сразу же ввели в состав недавно учрежденного сената и вновь поставили во главе комиссариатского ведомства с единственным в своем роде званием-титулом «генерал-пленипотенциар-кригс-комиссар». Впрочем, способности военачальника все-таки не входили в число главных достоинств Долгорукого. И поэтому в боевых действия он больше уже не участвовал. А вот на административном поприще не раз доказывал свою полезность, демонстрируя и глубокий ум, и яркую индивидуальность характера.

Американский историк Роберт Масси, желая подчеркнуть незаурядную роль Якова Федоровича в петровском правительстве, сравнивает его со знаменитым римским консулом Катоном Старшим. Этот автор в своем исследовании вообще уделяет князю немало внимания и дает ему следующую характеристику: «…На портрете Долгорукий предстает перед нами мужчиной могучего телосложения, с двойным подбородком и пышными усами. Он не выглядит придворным щеголем, зато производит впечатление человека проницательного, хотя и отличающегося горячим нравом. Так оно и было, к тому же Долгорукий был смел, упрям, своеволен и любил настоять на своем. Когда у него не хватало доводов, чтобы убедить противника в своей правоте, он попросту брал горлом. Один только Меншиков, пользовавшийся особым покровительством государя, не боялся перечить вспыльчивому старику…»

К сему можно добавить, что князь, не смущаясь перед гневом Петра, часто вступал с ним в споры по различным вопросам государственного управления и неоднократно выходил из этих «диспутов» победителем. Во время длительного шведского плена он хорошо изучил административное устройство скандинавов, что оказалось чрезвычайно полезным в период работы над организацией знаменитых петровских коллегий. В 1717 г. Долгорукий возглавил, пожалуй, самую актуальную из них для России всех времен — Ревизионную. До конца своих дней он продолжал тянуть воз главного управленца, за что официально именовался «первоприсутствующим» сенатором. К сожалению, князь не увидел победного завершения Северной войны, не дожив всего года до заключения Ништадтского мира.

На боярине-западнике Якове Федоровиче и завершается список русских генералов, ставших главными неудачниками «нарвской конфузии». И хотя мы бросили на них только беглый взгляд, даже такое «шапочное» знакомство не оставляет сомнений в том, что тяга к познанию военного искусства, а тем более полководческие способности явно не входили в число тех достоинств, которыми эти люди были одарены от природы.

Их «командирский образ» оказывается столь блеклым, что за минувшие три века отечественная историография, традиционно склонная к «надуванию щек» в вопросах «воинского величия России», при всем желании так и не смогла найти в среде петровских военачальников первого призыва персонажа, хотя бы мало-мальски пригодного для «поднятия на щит» в качестве противовеса по отношению к доминирующей роли европейцев в деле создания русской полководческой школы. Отчего и имена этих генералов в нашей стране сейчас знает далеко не каждый специалист-историк, не говоря уж о широкой читательской аудитории.

Глава 3.

«РУССКИЕ НЕМЦЫ»

Наказанный мавзолеем

Точной статистики количества иностранных наемников, служивших в годы Северной войны под царскими знаменами, нет. С уверенностью можно лишь сказать, что таковых было несколько тысяч, и в том числе более полусотни генералов. Некоторые из них погибли в боях (например, генерал-майор Швейден убит в сражении у Головчина, а генерал-майор Видеман — при штурме Браилова), значительная часть по окончании контрактов вернулась в Европу, а меньшая половина прижилась в России. Но независимо от своей дальнейшей судьбы именно иностранцы стали той точкой опоры, опираясь на которую Петр Великий сумел развернуть свою страну с тупикового азиатского пути на перспективную дорогу, ведущую к западной цивилизации.

Даже краткий рассказ обо всех интересных личностях из числа европейских ландскнехтов в России того времени составит многотомный труд, поэтому автору пришлось ограничиться только теми людьми, карьера которых получилась наиболее эффектной. Начиная главу о них, хочется обратить внимание читателей на важнейшее достижение русского царя-реформатора. Историки почему-то упорно оставляют его за рамками своих исследований. А между тем Петр стал первым из восточных владык, кто сумел наиболее творчески воспользоваться старым, как мир, институтом военного наемничества. Ведь со времен Фермопил и Марафона, когда экспансию огромной Персии остановила крошечная Греция, ленивые умом азиатские деспоты постоянно покупали услуги представителей европейского военного искусства, но ни разу не аккумулировали их опыт и не создали собственную «продвинутую» армейскую машину.

Главной проблемой «новоманирных» полков, которые Петр Великий начал формировать для войны со Швецией, являлось полное отсутствие отечественных специалистов, имевших хотя бы приблизительное понятие о том, что вообще собой представляет регулярная армия Запада их эпохи. Поэтому в первое десятилетие противоборства с Карлом XII Петр прилагал титанические усилия, стараясь нанять в Европе умелых военных профессионалов.

Но ситуация осложнялась тем, что услуги квалифицированных офицеров стоили недешево, а возможности русской казны в этом плане были весьма невелики. Вдобавок одновременно с Северной войной разразилась так называемая война за испанское наследство. Она втянула в себя все крупные передовые государства, что еще более повысило стоимость бывалых вояк, которые к тому же совсем не горели желанием ехать в далекую и неведомую Россию.

Особенно тяжело оказалось найти генералов для верховного командования. Что, в общем-то, и понятно. Чем солидней человек, тем меньше у него резонов пускаться в авантюры — спешить куда-то за пределы цивилизованного мира, дабы там возглавить каких-то неведомых московитов для войны с уважаемым всей мировой общественностью того времени королевством.

Кандидатов на роль главнокомандующего царь начал подбирать еще в период «Великого посольства» 1696—1698 гг. Однако все переговоры на данный счет закончились неудачно, и в первый поход Северной войны русские, войска вынужден был вести лично Петр I, сам еще очень слабо представлявший, как это делается. Но когда авангард его полков прошел уже большую часть дороги по направлению к намеченной цели, совершенно неожиданно в Новгороде он встретил, как ему показалось, одного из тех, кого столько времени искал. Этого человека царю и удалось уговорить принять на себя бремя первого главнокомандующего.

* * *

Кроа-де-Крои Карл-Евгений фон (1651—1702), герцог Франции, князь Священной Римской империи. Фельдмаршал австрийской и саксонской армий. На русскую службу принят в 1700 г. в том же чине. Участвовал в Северной войне в качестве командующего русской армией. В сражении у Нарвы попал в плен, где и умер.

Фельдмаршал Кроа происходил из очень знатной фамилии, восходившей к венгерскому королевскому роду династии Арпадов. В XII веке один из его мадьярских предков переселился во Францию и женился на Екатерине де Крои, владевшей большими поместьями вдоль реки Соммы. Потомки от этого брака в XVI столетии получили от императора Священной Римской империи Максимилиана княжеское достоинство, а от французского короля Генриха IV герцогский титул.

Сам Карлевгений родился в Испанских Нидерландах. Общественное положение семьи открывало перед ним много заманчивых дорог, но он выбрал судьбу солдата. В течение своей жизни Кроа служил четырем европейским дворам и был активным участником нескольких вооруженных конфликтов. Аристократическое происхождение в ту эпоху значило очень многое, ощутимо облегчая карьеру. И в 25 лет герцог имел уже звание генерал-майора. Начальный полководческий опыт он приобрел во время Сконской войны 1675—1679 гг. в составе датской армии, где ему пришлось впервые скрестить оружие со шведами.

«Первый блин», вопреки обыкновению, видимо, вышел «не комом», поскольку потомок венгерских монархов вскоре получил от короля Кристиана V звание генерал-лейтенанта. Затем он перебрался в Вену под знамена императора Леопольда I, войска которого в 1683 г. в очередной раз вступили в противоборство с Турцией. В австрийской армии герцог сражался бок о бок со многими недавними противниками-скандинавами, не подозревая, что потом судьба их вновь разведет по враждебным лагерям.

Впрочем, во времена просвещенного абсолютизма в Европе это считалось обычным явлением. Профессиональные военные в большинстве своем честно отрабатывали зарплату и вместе с тем легко меняли мундир одного государства на другой. Что, кстати говоря, и помогло русскому царю, в конце концов, набрать столь необходимых ему специалистов. А одной из «первых ласточек» стал именно Кроа.

Отслеживая его карьеру в войсках Леопольда, большинство зарубежных аналитиков считают, что по совокупности своих достижений в период войны «Священной лиги» с турками герцог, хотя и получил звание фельдмаршала, но не оправдал тех авансов перспективного военачальника, что выдали ему в молодые годы. Он участвовал во многих победных битвах, руководя соединениями австрийской армии, однако когда в 1693 г. его назначили главнокомандующим, то вышел конфуз. Не сумел герцог правильно организовать осаду Белграда и отступил от его стен с большим уроном.

Кроме неудач на высоком посту, он прославился и неумеренным образом жизни — пьянством, а также крупной игрой в карты. Поэтому в Вене отношение к Кроа становилось все прохладнее. И вскоре должность командующего ему пришлось уступить Евгению Савойскому, который в короткий срок полностью разгромил турецкие полчища, заставив султана отдать императору обширные территории Венгрии, Хорватии, Словении и Трансильвании.

Это и стало главной причиной ухода Карла-Евгения с престижной австрийской службы. Но Леопольд I все же снабдил фельдмаршала рекомендательным письмом к русскому царю, где представлял Кроа как «храброго, опытного генерала» и просил «дозволить ему снискать новую славу под знаменами русскими».

Петр I в это время находился в Европе в составе «Великого посольства» и, видимо, уже знал о подпорченной репутации герцога в период последней войны с османами. Но поскольку других более или менее известных кандидатур на вакансию командующего будущей русской армией найти в западных странах московским дипломатам не удалось, то после нескольких месяцев раздумья царь согласился принять Кроа к себе на службу.

Смена блестящего венского двора на забытую богом Московию (ехать куда соглашались даже далеко не все откровенные неудачники без роду и племени) для человека того общественно-социального слоя, который представлял герцог, выглядела разновидностью личной катастрофы. Поэтому он не слишком торопился со сборами в Россию и, как оказалось, не прогадал. Его персоной заинтересовался молодой саксонский курфюрст Август Сильный, получивший в скором времени еще и польскую корону.

Хозяин Дрездена и Варшавы имел на ближайшее будущее амбициозные планы и старался укрепить свои войска опытными военачальниками. Но заполучить звезд первой величины ему не удалось. Что в конечном счете и трансформировалось в удачу для Кроа. Правда, мундир саксонской армии после австрийского тоже не сильно впечатлял, но все же это было уважаемое соседями европейское государство. И герцог отдал свою шпагу в распоряжение Августа, с облегчением отказавшись от перспективы сомнительных удовольствий роли главного военспеца экзотического московского царства.

Однако перехитрить судьбу фельдмаршал не сумел. Беспощадный рок упрямо тащил его навстречу трагическому финалу в Россию. Через два года саксонцы в союзе с датчанами выступили против Швеции, развязав, таким образом, долгий и тяжелейший для обеих сторон 20-летний конфликт. Через несколько месяцев к союзникам присоединились и русские, отправившие многочисленную «рать» в поход на принадлежавшие скандинавам ливонские земли.

Война, как известно, всегда являлась разновидностью узаконенного разбоя, сопровождаясь разорением тех территорий, где проходили боевые действия. Не стала исключением из правил в этом смысле и первая кампания петровской армии. Ее части, перейдя границу противника, сразу же принялись грабить и жечь попадавшиеся им на пути деревни. Но Ливония, по предварительному договору между союзниками, после предполагавшейся победы предназначалась Августу. Поэтому король-курфюрст, узнав об опустошении будущих владений, не на шутку встревожился. И решил срочно отправить к Петру I авторитетного посланника с просьбой максимально ограничить масштабы мародерства. А в качестве компенсации за ущерб выпросить у царя 20-тысячный вспомогательный корпус.

Таким образом, в конце лета 1700 г. фельдмаршалу все же пришлось отправиться в Россию. В сентябре он добрался до Новгорода, где встретился с московским монархом. Петр пообещал учесть, насколько возможно, просьбы Августа. И в то же время с первой же беседы принялся уговаривать Кроа возглавить русскую армию, главные силы которой уже выдвигались к крепости Нарва.

Герцог был достаточно искушенным солдатом, прекрасно понимавшим, что собой представляют наскоро собранные царские полки. Руководя ими, в противоборстве с серьезным противником надеяться на победные лавры не приходилось. Скорее в такой ситуации светила перспектива потерять остатки авторитета. И Кроа под различными предлогами отклонял предложения Петра I. Однако тот продолжал настойчиво уговаривать фельдмаршала, задержав его около себя в качестве советника-консультанта. В итоге под Нарву они отправились вместе.

В течение всей осени Карлевгений находился рядом с царем, участвуя в рекогносцировках, помогая планировать и воплощать в жизнь мероприятия по осаде шведской крепости. Все они оказались напрасными. Но доля вины фельдмаршала в неудачах не слишком велика. Реальной властью в эти недели он не обладал. Даже наоборот — продолжал всячески уклоняться от любой официальной должности в русских войсках. До того момента, когда Петр узнал, что к Нарве со своими главными силами стремительно приближается Карл XII. Понимая, что шансов на победу в предстоящем сражении почти нет и, видимо, растерявшись, царь решил покинуть армию, а вместо себя оставить герцога, чье реноме, хотя и не очень удачливого, но все же по-европейски ученого полководца, оставляло призрачные надежды на не самый худший исход.

Вызвав фельдмаршала, российский монарх вновь предложил ему должность главнокомандующего. Кроа опять было принялся отговариваться. Однако настроение и тон Петра I на сей раз не располагали к дискуссии. И герцог не рискнул усугублять привычным набором отказных аргументов несчастное душевное состояние «его величества». А тот, вырвав у гостя согласие, сейчас же уехал.

Минутная слабость обернулась для фельдмаршала мрачной метаморфозой, которая привела бы в ужас и более уверенного в себе генерала. Врученная ему огромная власть азиатского владыки[112] на поле боя была бесполезна. Она не могла превратить почти необученных мужиков-новобранцев в солдат-профессионалов. К тому же, не зная русского языка, он не имел возможности полноценно отдавать приказы и контролировать их исполнение. В довершение всего оказалось, что никакой достоверной информацией о противнике его новые подчиненные не обладали, поскольку разведку никто не организовывал.

Русские полки располагались в виде большой тонкой подковы, окружавшей шведские бастионы на западной стороне реки Наровы и упиравшейся концами в ее берега. Подобная дислокация предоставляла шведам редкий вариант очень легко нейтрализовать единственный козырь петровских войск — многократное численное превосходство. Собрав силы в кулак и ударив по любому участку хрупкой подковы, скандинавы наверняка «резали» боевой порядок противника, а затем также свободно сминали растянутые в стороны фланги. Быстро отступить и перестроиться русским не позволяла протекавшая в ближнем тылу широкая река. О постройке переправ через нее в течение всей осени никто не подумал. Поэтому достичь правого берега можно было только по единственному мосту, находившемуся на северном фланге позиции.

Однако вконец расстроенный герцог не стал передвигать полки и пытаться хотя бы отчасти устранять недостатки. Вместо этого он поспешил запастись протоколом коллективной безответственности — собрал военный совет. Мнение генералов оказалось почти единодушным — ничего не менять, а, спрятавшись за укреплениями, ждать атак неприятеля. Русские исходили из богатого горького опыта прежних полевых боев со шведами. А иностранцы обоснованно опасались, что спешная перегруппировка необученных частей окончится всеобщей неразберихой.

Конечно, в подобных аргументах содержалась большая доля истины. Но, заведомо отдавая инициативу врагу, армия вообще лишала себя даже теоретических шансов на то, чтобы избежать разгрома, чем не преминул воспользоваться подошедший 30 ноября Карл XII. Он мгновенно оценил все те выгоды, которые столь любезно создали ему сами русские. И блестяще разыграл сражение по напрашивавшемуся сценарию.

Первый же стремительный бросок королевских батальонов решил исход битвы. Они прорвали центр обороны неприятеля и обратили в бегство располагавшиеся там подразделения. Паника мгновенно перекинулась на большинство полков русской армии, превратив их в охваченную ужасом толпу, бросившуюся к единственному мосту, который под напором лавины людей и лошадей рухнул в ледяную воду. Вплавь перебраться на восточный берег удалось лишь некоторой части кавалеристов. Все остальные попали в ловушку.

Фельдмаршал Кроа, увидев, как дрогнули вверенные ему царем войска, попытался восстановить порядок. Но все его усилия пропали даром. Солдаты, обезумев от страха, уже меньше всего думали о продолжении боя. Воспитанные в традициях православной ксенофобии, они, заметив, что именно офицеры-иностранцы — протестанты и католики — мешают им спасаться бегством, привычно обратили на них всю ярость отчаяния. И вскоре многие из тех специалистов, кого с таким трудом Петру I удалось заманить в Россию, были зверски убиты.

Герцога спас из этого ада породистый конь. Вскочив на него, он сумел продраться сквозь враждебную солдатскую массу навстречу наступавшим шведам. Только достигнув боевых порядков неприятеля, беглец осадил лошадь и сдался командовавшему левым флангом скандинавов полковнику Стенбоку. На столь минорной ноте для Кроа и закончилась его недолгая служба в русской армии. Вместе с другими генералами и офицерами, капитулировавшими под Нарвой, герцога на зиму отвезли в Ревель. Весной, когда Балтийское море очистилось ото льда, основную часть пленников переправили в Швецию. Но фельдмаршалу разрешили остаться в столице Эстляндии, где он и провел последний год своей жизни, оборвавшейся 31 Января 1702 г.

Согласно воспоминаниям очевидцев, Петр, узнав о смерти герцога, печально заметил: «Сердечно жаль мне доброго старика: он был поистине умный и опытный полководец. Вверив ему команду 14-ю днями прежде, я бы не потерпел поражения». Конечно, такая оценка перспектив перед Нарвской битвой по меньшей мере спорна. Но она свидетельствует, что царь не считал Кроа виновником постигшего русских разгрома.

А между тем многие отечественные авторы по сей день обвиняют фельдмаршала во всех мыслимых грехах, вплоть до измены. Подобные мнения явно несправедливы. Он хотя и не хватал звезд с полководческого небосклона, но был честным солдатом. Никаких вознаграждений за «пособничество» под Нарвой от шведского короля герцог не получал. И умер не просто в бедности, а обремененным значительными долгами, без каких-либо надежд на их погашение. Когда это выяснилось, обозленные кредиторы в отместку вспомнили о практически забытом старинном законе, который отказывал несостоятельному должнику в праве на погребение. Труп Кроа арестовали и поместили в церковный склеп. Его сухой воздух, как потом выяснилось, способствовал мумифицированию фельдмаршала.

Впоследствии тело выставили для всеобщего обозрения. Мумия герцога в мундире и парике почти два века лежала под стеклянным колпаком в капелле мертвых кирхи святого Николая в Ревеле. Лишь на исходе XIX столетия царское правительство все же решило, что подобное зрелище несовместимо с европейским статусом цивилизованного государства и распорядилось предать земле останки одного из первых главнокомандующих русской регулярной армией.

Сполна отработавший деньги

После катастрофического разгрома под Нарвой Петру I стало окончательно ясно, что организация боеспособной армии по образцу европейских дело долгое и очень трудное, справиться с которым московские воеводы при ограниченной поддержке немногих иноземных советников явно не в состоянии. Поэтому ему пришлось обратиться за гораздо большей интеллектуальной помощью к передовым западным странам. Урезав до предела расходные статьи государственного бюджета, царь все-таки изыскал средства для вербовки необходимого количества иностранных специалистов. С их помощью он снова принялся работать над повышением боеспособности своих войск.

«Немцы» расставлялись по генеральским и офицерским вакансиям с расчетом образовать некое подобие скелета, вокруг костей которого и наращивала затем мускулы российская армия. Все наиболее ответственные должности, требовавшие углубленных профессиональных познаний, в первые годы XVIII столетия отдавались приглашенным «варягам». И только место главнокомандующего сухопутными силами вынужденно пустовало. Как и в период подготовки к Северной войне, достойной кандидатуры на этот пост не удавалось найти несколько лет. Полководец необходимой квалификации приехал в Россию лишь в 1704 г.

Огильви Георг Бенедикт (1644—1710), барон. Генерал-фельдмаршал-лейтенант австрийской армии. На русскую службу принят в ноябре 1703 г. в чине генерал-фельдмаршала. Участвовал в Северной войне в рядах войск Петра I с 1704 по 1706 гг. Затем перешел в саксонскую армию Августа Сильного, в составе которой с 1709 г., после восстановления Северного союза, продолжал принимать участие в боевых действиях против шведов.

Барон Огильви[113] принадлежал к одному из самых древних и знатных шотландских родов, но землю предков он покинул еще в юности, выбрав в качестве основного занятия для себя, как и большинство современников его круга, военную службу. Профессионалы шпаги за свою жизнь обычно меняли много армий, особенно часто переходя из-под знамен одного сюзерена к другому в молодости, когда энергия и амбиции побуждают людей забывать про синицу в руках ради журавлей в поднебесье. Однако Огильви в данном смысле выглядел белой вороной. Поступив безусым мальчишкой в армию недавно взошедшего на трон Священной Римской империи Леопольда I, он затем в течение 38 лет беспрерывно служил только этому монарху.

По его биографии можно изучать историю конфликтов Вены с соседями в последней трети XVII в. Барон участвовал практически во всех крупных походах австрийской армии на Рейн, в годы войн с Францией. И во вторжениях в Венгрию в периоды противоборств с Турцией, где заработал репутацию пусть и не выдающегося, но весьма компетентного генерала. Поэтому неудивительно, что послужной список шотландца в конце концов увенчался высоким чином фельдмаршала-лейтенанта. Но к 1701 г., когда Австрия вступила в войну за испанское наследство, в имперских вооруженных силах произошла смена поколений.

Ту плеяду полководцев, к которой принадлежал и Огильви, начали решительно вытеснять молодые, чьим олицетворением являлся блистательный принц Евгений Савойский. Именно с его эпохой связан период самых впечатляющих побед австрийских войск за всю историю империи. Представители «старой гвардии» уже не могли уловить новых веяний теории и практики военного искусства. И потому они один за другим «сходили с дистанции». Кому-то это посчастливилось сделать естественным путем, перейдя в иной мир в силу преклонного возраста. А кого-то беспощадная конкуренция на старости лет заставила смирить гордыню и уйти в тень — на дальние задворки бога войны, постучавшись в двери армий третьего сорта.

Огильви выпал второй вариант. В 1702 г. в начале большой войны, когда бывалые полководцы обычно ценятся на вес золота, настал конец его почти 40-летней карьере цвета австрийского мундира. Шотландцу пришлось срочно изучать рынок вакансий для выходящих в тираж генералов, поскольку существовать в том веке без зарплаты было так же трудно, как и в наши дни. Правда, затем судьба сжалилась над старым солдатом, скрестив его жизненный путь с тропинкой Иоганна фон Паткуля — лифляндского дворянина на царской службе.

Лифляндец являлся не просто доверенным лицом Петра I. Он сыграл выдающуюся роль в организации антишведской коалиции и потому пользовался в Москве исключительным доверием. Рекомендация Паткуля помогла барону вступить в переговоры с русским послом в Вене князем Петром Голицыным, которые закончились очень выгодным для шотландца контрактом. Три года службы под малопрестижными тогда российскими знаменами скрашивались повышением в чине до генерал-фельдмаршала и хорошим, даже по западным меркам, жалованьем — по 1000 талеров в месяц, не считая прочих мелочей, вроде бесплатного продовольствия и фуража для положенных по штату 100 человек прислуги и 70 лошадей.

Кроме того, в договоре специально обговаривался пункт, запрещавший всем русским военным, кроме царя, под любыми предлогами каким-либо образом вмешиваться в действия фельдмаршала и препятствовать «…ему распоряжаться по службе как в гарнизоне, так и на походе, в боях, нападениях или осаде».

Столь сказочная щедрость условий контракта объясняется, конечно, не только фактом протекции Паткуля или рекомендательным письмом Леопольда I, которым по общепринятым в Европе правилам не забыл запастись и барон. К ноябрю 1703 г., когда было подписано соглашение с шотландцем, в Москве уже хорошо знали цену авторитетам, создаваемым при помощи подобных подпорок. Просто со времен «Великого посольства» все российские попытки найти хоть сколько-нибудь по-европейски знающего и опытного полководца для верховного командования неизменно заканчивались неудачами. Поэтому, когда наконец-то появилась реальная возможность заполучить в свои руки такую фигуру, за ценой решили «не стоять». И, по большому счету, как вскоре выяснилось, не прогадали.

Огильви оказался незаурядным тыловым организатором. Все начинания, инициированные бароном, характеризуют его как толкового устроителя и реформатора. Сразу же после приезда в Россию шотландец внимательно изучил принципы, на которых создавалось царское войско, и предложил план коренной модернизации всей структуры вооруженных сил. Речь там, в частности, шла о приведении пехотных и драгунских полков к единообразному штату, не уступавшему неприятельским подразделениям по числу людей. На вооружении предлагалось оставить ружья только какого-нибудь одного калибра. Учредить полевую артиллерию и упорядочить корпус осадных пушек. Также обосновывалась необходимость введения инженерных и понтонных команд, обустройства специальных провиантских магазинов в заранее определенных пунктах с целью кардинального сокращения постоянно сопровождавшего и стеснявшего армию огромного разношерстного обоза.

В последующих разделах записки компоновались соображения о целесообразности строгой регламентации полномочий на всех уровнях командования, мысли о более рациональном расписании всех чинов главного штаба, идеи о переходе с громоздкой дивизионной системы на проще управляемую бригадную и другие «артикулы» войсковой организации, уже давно считавшиеся азбукой военного дела на Западе. Этот проект был немедленно принят к исполнению и стал одним из важнейших этапов в истории строения русской регулярной армии. В общем, на данной ниве фельдмаршал честно отработал все те большие деньги, которые ему обещались по контракту.

В 1704—1706 гг. вопрос о полном разгроме шведов русским командованием даже не обсуждался. Без лишних иллюзий, анализируя перспективы, царь и его наиболее дальновидные помощники мечтали только о создании в ближайшем будущем армии, способной хотя бы на основе численного превосходства противостоять скандинавам. Вклад Огильви в процесс этого строительства трудно переоценить. Во всяком случае, он в полной мере затушевывает тот факт, что в качестве военачальника-практика в походах и сражениях шотландец себя совершенно не проявил, продемонстрировав весьма заурядный уровень стратегической хватки и явно недостаточную способность правильно оценивать быстро меняющуюся обстановку.

Подобного соотношения кпд в тылу и на фронте от барона, очевидно, и следовало ожидать, если не забывать, что он являлся типичным представителем отжившей свое время военной школы. Поэтому, кстати, противоборство с талантливым молодым полководцем-новатором в лице Карла XII являлось для него откровенно неподъемной задачей не только по причине несоизмеримо меньшего природного дарования.

Впрочем, по данному поводу существуют различные точки зрения. Большинство отечественных исследователей по неистребимой российской традиции очень подозрительно относятся к деятельности иностранца. Забывая о несомненных заслугах фельдмаршала, они видят в его действиях лишь недостатки, а то и прямое предательство.

Набор мнений зарубежных специалистов намного шире. Но, как правило, все они упоминают еще одну причину, не позволившую Огильви более плодотворно работать в России. Вот что, например, по этому поводу пишет американский историк Роберт Масси: «Основная же проблема армии коренилась в разногласиях и трениях между русскими и иноземными командирами. Превосходная подготовка и высокая дисциплина были заслугой Огильви. Он заботливо относился к солдатам и пользовался у них любовью, но офицеры его не слишком жаловали, тем более что Огильви не знал русского языка и вынужден был общаться через переводчика. Особенно сильные конфликты возникали у него с Шереметевым, Репниным и Меншиковым».

О негативной роли «Данилыча» упоминают и практически все мемуаристы-современники. Даже бывший противник — швед Ларе Эренмальм, проживший в русском плену несколько лет, считал, что «раздор между фаворитом и Огильви — большое счастье для Швеции, так как из-за него встречают препятствия многие советы этого генерала и их осуществление, направленное к огромному вреду Швеции».

Действительно, именно ссора с «полудержавным властелином» в конечном итоге заставила барона отказаться от продления выгоднейшего контракта и навсегда покинуть Россию. Впрочем, логика рассказа требует соблюдать хронологическую последовательность, поэтому не будем забегать вперед. Шотландец прибыл в Москву в середине мая 1704 г., и спустя месяц уже ехал под Нарву с царским приказом принять командование над осаждавшими эту крепость главными силами русской армии. Там он впервые и увиделся с Александром Меншиковым, отозвавшимся о новом военспеце в письме к Петру I весьма лояльно: «…зело во всем искусен и доброопасен…»

Однако уже в одной из следующих встреч избалованный окружавшими его подхалимами царский любимец решил развлечь себя насмешками над фельдмаршалом и с глумливостью всесильного вельможи двусмысленно высказался на тему, что он, молодой поручик, в любом случае может годиться разве что в сыновья такому престарелому воину. Барон, видимо, страдал полным отсутствием чувства юмора. Или наоборот, все прекрасно понял и задумал изощренную месть. Во всяком случае, с тех пор в адресованных к фавориту письмах он стал именовать его не иначе как «господин сын» и соответствующим образом повел себя при личных контактах. Отношения между ними, естественно, вскоре переросли в непримиримую вражду.

«Господин сын», используя все свое громадное влияние, принялся энергично интриговать против шотландца. Как следствие, уже осенью 1704 г., во время щедрой раздачи наград в честь взятия Нарвы, осадой которой во время частых отлучек царя из армии руководил именно Огильви, барон не получил ничего. Зато все чаще стали нарушаться те пункты контракта, в которых фельдмаршалу гарантировалось невмешательство в его командную деятельность со стороны русских генералов. Они в большинстве своем представляли старое боярство, недовольное тем, что иностранцы постепенно занимают все ключевые посты. Видя, как успешно Александр Данилович травит ненавистного им «латинянина», наиболее высокопоставленные военачальники тоже принялись вносить лепту в это дело.

В 1705 г. особенно острый конфликт вспыхнул у Огильви с Шереметевым. Петр I, стараясь утихомирить амбиции фельдмаршалов, сначала хотел отдать под командование первому всю пехоту, а второго поставить руководить кавалерией. Но распря все равно не утихала до самой осени, когда царь, воспользовавшись удобным предлогом — Астраханским восстанием — развел великовозрастных «петухов», отправив боярина на восток — подавлять бунт.

Барон все лето 1705 г. начальствовал над наиболее многочисленным корпусом русской армии на основном для нее в то время театре войны в восточной Польше. Но к осени грызня с врагами-соратниками приняла небывалый размах и он подал свое первое прошение об отставке. Однако Петр отказал шотландцу, прибавив в виде компенсации к его прежнему жалованью еще 1000 фунтов стерлингов.

На зимние квартиры основные силы царских войск расположились поздней осенью 1705 г. в районе города Гродно. Там к ним присоединился саксонско-польский корпус, возглавляемый Августом Сильным. Союзный монарх, после отъезда царя в Москву, принял командование и объединенной армией. Огильви занял должность его заместителя. В этот момент Карл XII совершил один из своих знаменитых бросков-маневров. Застав союзников врасплох, он перерезал их коммуникации и, блокировав основные вражеские силы в Гродно, поставил таким образом шах сразу двум противникам.

Растерянный Август собрал военный совет, на котором царили панические настроения. Огильви единственный выступил за активное противодействие врагу, с возмущением доказывая, что он, старый солдат, имея под началом вдвое большую, чем у неприятеля, армию и располагая подавляющим перевесом в артиллерии, не может бежать от врага без боя. Лучше принять смерть в сражении, чем обесчестить свои седины подобным позором. Но король-курфюрст, уже не раз испытавший на собственной шкуре, как тяжела борьба с энергичным и неистощимым на выдумки Карлом XII, предпочел компромисс, приказав не вступать в решающую битву и поджидать подхода подкреплений из Саксонии, за которыми без промедления отправился лично.

В период гродненского сидения раздраженный фельдмаршал продолжал конфликтовать с Меншиковым. И вдобавок окончательно разругался с Аникитой Репниным — еще одним высокопоставленным российским генералом. Деблокирующее войско Августа шведы к концу зимы разбили. И поэтому Петр, больше всего на свете боявшийся потерять главные силы своей армии, приказал барону не рассуждать об утрате личного авторитета, а спасать кропотливым трудом созданные подразделения — уничтожить тяжелый обоз с артиллерией и всеми возможностями, уклоняясь от боя, выводить пехоту кружным путем по глухим польским лесам на российскую территорию.

Действительно, уровень боеспособности царских полков еще оставлял желать много лучшего. И было чрезвычайно рискованно бросать их в решающую схватку со скандинавами. Потому и бегство из гродненской ловушки представлялось наиболее разумным выходом. Огильви подчинился. Операция по выходу из окружения началась в первых числах апреля 1706 г. и получилась долгой и трудной. Но удача сопутствовала русским. В итоге им удалось оторваться от шведов и к началу лета добраться до своей границы в районе Киева.

Эта весенняя кампания стала для барона последней в его карьере на царской службе. Ссора с Меншиковым к тому времени превратилась в настоящую войну. Дошло до того, что фаворит, пойдя ва-банк, даже принялся перехватывать рапорты и письма шотландца к Петру I. А на завершающем этапе отступления из Гродно вообще фактически отстранил его от командования.

Известная поговорка констатирует, что в России с сильными мира сего бороться бесполезно. А практика показывает, что лучше подождать, когда кумира спихнут с пьедестала, и тогда уже безбоязненно пинать его сколько угодно. Но старый фельдмаршал был воспитан в традициях другой цивилизации. К тому же на него давили преклонный возраст и связанные с ним проблемы. И Огильви в конце концов не выдержал, придя к выводу, что честь и гордость дороже денег. После окончания гродненской операции он решительно потребовал у царя отставки: «…Сколько ни бывал я на войне, но такое к себе дурное отношение повстречал впервые…»

Петру I за два года совместной работы тоже порядком надоели склоки, связанные с именем дорогостоящего ландскнехта. Конечно, если бы наемник показал себя лихим воякой на поле боя, то русский монарх наверняка бы цыкнул на своих генералов так, что навсегда отбил бы у них охоту к интригам против шотландца. Однако, как уже упоминалось, все руководимые им операции выглядели весьма заурядно. А организационная реформа армии приближалась к концу и уже не требовала пристального надзора ученого мэтра. Отчего, видимо, и царь стал благосклоннее, чем прежде, выслушивать порочащие барона сплетни.

Но, с другой стороны, Огильви хорошо знали в Европе. А Петр I не мог позволить себе рисковать репутацией государя, прекрасно относившегося к иностранцам, поскольку и в дальнейшем нуждался в их помощи. Поэтому просьба об отставке стала для всех заинтересованных сторон лучшим выходом из создавшейся щекотливой ситуации. Фельдмаршалу, вопреки российскому обыкновению, без излишней волокиты и сполна уплатили все причитавшиеся деньги. И в октябре 1706 г. он уехал в Саксонию к Августу Сильному, поступив к нему на службу в том же, что и в России, чине, но с меньшим жалованьем.

Занимая одну из главных должностей в армии курфюрста, старик более или менее спокойно прожил четыре последних года своей жизни. Непрекращающаяся череда поражений от Карла XII заставила саксонцев к тому времени капитулировать и затем в течение нескольких лет выжидать появления удобной возможности для продолжения борьбы. Однако после Полтавы унизительный для Дрездена Альтранштадтский мирный договор денонсировали, и шотландец успел еще раз поучаствовать в Северной войне. Умер Огильви в 1710 г. и был торжественно похоронен в Варшаве, где Август вновь занял королевский трон.

Жертва российской специфики

Процесс строительства регулярного войска по образцу европейских Петр I справедливо считал для себя самой важной задачей в течение всего дополтавского периода Северной войны. А наиболее трудноразрешимой частью этой задачи постоянно продолжала оставаться проблема генеральских кадров. Так, весьма тонкий и информированный наблюдатель — английский посол в России Чарльз Уитворт, анализируя состояние царских полков, летом 1706 г. докладывал в Лондон: «…за выбытием фельдмаршала Огильви во всей армии не остается, насколько я знаю, ни одного офицера, который бы когда-нибудь за границей занимал должность выше капитанской…»

Поэтому появление под российскими знаменами любого, пусть даже не слишком выдающегося генерала-европейца, становилось весьма заметным событием в жизни государства. На царскую службу такие люди зачислялись с повышением в звании, и даже без проверки в настоящих сражениях получали под командование значительное количество солдат. Но самостоятельным театром боевых действий руководил только один из них.

Гольц Генрих фон дер (1648—1725), барон. Участник Северной войны, которую встретил в рядах саксонско-польской армии. К моменту подписания Альтранштадтского мира генерал-майор. На русскую службу перешел в 1707 г. с присвоением звания генерал-фельдмаршал-лейтенант. Командовал объединенными русско-польско-литовскими войсками в сражении при Лидуховой (1709 г.). Исключен из списков царской армии в 1711 г.

Генрих Гольц выглядит типичным профессиональным ландскнехтом феодальных армий. Родившись в семье знатных немецких аристократов и выбрав с юности на всю жизнь основным полем деятельности для себя воинскую службу, он затем не один раз менял сюзеренов. Под их разноцветными знаменами будущий русский фельдмаршал долгие десятилетия стремился честно заработать деньги, авторитет и славу.

Молодой барон начал отсчет своей солдатской карьеры в вооруженных силах бранденбургско-прусского курфюрста. Затем перебрался в одну из самых высокооплачиваемых армий — голландскую, где с успехом защищал «классового врага» — первую буржуазную республику — от посягательств «социально близких» для него монархических режимов Англии и Франции.

Будучи уже в зрелых годах, Гольц вновь сменил мундир, поступив на службу к королю Речи Посполитой. В армии Августа Сильного, воюя против Карла XII, он и получил звание генерал-майора. Патент на этот чин позволил ему занять должность коменданта Данцига. Однако осенью 1706 г. саксонско-польские войска, исчерпав возможности к дальнейшему сопротивлению, прекратили борьбу против шведов.

Но для столь опытного мастера ратных дел, каким к тому времени уже с полным правом мог называть себя барон, Северная война просто на короткий срок прервалась. Русский царь, продолжавший отбиваться от скандинавов, попросил своего бывшего коронованного союзника по старой дружбе помочь ему в укреплении командного состава — найти боевого генерала-добровольца, желающего перейти на службу в российскую армию. Этим волонтером и стал Генрих Гольц, приехавший в 1707 г. в Москву с рекомендацией бывшего польского монарха.

Государь «всея Руси» сразу же произвел генерал-майора в генерал-фельдмаршал-лейтенанты со старшинством над всеми русскими генералами и поставил руководить отдельным корпусом. Факт этот, впрочем, не покажется слишком удивительным, если вспомнить, что на тот момент все знаменитые «птенцы гнезда петрова» еще не успели опериться. А профпригодность старомосковских воевод в свете требований «свейской» войны почти равнялась нулю.

Мемуаристы-очевидцы тоже считали такую ситуацию нормальной. Западные послы в Москве признавали за новобранцем массу несомненных достоинств, отмечая это в своих записях. Даже бывший противник, попавший в плен и хорошо узнавший барона, отзывался о нем в очень уважительной форме: «Заслуженное Гольцем за границей доброе имя и многократно доказанный большой опыт достаточно свидетельствуют о том, что он умеет все, что надлежит генералу».

Однако реальная возможность подтвердить эти благоприятные характеристики друзей и врагов представилась новоиспеченному фельдмаршалу не сразу. Хотя шведский король и выступил в решающий поход на Москву всего через несколько месяцев после того, как протеже курфюрста Августа добрался до нее, царь запретил своим военачальникам ввязываться в крупные сражения, приказав отходить и ждать, пока противник серьезно не ослабнет, Выполняя волю монарха, русская армия разделилась на несколько корпусов, прикрывавших различные направления и начала «скифское» отступление.

Корпус Гольца состоял из драгунских полков. С конца весны 1708 г. его выдвинули ближе других к основным силам врага для обороны по восточному берегу Березины в районе городка Борисов. Но Карл XII не стал там, под жерлами пушек противника, форсировать широкую реку. Посредством хитроумных маневров он запутал русских генералов и совершенно беспрепятственно переправился южнее. В итоге к середине лета царские войска откатились из Польши к российской границе. Там пять корпусов (среди них и драгуны барона) объединились, составив армию в 45 000 человек, которая, наконец, решилась дать бой серьезно уступавшему по численности противнику.

Столкновение состоялось 14 июля. В истории Северной войны оно известно как сражение у Головчино. Солдаты фельдмаршала приняли активное участие в этом деле. Они вовремя пришли на помощь дрогнувшей пехоте Репнина, на которую обрушился главный удар скандинавов. Прикрыли контратакой расстроенные ряды соседей, позволив им отойти в относительном порядке. Однако сами потом не смогли противостоять напору королевской гвардейской кавалерии. И битва закончилась полной победой Карла XII. Другие русские части оказались столь неудачно расположены, что большинство из них даже не успело вступить в бой, как все уже закончилось, и им тоже пришлось отступать.

Прибывший вскоре на театр боевых действий Петр I учинил суровое расследование причин поражения, отдав под суд тех генералов, ошибки которых, по его мнению, привели к трагедии. Поведение Гольца признали безукоризненным. Но вместе с тем здесь нужно заметить, что значительная доля вины за неудачу у Головчино лежит на самом царе, не поставившем вовремя над армией единого начальника.

В дальнейшем, вплоть до окончания кампании 1708 г., драгуны барона довольно успешно вели «малую» полупартизанскую войну, стараясь в бесчисленных мелких стычках выбить у скандинавов как можно больше солдат. Но решающую схватку с главными силами короля российское верховное командование еще долго считало для себя непосильной задачей. И потому было чрезвычайно важно не позволить находившимся на территории Речи Посполитой шведским войскам и их польским союзникам прорваться на помощь к Карлу XII. Для этого Петр I решил организовать в восточной Польше новую арену борьбы, послав туда отдельный корпус своей регулярной армии.

Для руководства им требовался не просто грамотный военный профессионал, а самостоятельный полководец, не нуждавшийся в опекунских окриках и понуканиях. Подобных личностей в распоряжении российского монарха к началу девятой военной зимы, мягко говоря, имелось не слишком много. И то, что выбор его, в конце концов, остановился на Гольце, лучше всего объясняет, какое место занимал в то время фельдмаршал среди московской армейской элиты.

2 января 1709 г. царь подписал указ, повелевавший барону во главе корпуса из 10 000 конных и пеших солдат следовать через Киев в Польшу: «…накрепко надлежит смотреть, дабы никакими мерами неприятеля через Днепр с помощию Божией не пропустить…» На театре боевых действий предписывалось соединиться с уже находившимися там иррегулярными частями и польско-литовскими союзниками, а затем вести войну по собственному усмотрению.

С поставленной перед ним задачей Гольц справился полностью. Ни одного солдата в течение зимы и весны 1709 г. не прорвалось к шведам на левобережную Украину сквозь организованную им из своих полков маневренную оборону. А в начале лета он вообще ликвидировал угрозу подобной опасности. Это случилось после того, как фельдмаршал разгромил противника в крупном сражении у Лидуховой. Что создало необходимые условия для удивившего вскоре Европу полтавского триумфа.

Однако бежавший в Турцию Карл XII не думал сдаваться. Поскольку собственных ресурсов для победы королю уже явно не хватало, то он сделал ставку на османов, пытаясь втянуть их в войну с Россией. Действительно, удар султана в северном направлении ставил царя в опаснейшее положение — между двух огней. Поэтому первостепенную важность приобретал вопрос контроля над польскими территориями, где сторонники прошведской партии продолжали оказывать ожесточенное сопротивление. Добить их Петр поручил именно Гольцу. Результатов долго ждать не пришлось. В середине осени 1709 г. в итоге хорошо спланированной операции около польско-венгерской границы фельдмаршал рассеял главные силы неприятеля.

На этом, в общем-то, и заканчивается перечисление основных вех боевого пути Гольца в рядах русской армии. Поскольку вскоре все моральные и физические силы он был вынужден бросить уже на совершенно иной фронт, где он был вынужден отстаивать свою честь, доброе имя и состояние. А в конце концов, даже свободу и саму жизнь. Немецкого генерала постигла судьба многих иностранцев, взлетевших было вверх по служебной российской лестнице, но «съеденных» затем завистливой русской знатью. И в первую очередь «светлейшим князем» Меншиковым.

В отличие от представителей старых боярских фамилий, царский фаворит особой врожденной ненависти к «немцам» не питал. Все наиболее известные конфликты с зарубежными военспецами возникали у него, как правило, в силу различий в ментальности. Традиционное московское воспитание делило людей на бесправных холопов и всесильных господ даже в верхних слоях общества, не допуская в отношениях между ними возможности компромисса или договора и совершенно отвергая понятие о личном достоинстве. Поэтому и знаменитая дружба сына конюха с Петром Великим при внимательном рассмотрении оказывается всего лишь привязанностью пса к толстой палке хозяина.

Российская верхушка покорно признала превосходство ближнего царева раба. И Меншиков тем более ожидал такого же лизоблюдства от приглашенных на службу чужаков-иноземцев. Если эти надежды оправдывались, то с его стороны особых атак на «варяга» не обрушивалось. Между тем большинство европейцев, выросших в мире с иными ценностями, выше всего ставили собственную честь и привыкли на любое оскорбление отвечать обидчику вызовом на дуэль. Но в России поединки были невозможны. Бороться за свои права здесь приходилось другими, преимущественно холуйскими методами, которыми аборигены в силу традиций умели пользоваться лучше.

Конфликты с примерно равными ему по положению русскими военачальниками начали возникать у Гольца уже вскоре после вступления в должность. А с осени 1709 г. противоборство с Меншиковым стало приобретать вид смертельной борьбы, которую барон постепенно, но неуклонно проигрывал. Главная причина изменения ситуации крылась в том, что за Полтаву Петр возвел фаворита в чин генерал-фельдмаршала, что значительно расширяло его официальные полномочия и позволяло легче расправляться с непокорными сослуживцами.

Большие неприятности Гольца начались с того, что невдалеке от района расположения его войск чуть было не попали в плен к партизанам путешествовавшие по Польше жена Меншикова и царевич. «Светлейший», умело раздув эту случайность, с соответствующими комментариями подал ее Петру и начал затем настоящую травлю барона. Тот пробовал искать справедливости. Аргументы, которые он выдвигал в свою защиту, сохранил для истории секретарь английского посланника в Москве Вейсброд, записавший, что фельдмаршал «…два года вовсе не получал жалованья, что, по совести, не знает за собой никакой вины, что распоряжения свои всегда делал письменно, что все эти распоряжения он сохранил и что ему теперь интересно будет услыхать, в чем можно обвинять его…»

Однако в России логика и законы всегда бессильны перед властью. Выдвинув еще ряд надуманных обвинений, Меншиков все-таки добился в середине 1710 г. ареста Гольца и предания его суду, в ходе которого требовал для барона смертной казни. Правда, на сей раз царский любимец не сумел в полной мере потешить собственные амбиции. Члены суда, опасавшиеся всесильного вельможи, но прекрасно знавшие и о том, как Петр I относится к иностранцам, на всякий случай вынесли двойственный вердикт. Как написал еще один мемуарист-современник, Гольц «…был признан невиновным, однако и должен был быть все же виноват, поскольку фаворит желал именно этого…»

Таким образом, барон на собственной шкуре познакомился со смыслом поговорки «жалует царь, да не жалует псарь». Перспективы его дальнейшей карьеры в России, говоря языком дипломатов, выглядели слишком туманно. В любой момент мог последовать рецидив новых ложных обвинений. И фельдмаршал решил, что с него хватит азиатской экзотики. Во всяком случае, риск побега, очевидно, показался ему меньшим злом, чем дальнейшее покорное ожидание новых прелестей обычных московских будней.

Улучшив момент, в 1711 г. Гольц плюнул на заработанные, но не полученные деньги, и без необходимых документов тайком покинул страну, где его так оригинально отблагодарили за все недавно оказанные несомненные услуги. Удачно миновав границы и кордоны, барон только в Данциге скинул с себя маскировку путешественника. Он прожил на свете еще почти 15 лет, в течение которых судьба не раз посылала ему различные испытания. Но в самом конце своего земного пути этот человек с содроганием вспоминал только российские приключения.

Конечно, Гольц не был военным гением и не оказал глобального влияния на исход войны. По большому счету он так и остался генерал-майором, каких в передовых европейских армиях можно насчитать не один десяток. И которого только российская нищета на полководцев возвела в фельдмаршалы. Тем не менее, история со скандальным судилищем над бароном получила большую известность в Европе. Она нашла отражение в бумагах всех западных дипломатов, находившихся в то время в Москве, а также на страницах воспоминаний частных лиц, нанеся большой урон образу страны-рая для иностранцев, старательно создававшемуся Петром I в период всего его правления.

Правда, после Полтавы Россия уже не нуждалась в зарубежных специалистах так отчаянно, как в первое военное десятилетие, однако и продолжать гонку за цивилизованным миром без их помощи по-прежнему не могла. Поэтому царю пришлось старательно заглаживать негативное впечатление различными примирительными заявлениями в том смысле, что он лично ничего не имеет против ухода ландскнехта с российской службы, а претензии, мол, предъявлял суд в соответствии с законом. Однако можно с уверенностью сказать, что этот случай внес свою лепту в тот факт, что таланты европейского масштаба еще долго не рассматривали Россию, как потенциального работодателя[114].

Через тернии к звездам

До самого окончания Северной войны ситуация с кадрами иностранного генералитета для петровской армии не утрачивала актуальности. Поэтому даже после Полтавской битвы царь потратил много усилий для того, чтобы при помощи различных соблазнов заполучить к себе на службу хотя бы несколько весьма посредственных личностей из числа пленных командиров неприятеля. Таких, например, как генерал-майоры Шлиппенбах, Альфендель или Нирод, которые, в конце концов надели-таки русский мундир.

За эти же годы в Москву приехало и несколько заурядных генералов-иностранцев из других европейских армий[115]. Однако славы на полях сражений и те и другие не добыли, оставшись столь же Малоизвестными, как и в годы, когда служили под иными знаменами. В итоге получилось, что наиболее удачную карьеру у Петра I сумел сделать генерал, перешедший на царскую службу еще в самый ранний и трудный период войны — осенью 1700 г.

Галларт Людвиг Николай фон (1659—1727), барон. К началу Северной войны инженер-генерал саксонской армии. В России с сентября 1700 г. в чине генерал-лейтенанта. Под Нарвой попал в плен. Обменян в 1705 г. Руководил крупными соединениями русской армии в период маневренной обороны 1708 г., в Полтавской битве, в Пруте ком походе. В 1712 г. командовал объединенной русско-датско-саксонской армией у Штральзунда. Затем вышел в отставку.

Написать беспристрастный портрет этого человека очень трудно, поскольку современники характеризуют его диаметрально противоположно. Заочный спор ведут, например, на страницах своих сочинений Эренмальм и Уитворт, которых большинство историков относят к наиболее правдивым свидетелям той эпохи. Шведский мемуарист считает инженера весьма знающим и уважаемым профессионалом. А англичанин наоборот отзывается о нем очень пренебрежительно: «…кроме генерал-лейтенанта Галларта, который прослужил некоторое время в саксонской армии, но признается человеком не особенно способным и малоопытным».

Подтвержденные перекрестными свидетельствами факты и логика в данном случае тоже не способствуют установлению истины, так как одновременно не противоречат обеим версиям. В пользу первого автора говорит то, что военный инженер оставил после себя заметное интеллектуальное наследство в виде коллекции из 800 планов различных крепостей Европы и лично написанную историю Северной войны из 218 глав. А мнение второго опирается на уверенность, что ценных солдат во время боевых действий из армии не отпускают даже в том случае, если их хочет заполучить в свои ряды войско союзника.

Галларта действительно король-курфюрст Август послал под Нарву в первую же кампанию Северной войны в ответ на просьбу царя Петра о помощи специалистами по осаде крепостей. И указаний на сколько-нибудь высокий авторитет, добытый бароном ранее под саксонским гербом, тоже нет. Но вердикт об ограниченной профпригодности представляется все-таки слишком строгим приговором. Армии немецких государств всегда являлись надежно отлаженными механизмами, не допускавшими ничтожеств на высокие посты.

Впрочем, как бы то ни было, в России, в первый период Северной войны, знания любого европейского специалиста играли роль откровений небожителя и ценились в буквальном смысле на вес золота. Поэтому, когда Галларт приехал к Нарве, царь сразу же доверил ему руководство всей инженерной частью своего войска, осаждавшего эту крепость. Барон добросовестно старался наладить работы по подготовке к штурму. Но все его усилия застряли между деталями плохо пригнанной и несмазанной боевой машины московитов. К тому же под Нарву вскоре явился и шведский король со своими полками, после чего от русской армии вообще осталось одно воспоминание. А сам генерал в компании с фельдмаршалом Кроа искал у противника спасения от кровожадной толпы, в которую превратились ученики и подчиненные.

Многие из тех, кто сдался скандинавам у Нарвы глубокой осенью 1700 г., просидели в плену практически всю войну. Галларта от подобной участи спас знаменитый петровский указ «Знатность по годности считать». Ведь не какого-либо родовитого воеводу, а никому не известного в России немецкого барона освободил московский самодержец, когда в его руки через четыре года после «превеликой конфузии» попал, наконец, первый шведский генерал. И в 1705 г. саксонец вернулся в Россию.

К тому времени для царской армии начался маневренный период войны. То есть стратегически значимых крепостей она не обороняла и не осаждала. А потому инженер-генералу важных заданий по основной специальности в ближайшей перспективе не предвиделось. Но не использовать в боевых действиях ученого европейца казалось слишком большой роскошью для страны, практически не имевшей собственных сколько-нибудь знающих военное дело людей. И Петр вручил ему командование над одним из крупных общевойсковых соединений.

Таким образом, к концу осени 1705 г. барон оказался на зимних квартирах в Гродно и затем прошел через всю эпопею неожиданного стратегического окружения, тоскливого 3-месячного ожидания неминуемой смерти или плена и счастливой авантюры весеннего бегства из ловушки, которая обещала Карлу XII окончательную победу над всеми его неприятелями. Затем шведский король вновь развернул свои главные силы на западный фронт, дав России передышку для подготовки к решающим боям.

В этот период на короткое время Галларт был назначен чрезвычайным послом Августа Сильного при российском дворе, но после отречения саксонского курфюрста от польской короны барон вернулся на русскую службу. А поскольку наступал уже 1707 г. и скандинавы готовились к последнему, как они считали, походу Северной войны, то инженер-генералу сразу же нашлась работа в соответствии «с профессиональным патентом» — укреплять расположенные на вероятном маршруте вторжения крепости Полоцк и Копыс.

В начале 1708 г. шведы приблизились к границам московского царства, и противоборство непримиримых противников в очередной раз приобрело активный характер. В этот момент барону опять поручили командование армейским соединением, состоявшим из 10 пехотных полков, которые принадлежали к наиболее боеспособным частям российской армии. Во главе их он отступал к Могилеву и пытался обороняться в сражении при Головчине. Но неудачно занятая позиция не позволила влиять на исход боя.

Без особого успеха саксонец старался сдержать Карла XII и на берегах Десны около Новгород-Северского. Однако царская немилость после поражений прошла мимо. Зимой же боевое счастье наконец начало улыбаться и Галларту. Он успешно действовал во время операции между украинскими городками Гадяч и Ромны, не позволяя скандинавам в период жестоких морозов того года отдыхать на теплых квартирах. Весной 1709 г. его полки несколько раз отличились в стычках у реки Ворсклы. А в день Полтавской битвы, видимо, также не испортили общей картины, поскольку генерал за вклад в столь триумфальное событие получил высшую награду Российской империи — орден святого Андрея Первозванного.

Кстати, на победном послеполтавском пире, за столы которого Петр усадил и наиболее высокопоставленных пленников, с бароном связан эпизод, позволяющий судить о его характере. Про этот случай упоминают многие шведские мемуаристы. Суммировавший их воспоминания историк Петер Энглунд описывает его следующим образом: «…шведы и русские вели учтивые беседы, вкушали яства и обменивались комплиментами. За ломившимся от блюд столом царила атмосфера любезности и предупредительности. На фоне всеобщей галантности выделялся лишь Галларт: он напился и начал оскорблять Пипера. Хмельной генерал-лейтенант, обиженный на жестокое обращение, которому он подвергался в шведском плену, стал злобно обвинять королевского премьер-министра в том, что он игнорировал его письменные прошения. Обстановка накалялась, но ее дипломатично разрядил Меншиков; вмешавшись, он попросил шведа не обращать внимания на тирады Галларта: генерал, дескать, просто выпил лишнего…»

Впрочем, Александр Данилович к тому времени начал внимательно следить за саксонцем не только во время попоек. Фаворит не любил делить благорасположение царя с кем бы то ни было, и старался немедленно принимать контрмеры против особ, которые на этом поприще начинали добиваться заметных успехов. А барон в числе таких конкурентов к началу второй половины Северной войны закрепился уже прочно. О чем свидетельствует, например, тот факт, что он участвовал в военном совете 23— 24 апреля 1711 г., разрабатывавшем план войны с Турцией, где вместе с Петром I заседал лишь узкий круг наиболее облеченных доверием сановников.

Потом Галларт на пару с князем Репниным руководил переброской главных сил русской пехоты на юг. А затем играл одну из основных ролей в Прутском походе. Он, как известно, закончился полным провалом, но царь, по всей видимости, не счел, что инженер виноват в поражении больше других, поскольку никаких наказаний или взысканий в его адрес не последовало. Даже наоборот. В 1712 г. именно барона (с согласия польского и датского королей) назначили командующим союзной армией, оперировавшей в Померании у важного в стратегическом отношении города-порта Штральзунд.

Однако в том же году интриги Меншикова все-таки достигли цели. В один из осенних дней саксонца отрешили от престижной должности. И он, задетый несправедливостью до глубины души, а также, видимо, не желая переводить противостояние с всесильным фаворитом в категорию смертельной схватки, подал в отставку. Больше под русскими знаменами Галларт со шведами не дрался (но в Северной войне продолжал участвовать, служа Августу Сильному). Тем не менее, хотя бы повторить его карьеру по быстроте и высоте продвижения в петровском войске ни одному иностранному генералу не удалось.

Конечно, этот своеобразный рекорд вряд ли означает, что барон был непризнанным гением, однако портрет его до сих пор остается незавершенным. Дореволюционные русские историки по причине сформировавшегося еще на заре отечественной историографии ревнивого комплекса к иностранцам уделяли ему не слишком много внимания. А после 1917 г. фигуры таких людей вообще оказались отодвинуты за исторический горизонт (изредка упоминаясь лишь в связи с канонизированными коммунистической пропагандой идолами). Так что Галларт все еще ждет пера беспристрастного и дотошного биографа.

К вышесказанному остается добавить, что обида надолго разлучила генерала с русской армией, но не навсегда. Обаяние беспримерной личности российского императора, а также, по всей видимости, и тот факт, что Меншиков уже не имел прежней власти в Петербурге, вернули барона в 1721 г. в Россию. Саксонец командовал войсками, расположенными на Украине, и среди первых получил в 1725 г. только что учрежденный второй по значимости орден — святого Александра Невского. Вскоре после смерти Петра он вышел в отставку в звании генерал-аншефа и поселился в своем, подаренном царем, имении, где и прожил остаток отпущенных ему дней.

Их хлеб — война

В отличие от высшего командного состава, европейские офицеры младшего и среднего ранга поступали на русскую службу более охотно. Конечно, и по их адресу тоже нельзя сказать, что от волонтеров не было отбоя. Да и квалификация многих из тех, кого не пугала перспектива поездки в Россию, чаще всего оставляла желать лучшего. Но все же эти солдаты имели опыт и знания, приобретенные в различных западных армиях, чего так не хватало московским рекрутам. Поэтому почти никто из добровольцев у царских вербовщиков не встречал отказа. К тому же подобные смельчаки сразу получали более высокие чины, достаточно щедрые, по европейским меркам, для их званий подъемные и обещания хороших окладов, которые, правда, выплачивались весьма неаккуратно. Но выяснялся сей грустный факт, естественно, не сразу. В связи с чем немало энергичных людей с авантюрными жилками в характерах подписывали долгосрочные контракты, продавая свои шпаги вкупе с жизнями российскому монарху.

И что любопытно, такие сделки чаще, чем можно бы было предполагать, давали весьма интересные результаты для обеих сторон. У себя дома, где за место под солнцем требовалось преодолеть сильнейшую конкуренцию, этих ландскнехтов, скорее всего, ожидала незавидная доля заурядных вояк. А на бескрайных просторах евроазиатской равнины, заселенной еще почти не знавшими достижений цивилизации «детьми природы», перед ними, естественно, открывались заманчивые возможности. Особенно для тех, кто искал не столько денег, сколько интересных дел, приключений, драк и прочих необычных впечатлений. Отчего, вероятно, большинство иностранных генералов петровской армии и вышли именно из их среды, получив свои патенты на столь высокое звание не в чинной Европе, а из рук российского монарха.

Чтобы не быть голословным, можно вспомнить, например, подполковника Самуила де Ренцеля, который в 1703 г. был поставлен во главе одного из только что сформированных полков. Эту часть сразу же включили в состав «помощного корпуса» и отправили в Польшу, где она затем несколько лет действовала вместе с союзными силами Августа Сильного. Но в 1706 г. шведы практически уничтожили экспедиционную группу в битве при Фрауштадте.

Из всех русских офицеров, уцелевших в том сражении, Ренцель оказался самым инициативным и мужественным. Он собрал вокруг себя остатки семи солдатских, двух драгунских и двух стрелецких полков, создал из них отряд, несколько месяцев сражавшийся против скандинавов в Саксонии. А после капитуляции союзников отказался сдавать оружие и пробился через Австрию и Бранденбург в Польшу на соединение с находившимися там передовыми частями царской армии.

Петр I по достоинству оценил этот рейд, спасший много людей из казалось бы безнадежного окружения. Он немедленно произвел Ренцеля в генерал-майоры и назначил его командовать корпусом из нескольких пехотных полков. А еще через два года недавно безвестный офицер стал уже генерал-лейтенантом.

В данной связи небезынтересен и пример первого коменданта крепости Санкт-Петербург курляндского барона Карла Эвальда Ренне, достаточно громко заявившего о себе на полях сражений уже в самом начале войны. Он удачно руководил различными кавалерийскими соединениями во многих операциях, пройдя за 5 лет немалую дорогу от полковника до генерал-лейтенанта.

Кстати, ему единственному из всех петровских военачальников сопутствовала победа в неудачном Прутском походе, когда отделившемуся от главных сил конному корпусу барона внезапным ударом удалось овладеть важным в стратегическом отношении городом Браилов. Но катастрофа в Молдавии основной армии превратила эту много-обещавшую викторию в малозначительный эпизод.

Похожий путь проделал и другой представитель немецкой военной школы Гебхард Карл Пфлуг. Начав с командира драгунского полка, получившего боевое крещение еще в разгар борьбы за Ингрию, этот человек спустя всего 5—6 лет, в момент наивысшего противостояния на Украине, был уже не просто генерал-лейтенантом, а одним из лучших предводителей больших масс царской конницы. Именно его умелые действия в ночь после сражения у Лесной превратили неудачу шведов в полное поражение, лишив Левенгаупта не только драгоценного обоза, но и большого числа солдат, после чего, как известно, скандинавам и пришлось отложить на неопределенное время планы похода на Москву.

Впрочем, с судьбами этих энергичных людей связаны, конечно, не только славные эпизоды российской военной истории. Случались и весьма неприятные моменты, вызванные чаще всего обидами или обоюдным непониманием. Для московитов всех уровней — от юродивого до боярина, привыкших к холопской мысли, что выплата жалованья за царскую службу является скорее приятным сюрпризом, чем строгим правилом, казалась удивительной болезненная реакция иностранцев на такую обыденность. Но европейские профессионалы с молоком матери впитывали один из основных принципов западного мира, гласивший, что труд должен оплачиваться. В противном случае контракт и присяга в их глазах начинали терять свою силу.

Именно этими обстоятельствами объясняется случай, произошедший с бароном Фридрихом Гартвигом Ностицем. Так же, как его вышеупомянутые коллеги, этот человек из мало кому известного европейского офицера в России сразу же превратился в начальника среднего звена, получив должность командира полка. К 1710 г. он стал уже генерал-лейтенантом и руководителем отдельного корпуса, усилиями которого, в частности, была отобрана у шведов сильная польская крепость Эльбинг.

Однако барону российское правительство очень нерегулярно платило деньги, задолжав в результате за несколько лет кругленькую сумму в 50 000 экю. Первые годы он терпеливо ожидал «улучшения финансовой политики своего нового сюзерена». Но убедившись, что долг неуклонно растет, а отдавать его никто не собирается, Ностиц в конце концов резонно решил позаботиться о собственной персоне сам. Захватив Эльбинг, он обложил его от имени Москвы контрибуцией в 250 000 польских злотых (что примерно соответствовало недоплаченной ему сумме) и, забрав их себе, со спокойной душой бежал с русской службы.

Но подобные происшествия были все-таки не характерны для основной массы европейских наемников.

В целом они сражались достойно, как того и требовал статус профессиональных солдат. А уж примеры предательства в каком-либо виде, в чем по сию пору склонны подозревать «немцев» многие отечественные историки, встречались с их стороны не чаще, чем в среде природных русских.

Наибольший резонанс в данном плане получила история бригадного генерала[116] Мюленфельса. В январе 1708 г. он командовал 2-тысячным отрядом, охранявшим мост через реку Неман около города Гродно. Но неожиданно появившийся с 600 кавалеристами Карл XII внезапным ударом обратил русских в бегство и овладел стратегически важной переправой, выгнав заодно из крепости и ночевавшего там российского самодержца.

Петр I, узнав той же ночью, что шведский король занял Гродно с малыми силами, приказал Мюленфельсу во главе 3000 драгун отбить город. Тем не менее в новом сражении скандинавы опять оказались победителями. Тогда царь взял под стражу своего невезучего подчиненного и отдал его под суд с целью жестоко наказать для примера другим. Однако арестант сумел обмануть охрану и бежать. Вскоре он появился в неприятельском лагере, получив при Карле место советника по российской специфике, которое и занимал полтора года, до самой Полтавской битвы, когда его все-таки поймали и, не медля ни дня, казнили перед строем своих и пленных шведских солдат.

Но подобные казусы, как уже говорилось выше, были редким исключением. Во всяком случае, подавляющее большинство наемных европейских солдат уезжали лишь после окончания контракта, а многие даже оставались в России навсегда. Возвращаясь же к группе генералов-иностранцев, которой посвящена данная глава, можно резюмировать, что, в общем, деятельность этих людей, конечно, не привела к революции в области мирового военного искусства, однако и постыдных провалов за ними почти не значится. Но поскольку до высших постов они не добирались, то всех их перечислять не имеет смысла. Подробно остановимся лишь на биографии того, чья фигура чаще других оказывалась рядом с эпицентром важных событий.

Бауэр Рудольф Феликс (1667—1717). Генерал от кавалерии с 1717 г. Участвовал в Северной войне с первых ее дней, сначала на стороне шведов, а затем перешел к русским (в период первой осады Нарвы). Руководил крупными соединениями конницы Петра I во время всех основных операций в 1707—1709 гг. Позже командовал корпусом, действовавшим в Прибалтике и Померании.

Рудольф Бауэр[117] происходил из нижней Померании и являлся сыном ротмистра. В ту эпоху семьи младших офицеров в Европе (если они, конечно, не относились к элите общества) не имели больших доходов. А потому и их дети с раннего возраста сами начинали изыскивать способы заработать на жизнь. Не минула доля сия и будущего царского генерала, заставив в очень молодые годы поступить на шведскую службу в качестве рядового солдата рейтарского полка.

Полученные от природы живой ум и хорошие физические данные помогли ему не затеряться в общей безликой массе нижних чинов, позволив достаточно быстро вскарабкаться по ступеням армейской иерархии. К тридцати годам Бауэр достиг отцовского чина и командовал ротой в одном из наемных полков Карла XII (вербовка в который производилась главным образом среди немцев).

Германские ландскнехты ценились по всей Европе за традиционно высокий уровень дисциплины, образцовую выучку и стойкость в сражениях. Но основа шведской армии, как в смысле количества, так и качества воинов, формировалась из природных скандинавов. Поэтому иностранец на высокой должности там мог утвердиться лишь в исключительных случаях. А если он к тому же еще и не являлся представителем какой-либо знатной фамилии, то возможности его роста выше офицера среднего звена вообще равнялись нулю.

В вооруженных силах Петра I, наоборот, любой европеец с командирским опытом при условии искреннего служебного рвения обретал просто сказочные перспективы. Именно этот соблазн, помноженный на сиюминутную, но сильную обиду со стороны начальства и стал причиной того, в высшей степени рискованного шага, посредством которого честолюбивый померанец отважился сыграть с судьбой в своеобразный вариант «русской рулетки».

Через 7 месяцев после начала Северной войны в середине осени 1700 г. полк Бауэра находился в Ливонии. Обстановка на театрах боевых действий, выглядевшая для шведов в первые недели конфликта очень тревожно, к тому времени уже стремительно улучшалась. Карл XII принудил к капитуляции датчан и перебрасывал наиболее боеспособные полки в Прибалтику, чтобы как можно быстрее помочь малочисленным частям, противостоявшим саксонцам и русским у Риги и Нарвы. Именно в этот момент ротмистр и сделал свой главный жизненный выбор, выглядевший сначала безрассудной глупостью, но вскоре обернувшийся по-шальному крупным выигрышем.

С отчаянной решимостью он одним махом сломал собственную судьбу — безжалостно перечеркнул все итоги прежней 20-летней службы и, словно в прорубь головой, бросился в неведомое будущее. Дезертировал из шведской армии и явился в царскую ставку с предложением своих услуг военного профессионала. Конечно, немецкий офицер, получивший погоны не по праву рождения, а добывший их на полях сражений, всегда встречал у Петра I восторженный прием. Однако в данном случае перед ним предстал человек только что плюнувший на прежнюю присягу. А предатели, как известно, во все времена не пользовались уважением по обе стороны фронта.

Но, видимо, звезды на небе имели для Бауэра в тот день счастливую конфигурацию. Или российский самодержец просто пребывал в хорошем настроении. Как бы то ни было, но встретил он перебежчика весьма ласково, произведя его из ротмистров сразу же в полковники. А через несколько месяцев уже назначил руководить капитальной реконструкцией оборонительных сооружений в Новгороде, что после катастрофы под Нарвой являлось одной из главных задач момента. Впрочем, количество по-европейски обученных специалистов в 1701 г. у Петра I было столь мало, что практически каждый из них получал возможность испытать свои способности на каком-либо более или менее высоком посту.

Бауэр воспользовался вырванным им у судьбы шансом по максимуму. Новгородские фортификационные работы прошли успешно, преобразив старую крепость, после чего бывший ротмистр вернулся в кавалерию и, возглавив один из первых русских драгунских полков, все лето 1702 г. в составе армии фельдмаршала Шереметева воевал в Прибалтике. Ему удалось сыграть видную роль в победном сражении у Гуммельсгофе. А затем разорить несколько небольших укреплений (старых ливонских мыз), выгодно выделившись на фоне большинства русских по крови и мало чего умевших командиров.

Как следствие, со следующей кампании померанец имел в подчинении уже несколько конных частей, которыми он, на взгляд царя, руководил, видимо, столь же успешно, так как к весеннему оживлению боевых действий 1705 г. специальным указом Бауэру присвоили звание генерал-майора. А спустя всего два года он опять получил повышение в чине, став генерал-лейтенантом. И сразу же провел первую крупную самостоятельную операцию. Это случилось, когда литовский гетман перешел на сторону противника, захватив к тому же 40 000 рублей, перевозимых из Москвы в армию. Ясновельможный пан засел в хорошо укрепленной крепости Быхов, имевшей 3-тысячный гарнизон с сотней пушек.

Во главе быстро собранного Петром I карательного корпуса (в состав которого вошло примерно 10 000 солдат) поставили Бауэра. Он сразу же выступил в поход и через четыре недели наказал отступников — осадил и взял цитадель, полонив весь ее гарнизон вместе с главными зачинщиками. Пушки и прочее содержимое арсенала отправил в качестве трофеев в Россию, а город вернул польским союзникам.

Осенью того же года Карл XII начал свой роковой поход на Москву. Петр I долго не мог определить направление главного удара неприятеля и потому разделил армию на несколько частей, расположив их таким образом, чтобы прикрыть все основные дороги. Бауэр принят командование над самым крупным 16-тысячным корпусом, занявшим позицию между Псковом и Дерптом. Но когда выяснилась истинная цель шведского короля, генерал получил приказ оставить на всякий случай пехоту в Прибалтике, а самому вместе с кавалеристами спешить на основную арену борьбы.

Дальнейшие действия выходца из Померании в «Военной энциклопедии» Сытина[118], описываются следующим образом: «1708 год является наиболее выдающимся в боевой деятельности Баура, который, командуя 10-тысячным драгунским отрядом, активно следил за левым флангом шведской армии, непрестанно тревожа ее и опустошая район «для оголожения неприятеля». 9 сентября он атаковал на марше Карла XII и едва не захватил в плен короля. Баур неотступно следовал и висел над тылом шведской армии, а когда Петр предпринял операцию против Левенгаупта, то Баур особенно отличился 28 сентября в сражении при деревне Лесной, довершив победу своим быстрым и своевременным прибытием»[119].

Здесь необходимо уточнить, что Бауэр не довершил разгром противника у Лесной, а внес в битву решающий перелом, склонив результат в пользу царских войск. Весь день упорного боя не выявил победителей, и сражение фактически уже затухло, но появление вечером на поле брани драгунских полков генерал-лейтенанта довело численный перевес русских до значительного. Что, естественно, и придало новый импульс битве.

В главной схватке Северной войны летом 1709 г. Бауэр также не затерялся на заднем плане. Недаром Пушкин в своей «Полтаве» упоминает его в ряду известнейших людей России того времени:

«…И Шереметев благородный

И Брюс, и Боур, и Репнин…»

Вместе с Меншиковым и Ренне он руководил 17 драгунскими полками (более 10 000 человек), которым предписывалось в случае шведской атаки оказать поддержку 5-тысячному гарнизону 10 сторожевых редутов, перекрывавших с юга подходы к основному лагерю русских.

Именно они и встретили первый удар Карла XII. Правда, после ожесточенного боя русской коннице пришлось отступить. На втором этапе баталии кавалерия играла вспомогательную роль. Но после того как в столкновении пехоты обеих сторон выяснился вопрос о победителе, инициатива опять перешла к драгунским частям. На их долю выпала обязанность преследования разбитого и быстро отступавшего противника. Погоня, которую Бауэр организовал вместе с Меншиковым и Михаилом Голицыным, растянулась на несколько дней. Но, в конце концов, завершилась полным триумфом у Переволочны.

В кампанию следующего года основная масса русской армии вернулась к побережью Балтийского моря, в те места, где 10 лет назад проходили первые столкновения Северной войны. Впрочем, ход боевых действий ни разу не дал повода вспомнить о дебютных катастрофах российского монарха и его союзников. Петровские полки, словно асфальтовый каток, неспешно, но неотвратимо, прокатились по берегам Рижского и Финского заливов, смяв остававшиеся там очаги шведского сопротивления. Бауэр в период этого «заезда» продолжал оставаться на виду, о чем красноречиво свидетельствуют ключи от городов-крепостей Пернау, Аренсбурга и Ревеля, спустивших флаг и открывших ворота перед солдатами его корпуса.

Вклад бывшего «свейского германца» в победы 1708—1710 гг. отмечен щедрыми наградами. Наверное, более других из этого приятного перечня получателя порадовали украшенный драгоценными алмазами царский портрет и деревеньки с обитавшими в них многочисленными крепостными душами, враз превратившими полунищего немца в состоятельного русского барина. Подобными подарками Петр, как правило, отличал тех иностранцев, кого хотел привязать к своей стране узами гораздо более прочными, чем подпись под контрактом.

В воспоминаниях будущего известного шведского политика и ученого Ларса Эренмальма (оказавшегося в плену после капитуляции Выборга) можно прочесть любопытную характеристику Бауэра, увиденного глазами современника в 1710—1713 гг.: «…человек крупного сложения. Примечательно, что он единственный среди находящихся сейчас в России генералов, кто прощел все ступени от рядового кавалериста. За храбрость и опыт Бауэра считают лучшим теперь генералом в русской кавалерии, почему и царь произвел его в кавалеры ордена Святого Андрея, а также наградил другими отличиями и пожалованиями. Бауэр мог бы пользоваться еще большим расположением, если бы ему не препятствовал князь Меншиков, с которым Бауэр ладит с трудом, так как по складу ума не расположен к угодничеству, притворству и прочим низостям…»

Вполне возможно, что именно по этой причине начинающий помещик не сумел пробиться в узкий круг людей высшего командования. Хотя, по мнению многих очевидцев, необходимый набор качеств и заслуг для столь высокого уровня по российским меркам у него имелся. Но во второй половине Северной войны звезда еще недавно очень популярного генерала стала постепенно меркнуть. Во всяком случае, в разнообразных документах, поступавших с театра боевых действий, его имя с каждым годом встречалось все реже.

Тем временем эпицентр борьбы переместился на побережье южной Балтики, в родную для Бауэра Померанию. И он после долгого перерыва вновь увидел знакомые с детства пейзажи «старой доброй Германии». Его корпус, вместе с полками князя Репнина, образовал армию Меншикова, которая летом 1712 г. попыталась блокировать принадлежавший шведам крупный город-порт Штеттин. Однако затея окончилась неудачно. К осени русские сняли осаду и отступили.

В последующем Бауэр еще несколько раз участвовал в аналогичных — не слишком успешных операциях, после чего фактически сошел на вторые роли. Хотя формально в 1717 г. был, наконец, повышен в звании, получив чин полного генерала от кавалерии. Думается, что одна из основных причин столь незавидного финала карьеры дотоле очень везучего немца кроется в изменении характера боевых действий.

Он все же в первую очередь являлся кавалерийским генералом. То есть лучше всего мог проявить себя во время широкомасштабных маневренных операций на равнинной местности, удобной для рейдов больших масс конницы. Именно такая война и шла вплоть до Полтавы, когда Бауэр заявил о себе в полный голос. Но затем борьба сместилась к морским берегам, сконцентрировавшись вокруг немногих крепостей, где роль союза человека и лошади была, конечно, так же важна, но приобрела несколько иные акценты, более знакомые начальникам интендантских служб, а не лихим строевым рубакам.

Умер Бауэр сравнительно рано — 50—52 лет от роду. Чему, видимо, способствовал целый букет болезней, сопровождавшихся значительным ожирением, доставлявшим ему немало проблем в периоды походов, марш-бросков и прочих моментов военно-полевого существования. Впрочем, свидетельств на данную тему мало. Поскольку генерал к концу жизни отошел в тень, то историки даже не знают точной даты его смерти, отчего у разных авторов можно встретить упоминания о 1717 и 1719 гг. Однако наиболее точной считается все-таки первая цифра. С полной уверенностью можно сказать лишь, что этот человек не дожил до победного окончания роковой для него войны. Втянутый в ее орбиту равнодушным наемником он, в конце концов, положил на ее алтарь большую часть сил и здоровья.

Человеку который взлетел…, но упал

Основную массу зарубежных военспецов для создаваемой им армии Петр I набрал в годы Северной войны, но некоторое количество иностранцев он, как это ни странно звучит, получил в наследство от царей-предшественников, которые также импортировали офицеров из государств Западной Европы. Правда, конечно, не в таких масштабах, как их наследник-реформатор. К тому же вербовка «немцев» в допетровскую эпоху проводилась бессистемно, от случая к случаю, в основном тогда, когда Московия получала очередную оплеуху от какого-либо соседа, и в Кремле начинали бродить эмоции реванша. Но подобные попытки по азиатскому обыкновению всегда заканчивались полумерами и не давали сколько-нибудь реальных результатов. Тем не менее, небольшое количество ландскнехтов в России все же задерживалось. И постепенно неподалеку от столицы возникла крошечная европейская колония, фигурирующая в отечественной литературе под названиями Немецкой слободы или Кокуя. Именно там молодой Петр узнал о существовании другой цивилизации, намного обогнавшей в развитии его мир. И захотел превратить в «большой Кокуй» всю свою «вотчину». В Немецкой слободе он нашел себе и первых учителей, превратившихся затем в соратников.

К 1700 г. самые известные личности из их числа уже завершили свой земной путь, отойдя в мир иной. А часть покинула Россию, решив вернуться обратно в Европу[120]. Но некоторые из «могикан» все же приняли участие в Северной войне, оставив в ее хронике достаточно заметный след. Чаще они встречаются, естественно, там, где излагаются боевые действия первых кампаний. Впрочем, наиболее колоритная фигура достойна отдельного описания.

Чамберс Джон (? — после 1713), генерал-лейтенант с 1707 г. В России с 80-х гг. XVII в. В Северной войне участвовал до лета 1708 г. После сражения при Головчине попал в опалу. Официально с русской службы не увольнялся, но от командных должностей отстранен и умер в безвестности.

Джон Чамберс[121] в Россию приехал из Британии. Известно также, что по национальности он был англичанин или шотландец. Но о предках этого человека и его «до-московской» биографии достоверной информации нет. С уверенностью можно лишь сказать, что он не принадлежал к аристократической элите Туманного Альбиона, а кусок хлеба себе добывал в противоборстве с неласковой долей обычного западноевропейского ландскнехта и авантюриста.

На русскую военную службу он завербовался также, видимо, не от хорошей жизни, еще в период правления царевны Софьи, будучи уже в достаточно зрелом возрасте. И первое время ничем особенным не выделялся, занимая в полках «иноземного строя» должности, эквивалентные уровню среднего офицерского звена в какой-либо европейской армии. Впрочем, покидая знакомые места и забираясь в неведомую глухомань, на радужные перспективы Чамберс, вероятнее всего, и не рассчитывал. Просто таков уж удел «солдата удачи» — до сих пор подавляющее большинство наемников погибает вдалеке от дома, не приобретя славы и не скопив денег.

Но британцу повезло — он попал в число тех редких счастливчиков, которым удавалось схватить фортуну за хвост. Это случилось после того, как реальная власть в России перешла к царю Петру I, мечтавшему о создании вооруженных сил по западному образцу. И любой энергичный европеец, оказавшийся в поле зрения молодого монарха, получил реальный шанс заявить о себе. Чамберс использовал неожиданно открывшиеся возможности лучше многих других соседей по Немецкой слободе. В 1695 г. он уже занимал пост командира Семеновского полка, что по тем временам являлось очень завидным местом, поскольку семеновцы, совместно с Преображенским полком, считались привилегированными элитными частями, возведенными вскоре в ранг царской лейб-гвардии. Петр I лично знал в них не только всех офицеров, но и солдат, присваивая им при переводе в обычную армию более высокие звания. Ну а близость к самодержцу позволяла надеяться и на более успешную, чем в других местах, карьеру.

Однако для подтверждения притязаний требовалось с самой лучшей стороны зарекомендовать себя и на поле боя. Британцу это удалось во время Азовских походов 1695—1696 гг., после чего он, несмотря на относительно небольшое полковничье звание, фактически возглавил всю гвардию и стал полноправным членом ближнего царского круга. То есть вошел в число людей, общавшихся с монархом чаще других приближенных. Современный петербургский исследователь петровской эпохи Александр Шарымов, характеризуя окружение царя на рубеже XVII— XVIII вв., уделил выходцу с «туманного Альбиона» немало строк и дал следующий его словесный портрет: «…немолодой уже, с резко асимметричным лицом, с пепельными, вьющимися на висках волосами и вечно приоткрытым, словно в недоумении, ртом…»

В Северную войну Чамберс вступил, возглавив первую колонну петровской гвардии — авангард тех сил, что отправлялись из Москвы на запад. Этот поход, как известно, закончился для российских генералов «конфузией», но уроженец Британии сумел удержаться «на уровне» даже во время поражения, оставшись одним из тех немногих командиров, кто до конца оказывал сопротивление неприятелю.

Его усилия не пропали даром. Уже хорошо вымуштрованные иностранными офицерами преображенцы и семеновцы не поддались общей панике, охватившей московскую рать. Они сохранили строй и отразили несколько ожесточенных шведских атак, во время которых под Карлом XII убили лошадь. Однако все остальные части, где прослойка иностранцев была не столь велика, полностью утратили боеспособность и битва завершилась капитуляцией русских.

Не ожидавшие нападения шведы оказались не готовы к столь громкому триумфу. И поэтому огромное количество пленных не могли не только принять, но даже элементарно прокормить. По сей причине Карл XII решил задержать (кроме тех, кто уже успел официально сдаться) лишь неприятельских генералов и несколько десятков старших офицеров, а всех остальных просто прогнать восвояси. Воспользовавшись сумятицей, в общей куче гвардейцев перешел на русский берег Наровы и Чамберс, безусловно один из самых достойных на то время кандидатов в заложники. Но шведы еще плохо знали противника, а потому и не обратили на него внимания.

Пренебрежение к врагу аукнулось скандинавам уже через год, когда король увел их основные силы на запад, воевать против саксонцев, а оборонять Прибалтику оставил лишь небольшой корпус Шлиппенбаха. Однако войска Петра I, вопреки ожиданиям Карла XII, достаточно быстро оправились от разгрома. И к следующей зиме царь сумел сосредоточить в районе Пскова новую многолюдную армию. Командовать ею назначили фельдмаршала Шереметева. А одним из его ближайших помощников стал Чамберс, получивший за свои действия при Нарве звание генерал-майора.

Шереметев активизировался в декабре 1701 г. и в следующем месяце столкнулся с Шлиппенбахом у мызы Эрестфере. Бой начался неудачно для русских, так как фельдмаршал, видимо понадеявшись на свое подавляющее количественное превосходство, атаковал противника с одной лишь конницей, не дождавшись подхода руководимой Чамберсом пехоты и артиллерии. Однако шведы не дрогнули, перешли в контратаку и за счет более высокого профессионализма вскоре даже окружили по-прежнему еще плохо обученные полки противника.

Положение спасли части, которыми командовал британец. Торопясь из последних сил, он все-таки успел вовремя подойти к месту сражения и, развернув боевой строй, ударил в тыл Шлиппенбаху. У Шереметева к тому моменту уже кончились боеприпасы, но, увидев помощь, его солдаты приободрились и в свою очередь двинулись в наступление. Совместным усилиям двух русских отрядов небольшой корпус скандинавов противостоять не мог, поэтому бой вскоре завершился его полным поражением.

Таким образом, после почти полутора веков неудач и разгромов в полевых сражениях, была достигнута первая победа царских вооруженных сил над регулярной западноевропейской армией. А главный герой этого события генерал-майор Чамберс открыл свой звездный период жизни. В течение последующих 6 лет этот человек всегда появлялся на основных для русского войска аренах борьбы, участвуя во всех крупных операциях. Он внес свою лепту во взятие крепостей Нотеборга, Ниеншанца, Нарвы и Бауска, отражал наступление неприятеля у финской границы, гонялся за ним по Лифляндии и Польше. Поэтому вполне логичным выглядит то, что британец вскоре получил звание генерал-лейтенанта и одним из первых вступил в престижный клуб кавалеров недавно учрежденного высшего русского ордена святого Андрея Первозванного. Не говоря уж о том, что на частых царских пирах в его честь постоянно провозглашались многоречивые величальные здравицы.

Так продолжалось до лета 1708 г., когда завидная карьера недавнего безродного бродяги вдруг неожиданно надломилась, и он мгновенно рухнул с тех заоблачных высот, куда его вознесло невероятно счастливое сочетание собственной предприимчивости и попутного ветра удачи. Уже упоминавшийся выше историк Шарымов описывает этот печальный финал следующим образом: «…А потом произойдет странная метаморфоза. Из отменного вояки он превратится в сквалыжного старикашку—и начнет мелко препираться с нынешними своими товарищами по оружию из-за чинов и званий. Пять лет спустя, когда Чамберса передадут суду за отступление при Головчине, Репнин назовет его «человеком совсем уж слабым». Так шотландец начнет уходить в небытие. Умрет он где-то около 1713 г. Когда именно — теперь уж никто не знает».

Что же случилось с закаленным в боях старым солдатом в то тревожное лето шведского похода на Москву? К сожалению, всесторонне освещающих жизнь Чамберса документов не сохранилось, поэтому ничего точно сказать нельзя. Автор может лишь предложить свою версию, объясняющую механизм падения британца.

Думается, что первая и главная причина его фиаско совсем незамысловата, хотя, быть может, и обидна для самолюбия. Суть ее заключается в том, что в этом мире все рано или поздно заканчивается. Завершилась и редкая по длительности полоса везения Чамберса. Ведь даже поверхностный анализ его боевой деятельности не оставляет места для иллюзий, убеждая в том, что печатью гениальности военные способности этого человека не отмечены.

В 1701—1707 гг. противниками его являлись весьма посредственные военачальники, оставлявшие оппоненту достаточно простора для «ратного творчества». Однако победы британцу обеспечивали не изящные тактические ходы, а примитивные, словно удары лома, атаки численно подавляющих сил. Но в 1708 г. неприятельским войском командовал сам Карл XII, чье полководческое дарование впечатляло не только современников. Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что счастливая звезда Чамберса мгновенно потухла.

Неудивителен и тот факт, что именно на его полки обрушился главный удар шведского короля в сражении у Головчино. Ведь за 20 лет пребывания в России даже по теории вероятности британцу должно было когда-то по-крупному не повезти. Под его командой в тот раз состояла не гвардия, а обычные армейские части, входившие в корпус князя Репнина, который также ничего не смог противопоставить образцовой атаке Карла XII. А в ответ на отчаянный призыв Чамберса о помощи только простонал, что резервов у него больше нет.

Головчинское поражение поставило перед российским государством, что называется, «на ребро» вопрос о дальнейшем независимом существовании. Хотя для московской армии оно и не превратилось в катастрофу, наподобие Нарвы 1700 г. (большинство подразделений отошло в относительном порядке), но его моральный эффект выглядел сокрушительно. В очередной раз король доказал царю, что ведомые им шведские войска русские не в силах остановить даже при условии количественного превосходства. Поэтому разгневанный Петр пустил в ход все возможные средства для поднятия боеспособности своей армии, в том числе и наглядно-беспощадные репрессии. В качестве первых «козлов отпущения» попались главные жертвы недавнего триумфа Карла XII — Репнин и Чамберс.

Обоих генералов судил трибунал, получивший от царя жесткий приказ вынести строгие наказания, не принимая во внимание никаких прежних заслуг. Основным виновником следствие признало Репнина, приговоренного в итоге к расстрелу. А британца от самых тяжелых последствий спасло благородство князя, взявшего всю ответственность на себя. На вопрос: «Как вели себя во время сражения высшие и нижние его офицеры» он ответил: «Генерал-лейтенант Чамберс и все полковники должность свою отправляли, как надлежало».

Однако более глубоко вникать в тонкости поведения нелюбимого большинством русских иностранца судьи не стали. Тем более что каждый из них помнил о царском наказе про строгость приговора. И бывший командир всей русской лейб-гвардии был отстранен от командования, лишен ордена святого Андрея Первозванного и, по сути, отправился в ссылку, чтобы больше уже никогда не появляться ни рядом с Петром, ни в гуще главных событий Северной войны.

Почти 15 лет фавора, видимо, отучили британца «держать удар». К тому же и годы, несомненно, брали свое. Нервная система уже пожилого человека не вынесла обрушившейся на него неожиданной опалы. Вновь распрямиться во весь рост и начать борьбу за место под солнцем Чамберс не сумел. Последнее редкое упоминание его имени датировано 1713 г. Где и когда умер этот человек, неизвестно. Тем не менее, выражаясь высоким стилем, можно сказать, что он добился того, что удавалось лишь немногим из простых смертных. На целых полтора десятилетия вынырнул из исторической пучины, но, не удержавшись на гребне ее бушующих волн, погрузился обратно.

Колдун «пушечного боя»

Еще одним весьма характерным слоем, из которого вышло немало генералов петровской армии, стали так называемые обрусевшие иностранцы. Вообще-то слово «обрусевшие» имеет достаточно определенный смысл, подразумевая людей других наций, принявших не только русское подданство, а усвоивших российскую культуру. И не просто усвоивших, но переставших по ментальности отличаться от новых соотечественников. Такие иностранцы в России, конечно, тоже имелись, но автор в данном случае имеет в виду не их. А тех, родители которых хотя и поселились в Московии еще до рождения своих детей, однако веру, традиции и культуру предков не отвергли, сохранив тем самым значительную автономность от окружающей их цивилизации. Это было тем более легко, что жить их хозяева вынуждали внутри обособленного маленького мирка Немецкой слободы.

Вырваться из кукуйской резервации позволяла только смена веры с католической или протестантской на православную. Но для человека той эпохи религия представляла слишком серьезный вопрос, чтобы менять ее наподобие перчаток. Поэтому и дети, никогда не видевшие родины своих родителей, по сути, вырастали ее духовными питомцами, воспринимая мир глазами типичных европейцев. Впрочем, после победы Петра I над царевной Софьей эта ситуация обернулась реальным преимуществом над окружавшим их многомиллионным океаном россиян. Поскольку именно из «немцев» предпочитал набирать новый государь главную опору своей власти — генералов и офицерский корпус создаваемой на западный манер армии.

Для полной комплектации ее подразделений иностранцев в России, естественно, не хватало, но именно их царь в первую очередь продвигал по служебной лестнице. И к началу Северной войны двое из этих людей уже входили в число высшего руководства российских вооруженных сил.

Брюс Яков Дэниел (1670-1735), граф с 1721 г., генерал-фельдмаршал с 1726 г. Участвовал в Северной войне с первого и до последнего дня. Командовал крупными соединениями, но в основном занимался артиллерией, став главным ее куратором. Руководил российской делегацией на финальных мирных переговорах в Ништадте.

Отец Якова Брюса Вильям Брюс считал свое происхождение от королевской династии Брюсов, представители которой сидели на тронах Ирландии и Шотландии[122]. Сам Вильям являлся отпрыском шотландской ветви этого рода, а Британские острова вынужденно покинул в смутные времена Оливера Кромвеля, переселившись в Россию в 1647 г.

В Москве в то время царствовал Алексей Михайлович, продолживший первые нерешительные реформаторские попытки своего родителя по созданию нескольких регулярных полков в соответствии с «немецкими» образцами. Для организации этих подразделений по всей Европе вербовались профессиональные вояки, однако в России большинство из них долго не задерживалось, поскольку работодатели деньги платили не аккуратно, да и вообще достаточно быстро остывали к необдуманно затеянному новому делу.

Но Вильяму Брюсу путь домой был заказан. В любой другой европейской стране его тоже никто не ждал, кроме оскала конкуренции. И этот, хотя и молодой, однако уже порядком уставший от потрясений человек, стал редким исключением, предпочтя ленивую московскую дремоту хорошо знакомому, но жесткому ритму западной жизни. В дальнейшем он долго служил командиром одного из русских полков, после чего взошедший на престол Федор Алексеевич пожаловал шотландца званием генерала. Смерть настигла его в 1680 г., оставив без отца нескольких совсем еще маленьких детей. В том числе 10-летнего Якова.

Несмотря на то что Вильям Брюс не захотел возвращаться в Европу, свой дом и быт он обустроил по привычным западным стандартам. Поэтому Яков получил великолепное по тем временам образование, проявив особенные способности к математике и естественным наукам. В 1683 г. мальчика удалось определить в Преображенское, где 11-летний Петр I начал создавать из своих товарищей по детским играм «потешные» полки. Так потомок шотландских королей познакомился с русским царем и постепенно вошел в обойму его наиболее любимых приятелей-сверстников.

Близость к монарху — положение обоюдоострое, порождающее не только приятные моменты. Но Якову Брюсу сопутствовала удача. В походах Голицына на Крым в 1687 и 1689 гг. шотландец участвовал в звании прапорщика. Во время неудачной первой осады Азова был уже капитаном. А на следующий год, имея всего 26 лет от роду, получил чин полковника. После чего вошел в состав «Великого посольства» 1697-1698 гг., побывав в нескольких европейских странах, в том числе и на Британских островах — родине своих славных предков.

Впрочем, в данном случае блестящая карьера, конечно, объяснялась не только близостью к царю. Природа наградила Брюса живым умом и разносторонней деятельной натурой, не позволявшей ему предаваться праздности. Российский историк Александр Шарымов дает шотландцу следующую характеристику: «Яков интересовался больше пушками. Он и стал позже главным артиллеристом русской армии — генерал-фельдцейхмейстером. А прославился как «чернокнижник», казнокрад, великий знаток печатного слова, мизантроп и составитель знаменитого «Брюсова календаря» с таблицами на каждый день: когда «брак иметь», «баталии творить», «дома созижидать», «браду брить» и даже «мыслити начинать».

Добавим, что в московских легендах и преданиях Брюс действительно фигурирует в качестве колдуна. Родились эти сказки еще при жизни шотландца, чему ироничный артиллерист, видимо, специально способствовал — даже оконные наличники своего дома разукрасил лукавыми рожами рогатых чертей. Однако дела «нечистой силы» вряд ли всерьез волновали просвещенного и здравомыслящего генерала. Репутацию волшебника ему обеспечили занятия астрономией и успешные реформы «пушечного боя», поскольку связанные с ними яркие внешние эффекты оказывали неизгладимое впечатление на большинство народа, еще совершенно незнакомого с достижениями передовой европейской цивилизации.

Справедливо и упоминание о казнокрадстве, поскольку из истории, как из хорошей песни, слов не выкинешь. Таков уж, видимо, воздух в России, что даже самые приличные ее люди оказывались запачканными в этом грехе. Недаром ведь Николай Карамзин на просьбу назвать главную доминанту в жизни своего народа ответил коротко и недвусмысленно: «Воруют».

Но все это будет позже, а в период путешествия по Западу 1697—1698 гг. шотландец еще больше сблизился с царем, став его неразлучным спутником благодаря общим интересам в науках. В частности, в Англии Брюс ходил на лекции по математике, посещал обсерваторию и изучал работу монетного двора, но особое внимание уделил артиллерийскому делу, познакомившись с ним в знаменитом Вулвичском арсенале.

По возвращении из Европы он уже генерал-майор и вместе с Адамом Вейде работает над составлением первого устава для регулярной российской армии. Затем на него обрушился вал забот лихорадочной подготовки войны со Швецией. Однако справиться с ним так и не удалось. Да и мало кто из царских сподвижников в тот момент по-настоящему понимал, что требуется делать в преддверии столь серьезного шага. Поэтому дебют Северной войны обернулся для России редкостным разгромом.

Брюс на свое счастье не был у Нарвы осенью 1700 г. Но и для него боевые действия также начались неудачно. Прикрывая движение главных сил петровской армии к Ливонии, шотландец получил приказ выступить во главе небольшого вспомогательного корпуса из Новгорода на север «для блокира и пресечения путей в Ижорскую землю», однако организовать поход вовремя не успел, заслужив тем самым суровый выговор от царя. Но опала оказалась недолгой. Знающих людей в то время в России катастрофически не хватало. Поэтому уже в начале 1701 г. шотландец назначается губернатором Новгорода с заданием в кратчайшее время модернизировать укрепления города, поскольку именно в этом направлении ожидался следующий разящий удар скандинавов.

На сей раз Брюс справился с работой успешно и по совместительству с губернаторскими заботами получил новое поручение — заняться наведением порядка в русской артиллерии, в очередной раз под Нарвой продемонстрировавшей свою полную беспомощность в противоборстве с европейцами. Создание конкурентоспособного орудийного парка в петровскую эпоху в первую очередь связано с именами голландца Виниуса и немца Гошке, немало потрудившихся, чтобы заложить фундамент будущих успехов. Однако с приходом Брюса эти люди постепенно начали отходить в тень. А шотландец, наоборот, прочно закрепился в качестве одного из основных персонажей на страницах документов тех лет, поскольку именно под его руководством проводились инженерно-технические работы и бомбардировки почти всех шведских крепостей, завоеванных на восточных берегах Балтики.

Поэтому, когда в 1704 г. одно из главных российских «министерств» начала XVIII в. — Пушкарский приказ реорганизовали и переименовали в Приказ артиллерии, то никого не удивило, что возглавил его новгородский губернатор. В течение следующих двух лет он, в рамках проведения армейской реформы по плану фельдмаршала Огильви, удачно работал над переустройством полевой, осадной и крепостной артиллерии[123]. Все это Брюс успевал совмещать с длительными командировками на театр боевых действий. Например, в марте 1705 г. он лично снаряжал и отправлял орудийные парки в Полоцк, где собиралась 60-тысячная армия, чтобы двинуться на помощь саксонско-польскому войску короля-курфюрста Августа. Следующей весной шотландец срочным порядком выехал в Киев, так как все пушки пришлось опять бросить во время бегства из Гродно, и требовалась новая работа по восстановлению бомбардирских частей.

В итоге через несколько месяцев полевая армия Петра I вновь обрела боеспособную артиллерию. За что Брюс был повышен в чине до генерал-лейтенанта. А осенью 1706 г. он вместе с Меншиковым уже руководил теми полками, которые в очередной раз двинулись в Польшу на соединение с Августом. И внес немалый вклад в победу при Калише. За участие в этом сражении шотландец получил золотую медаль в виде усыпанного бриллиантами царского портрета.

Спустя еще год, в преддверии шведского вторжения, когда русская армия, чтобы перекрыть все опасные направления, разделилась на несколько корпусов, Брюс возглавил тот из них, который дислоцировался у белорусского городка Борисов. Весь 1708 г. шли операции по маневренной обороне, посредством которых царь пытался остановить наступление Карла XII. Эта борьба долгое время не приносила успехов, пока наконец осенью южнее Могилева не удалось окружить отдельный отряд генерала Левенгаупта.

Победа над ним тоже не обошлась без участия шотландца. А удовлетворение от успеха в тот памятный день усиливалось для Брюса наградой в 219 крестьянских дворов с более чем 1000 крепостных душ. Однако апофеоз противостояния русских и шведских вооруженных сил продолжался еще целых 9 месяцев, разрешившись только летом 1709 г. в жестокой схватке у Полтавы, ставшей своего рода экзаменом на зрелость для армии Петра I.

По свидетельствам обеих сторон действия русской артиллерии, управляемой Брюсом, оказали влияние на исход этой битвы. Во всяком случае, большая часть потерь, понесенных во время нее скандинавами, была причинена им орудийным огнем. Всего пушкари шотландца сделали во время боя 1471 выстрел. Из них примерно треть составили убойные картечные залпы, которые в начале XVIII в. применялись только на коротких дистанциях. Для этого требовалась четкая выучка и строгая организация. Иными словами, то чего главным образом и не хватало прежде московским ратям.

Царским «пожалованием» за Полтаву стал для Брюса высший русский орден святого Андрея Первозванного, полученный прямо на поле боя из рук самого Петра. Кавалеров этой награды в России было еще немного, и она становилась как бы официальной констатацией того факта, что чужак признан полноправным членом московской элиты. Это очень важный момент, поскольку католик, невзирая даже на древность королевского рода, в православной «святой Руси» все равно оставался «белой вороной». А шотландец вере предков не изменил до самой смерти. И даже женился не на русской женщине, как это часто делали другие европейцы, а на немке Маргарите Мантейфель.

Цитата из записок шведа Эренмальма, попавшего в середине войны в русский плен, помогает увидеть глазами современников главного петровского артиллериста в тот момент, когда он достиг пика своей воинской славы: «Брюс довольно высок и не очень тучен; из-за постоянных размышлений и математических расчетов и страстного желания найти что-либо новое он всегда кажется погруженным в думы. Царь очень его любит за большое искусство, усердие и энергию в делах. Он лучший среди своих и иностранных специалистов в России по артиллерийской и инженерным наукам, будь то в теории или практике. Брюс мог бы добиться еще гораздо большей удачи, поскольку он здесь родился, в совершенстве владеет русским языком, знает повадки, образ жизни и обладает многим из того, отсутствие чего помешало многим храбрым офицерам преуспеть в России. Он также слишком хорошо изучил, как следует себя вести, и находится в большой милости у Меншикова»[124].

Между тем Северная война после Полтавы продолжалась более 12 лет, и Брюсу еще не раз пришлось выезжать на театры боевых действий. Летом 1710 г. он возглавил артиллерию в армии одного из своих лучших приятелей — фельдмаршала Шереметева, осадившего Ригу. Ее укрепления считались весьма серьезными, однако спланированные шотландцем батареи после 12-дневной бомбардировки принудили-таки скандинавов к сдаче. А с августа 1711 г. Брюс официально стал главным артиллеристом России, получив наконец звание генерал-фельдцейхмейстера, обязанности которого он фактически исполнял уже почти 10 лет[125].

В последний раз «колдун» руководил пушкарями непосредственно на полях сражений в 1712 г., в Померании. Там Брюс командовал объединенной артиллерией России, Дании и Саксонии. Однако кампания эта никому из союзников особых лавров не принесла. Поэтому эффектной точки для боевой карьеры потомка британских королей не получилось. С тех пор в Северной войне он участвовал лишь опосредовано — работал над улучшением отливки орудий, совершенствовал находившиеся на вооружении артсистемы и организацию тыла «бомбардирского дела». В 1717 г. Петр назначил его сенатором и президентом «Берг и мануфактур коллегии». То есть поручил заведовать всеми, заводами и фабриками России. А спустя еще два года отдал под присмотр генерал-фельдцейхмейстера «все крепости и обретающихся в них служителей и имущество».

Когда же пришло время мирных переговоров со Стокгольмом, то возглавил российскую делегацию на обоих конгрессах (Аландском и Ништадтском) опять все тот же незаменимый Брюс. Диалог дипломатов получился под стать противоборству на полях сражений — долгим и упорным. Но шотландец в конечном итоге вновь оказался победителем. И награда монарха за эту услугу выглядела в прямом смысле слова по-царски, превзойдя все предыдущие вместе взятые — графский титул и 800 крестьянских дворов с несколькими тысячами крепостных в селах Козельского уезда в потомственное владение.

После окончания Северной войны Брюс продолжал оставаться одним из высших сановников Российской империи. И даже после смерти Петра в числе первых получил от Екатерины только что учрежденный второй русский орден — святого Александра Невского. Однако в 1726 г. он все-таки попал в опалу и ушел в отставку в чине генерал-фельдмаршала.

Самолюбивый шотландец сразу покинул столицу, поселился в своем любимом имении, где прожил затем около 9 лет. Один из самых солидных отечественных исторических справочников — «Военная энциклопедия» Сытина рассказывает о последнем отрезке жизни Брюса следующим образом: «Живя здесь в полном уединении, он всецело предался любимому своему занятию — астрономии. Только изредка наезжал он, для проверки своих вычислений, в Москву, где народ, величавший его колдуном, всегда узнавал о его присутствии по свету, мерцавшему в длинные зимние ночи из окон самого верхнего покоя Сухаревской башни, занятой тогда помещением обсерватории…»

Дитя Кокуя и трудолюбия

А вот другой нерусский питомец «гнезда петрова» не дожил не только до глубокой старости, но даже до победы над шведами. Так же, как и многие другие военачальники первого российского императора, он с молодости вошел в число доверенных царских помощников. И затем продолжал играть видную роль в его военной машине. Настолько видную, что если бы был не иностранцем, то наверняка занял бы одно из почетных мест в галерее отечественных военных деятелей. Достаточно сказать, что именно под его пером родился первый устав для европеизированной армии «Третьего Рима».

Вейде Адам (1667—1720), генерал-аншеф с 1714 г. Участвовал в Северной войне, кроме 1701—1710 гг., когда находился в плену. Командовал крупными соединениями и работал над совершенствованием организации русской армии, став в итоге президентом Военной коллегии, курировавшей все вопросы, связанные с обороноспособностью новой империи.

Судьба Адама Вейде служит еще одной иллюстрацией тех почти неограниченных перспектив, что открывались в петровской России перед европейцами, которые не имели родовых титулов и званий, но обладали природным умом и энергией. Ведь один из будущих крестных отцов русского регулярного воинства являлся всего лишь сыном простого немецкого врача, заброшенного жизненными неурядицами в Московию. Службу в «потешных» сын эскулапа начал по меркам конца XVII в. поздновато. Его ровесники на далекой родине к этим годам обычно переходили в разряд опытных солдат. Многие даже опоясывались офицерскими шарфами. Однако шустрый австриец быстро наверстал упущенное, обогнав в конечном итоге не только всех местных боярских недорослей, но и большинство «кокуйских немцев», являвшихся основными конкурентами в борьбе за самые лучшие места в окружении молодого русского монарха.

Воинская биография Вейде, в общем-то, типична для тех людей, кто принадлежал к одному поколению с Петром I. Начав со стрельбы пареной репой из деревянных пушек, он самоучкой познакомился с инженерным делом и связанными с ним премудростями. Однако с воплощением знаний на практике во время Азовских походов не заладилось. Но царь снисходительно отнесся к ошибкам близкого приятеля и в 1696 г. «цесарец» уже стал майором элитного Преображенского полка, в котором сам государь официально числился только капитаном.

К 30 годам он превратился в крупного вельможу. В записках Иоганна Корба — секретаря венского посланника Гвариента, которые по сей день считаются одним из самых авторитетных источников для исследования раннепетровской эпохи, имя Вейде встречается едва ли не чаще всех других царских сановников. Ему даже посвящена отдельная небольшая глава. И отрывок из нее поможет более полно представить то впечатление, которое этот человек производил на современников: «…из немцев, получив отвращение к обычным занятиям лекарей, определился в военную службу. Побуждаемый желанием достигнуть счастья, сделаться известным государю и заслужить его милость, Вейд без чужой помощи изучил по книгам искусство подводить мины. Он подвел мины, с согласия государя, при осаде Азова, но судьба злобно надсмеялась над старательным трудом Вейда и его минами: взрыв этих мин повредил одним лишь царским солдатам, и несколько сот человек, карауливших вал, взлетели на воздух… Он гордится тем, что светлейший Евгений, готовясь к битве с неприятелем, спрашивал по врожденной ему доброте и вниманию также совета и у него, Вейда. В бытность нашу в Москве Вейд произведен в генерал-бригадиры, каковой чин, быть может, соответствует чину главного начальника стражи…»

Последнее предположение Корба неверно, поскольку в этот момент Вейде занимался разработкой вопросов куда более серьезных, чем проблема охраны и связанная с ней деятельность. Для Петра I после Азовских походов стало окончательно ясно, что организация современных вооруженных сил невозможна без тщательного постижения всех аспектов западного военного искусства. Эта задача начала решаться царем с присущими ему настойчивостью и непреклонностью. Уже в начале 1697 г. для подготовки собственных офицерских кадров за границу «в науку» отправили около 150 стольников, сержантов и солдат. Вместе с ними со специальным заданием ознакомиться с устройством лучших европейских армий поехал и Вейде.

Во время путешествия он внимательно изучил принципы формирования французских, голландских, саксонских и австрийских войск. И даже принял личное участие в боях против турок в армии Евгения Савойского. По возвращении в Россию в 1698 г. Вейде предоставил Петру подробный отчет о своих наблюдениях, изложив их в виде аналитического доклада, после чего царь приказал ему взяться за написание устава для будущей регулярной армии. То есть изложить основы военно-административного существования предполагавшихся полков, обязанности всех чинов от рядового до главнокомандующего и правила строевого обучения солдат.

В этой работе австрийцу назначили помогать еще одного наиболее грамотного в подобных делах петровского сподвижника — Якова Брюса. Но шотландца вскоре отозвали для занятия иными неотложными проблемами, поэтому первые «артикулы» русской армии вошли в ее историю под названием «Устава Вейде». Он был готов к концу столетия, после чего сразу же началось формирование подразделений «новоманирных» войск.

К моменту нападения на Швецию цесарец возглавил одно из трех так называемых «генеральств» новорожденной регулярной армии, в которое вошли 9 только что образованных пехотных и 1 драгунский полк. Соединение создавалось и обучалось в Москве, то есть достаточно далеко от будущего театра боевых действий. И к цели первого похода — под стены Нарвы — сумело добраться только через полтора месяца после объявления войны — в октябре. До конца осени оно осаждало неприятельскую крепость, пока на ее выручку не подошла армия Карла XII.

Азиатский беспорядок русских позволил скандинавам беспрепятственно подготовить атаку и даже измерить высоту и глубину укреплений, которыми осадные полки окружили свой лагерь. «Генеральство» Вейде занимало его левый фланг, примыкая южным краем к правому берегу реки Наровы. Но главный удар Карла пришелся по центру, а затем развернулся на север, оставив против подразделений австрийца лишь небольшой заслон, поэтому его соединение пострадало меньше других в ходе боя.

Можно сказать, что бог войны предоставил Вейде под Нарвой редкостный шанс одним движением решить исход если не всей войны, то первой ее кампании, поскольку основные силы скандинавов, обратив в бегство центр русских, оказались на некоторое время скованными упрямым сопротивлением петровской гвардии на северном фланге. Она в тот момент отчаянно нуждалась в помощи, которую ей и мог оказать корпус цесарца, ударив в тыл не столь уж многочисленному врагу.

Об этой перспективе, анализируя сражение, постоянно пишут даже шведы, вовсе не склонные к сомнениям в закономерности своей победы. Вот что, например, вспоминал камергер короля — граф Карл Вреде: «Если бы у Вейде хватило мужества пойти в атаку, он, несомненно, разбил бы нас, поскольку мы смертельно устали, почти ничего не ели и не спали несколько ночей. К тому же все наши люди так перепились найденной в русских палатках водкой, что немногочисленные офицеры не в состоянии были поддерживать порядок».

Судьба битвы находилась в руках австрийца довольно долго, пока московские полки в центре и на правом краю окончательно не капитулировали. Тогда только скандинавы сумели перебросить против Вейде дополнительные силы. Увидев себя окруженным, цесарец тоже не стал продолжать сопротивление и сдался. Хотя некоторым оправданием его нерешительности в той ситуации может служить ранение, полученное в самом начале боя.

После сражения Вейде, естественно, оказался среди пленников. Зиму он провел в Ревеле, а затем был перевезен в Стокгольм. На Скандинавском полуострове ему пришлось прожить долгих 10 лет. Даже после Полтавы, когда в распоряжении русского монарха появилось достаточно «разменного материала» в виде высокопоставленных военнопленных, вернуть австрийцу свободу Петр смог не сразу. Только в 1710 г. ему удалось выменять своего испытанного соратника на рижского генерал-губернатора графа Нильса Штремберга.

Войны той эпохи велись по давно забытым сейчас рыцарским законам. Например, в периоды зимнего затишья в боевых действиях офицеры могли пользоваться паспортами-пропусками для проезда по неприятельской территории с целью посещения родовых поместий. Столь же мягким было для них и содержание в плену, позволявшее достаточно свободно передвигаться по населенному пункту, определенному в качестве места пребывания, общаться со знакомыми, вести различную переписку и даже жениться.

Правда, рядовых солдат эти правила не касались, но Вейде принадлежал к числу элитных пленников, а потому сумел использовать свою многолетнюю неволю для дальнейшего военного самообразования, досконально изучив организацию шведских войск. Эти знания австрийцу весьма пригодились впоследствии, когда царь вновь поручил ему заняться совершенствованием армейских порядков.

Но после возвращения в Россию, где по-прежнему ощущался острый недостаток в знающих и опытных генералах, Петр I сразу же ввел Вейде в состав действующей армии, которая перебрасывалась на юг для войны с турками. Австриец принял под командование пехотный корпус из 8 полков. Однако первый же поход закончился обескураживающим поражением на берегах Прута. Поэтому на поле боя автору первого российского устава опять отличиться не удалось.

И в дальнейшем как военачальнику Вейде не слишком везло. В кампаниях, отмеченных эффектными победами, он участвовал редко. Да и вообще, несмотря на основательную теоретическую подготовку, проявить себя как практик, отмеченный «искрой божьей», не сумел. Впервые мало-мальски заметного полководческого успеха австриец добился только три года спустя, участвуя в кампании по захвату Финляндии, где цесарцу снова пришлось командовать корпусом. Правда, на этот раз смешанным, состоявшим из 7 пехотных и 3 драгунских полков. Однако противник в 1714 г. настолько уступал русским в силах, что иначе операция закончиться просто; не могла.

Тем не менее царь после Гангутского боя наградил своего старого любимца орденом святого Андрея Первозванного и произвел в чин генерал-аншефа. То есть дал ему отличия, для достижения которых многим другим генералам не хватило целой жизни с куда большими профессиональными достижениями. И потом Петр продолжал благоволить к Вейде. Хотя на театрах боевых действий предпочитал использовать иных военачальников, а цесарца вновь определил на организационную работу, поручив заниматься составлением нового «Воинского устава», вышедшего в свет в 1716 г.

Спустя еще год генерал-аншеф взлетел, по сути, выше всех других российских полководцев, возглавив совместно с Меншиковым петербургскую Военную коллегию. Говоря проще, занял должность, аналогичную современному посту министра обороны. Участвовал он и в суде над царевичем Алексеем, подписав вместе с остальными членами трибунала смертный приговор несчастному наследнику. Но через два года покинул этот мир и сам, сведенный в могилу неожиданной, тяжелой болезнью в июне 1720 г.

Несмотря на то что Вейде, как и подавляющее большинство других «русских» европейцев, не изменил вере предков, оставшись лютеранином, Петр I, отдавая должное заслугам цесарца, приказал похоронить его в главной православной святыне своей новой столицы — Александро-Невской лавре и лично участвовал в погребальной процессии.

Однако о заслугах австрийца в России помнили недолго. С середины XVIII в. ведущая и незаменимая роль иностранцев в создании регулярной русской армии большинством отечественных историков стала ревниво занижаться. Тем не менее, до самой большевистской революции имя Вейде продолжало упоминаться в специальной литературе, в чем можно убедиться, открыв, например, «Военную энциклопедию» Сытина, где цесарец удостоился небольшой персональной статьи.

После коммунистического переворота всех царских генералов сначала без разбору «выкинули на свалку», поголовно признав дураками или патологическими садистами. Однако вскоре Сталин реанимировал некоторые «патриотические ценности» в виде великорусского национализма самой низкопробной закваски. В этом варианте истории места для Вейде, само собой, опять не нашлось. А авторами первого устава русской регулярной армии были «назначены» Петр I и Автоном Головин, о чем и сообщалось во всех официальных изданиях до самой перестройки. Даже в 8-томной Советской военной энциклопедии, изданной сравнительно недавно — в 1976— 1980 гг., упоминание об австрийце отсутствует…

Глава 4.

ПЕРВЫЕ ПАРНИ НА ДЕРЕВНЕ

Либерал, герой и жених

При помощи сравнительно небольшого числа западных наемников Петру Великому в конце концов удалось совершить то, что дотоле всем казалось просто невозможным. Он все-таки покрыл, хотя и тонким, но несомненно европейским культурным слоем почти не затронутые ранее цивилизацией азиатские просторы Московии.

Конечно, результаты «вестернизации» всей страны и армии в частности, стали ощутимо проявляться только к концу Северной войны, когда начала вступать в пору зрелости плеяда «птенцов», выпестованная заботами российского императора. Однако «первые ласточки» перемен заявили о себе еще в конце XVII столетия. Причем были они, как это ни парадоксально, уже зрелыми, сложившимися личностями и принадлежали к гнездам старой боярской верхушки, которая в подавляющей массе ненавидела «царя-антихриста» и ожесточенно сопротивлялась его реформам.

Но в любой семье, как известно, «не без урода». И именно такими «уродами» среди московской родовой знати оказывались наиболее умные люди, понимавшие, что продолжение беспросветной многовековой спячки вскоре неминуемо обернется для «Третьего Рима» повторением стандартного финала всех его ордынских близнецов-предшественников.

Наверное, самым последовательным западником среди русского аристократического «бомонда» конца XVII в. являлся князь Василий Голицын. Но он волею случая (и при посредстве легкомысленного Амура) вопреки логике оказался в лагере политических противников пропетровской «партии Нарышкиных». И поэтому первыми сознательными помощниками «герра Питера» в деле европеизации своей страны стали более умеренные «либералы» — князь Яков Долгорукий, Федор Головин и Борис Шереметев. Однако двоих из этой троицы природа не наделила сколько-нибудь заметными способностями к военному делу, и с новой русской армией неразрывно связанным оказался только один.

Шереметев Борис Петрович (1652—1719), боярин с 1682 г., граф с 1706 г., генерал-фельдмаршал с 1701 г. Участвовал в Северной войне в качестве командующего стратегическими группировками. Командовал русскими войсками в сражениях у Эрестфере (1702 г.), Гуммельсгофе (1702 г.), Мурмызы (1705 г.), Головчино (1708 г.), руководил осадами Мариенбурга (1702 г.), Копорья (1703 г.), Дерпта (1704 г.), Риги (1709-1710 гг.).

Семья Бориса Петровича относилась к числу влиятельных боярских родов и даже имела общих предков с царствующей династией Романовых. Корни своей непосредственной родословной Шереметевы считали с XIV столетия, с княжеского дружинника Андрея Кобылы, впервые упоминающегося в официальной летописи в 1347 г. Его сын Федор Кошка — приближенный у Дмитрия Донского оставил после себя потомство в виде дворян Белозубцевых. От них в следующем веке на генеалогическом древе будущего фельдмаршала отросла ветвь одного из служилых людей великого князя Ивана III по прозвищу Шеремет. Оно и послужило затем базой для возникновения столь известной фамилии.

По меркам середины XVII в. его ближайшие родственники были людьми весьма продвинутыми в культурном плане. И вопреки российским обычаям не питали враждебных чувств к «поганому» Западу. Достаточно сказать, что отец Бориса Петровича, Петр Васильевич Большой[126], в бытность свою воеводой Киева в 1666—1668 гг. брил бороду и носил польское платье. А также помешал закрытию местной Академии[127], которую в Москве не любили и обвиняли в «преступном соглашательстве» с Римом по вопросам веры[128].

В это учебное заведение Петр Васильевич определил на учебу и сына. Там Борис Петрович научился говорить по-польски, получил представление о латыни и узнал много того, что было неведомо подавляющему большинству московитов. Столь либеральная атмосфера сформировала и соответствующее мировоззрение молодого человека, что помогло ему в дальнейшем оценить и принять все западнические реформы Петра Великого. Однако свою «государеву службу» он начал в традиционном московском стиле, будучи в 13-летнем возрасте пожалованным в комнатные стольники.

Этот придворный чин обеспечивал близость к монарху, открывая завидные перспективы на будущее, но недоросль Борис, видимо, не умел «толкаться локтями» у трона и поэтому до 26 лет лишь сопровождал царя Алексея Михайловича в «походах» па монастырям, да был рындой — стоял с декоративным топориком в почетном карауле на торжественных приемах. В конце концов, его отец, старый воин, добился, чтобы в очередном столкновении с татарами сына приставили к нему в качестве помощника. Так в 1678 г. Шереметев обрел первый опыт военачальника и вступил в другую, весьма удачную полосу своей жизни.

Следующим летом он уже исполнял обязанности «товарища» (заместителя) воеводы в «большом полку» князя Черкасского. А спустя всего два года возглавил только что образованный Тамбовский городовой разряд, что в сравнении с современной структурой вооруженных сил можно приравнять к командованию военным округом. По вступлении в должность практически сразу же последовало и боевое крещение — пришлось отражать набег небольшого отряда крымских татар.

Почин получился успешным — степняков быстро отогнали. Но все же затем пришлось ждать еще почти год, прежде чем Борису Петровичу присвоили официальный титул боярина. Да и то не за заслуги, а в связи с восшествием на престол новых царей Петра и Ивана. Но затем произошел крутой поворот в карьере. К середине 80-х гг. Шереметеву из полководцев пришлось переквалифицироваться в дипломаты.

На новом поприще «болярин Борис» сразу же выдвинулся на первые роли. В 1685—1686 гг. он оказался в числе четырех главных представителей российской стороны, которым после долгих переговоров удалось-таки заключить с Польшей «Вечный мир» и добиться юридического признания 20-летней давности факта завоевания Москвой Киева. Затем, по прошествии всего нескольких месяцев, Шереметев уже единовластно возглавил посольство, направленное в Варшаву для ратификации договора и уточнения деталей создаваемого антиосманского альянса. Оттуда потом пришлось заехать и в Вену, также готовившуюся продолжить борьбу против турок.

Дипломатическая стезя лучше, чем военная, соответствовала наклонностям и дарованиям умного, но осторожного Бориса Петровича. Однако своевольная судьба решила иначе и повела его по жизни дальше далеко не самой удобной дорогой. По возвращении из Европы в Москву боярину вновь пришлось надеть военный мундир, который он уже не снимал до самой смерти.

Шереметеву довелось участвовать во 2-м крымском походе князя Василия Голицына, а через несколько лет и в борьбе Петра I за берега Азовского моря. Но неудачное антиордынское предприятие фактического соправителя царевны Софьи в 1689 г., конечно же, не добавило авторитета и Борису Петровичу. Может быть, поэтому укрепившийся той же осенью на троне молодой монарх не стал приближать к себе будущего фельдмаршала, несмотря на то что он столь явственно выделялся в лучшую сторону из темной массы реакционного боярства.

Впрочем, главная причина царской немилости, наверное, все же заключалась в том факте, что открыто присоединиться к «партии Нарышкиных» до падения Софьи боярин не рискнул. В то же время ему в период с 1687 по 1696 гг., поручалось командование одним из наиболее беспокойных пограничных округов — Белгородским разрядом, который в первую очередь подвергался татарским нападениям. Но когда царь решил возобновить большую войну со Стамбулом, предприняв поход на Азов, то Шереметев вновь оказался в стороне от главных событий. В 1695—1696 гг. ему доверили лишь отвлекать внимание турок, командуя демонстрациями на вспомогательном Днепровском театре боевых действий.

Бориса Петровича такая ситуация, конечно, угнетала, и он старался изменить ее. В русле этих усилий и лежит его 2-я европейская поездка, в которую он отправился по собственной воле и за свой счет с целью угодить царю.

Боярин покинул Москву через три месяца после отъезда на Запад самого Петра и путешествовал более полутора лет, с июля 1697 г. по февраль 1699 г., истратив на это 20 500 рублей — сумму равную по тем временам целому состоянию[129]. Проехав через Польшу, он вновь побывал в Вене. Затем направился в Италию, осмотрел Рим, Венецию, Сицилию и наконец добрался до Мальты (получив аудиенции за время поездки у польского короля и саксонского курфюрста Августа, императора Священной Римской империи Леопольда, папы римского Иннокентия XII, великого герцога тосканского Козимо III). В Ла-Валетте его даже посвятили в рыцари Мальтийского ордена.

Таким европейским «шлейфом» еще не мог похвастаться ни один россиянин. Поэтому на следующий день после возвращения, на пиру у Лефорта, одетый в немецкое платье, с мальтийским крестом на груди, Шереметев смело представился царю й был с восторгом обласкан. Однако милость оказалась недолгой. Подозрительный «герр Питер», согласно вскоре изданному «боярскому списку», опять повелел Борису Петровичу отправляться подальше от Москвы и быть «у города Архангельского».

Вновь вспомнили о нем лишь через год, с началом Северной войны. Впрочем, было бы, конечно, очень странно, если бы единственный русский воевода с реальным боевым опытом остался бы вдруг в стороне от противоборства со шведами. Но в то время как нанятые за границей генералы и любимцы царя возглавили соединения только что сформированной полевой регулярной армии — главной ударной силы Петра I, Шереметев получил назначение командовать всего лишь «нестройной поместной конницей».

И действительность вроде бы не замедлила подтвердить монаршее недоверие. Отправленные в боевое охранение дворянские недоросли Бориса Петровича при первом же нажиме королевских батальонов бросили удобные позиции и побежали к Нарве (даже не разрушив за собой мосты), где располагалась основная часть царских войск. Таким образом, дорога для Карла XII оказалась открытой. Чем тот, естественно, не преминул воспользоваться, обрушившись на русских, словно неотвратимая божья кара за недавние грехи — умышленное клятвопреступление и вероломное нападение.

Для Шереметева же общий разгром мог обернуться и крахом личной карьеры, поскольку поражение петровской армии у Нарвы опять начало складываться с позорного для боярина эпизода. Именно его кавалеристы побежали первыми, вновь даже не вступив в бой, а только завидев неприятеля. Воеводу толпа паникеров также увлекла в реку, где утонуло свыше 1000 человек его корпуса.

Жизнь Борису Петровичу спас добрый конь, осиливший быстрое течение ледяных волн Наровы. А царскую опалу отвратила печальная судьба всех остальных генералов, в полном составе оказавшихся в плену у торжествующего противника. К тому же после катастрофической неудачи царь пошел на временный компромисс с настроениями своей аристократии и выбрал нового командующего в среде наиболее родовитой национальной верхушки, где Шереметев на тот момент являлся единственным сколько-нибудь знающим военное дело человеком. Таким образом, можно сказать, что, по сути, сама война в конце 1700 г. поставила его во главе основных сил русской армии.

Правда, официально данный факт получил подтверждение только через полгода, когда с наступлением второго военного лета Борис Петрович в адресованных к нему царских письмах стал именоваться генерал-фельдмаршалом[130]. Это событие закрыло затянувшуюся грустную главу в жизни Шереметева и открыло новую, ставшую, как потом выяснилось, его «лебединой песней». Последние неудачи пришлись на зиму 1700—1701 гг. Побуждаемый нетерпеливыми царскими окриками, Борис Петрович попробовал осторожно «пощупать саблей» Эстляндию (первый указ с требованием активности Петр отправил спустя всего 16 дней после катастрофы у Нарвы), в частности, захватить небольшую крепость Мариенбург, стоявшую посреди скованного льдом озера. Но везде получил отпор и отойдя к Пскову, занялся приведением в порядок имевшихся у него войск.

Боеспособность их была еще крайне невелика. Особенно в сравнении с пусть и немногочисленным, но европейским противником, силу которого Шереметев хорошо представлял, поскольку познакомился с постановкой военного дела на Западе во время недавнего путешествия. Поэтому подготовку он вел в соответствии со своим основательным и неторопливым характером. Существенно ускорить события не смогли даже визиты самого царя (в августе и октябре), рвавшегося возобновить боевые действия как можно быстрее.

Только через год, с наступлением новой зимы, фельдмаршал решился предпринять крупную операцию. Его армия насчитывала не менее 30 000 человек, которым шведы могли противопоставить лишь 5000 солдат и 3000 ополченцев. Тем не менее осторожный Борис Петрович не рискнул бросить в бой всех своих подчиненных, оставив на случай неудачи для обороны Пскова более трети от имевшихся у него сил. В связи с чем в Эстляндию вторглось только 18 000 русских (8000 пехотинцев, 4000 драгун, 6000 казаков и всадников дворянской «нестройной» конницы).

Дробление сил — промах для опытного полководца непростительный. За подобные азбучные ошибки безжалостные боги войны обычно заставляют дорого расплачиваться. Но, как уже упоминалось выше, для Шереметева настала полоса сплошного везения, когда любые «ляпы» остаются без последствий. В данном случае вечно юная красавица Фортуна пришла на помощь к уже немолодому русскому боярину в обличье двух иноземных генерал-майоров.

Командуй неприятельскими полками, защищавшими Ливонию, более искусный полководец, чем Шлиппен-бах, то конец 1701 г. без сомнения оказался бы для русских столь же плачевным, как и финиш предыдущего. Лифляндец же сподобился совершить просчет, аналогичный фельдмаршальскому — не собрал ударный кулак и вынужден был принять бой лишь с частью своего корпуса.

Столкновение произошло 9 января у мызы Эрестфере. Началось оно с очередной грубой оплошности Бориса Петровича, слишком понадеявшегося на свое подавляющее численное превосходство. Он не стал ждать отставшую пехоту и атаковал противника с одной кавалерией. В результате оказался на грани разгрома.

Положение спас его заместитель — энергичный генерал Чамберс, сумевший-таки подоспеть на помощь в последний момент.

Таким образом, была одержана первая за более чем сто лет полевая победа над шведами. А победителей, как известно, не судят. Поэтому Петр сразу же простил фельдмаршалу все мнимые и настоящие грехи, лучшим доказательством чему стало пожалование высшей награды — ордена святого Андрея Первозванного — всего четвертого по счету со дня его учреждения. Все солдаты, участники сражения, получили по серебряному рублю (10-ю часть годового оклада), а в Москве устроили грандиозный праздник с колокольным звоном, пушечным салютом, даровой едой и выпивкой «от пуза» для простого народа.

«Звездный час» Шереметева растянулся на два с лишним года. В конце лета 1702 г. он добил остатки корпуса Шлиппенбаха и разорил Лифляндию почти до самой Риги, основательно уменьшив тем самым экономическую базу неприятеля. А осенью совершил бросок к Ладожскому озеру, где соединился с полками, приведенными царем, и участвовал в овладении Нотеборгом — стратегически важной цитаделью скандинавов.

В кампанию следующего года фельдмаршал, опять вместе с Петром, успешно осаждал другой оплот шведов в том регионе — город-крепость Ниеншанц. После чего предпринял новое вторжение в Ливонию, разорив на сей раз почти всю территорию Эстляндии. Но «лебединая песня», в конце концов, тоже закончилась. Произошла эта неприятность в 1704 г., когда он получил приказ самостоятельно овладеть еще одним крупным опорным пунктом шведов — Дерптом.

В течение целого месяца Борис Петрович пытался организовать осаду и даже предпринял бомбардировку неприятельских фортов, однако все усилия оказались бесплодными. Фельдмаршал все-таки недостаточно разбирался в тонкостях современной военной техники. И если в поле при огромном численном превосходстве ему до той поры удавалось опрокинуть врага, то против высоких стен и огня тяжелых орудий противника Шереметев ничего поделать не мог. Только спешный приезд царя спас операцию.

Давно известно, что невзгоды чаще, чем удачи, приходят не в одиночку. И дерптская осечка явилась сигналом к их очередному сбору на жизненной тропинке старого солдата. Петр I вновь начал постепенно терять доверие к способностям своего главнокомандующего. Поэтому, когда в Россию приехал шотландец Огильви, Борису Петровичу пришлось отдать большую половину армии в его руки.

Конфронтация, возникшая между двумя этими полководцами, в итоге завершилась победой иностранца. Чему, по всей видимости, поспособствовал и еще один удар судьбы, обрушившийся на русского фельдмаршала 26 июля 1705 г. в виде поражения в сражении у Мур-мызы. В тот день случилось то, что согласно теории вероятности непременно когда-то должно было случиться. Шереметев встретился с более талантливым военачальником, чем его прежние противники, которого не удалось одолеть простым численным большинством. И хотя откровенных репрессий со стороны царя за это не последовало, спустя короткое время Борису Петровичу пришлось покинуть действующую армию и отправиться в глубокий тыл, усмирять астраханский бунт. Иными словами, заниматься тем, что обычно поручалось вспомогательным войскам и второразрядным командирам.

В последующие годы фельдмаршал опять не раз номинально занимал самые высокие посты, однако прежней заглавной роли в Северной войне уже больше никогда не играл. В данном плане весьма показательно то, что даже после полтавского триумфа, когда награды хлынули щедрым потоком на большинство генералов, ему пришлось довольствоваться очень скромным пожалованием, более похожим на формальную отмашку — захудалой деревенькой с прямо-таки символическим названием Черная Грязь[131].

Впрочем, и современные исследователи, оценивая реальные достижения Шереметева с точки зрения европейского военного искусства, соглашаются с царем, ставя фельдмаршалу не слишком лестную отметку. Например, Александр Заозерский — автор самой подробной монографии о жизни и деятельности Бориса Петровича — высказал следующее мнение: «…Был ли он, однако, блестящим полководцем? Его успехи на полях сражений едва ли позволяют отвечать на этот вопрос положительно. Конечно, под его предводительством русские войска не раз одерживали победы над татарами и над шведами. Но можно назвать не один случай, когда фельдмаршал терпел поражения. К тому же удачные сражения происходили при перевесе его сил над неприятельскими; следовательно, они не могут быть надежным показателем степени его искусства или таланта…»

Но в народной памяти Шереметев навсегда остался одним из основных героев той эпохи. Свидетельством могут служить солдатские песни, где он фигурирует только как положительный персонаж. На этот факт, наверное, повлияло и то, что полководец всегда заботился о нуждах рядовых подчиненных, выгодно отличаясь тем самым от большинства других генералов.

В то же время Борис Петрович прекрасно ладил с иностранцами. Достаточно вспомнить, что одним из лучших его приятелей являлся шотландец Яков Брюс. Поэтому европейцы, оставившие письменные свидетельства о России петровского времени, как правило, хорошо отзываются о боярине и относят его к числу наиболее выдающихся царских вельмож. Например, англичанин Уитворт считал, что «Шереметев самый вежливый человек в стране и наиболее культурный»[132], а австриец Корб отмечал: «Он много путешествовал, был поэтому образованнее других, одевался по-немецки и носил на груди мальтийский крест». С большой симпатией отзывался о Борисе Петровиче даже противник — швед Эренмальм: «…В инфантерии первым из русских по праву может быть назван фельдмаршал Шереметев, из древнего дворянского рода, высокий ростом, с мягкими чертами лица и во всех отношениях похожий на большого генерала. Он несколько толст, с бледным лицом и голубыми глазами, носит белокурые парики и как в одежде, так и в экипажах он таков же, как любой офицер-иностранец…»

Во второй половине войны, когда Петр все же сколотил крепкий конгломерат из европейских и собственных молодых генералов, он стал все реже доверять фельдмаршалу командование даже небольшими корпусами на главных театрах боевых действий. Поэтому все основные события 1712-1714 гг. — борьба за северную Германию и завоевание Финляндии — обошлись без Шереметева. А в 1717 г. он заболел и вынужден был просить долгосрочный отпуск.

В армию Борис Петрович больше не вернулся. Болел он два года, и умер, так и не дожив до победы. Уход из жизни полководца наконец-то окончательно примирил с ним царя. Николай Павленко, один из самых тщательных исследователей петровской эпохи, по данному поводу написал следующее: «Новой столице недоставало своего пантеона. Петр решил создать его. Могила фельдмаршала должна была открыть захоронение знатных персон в Александро-Невской лавре. По велению Петра тело Шереметева было доставлено в Петербург и торжественно захоронено. Смерть Бориса Петровича и его похороны столь же символичны, как и вся жизнь фельдмаршала. Умер он в старой столице, а захоронен в новой. В его жизни старое и новое тоже переплетались, создавая портрет деятеля периода перехода от Московской Руси к европеизированной Российской империи».

Восставший из пепла

Воинская наука большинства российских по происхождению генералов Петра I началась с шалостей собранной специально для развлечений юного царевича компании сверстников. Первый, совсем маленький отряд составили дети бояр, определенные на службу к будущему монарху конюшими, спальниками и стольниками после того, как ему исполнилось 5 лет. Согласно обычаю, именно с этого возраста мальчикам правящей династии уже полагалась своя «потешная» свита. Но вскоре выяснилось, что венценосного отрока мало интересовали традиционные забавы. Всему остальному он предпочитал игры в войну.

Поэтому постепенно его команда начала разрастаться в размерах. Сначала за счет штата разнообразной дворцовой прислуги. Потом с помощью наиболее смекалистых мелкопоместных дворян, догадавшихся таким образом устраивать будущее своих отпрысков. А затем и путем приглашения знакомых с военным делом иностранцев.

Из всех этих, так не похожих друг на друга людей, в конце концов и сформировался тот удивительный «винегрет», который в последующие годы царствования Петра в основном и поставлял ему помощников. В том числе, естественно, и военачальников.

Понятно, что в столь разнообразной среде юноши из наиболее знатных российских родов не составляли подавляющего большинства. К тому же лишь единицы из числа этих привилегированных «патрициев» оказались способными выдержать конкуренцию за «место под солнцем», навязанную им шустрыми выскочками и иностранцами. Из тех, кто принадлежал к одному поколению с Петром I, такого успеха в первые годы Северной войны удалось добиться лишь единственному «гранду», имевшему титул князя.

Репнин Аникита Иванович (1668—1726), князь, генерал-фельдмаршал с 1725 г. В Северной войне командовал тактическими и стратегическими группировками. За поражение под Головчино разжалован в рядовые, но затем восстановлен в генеральском звании. В 1724—1725 гг. президент Военной Коллегии Российской империи.

Род Репниных в числе 28 наиболее знатных княжеских фамилий московской Руси принадлежал к той ветви Рюриковичей, которая известна как потомство князя Михаила Черниговского, канонизированного церковью в ранге святых. А непосредственным своим родоначальником Репнины считали князя Репню-Оболенского. Он жил во второй половине XV и начале XVI вв. и был боярином-воеводой у великих князей Ивана III и Василия III.

Его дети, внуки и правнуки также служили преимущественно на военном поприще, но особо выдающимися свершениями никто из них себя не прославил. Военачальником средней руки являлся и родитель будущего фельдмаршала — Иван Борисович. Солдатский жребий бросал этого человека от одного рубежа государства к другому и Аникита Иванович появился на свет, когда отец исполнял обязанности смоленского воеводы.

В 1679 г. Ивана Борисовича пожаловали престижной должностью начальника Сибирского приказа, на которой он и оставался в течение последующих 18 лет вплоть до ухода из жизни. Сына же, по достижении 15-летнего возраста, ему удалось определить ко двору малолетнего царя Петра в качестве стольника. Дальнейшую карьеру Аникита строил уже в основном благодаря собственным способностям.

Несмотря на 4-летнюю разницу в возрасте, которая в детстве ощущается достаточно явственно, юному князю удалось быстро подружиться с царственным отроком и стать его неразлучным приятелем. Поэтому, когда Петр начал организовывать свое знаменитое «потешное» войско, Репнин оказался в числе тех немногих русских, кто наряду с иностранцами сразу же стал обладателем офицерского шарфа и должности командира роты. А спустя всего два года имел уже полковничий чин.

В последующем князь продолжал оставаться ближайшим сподвижником царя, участвуя во всех его начинаниях. И хотя современники не отмечали за ним каких-либо особенных заслуг, кроме преданности монаршей особе, именно Репнин в первом Азовском походе оказался единственным командиром, которому в столкновениях с врагом улыбнулась удача. Руководимая им часть петровского войска захватила выдвинутые перед турецкой крепостью береговые башни — так называемые «сторожевые каланчи». Впрочем, победа эта была лишь частным успехом и не смогла скрасить горечи от общего плачевного впечатления, оставленного кампаниями 1695—1696 гг.

Когда Петр по возвращении из своего первого вояжа по странам Запада начал готовиться к войне со Швецией и организовывать регулярную армию на манер европейских, князю вновь доверили хотя и не первую, но и не последнюю роль. В декабре 1699 г. он возглавил комиссию, направленную в Казань набирать в поволжских городах солдат для нового войска. К осени Аникита Иванович скомплектовал 12 полков. Из них 9 (общей численностью 10 834 человека) составили отдельный корпус, который возглавил сам Репнин.

На театр боевых действий соединение выступило уже после объявления войны Карлу XII. Но подготовку к боям по извечной российской традиции провели из рук вон плохо. Двигались части медленно, а потому к Нарве не успели добраться даже к началу зимы. Это обстоятельство и спасло корпус от разгрома, а князя избавило от участи многолетнего пленника. А так как в тот момент у царя, кроме Шереметева, вообще не имелось сколько-нибудь приемлемых кандидатур на неожиданно освободившиеся генеральские посты, то опоздавший Репнин автоматически занял одну из главных вакансий.

Петр поручил ему собирать осколки только что разбитой шведами армии и вновь формировать из них боеспособные подразделения. К началу 1701 г. Аникита Иванович доложил, что уцелело немногим более 10 000 беглецов, которые вместе с приведенными им с юга полками составили новое войско, численностью 22 937 солдат. За время зимней передышки его основательно пополнили и подтянули из центральных областей страны дополнительные резервы, возродив таким образом еще большую, чем прежде, действующую армию.

Половину ее (30 000 человек) возглавил Шереметев, сконцентрировавший свои части в районе Пскова. К Ладоге выдвинулся отряд Петра Апраксина (10 000). А Репнин принял команду над особым «помощным» корпусом в составе 19 солдатских и 1 стрелецкого полка (20 000), который согласно недавней договоренности Петра и Августа направился к Риге, где поступил в распоряжение саксонцев и в дальнейшем действовал совместно с союзниками.

Но плодотворного сотрудничества не получилось. Европейцы опасались сражаться в одном строю с плохо обученными царскими солдатами и старались использовать их лишь в качестве вспомогательной силы, чему Репнин не только не противился, а был даже рад, предпочитая снять с себя таким образом ответственность. В итоге реализовать свое подавляющее численное преимущество войскам Северной коалиции опять не удалось. Шведский король, перейдя в наступление, к середине лета разбил саксонцев и принудил их к отходу в пределы Речи Посполитой. После чего Аниките Ивановичу пришлось спешно уводить «помощников» обратно к Пскову.

Этот бесславный поход стал первой и последней крупной самостоятельной операцией в профессиональной биографии Репнина-генерала. Подняться до уровня требований, предъявлявшихся европейским военным искусством к командирам высокого ранга, он так и не смог. Это сразу же стало ясно всем, кто хоть немного был знаком с постановкой армейского дела на Западе. Поэтому Шереметев уже в феврале 1702 г. в одном из докладов царю просил заменить князя каким-нибудь иностранцем («Хотя и достоин той чести и сердца доброго, только не его дело»), с чем Петр полностью соглашался (резолюция на рапорте гласила: «…князь Никита такой же, как и другие: ничего не знают…»), но необходимость учитывать после крайне неудачного начала войны недовольство «засильем иноземцев» в дворянской среде пришла на помощь потомку Рюрика.

Царь вынужден был пойти навстречу общественному мнению, оставив у руководства армией часть представителей национальной аристократии. А поскольку личная преданность Репнина у монарха сомнений не вызывала, то он и оказался одной из компромиссных фигур. Правда, задач, требовавших инициативы, ему больше не доверялось. Тем не менее князь получил чин полного генерала от инфантерии (заняв следующую после Шереметева ступеньку в армейской структуре) и участвовал во всех главных походах петровских войск первого периода войны.

Он штурмовал Нотеборг, Ниеншанц, Нарву, затем сидел в гродненской ловушке и счастливо бежал оттуда. А в 1708 г. так же, как и десяток других генералов Петра I, во главе отдельного корпуса (в составе 11 пехотных полков) старался преградить Карлу XII дорогу на Москву. Эти усилия долгое время оставались безрезультатными, поэтому в середине лета несколько корпусов объединились неподалеку от Могилева и дали сражение шведскому королю.

Оно вошло в историю Северной войны под названием боя у местечка Головчино. А на генеральской карьере, да и на самой жизни Репнина чуть было не поставило жирный крест. Главный удар скандинавов пришелся как раз по полкам князя, которые вскоре побежали, побросав пушки, обозы и прочее снаряжение. Никто из соседей существенной помощи им оказать не смог. И в результате все русское объединенное войско опять покатилось к востоку. Из корпуса Аникиты Ивановича лишь 800 человек присоединились к Шереметеву как боеспособная часть, а остальных удалось собрать только за Днепром, куда они выходили разрозненными группами по 20—100 человек в течение трех дней.

В принципе, конечно, это поражение не являлось катастрофой — большая часть армии сохранила относительный порядок, но моральный удар получился огромной силы. Шведы в очередной раз подтвердили свое умение воевать при любом количественном превосходстве врага и укрепили овевавший их ореол непобедимости. Еще одна подобная неудача могла окончательно сломить дух русских войск. Поэтому Петр пришел в ярость и принялся «выбивать клин клином» — восстанавливать пошатнувшийся порядок и волю к победе жестокими репрессиями.

При желании свалить вину за Головчино можно было на голову любого генерала, участвовавшего в том бою. Шереметев, например, совершил ошибок, по крайней мере, не меньше Репнина, однако удел главного «козла отпущения» достался князю. Он попал под суд специально учрежденного трибунала, члены которого прекрасно понимали, что царь ждет от них не разбирательства, а расправы над обвиняемым. Потому и приговор выглядел неадекватно суровым — смертная казнь с лишением званий.

В последний момент Петр пожалел старого приятеля. Он даровал ему жизнь, но разжаловал в рядовые и заставил возместить из своего кармана все расходы за брошенное вооружение. Здесь также необходимо отметить, что на суде Аникита Иванович держался с большим достоинством, взяв, по сути, на себя всю вину и избавив от ответственности тем самым почти всех подчиненных. За это благородство судьба воздала ему той же монетой — царь вскоре окончательно сменил гнев на милость.

В сражении у Лесной Аникита Иванович уже командовал полком и за проявленную на поле боя храбрость был восстановлен в чине полного генерала, после чего вместе с Шереметевым и Меншиковым опять встал во главе основных русских сил, противостоявших армии Карла XII на решающем театре боевых действий. Впрочем, самостоятельных операций, он, как и прежде, не проводил. И даже в Полтавской битве руководил лишь сравнительно небольшим соединением.

Тем не менее, в честь этой победы князь получил высшую награду империи — орден святого Андрея Первозванного, что в контексте вышеизложенных событий выглядит как акт полной реабилитации. Однако и в дальнейшем он фактически продолжал оставаться на вторых ролях, хотя в боевых действиях неизменно участвовал на главных направлениях. Его имя осталось в истории долгой осады Риги, трагического Прутского похода, Померанских кампаний 1712—1713 гг. Только в финале Северной войны Аникита Иванович был выведен из действующей армии.

В 1719 г. он занял должность генерал-губернатора Лифляндии, на которой и встретил Ништадтский мир. Давая оценку вкладу Репнина в общую победу над скандинавами, можно сказать, что его жизнь и деятельность — это путь достойного солдата, но посредственного военачальника. Современники с несомненной симпатией вспоминали о нем, хотя и отмечали не слишком большой профессионализм. Даже бывший противник швед Эренмальм, дававший русским справедливые, но безжалостно-жесткие характеристики, об Аниките Ивановиче высказался довольно нейтрально: «…Второй русский генерал инфантерии — князь Репнин. С тех пор как царь наказал его за провинность под Могилевом, он постоянно стремился отличиться. На него жаловались, что он алчен и очень подвержен сладострастию, однако поскольку он умеет обходиться с князем Меншиковым, то сохраняет приобретенную славу и считается хорошим генералом. Благодаря своему красивому лицу и хорошему сложению он считается одним из самых красивых князей в России…»

В последующем судьба продолжала покровительствовать стареющему полководцу. Ему даже удалось занять высшую ступеньку в российской военной иерархии, сменив Меншикова на посту президента Военной Коллегии. Произошло это в 1724 г., когда Петру все-таки надоело бесконечное воровство «Алексашки» и «полудержавный властелин» стал терять свое могущество. В числе прочих наказаний стояло и лишение его должности министра обороны. Однако царь на следующий год умер, и Александр Данилович, благодаря старой дружбе с царицей, вернул утраченное было положение, отослав заодно Репнина на всякий случай из Петербурга в Ригу.

Правда, перед тем также поддержавший Екатерину Аникита Иванович успел получить от нее чин генерал-фельдмаршала. Но это была его последняя крупная удача. Пережить незаслуженную опалу князь не смог. Он так и умер в Риге после продолжительной болезни, не дотянув даже до своего 60-летия.

Из грязи в князи

Разгром под Нарвой стал своеобразным катализатором петровских реформ. Благодаря ему получили возможность проверить себя в деле множество наиболее одаренных личностей Московии. Такого количества «безродных» и «черных людишек», поднявшихся до верхних ступенек власти во вновь создаваемых царем военных и гражданских структурах, никогда не знала ни одна «перестройка». Ни во времена Московской Руси, ни в период будущей Российской империи.

Некоторые из этих людей не только обогнали многочисленных представителей мелкого и среднего дворянства, но заставили потесниться на узком пространстве монаршей прихожей даже заоблачных «небожителей» — выходцев из княжеских кланов Рюриковичей и Гедеминовичей, чье право на высокие посты прежде обеспечивалось просто-напросто фактом рождения.

Дерзкие выскочки заняли ведущие позиции во всех жизненных сферах по сути заново сформированного общества. В качестве примера достаточно вспомнить такие знаковые фигуры петровской эпохи, как братьев Демидовых, Петра Шафирова, Павла Ягужинского, Феофана Прокоповича, царицу Екатерину. Перечисление этих людей можно продолжать долго, однако первым и самым узнаваемым из них навсегда останется только один. Тот, который сумел стать «полудержавным властелином» — следующим по значимости после самого Петра российским вельможей.

Меншиков Александр Данилович (1673—1729), граф (1702 г.), князь Священной Римской империи (1706 г.), светлейший князь Ижорский (1707 г.), генералиссимус (1727 г.). Северную войну начал поручиком гвардии, закончил генерал-фельдмаршалом. Руководил стратегическими группировками. Командовал русскими войсками в сражениях у Калита (1706 г.) и Опошни (1709 г.). Возглавлял осады Батурина (1708 г.), Штральзунда (1712 г.) и Штеттина (1713 г.).

Происхождение Меншикова точно неизвестно. Можно лишь утверждать, что он не был выходцем из сколько-нибудь привилегированной семьи. Согласно самым распространенным версиям, его отец служил придворным конюхом или капралом петровского «потешного» войска. Разногласия имеются даже в дате рождения будущего всесильного фаворита. Временной диапазон этого события колеблется между 1670 и 1674 гг., но наиболее вероятной считается информация, где речь идет о 1673 г.

Существует множество различных мнений и о том, как Александр Данилович сумел оказаться в ближнем окружении Петра. Однако чаще всего авторы придерживаются того варианта, где он попал к царю от Лефорта, который несколько ранее обратил внимание на смышленого и бойкого паренька, когда тот торговал на московских улицах пирогами. Так или иначе, но в 1686 г. Меншиков уже состоял кем-то вроде денщика при царской особе.

Очень быстро он завоевал доверие, а затем и искреннюю дружбу своего хозяина, после чего столь же стремительно стал приобретать вес и положение при дворе. Военная карьера молодого парвеню началась с Азовских походов, в которых он участвовал в звании бомбардира-преображенца. Под бастионами этой крепости в рядах одной из штурмовых колонн «Алексашка» и получил боевое крещение. Очевидцы свидетельствуют о несомненной храбрости, с которой он карабкался по шатким лестницам и дрался на стенах в рукопашной.

Сопровождал Меншиков царя и во время его первого европейского путешествия, официально числясь в составе «Великого посольства» уже в качестве дворянина. Вместе с Петром он обучался за границей корабельному делу и всему остальному, чем интересовался государь в течение полутора лет подробного знакомства с Западом. Но по возвращении в Россию Александр Данилович «был пожалован» всего лишь скромным званием сержанта гвардии. Его настоящий взлет произошел только после неожиданной смерти Лефорта в 1699 г.

Веселый швейцарец навсегда остался лучшим другом и наставником русского монарха. Именно он разбудил подлинный интерес Петра к Европе, а затем направлял его дальше ненавязчивыми, но умными советами. Уход из жизни этого человека огромным горем обрушился на царя, оставив печать острейшего одиночества. В такой момент он особенно нуждался в ком-то, кто бы заполнил образовавшуюся в его душе пустоту. Роль подобного утешителя каким-то образом и удалось сыграть Меншикову.

Его прыжок из грязных московских задворок к самому трону вызывает ощущение ирреальности произошедшего, которое нельзя объяснить даже нестандартностью личности Петра I. Впрочем, монархическая структура общества всегда чревата повышенной вероятностью алогичных случайностей. И любые объяснения причин возвышения Александра Даниловича останутся лишь более или менее правдоподобными предположениями. Поэтому детально останавливаться на них бессмысленно.

Начало Северной войны Меншиков встретил поручиком лейб-гвардии, но фактически в первые два года боевых действий исполнял обязанности царского генерал-адъютанта, неотступно сопутствуя Петру во всех его передвижениях. Отчего и непосредственно в боевую реляцию его имя впервые попало только под занавес 3-й кампании — во время осады крепости Нотеборг. Штурм ее получился чрезвычайно трудным и кровавым. Шведы отбивались 13 часов. И в то, что приступ в итоге завершился успехом, внес свою лепту и будущий генералиссимус, поскольку именно он возглавил резервный отряд, брошенный на помощь уже сильно поредевшим колоннам передовых эшелонов.

«Алексашка» во главе ободренных подмогой солдат все-таки забрался на стену, после чего скандинавы дрогнули и прекратили сопротивление. А царь назначил своего любимца комендантом взятой цитадели. Таким образом, со шпагой в руке Меншиков добыл себе первый самостоятельный руководящий пост. В следующую кампанию он еще несколько раз побывал в огне, но затем рисковать жизнью на поле боя от него перестало требоваться столь часто, так как уже в 1703 г. бывший денщик превратился в графа Священной Римской империи, кавалера ордена святого Андрея Первозванного, генерал-майора и губернатора только что завоеванной Ингрии.

И хотя вся эта впечатляющая коллекция наград явно не подтверждалась соответствующим количеством и качеством побед, одержанных в сражениях под его непосредственным руководством, петровский фаворит в это время все же приобрел первый опыт командования крупными стратегическими группировками. В 1704 г. в период осады Нарвы и обороны Петербурга именно он координировал взаимодействие разбросанных по берегам Финского залива войск.

Тем же летом Меншиков получил чин генерал-лейтенанта, а спустя год стал первым в России полным генералом от кавалерии. Этому предшествовал дерзкий успешный рейд в район Варшавы конного русско-саксонско-польского корпуса, руководимого Александром Даниловичем, за который король-курфюрст Август наградил его своим высшим отличием — орденом Белого Орла.

Правда, затем последовала очень неудачная гродненская операция, где наряду с Огильви и Репниным русской армией командовал и Меншиков. Но в те зимне-весенние месяцы их противником был сам Карл XII. А встреча с ним на поле боя приводила в смущение и более авторитетных военачальников. К тому же уже осенью 1706 г. царский любимец вполне реабилитировался фактом калишского триумфа. Этот успех знаменателен тем, что он стал, в сущности, первой полноценной победой петровской армии, так как был одержан не над второстепенными ливонскими и финскими войсками Стокгольма, а над природными скандинавами, составлявшими часть главных королевских сил, действовавших на европейском театре.

В эту же кампанию Александр Данилович путем разнообразных интриг сумел вынудить шотландца Огильви уехать из России, после чего его фактический вес в армии стал уступать лишь авторитету самого Петра. Впрочем, здесь необходимо оговориться, что не только закулисной борьбой и эксплуатацией царской дружбы Меншиков обеспечил свое генеральское возвышение. Он на самом деле являлся талантливым самородком, легко и быстро усваивавшим новое и, что самое главное, способным применить полученные знания на практике. Поэтому именно ему удалось стать единственным сколько-нибудь реальным конкурентом для иностранцев в петровской армии первой половины Северной войны.

В данной связи уместно вспомнить одного из лучших отечественных дореволюционных военных историков — профессора Николаевской академии генерального штаба Александра Мышлаевского. Он в конце XIX — начале XX вв. специально занимался исследованием полководческой деятельности «полудержавного властелина» и пришел к выводу, что его герой в период 1704—1709 гг. являлся наиболее одаренным военачальником из российского окружения Петра I («…широтой военного взгляда после царя обладал только князь Меншиков…»)[133].

Действительно, сравнивая полководческие решения Меншикова и, к примеру, Шереметева (также по отношению к российскому среднему уровню представлявшего собой далеко не последнюю личность), нельзя не увидеть превосходства первого. Особенно оно стало заметно во время отражения в 1708—1709 гг. похода Карла XII на Москву. Так, уже после отступления за Березину фельдмаршал в течение трех месяцев упрямо продолжал твердить на совещаниях о псковском направлении как наиболее опасном. А Александр Данилович, наоборот, высказывался в том духе, что вероятность движения шведов в Прибалтику минимальна. И оказался прав.

То же самое повторилось и в сражении у Головчино. Шереметев легко поддался на ложные демонстрации короля. Потому и удар скандинавов по корпусу Репнина получился столь удачным. Между тем находившийся рядом с фельдмаршалом Меншиков, по едва уловимым признакам быстро разгадал маневр Карла и заговорил о необходимости оказания помощи соседу еще до того, как от него прискакали гонцы с подобными просьбами. Однако Шереметев продолжал ожидать атаки на собственные позиции и упустил время.

Правда, отмечая дарования «Данилыча», нельзя забывать, что сильно выделялись они лишь на фоне общей убогости, доставшегося Петру интеллектуального наследства Московии. В сравнении с потенциалом европейских военачальников отсутствие у царского фаворита хорошей школы зачастую давало о себе знать в самое неподходящее время. Подобный срыв произошел и в Полтавском бою, чуть было не приведя к катастрофе. Заключался он в следующем.

В самом начале битвы Меншиков повел на подмогу к выдвинутым вперед русским редутам большую часть из имевшихся в тот момент у Петра драгунских полков и вопреки предварительному плану втянулся там в серьезное сражение, проходившее с переменным успехом. Видя, что весь его замысел грозит рухнуть, царь неоднократно направлял к «Алексашке» гонцов с требованием отойти, и тому в конце концов пришлось повиноваться.

Но правильное отступление Александр Данилович организовать не сумел. Услышав сигнал к отходу, уже порядком расстроенные в схватке эскадроны окончательно сломали ряды и кинулись наутек — прямо к длинному и глубокому оврагу. Петр в ужасе наблюдал за разворачивавшейся на его глазах трагедией. Ударь шведы вдогонку, и злосчастная ложбина с обрывистыми склонами неминуемо превратилась бы в могилу всей русской кавалерии. Без конницы же оставшаяся армия обрекалась на бессмысленное сидение за валами лагеря в ожидании голодной смерти.

Но скандинавы не знали об овраге, а потому не стали дробить свои и без того малочисленные полки ради «бесперспективной» погони, потеряв, таким образом, один из последних шансов на победу и спася Меншикова от вполне заслуженной царской кары. А спустя еще несколько часов о недавних ошибках и просчетах в русском стане уже никто не вспоминал. Там шел победный пир, и награды щедрым потоком сыпались направо и налево. Этот сказочный дождь, естественно, не обошел стороной и фаворита. За минувшие 10 лет он получил множество моральных и материальных поощрений, но данное ему за Полтаву — генерал-фельдмаршальский жезл, а также города Почеп и Ямполь вместе с проживавшими в них 43 362 душами только мужского пола — стало вообще самым крупным петровским «пожалованием» за годы Северной войны. Во всяком случае, даже без учета предыдущих подарков, таким числом крепостных в России не обладал никто, исключая, разумеется, самого монарха.

В 1711 г. в период Прутского похода Меншиков фактически замещал царя «на хозяйстве», руководя оставленными в Прибалтике для сдерживания шведов силами. К этому времени он уже давно стал одной из самых титулованных особ в мире, имея кроме уже упоминавшихся выше отличий статус князя Священной Римской империи и светлейшего князя Ижорского, к которым датский король присовокупил свою высшую награду — орден Слона. Впрочем, во время недолгой войны с турками борьба против шведов практически не велась, и поэтому реально отдельный театр боевых действий Александр Данилович впервые возглавил годом позже, когда царь назначил его командующим экспедиционной армией в Померании.

В ее состав вошло большинство лучших русских полков, а главная задача заключалась в том, чтобы совместно с союзниками отобрать у скандинавов их последние опорные пункты на германском побережье Балтийского моря. Но пик генеральской удачливости «полудержавного властелина» был уже позади, и кампания 1712 г. не добавила ему полководческой славы. Меншиков не смог взять ни Штеттин, ни Штральзунд, которые осаждались подчиненными ему силами. А к зиме после неожиданного контрудара Стенбока и вообще утратил контроль над фронтовой ситуацией.

От крупных последствий этого поражения Северную коалицию спасли лишь морские победы датчан (нарушивших снабжение противника) и экстренное возвращение на театр боевых действий Петра I, сразу же взявшего бразды правления в свои руки и решительными мерами разрядившего обстановку. После чего «светлейший» опять возглавил российские экспедиционные войска и вместе с союзниками «дожал» загнанную в ловушку последнюю шведскую полевую армию на территории континентальной Европы.

А когда Стенбок капитулировал, Александр Данилович вновь занялся осадой Штеттина. На сей раз помешать ему овладеть крепостью уже никто не мог, и к концу сентября 1713 г. город сдался. Право владения столь важным портом Балтийского моря передали Пруссии, уже давно склонявшейся к мысли о том, чтобы пополнить ряды антишведского союза, и сим актом окончательно вовлеченной в его лоно. Вследствие чего грудь Меншикова украсил орден Черного Орла, являвшийся высшей наградой этого немецкого королевства. Больше регалий такого уровня за боевые отличия царский фаворит не получал, так как взятие Штеттина оказалось последним полководческим достижением «Данилыча» в ходе Северной войны. Начиная с 1714 г., царь вывел своего любимца из состава действующей армии и использовал его с той поры только в качестве тылового функционера.

Такой оборот событий на первый взгляд может показаться необъяснимым капризом коронованного владыки, поскольку до окончательной победы было еще очень далеко, и проверенный в боях военачальник наверняка не оказался бы лишним на полях предстоящих сражений. Но на самом деле никакой тайны здесь нет. В русских вооруженных силах к тому времени на главные роли уже выдвигались молодые генералы, чей профессионализм вполне соответствовал требованиям момента, а у Меншикова начались проблемы со здоровьем — разнообразные болезни с той поры, периодически обостряясь, не оставляли его в покое вплоть до последних дней жизни. Кроме того «светлейший», видимо, в конце концов все же перегнул палку в воровстве и интригах, после чего у царя лопнуло терпение, и он перестал закрывать глаза на многочисленные неблаговидные проделки «сердешного дружка».

В первую очередь, конечно, на казнокрадство и мздоимство, которые в исполнении фаворита уже много лет имели вид необъяснимой алчности, принимавшей порой совершенно гипертрофированные формы[134]. Начиная с 1714 г. Александр Данилович почти не выходил из-под суда. Но, тем не менее, воровать не перестал. Многочисленные следственные комиссии то и дело раскрывали его новые грандиозные аферы. Поэтому только заступничество старой верной подруги — «государыни Катеринушки», помнившей о том, чьими стараниями она была вознесена к трону, спасало его от каторги или казни.

Впрочем, и Петр, во имя прошлых заслуг и былой дружбы, также не раз пытался «вернуть все на круги своя» — многократно прощал «светлейшего» — опять награждал и поручал важные государственные дела. Например, в 1715 г., не поучаствовав ни в одном морском сражении, он был пожалован шаутбенахтом российского флота, а в честь заключения Ништадтского мира получил чин вице-адмирала. В 1718 г. Меншиков даже стал президентом Военной коллегии, заняв, по современным понятиям, пост министра обороны. И, надо сказать, проявил себя на этой административной должности весьма неплохо. Однако после того, как Екатерина была уличена Петром в супружеской неверности и почти утратила возможность влиять на царя, над Александром Даниловичем начали сгущаться настоящие грозовые тучи.

В результате после очередного разоблачения в злоупотреблении служебным положением в 1724 г. он вылетел из кресла президента Военной коллегии и лишился последних остатков былого царского расположения, после чего вскоре наверняка бы последовал и окончательный жизненный крах недавнего всесильного фаворита. Но смерть Петра I спасла его от фиаско. А взошедшая на престол Екатерина не утратила благодарных чувств к своему первоначальному покровителю и позволила ему взлететь столь высоко, как он еще никогда прежде не был. По сути, именно Меншиков в период царствования этой женщины являлся настоящим правителем государства. Тогда среди прочих регалий ему достался и только, что учрежденный орден Александра Невского.

Ну а звание генералиссимуса «полудержавный властелин» получил уже после воцарения малолетнего императора Петра II, из-за спины которого он поначалу принялся властвовать так же, как это ему позволяла бывшая ливонская пленница. Но роль даже самого высокопоставленного придворного в России всегда являлась чрезвычайно опасным занятием. Плачевно она закончилась и для Александра Даниловича. Осенью 1727 г. он неожиданно попал в опалу, лишился чинов, наград и званий, а также всего состояния (исчислявшегося цифрой, равной нескольким годовым бюджетам государства), и в довершение всего отправился вместе со всей семьей в ссылку—в дальний северный поселок Березов.

Там и оборвалась жизнь человека, обладавшего первым и последним в России титулом герцога. Однако уход его в мир иной оплакивали только два сына и дочь, поскольку кроме них близких людей или сколько-нибудь верных друзей у Меншикова не было. Скорее всего, он и не стремился приобрести таковых, полагая главной своей целью в жизни сохранение того положения любимого царского раба, на которое его вознесла непредсказуемая удача. Именно поэтому «светлейший» с ожесточением профессионального убийцы набрасывался на каждого, кто в будущем мог стать с ним рядом и выступить хотя бы иллюзорным конкурентом, отвлекая на себя часть хозяйского благорасположения. Потому и число его врагов в конечном итоге превысило все возможные рамки.

По этой же причине практически никто из современников-мемуаристов не оставил в своих воспоминаниях ни одного доброго слова, адресованного Александру Даниловичу. И лишь через много лет, когда активные персонажи первой трети XVIII столетия полностью сошли с исторической сцены, и накал страстей угас, авторы различных работ о Северной войне начали отмечать несомненные заслуги Меншикова как военачальника[135]. Со временем он даже превратился в однозначно положительного народного героя[136]. Что тоже далеко от реальности, поскольку истинного величия «полудержавный властелин» сумел достичь только по части казнокрадства.

ГЛАВА 5.

СЕВЕРНЫЙ САМСОН

Подбирая заголовок для материала о Петре Великом, автор этих строк остановился на одном из расхожих штампов. В качестве рабочих вариантов их было припасено целых три штуки. Два отсеянных — это «Русский сфинкс» и «Двуликий Янус». Выбор все-таки пал на более привычное читательскому глазу словосочетание. Но отвергнутые тоже необходимо упомянуть, так как все они вместе взятые лучше очерчивают образ наиболее выдающегося российского правителя-реформатора. «Самсон» — поскольку он совершил то, что ни до, ни после него никому из хозяев Кремля не удавалось. «Двуликий» — потому что в его характере каким-то образом прекрасно уживались все противоречия мира — хорошее и плохое — причем в самой крутой концентрации. Ну а «Сфинкс»? Так ведь «прописался» Петр Алексеевич в истории подобно египетскому каменному льву с человеческой головой — молча — не объясняя своих парадоксов. Не оставил мемуаров. И даже в приятельской беседе за хмельным застольем ни одному из иностранцев (не говоря уж о природных подданных — «холопьях-соратниках») ни разу не раскрылся той сокровенной гранью, которая бы помогла понять загадку его удивительной личности. Поэтому ныне мы можем только стараться как можно более объективно излагать факты. И пытаться объединить их по возможности максимально логичной версией…

Петр I Алексеевич (1672—1725), русский царь из династии Романовых. Номинально взошел на трон в 1682 г., но реально начал правление с 1689-го (до 1696 г. в соправительстве с братом Иваном). С 1721 г. император. Участвовал в Северной войне в качестве фактического главнокомандующего всеми вооруженными силами России на суше и на море. Лично руководил войсками при осадах Нарвы (1700 и 1704 гг.), Нотеборга (1702 г.), Ниеншанца (1703 г.), Дерпта (1704 г.), Выборга (1706 и 1710 гг.), а также командовал армией в сражениях у Лесной (1708 г.), под Полтавой (1709 г.) и армейским флотом в морском бою у Гангута (1714 г.).

Жизнь и результаты трудов первого российского императора являются неопровержимым аргументом в спорах на извечную тему «о роли личности в истории». Сама мудрая Клио для наглядности выстроила ход событий так, что пример получился весьма убедительным. Ведь предшественники и соперники Петра на капитанском мостике российского государства — царевна Софья со своим фаворитом Василием Голицыным — тоже думали о необходимости модернизации страны и армии по европейскому образцу. Однако правление этих людей обернулось для Московии лишь печальной памяти Крымскими походами. А великий царь, выхватив из их рук государственные вожжи, за невероятно короткий срок сумел сделать то, что до сих пор еще не до конца осмыслено потомками. Разумеется, на фоне достижений общемирового военного искусства той эпохи фигура российского самодержца не столь величественна, как на геополитической стезе. Однако в масштабах отечественной армии роль Петра I переоценить просто невозможно. Она стала его главным детищем, а он ее лучшим полководцем. Но для этого ему пришлось пройти долгий и трудный путь.

История жизни Северного Самсона ныне уже описана бесчисленными авторами. И в очередной раз пересказывать хорошо всем известные подробности не имеет смысла. В свете же главной темы этой книги гораздо продуктивнее внимательно отследить и объективно проанализировать этапы становления Петра Алексеевича как военачальника. В отечественной историографии данная его ипостась исследована меньше других. А патриотическим елеем приукрашивания, наоборот, пропитана больше всех. Поэтому строгий критический взгляд здесь является непременно-обязательным условием.

Петр, в отличие от Карла XII, не получил никакого систематического образования — ни углубленного общего, ни специального военного[137]. Природа также не наделила царя особым даром полководца. Это сразу заметно при сравнении подвигов обоих монархов, достигнутых в молодости. Карл уже в 18 лет заявил о себе миру чередой громких побед. А Петр, впервые выйдя на «взрослое» поле боя далеко не мальчиком — в 23 года, выглядел неуклюжим недорослем, которому даже отсталая турецкая армия сумела наставить коллекцию синяков и шишек. По большому счету и анализировать дебют воинской деятельности царя бессмысленно. Нельзя обсуждать то, чего не было.

А вот 1700 год Петр I встретил уже вступающим в пору интеллектуальной зрелости человеком, мало чем напоминавшим того великовозрастного юнца, который пятью годами ранее с восторженной наивностью стукнулся лбом об азовские бастионы. После путешествия на Запад в 1697—1698 гг. он прекрасно понимал, какую силу представляет собой военная машина пусть даже не самой сильной европейской страны. А потому, конечно же, никогда бы не решился напасть на шведов в одиночку. Но Стокгольм в минувшее столетие успел превратить в своих непримиримых врагов практически все граничившие с ним государства. Соблазн использовать такой благоприятный момент был очень велик. И Петр не выдержал — рискнул ввязаться в новую драку. Он наверняка рассчитывал, что западные союзники оттянут на себя главные силы шведов. Однако жизнь опять распорядилась по-иному. И урок, который она преподнесла на этот раз, получился столь суровым, что неурядицы азовских походов по сравнению с ним выглядели сущим пустяком. За те промахи, которые оставались без последствий в противоборстве с азиатами, европейцы карали молниеносно и неотвратимо.

В итоге после катастрофы под Нарвой то, что осталось от русской армии, скандинавы даже не стали забирать в плен. Просто с презрением прогнали обратно восвояси. Правда, царь всех подробностей позора не видел. За день до битвы он уехал в тыл — в Новгород.

Этот поступок по сей день вызывает споры историков. Большинство российских специалистов пытаются найти уважительные причины отъезду Петра, да и сам он потом объяснял его стремлением поторопить прибытие пополнений. Тем не менее, здравый смысл здесь вступает в непреодолимое противоречие с логикой оправдания. Поскольку более важного дела, чем подготовка армии к битве, которая могла стать решающим моментом всей войны, придумать невозможно. Петр не мог не понимать — факт его исчезновения в подобной ситуации войска расценят не иначе как бегство. Со всеми вытекающими последствиями.

Непосредственной причиной, побудившей Петра Алексеевича «взять ноги в руки», стало отсутствие разведки. А слухи увеличивали реальную численность приближавшейся армии Карла XII в 3 раза — до 30 000 человек. Иллюзий в отношении результатов столкновения подобной силы со своими необученными «ратями» царь, конечно же, не питал. Поэтому минутная слабость хотя и не украшает выдающегося человека, но представляется вполне естественной реакцией на безвыходный тупик. В конце концов, великие тоже всего лишь люди.

В общем, первые экзамены на европейского военачальника Петр провалил полностью. По стратегии получил «неуд», а с зачета по тактике просто бежал. Однако скоро выяснилось, что те, кто поторопились вычеркнуть его из списка абитуриентов, ошиблись. Преподанный «братом Каролусом» урок царь усвоил великолепно. За все последующие годы в боях со шведами он ни разу не повторил ошибок той злополучной осени.

В принципе, главные выводы, сделанные русским монархом из «нарвской конфузии», и легли в основу его полководческих критериев, которыми он руководствовался затем до самой победы. Кратко их можно свести к 4 основным пунктам.

1. Никогда не вступать со шведами в сражения без подавляющего количественного превосходства.

2. Имея численное преимущество, все равно соблюдать предельную осторожность, стараясь по возможности усиливать позиции искусственными укреплениями.

3. Тщательно готовить тыловое обеспечение даже незначительных операций.

4. Всегда стремиться как можно больше узнать о силах и расположении скандинавов, не предпринимая до этого никаких серьезных шагов.

То есть осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Противник был явно искуснее в чисто военных аспектах, и даже одно генеральное сражение с ним грозило риском потери всего — вплоть до трона. А вот по природным и людским ресурсам Россия имела несравнимое преимущество. Отсюда и парадоксальный на первый взгляд вывод: затяжная война на измор — наиболее короткий путь к победе. Что касается тактики, то здесь царь ничего нового не изобретал, придерживаясь общепринятых тогда канонов линейного построения, которые, кстати говоря, он применял на полях сражений весьма шаблонно. Не пытался преподнести противнику неразрешимый сюрприз в виде оригинальной задумки. А также ни разу не сумел быстро организовать преследование и добить врага.

Но удача с самого начала войны явно встала на сторону русских. Сначала она пришла в лице союзника. Саксонцы в 1701 г. вновь активизировались, и Карл развернулся на запад, оставив против Московии мизерные силы, возглавляемые к тому же заурядными военачальниками. Таким образом, русский монарх получил шанс в более льготных условиях еще раз испытать себя в роли полководца.

Если сравнивать кампании 1700 и 1702 гг., то сразу же бросается в глаза, что два года спустя он уже совсем не походил на того беспомощного «мальчика для битья», которому дали увесистого пинка под Нарвой. Первым делом Петр правильно выбрал направление главного удара — от Ладожского озера к Финскому заливу, вдоль реки Невы, разрезая восточные провинции неприятеля и одновременно ставя под угрозу обе его оборонительные группировки.

Неву в истоке и в устье запирали крепости Нотеборг и Ниеншанц. Овладение ими и являлось целью основной операции года. Готовили ее долго, скрытно и тщательно. Еще летом 1701-го, как только стало ясно, что шведский король уходит от русских рубежей, царь отправил на будущую арену боев разведчиков для сбора информации о характере местности и силах противника. Сначала он хотел захватить Нотеборг в марте 1702 г. внезапным наскоком по скованным льдом рекам. Однако ранняя распутица сорвала замысел. А затем пришлось ехать в Архангельск организовывать там оборону, поскольку имелись опасения, что шведы предпримут рейд на этот город.

Архангельский порт являлся важнейшей стратегической точкой страны. Через нее Россия получала из западных государств грузы, без которых не могла продолжать войну. Поэтому задача охраны устья Северной Двины летом 1702 г. вышла на первый план, отодвинув все остальные операции в тень. Но о Нотеборге Петр не забыл. Уезжая из Москвы на север, он через австрийского посла запустил в Европу для Стокгольма дезинформацию о том, что к осени готовится новый большой поход на Нарву, а затем постоянно слал письма Шереметеву, торопя его с отвлекающим вторжением в Ливонию.

Тем временем в Ладоге — городке на реке Волхов — начали скрытно собирать лопаты, фашины, лестницы и все остальное, необходимое для осады сильной крепости. Одновременно строился волок — дорога от Белого моря к Онежскому озеру, которая позволяла перетащить небольшие корабли и пройти войскам.

Петр ждал шведов в Архангельске с мая по август, до той поры, когда стало понятно, что в текущем году они уже не появятся. А потом приказал собирать раскиданные на огромной территории — от Северной Двины до Пскова — самые надежные войска и с максимальной быстротой отправлять их к южному берегу Ладожского озера. Долгая подготовка принесла плоды — перегруппировка прошла успешно, и в октябре огромная русская армия внезапно появилась перед Нотеборгом.

Подать ощутимую помощь его крошечному гарнизону скандинавы в тот момент не могли. Поэтому судьба крепости была, по сути, предрешена. В принципе, после захвата Нотеборга Петр вполне мог сразу же овладеть и Ниеншанцем, расположенным всего в 50 километрах западнее. Однако осторожность перевесила. Тем более что время позволяло сделать передышку, поскольку становилось все очевидней, что Карл XII основательно увяз в Польше.

Таким образом, кампания 1703 г. являлась, в сущности, продолжением предыдущей операции. И царь спокойно довел ее до конца. Ниеншанц сдался еще до начала лета. После чего Петр заложил в устье Невы новую цитадель — будущую имперскую столицу Санкт-Петербург. И, желая сразу же обезопасить ее, провел две операции, оттесняя шведов насколько возможно дальше к северу и на запад.

В 1704 г. он планировал еще больше укрепить подступы к дельте Невы, намечая захватить наиболее сильные крепости неприятеля: на севере — Кегсгольм, а на западе — Дерпт, Иван-Город и Нарву. Но на этот раз противник, все же озаботившийся укреплением обороноспособности Ливонии, не дал спокойно осуществить замыслы. И хотя русская армия по-прежнему имела подавляющее численное превосходство на всех направлениях, царь вновь проявил осторожность — прервал начатый было поход к Кегсгольму и приказал все, что можно, перенацелить на запад. А на севере ограничиться обороной.

Это явилось грубой ошибкой. Хотя понять Петра, разумеется, несложно — обжегшись на молоке, дуют и на воду — армия еще только создавалась, и ее профессиональные качества не могли не внушать сомнений. В связи с чем погоня за двумя зайцами таила в себе, конечно, определенный риск традиционного финала. Но перевес в силах на тот момент был огромным. А в следующие кампании, когда основную массу солдат пришлось срочно перебросить в Польшу, шведы, опираясь на оставленные в их руках Выборг и Кегсгольм, стали третировать Петербург набегами с севера. Окончательно отбросили их только после Полтавы, обильно оросив до той поры собственной кровью весь этот регион, не говоря уж о прочих затратах.

Но западные крепости, также способные служить неприятелю в качестве опорных баз, Петр в 1704 г. взял. Сравнивая их осады с памятной «конфузней», нельзя не поражаться тому, какой огромный успешный труд и над страной, и над самим собой всего за несколько лет успел проделать этот человек. Подводя краткий итог первому периоду Северной войны, прежде всего надо отметить, что к концу четвертого года боевых действий русский царь уже, несомненно, завершил свое, так сказать, начальное полководческое образование, вполне прилично защитив аттестат фактами успешных осад 1702—1704 гг.

Однако следующий.экзаменатор оказался куда строже предыдущих. Рижский губернатор генерал Левенгаупт по праву считался одним из лучших шведских командиров. И хотя войск он имел не больше, чем его коллеги в районе Финского залива, русские сразу же почувствовали разницу на собственной шкуре. Этот противник не дал им времени на раскачку, которое они обычно имели после ухода Карла на запад. Он стремительно обрушился на корпус Шереметева, оказавшийся ближе других, и в бою у Мур-Мызы разгромил его. После чего над всей петровской армией дамокловым мечом нависла угроза с севера. В результате вместо помощи Августу Петру пришлось думать об обеспечении своего фланга и тыла — разворачивать полки фронтом на север и организовывать большую операцию против дерзкого противника. Конечно, на дворе стоял уже не 1700 год и подавляющее численное превосходство русских в конце концов сказалось. К осени шведов оттеснили обратно, но полностью ликвидировать угрозу не удалось. Левенгаупт умелым маневром выскользнул из клещей, в которые его пытался зажать царь, и укрылся за стенами Риги.

В это же время на территории Речи Посполитой, пользуясь тем, что русские застряли в Лифляндии, шведы продолжали добивать короля-курфюрста, совершенно не опасаясь за свои тылы и коммуникации. Союзники сумели соединиться лишь глубокой осенью в городке Гродно, куда Август привел всего 10 000 солдат. Задержка русских в Прибалтике и предопределила неудачи следующего, 1706 г., разрушившие на несколько лет Северный союз и едва не аукнувшиеся для Петра всеобъемлющим крахом.

В XVIII в. зимой война обычно замирала. В лучшем случае происходили поиски небольшими отрядами. Слишком уж много сложностей для войск той эпохи порождали снега и морозы. Видимо, это обстоятельство и ослабило обычную осторожность царя. К тому же Карл тоже находился на зимних квартирах, удаленных от Гродно на сотни верст, что по понятиям того столетия считалось громадным расстоянием. И Петр, оставив командование Августу, уехал из армии в Москву, где его присутствия настоятельно требовали накопившиеся государственные дела.

Тем временем шведский король в очередной раз доказал, что его, как полководца, нельзя измерять общим аршином. В самый разгар холодов он снялся с лагеря и, совершив молниеносный марш, блокировал Гродно, перерезав коммуникации русско-польско-саксонского объединенного войска (насчитывавшего, между прочим, в два раза больше солдат, чем армия скандинавов).

У генералов Северного союза уже от одного упоминания имени Карла XII пропадал аппетит. А его внезапное появление у гродненских стен вообще произвело эффект нежданно разорвавшейся бомбы. Но отходить было поздно. Шведский монарх расположился так, что имел возможность контролировать все дороги, нависнув над Гродно, словно топор палача.

Приехавший в Москву Петр вскоре заболел. В таком состоянии он и получил убийственное известие из Польши о том, что выпестованную его великими трудами армию Карл поймал в ловушку и принудил к решению мрачной дилеммы — вымирать с голоду или погибнуть на поле боя. Несмотря на хворь, царь сразу же выехал обратно на театр боевых действий, но в Гродно уже не попал.

Войск, способных деблокировать лучшие петровские полки, в России просто не существовало. Несколько соединений располагались около Финского залива, но они требовались для обороны Санкт-Петербурга. Иррегулярные же части — стрельцы, казаки, татары — на такое дело не годились — суровые ветераны Карла легко разогнали бы их в любом количестве. И Петр два месяца в бессилии метался по внешней стороне блокадных кордонов. Но все-таки он нашел выход. Именно в царской голове родился план, позволявший при доле везения надеяться на счастливый побег из смертельного капкана. Заметив, что Карл караулит только дороги, ведущие на восток, Петр приказал своим генералам налегке, бросив артиллерию и обозы, выскочить из Гродно на запад в тот момент, когда начнет ломаться лед на протекавшем рядом с городом широком Немане.

И действительно, удача сопутствовала задуманному. Ледоход не позволил шведам догнать беглецов. Вскоре они затерялись в необъятных польских лесах. Затем последовал форсированный полуторамесячный марш на юг и восток, после которого петровские полки вышли-таки на свою территорию в районе Киева.

Таким образом, ядро армии спасли, и повторения трагедии под Нарвой избежали. Но факт крупного поражения в кампании 1706 г. также не вызывал сомнений. Ни о какой летней активности не могло быть и речи. До самой осени потрепанные блокадой и изнуренные длительными переходами части приводились в порядок — отдыхали, пополнялись, экипировались. На счастье, как раз в это время в Архангельск пришел очередной большой конвой с закупленными ранее в Европе военными грузами, что позволило быстро возместить брошенное при бегстве оружие. Все лето с севера на Украину спешно гнали обозы. А Карл XII тем временем без всякого опасения за свои тылы добивал Августа.

Вообще, для русского царя с 1706 г. начался отчет самого страшного периода войны. Даже после катастрофы у Нарвы он еще мог надеяться на какую-то перспективу в виде помощи союзника и постепенной организации собственного боеспособного войска. Сражения последующих пяти лет вроде подтверждали правильность выбранного курса. Но после второй «очной» встречи с Карлом на театре боевых действий у Петра на какое-то время опустились руки. Жизнь с беспощадной прямотой снова указала ему, что опыт побед над второстепенными генералами совсем не гарантирует возможности достойного противоборства с главным врагом[138].

Деятельная натура российского монарха вскоре переборола отчаяние, и он опять принялся энергично готовиться к новым сражениям. Но воспоминания о том ужасе безысходности, который довелось испытать во время гродненской эпопеи, все же заставили царя активизироваться и на дипломатической ниве. Через послов он начал усиленно зондировать почву на предмет заключения мира со Стокгольмом. И одновременно продолжил в Европе поиски такого полководца для своей армии, талант которого не уступал бы дарованиям Карла XII. С этой целью настойчиво обхаживали Евгения Савойского, суля ему даже польский трон, но тот отказался менять жезл фельдмаршала Австрии на корону монарха Речи Посполитой.

Так, в невеселом настроении, навеянном последними неудачами и тревожным ожиданием дальнейших инициатив шведского короля, прошли зима, весна и лето 1707 г. Осенью, наконец, стало известно, что главные силы скандинавов, возглавляемые самим Карлом, двинулись из Саксонии на восток. Новый, 1708 год они отметили уже на восточном берегу Вислы. Затем переправились через Нарев и неотвратимой волной покатились дальше.

Узнав о столь быстром продвижении противника, Петр в середине января срочно выехал из Москвы в действующую армию — в Гродно, надеясь там задержать форсирование шведами Немана. Русский монарх не был суеверным человеком и грустные воспоминания о несчастьях 2-летней давности, связанные с этим местом, не насторожили его. Но и третья встреча с Карлом на поле боя закончилась плачевно. Король в присущей ему манере атаковал стремительно и внезапно. Захватил в целости мост и обратил в бегство несравнимо больший по численности русский отряд, впереди которого на спешно запряженных санях спасался и сам царь.

Хотя проигранная у Гродно стычка не имела катастрофических последствий в стратегическом плане, полученная в очередной раз унизительная моральная оплеуха очень удручающе подействовала на Петра. Уже на следующий день он вновь оставил армию и на целых 6 месяцев уехал в милый сердцу Петербург, где его душевное равновесие восстанавливалось быстрее всего.

Между тем к середине 1708 г. ситуация для русских осложнилась предельно, став по сути критической. Войска Карла XII, неумолимой поступью двигаясь вперед, оттеснили петровские полки из Польши и, перейдя границу, вышли на подступы к Смоленску, откуда открывалась уже прямая дорога на Москву. В дополнение к этому на Дону вспыхнул большой бунт, грозивший перерасти в общегосударственную смуту. Тревожные вести шли также из Турции и Крыма, которых шведские дипломаты настойчиво склоняли к военному союзу против Москвы.

Но именно в такие экстремальные моменты Петр умел становиться поистине Великим и проявлять лучшие свои качества. К лету он взял себя в руки, преодолел депрессию и 20 июля вернулся в действующую армию, начав суровой рукой наводить в ней порядок. Положил конец генеральским склокам и потребовал от подчиненных не идти на поводу у неприятеля, а вести собственную контригру.

Поговорка «за одного битого двух небитых дают» лучше всего характеризует динамику повышения полководческой квалификации русского царя. Поражения он умел превращать в благотворные уроки, прыгая после них в своем ученичестве через несколько ступенек. Кампания 1708 г. служит этому факту отличной иллюстрацией. Действия Петра в те летне-осенние месяцы, впервые за его карьеру военачальника, в некоторые моменты приобрели признаки подлинного вдохновения.

В конце июля Карл XII остановился южнее Смоленска, ожидая там подхода из Риги корпуса Левенгаупта, который должен был пополнить основную армию шведов и привести большой обоз со всем необходимым для похода на Москву. Однако в сентябре трудности с продовольствием заставили-таки шведского монарха предпринять рывок на юг, оставившем самым лифляндский конвой без поддержки.

Петр тотчас понял, какой шанс предоставил ему неприятель. Не медля ни минуты, он посадил на лошадей гвардию и бросился на перехват. Левенгаупта догоняли четыре дня. Но, настигнув, узнали, что численность противника значительно больше, чем гласили донесения. А корпус генерала Бауэра запоздал, не успев вовремя подкрепить царский отряд. Таким образом, рушилась одна из главнейших заповедей петровской стратегии — создание обязательного подавляющего количественного превосходства над врагом.

Два дня царь ждал резервы, но на третий отбросил свою обычную осторожность, правильно рассудив, что в данном случае «игра стоит свеч», оправдывая любой риск, и атаковал противника. Этот бой вошел в историю Северной войны, как сражение у деревни Лесная. Длилось оно целый день и носило упорнейший характер. К вечеру, наконец, подоспел корпус Бауэра, тем не менее шведы отбили все русские атаки, и на следующие сутки Петр планировал продолжить битву. Однако у Левенгаупта не выдержали нервы. Считая, что утром царские войска получат новые подкрепления, он решил ночью бросить обоз и отходить, пытаясь спасти хотя бы жизни своих солдат.

Русский монарх не слишком настойчиво преследовал рижского губернатора, отрядив для погони лишь небольшую часть своего корпуса. Поэтому шведы в конце концов соединились с королевской армией. Конечно, это являлось ошибкой. Но с другой стороны, петровские батальоны тоже понесли серьезные потери и очень нуждались в отдыхе. К тому же основная задача была решена — обоз до Карла XII не дошел, что в корне меняло ситуацию на театре боевых действий.

Оставшимся без припасов шведам пришлось отложить вторжение в центральную Россию до следующего года и заняться поисками не разоренной местности для зимних квартир. К осени разрядилась обстановка и на Дону, где Петр также оперативно организовал противодействие. Бунт вскоре локализовали, и он рассыпался на отдельные очаги, которые еще некоторое время тлели, но былой смертельной опасности уже не представляли.

Поэтому когда Карл двинулся на юг, этот поворот не слишком обеспокоил царя. Конечно, общая ситуация оставалась очень серьезной. Тем не менее некоторое улучшение явственно ощущалось русской стороной, порождая вполне реальные надежды на еще лучшее будущее. И тут совершенно неожиданно разразился новый острейший кризис, вернувший точку напряжения к высшей отметке. В ноябре 1708 г. переметнулся к неприятелю гетман Украины Иван Мазепа.

Ответные действия Петра иначе чем лютой яростью назвать нельзя. Но в то же время они совмещались с холодным и точным расчетом, постоянно предвосхищавшим вражеские ходы. В результате противник вновь почти не сумел извлечь выгод из столь потенциально благоприятной для него ситуации.

Однако в следующие месяцы зимы-весны 1709 г. Петр вернулся к тактике предельной осторожности. Даже в ходе Полтавской битвы он старался максимально исключить риск. И после несомненной, полной победы все еще чего-то опасаясь, отказался от организации немедленного преследования разгромленного неприятеля, отправив погоню много позже, чем это подсказывала логика триумфа (да и по численности она скорее напоминала усиленную разведку).

Последнее обстоятельство особенно удивительно, ибо прекращая «ковать железо, пока оно горячо», царь рисковал потерять все плоды столь долгожданной виктории. У Карла вместе с ранеными оставалось еще 15 000 солдат.

И он получал шанс отбиться от преследователей, уйдя транзитом через Турцию в Польшу, где мог использовать сохраненное ядро для возрождения армии. А затем, учтя прежние ошибки, предпринять новый, более счастливый восточный поход. Однако везение к тому моменту окончательно переоделось в русский мундир — шведы сами себя загнали в ловушку междуречья Днепра и Ворсклы, итогом чего и стала капитуляция у Переволочны.

Вообще, анализируя действия Петра в первую половину 1709 г., приходится констатировать, что он как военачальник ни разу не смог подняться до тех моментов вдохновения, которые его озаряли в труднейшие дни предыдущей кампании. Стремление исключить всякий, даже разумный риск и импровизацию несовместимо с истинной полководческой виртуозностью. Поэтому объективность требует еще раз отметить, что Полтавская победа в первую очередь обусловлена не шедеврами полководческой мысли, а банальным численным превосходством, не характерными ранее для противника просчетами и серьезными элементами ее величества Удачи.

Ну а дальнейшее уже являлось, что называется, делом техники. Выдающийся полководец и военный теоретик античного мира Гай Юлий Цезарь писал, что никакая цепь больших побед не дает такого количества выгод, сколько потерь несет за собой одно крупное поражение. Что Петр и проиллюстрировал Карлу XII на практике. Он без помех восстановил Северный союз, посредством чего открыл для скандинавов сразу несколько новых фронтов. Затем овладел теми крепостями в Лифляндии, Эстляндии и Карелии, над которыми еще развевался шведский флаг, полностью взяв, таким образом, под свой контроль центральную часть побережья восточной Прибалтики.

Но светлая полоса успехов обязательно когда-нибудь да сменяется черным периодом неудач. Петра он настиг в 1711 г., причем, как водится, с самой неожиданной стороны. Бежавший в пределы Османской империи Карл XII сумел-таки склонить по-восточному медлительных турок к открытому конфликту с Россией. Безусловно, это стало крупной победой короля, которой, впрочем, могло и не быть, если бы царь сохранил прежнюю дипломатическую гибкость в отношении султана. Но после побед над регулярной западной армией угроза войны с азиатами, видимо, уже не воспринималась всерьез[139]. То есть самого коварного испытания «медными трубами» царь выдержать не сумел, потеряв на время способность реально оценивать ситуацию.

В тот момент ему показалось возможным просто притормозить на годик войну на Балтике, перекинуть за зиму к югу крупные подкрепления и в течение одного лета разгромить не слишком престижного противника. Немедленное столкновение с султаном стало восприниматься даже как наиболее желательный вариант, который позволял параллельно с мажорным эпилогом Северной войны разрешить и все проблемы у Черного моря.

Разумеется, турецкие вооруженные силы не шли ни в какое сравнение со шведскими войсками, в сражениях с которыми петровские солдаты приобрели хорошую закалку. Однако любая война не терпит легкомыслия и самонадеянности, требуя вдумчивости и трезвого расчета. Но именно они и отсутствовали у Петра при подготовке войны со Стамбулом. Авантюры в ее планировании и проведении легко различимы даже не слишком опытному в вопросах военной теории человеку. Достаточно заметить, что снабжать армию предполагалось за счет такого непредсказуемого источника, как припасы с трофейных складов. А очень специфические географические особенности театра боевых действий (на которых, кстати, сравнительно недавно обожглась столь известная царю личность, как Василий Голицын) практически вообще не принимались во внимание. В довершение всего в поход за тысячи километров, словно на пикник, потащили даже знатных дам во главе с царицей.

Естественно, что ошибки совершались уже на другом уровне, чем в 1700 г. Но от этого они не переставали быть ошибками. Которые чуть было не обернулись даже не катастрофой, как у первой Нарвы, а полным и окончательным крахом — смертью или пленом. Закономерный итог недооценки противника настиг царя в середине лета в глубине чужой территории, куда он забрался, ничего толком не зная ни о количестве неприятеля, ни о месте его дислокации.

На турок наткнулись совершенно неожиданно. Их войско оказалось огромным, а русская армия незадолго до этого еще и разделилась, отправив конницу — четверть всех своих сил — в другую сторону. Оставшаяся пехота растянулась в недопустимо длинные походные колонны, и сражение пришлось принимать в навязанных османами условиях. Поэтому получилось оно сумбурно-бестолковым. И закончилось с самым страшным для побежденных (и редчайшим для войн той эпохи) результатом. Они попали в полное окружение без всякой надежды на прорыв или на дружескую помощь с внешней стороны блокадного кольца.

То, что творилось в русском лагере в этот момент, датский посланник Юст Юль описал очень красочно: «…царь, будучи окружен турецкой армией, пришел в такое отчаяние, что как полоумный бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова. Большинство окружавших его думало, что с ним удар. Офицерские жены, которых было множество, выли и плакали без конца…»

Спастись удалось просто чудом. Конечно, если бы неприятелем оказалась какая-либо из европейских наций, то плачевный финал был бы неминуем. Но восточная косность и алчность турок выступили в роли царской палочки-выручалочки. Петровские дипломаты сумели сначала уломать османов вступить в переговоры, избавив окруженных от позора капитуляции, а затем выторговали у них условия, хотя и очень тяжелого, но все-таки приемлемого мирного трактата.

После Прутского похода Петр I долго не выезжал к действующей армии. Только в августе 1712 года он навестил полки в Померании, которые осаждали Штеттин, но вскоре снова уехал в Карлсбад лечиться на водах. Здесь его и застало известие, что шведский фельдмаршал Стенбок все-таки умудрился собрать новую полевую армию и перебросил ее из Скандинавии в Штральзунд.

Этот город союзники держали в плотной блокаде. Тем не менее появление на континенте крупных шведских сил резко меняло обстановку не только в северной Германии, но и на всем пространстве восточной части Европы между Балтийским и Черным морями, поскольку Турция, подталкиваемая все еще находившимся там Карлом XII, опять беспокойно шевелилась, угрожая очередным нашествием.

Вялое течение Северной войны мгновенно ускорилось — события вновь замелькали, как яркие узоры в линзе калейдоскопа. Султан вскоре действительно объявил России войну, а Стенбок, пробив умелым ударом блокаду Штральзунда, вырвался на германскую равнину. После чего ситуация из тревожной превратилась в угрожающую, чреватую не просто крупным поражением, а стратегическим котлом между «двумя огнями» с севера и юга.

Однако турки вновь не оправдали надежд Стокгольма — так и не перешли от слов к делу. А численное преимущество Северного союза над скандинавами уже достигло таких размеров, что не оставляло им даже теоретических шансов на успех. В итоге нового сурового экзамена по «марсовым наукам» Петру держать не пришлось. К концу зимы исход кампании уже ни у кого не вызывал сомнений. Стенбока загнали в Тенингенский тупик и взяли в мертвые тиски блокады. Его капитуляция являлась только вопросом времени, поэтому царь передал командование союзными силами датскому королю и отбыл в Россию, где готовилась первая крупная операция его любимого детища — флота. Больше сухопутными армиями на поле боя Петр в Северной войне лично не руководил ни разу, переключив основное внимание на море[140].

В отличие от армии, русский флот в 1713 г. все еще напоминал неискушенного подростка, требующего постоянного надзора заботливого и мудрого наставника. Строго говоря, в зрелого мужа «недоросль» так и не превратился до самого конца войны, что было обусловлено целым рядом объективных и субъективных причин, подробный анализ которых представляет собой отдельную тему. Поэтому здесь лишь заметим, что отчасти это произошло и потому, что сам наставник в молодости прошел только ускоренные курсы обучения, а затем восполнял пробелы в образовании самоучкой, постигая все премудрости вместе с подопечным. Данный факт царь осознавал. И потому для флота, так же, как и для армии, постоянно пытался найти в Европе высококлассных руководителей. Однако знаменитые адмиралы ехать в Россию проявляли желания еще меньше, чем прославленные фельдмаршалы.

Сам Петр настоящие корабли и море в первый раз увидел собственными глазами только в 21 год. Но любил он их с детства фанатично и безрассудно, испытывая ко всему, что с ними связано, как утверждают свидетели, какое-то прямо-таки физиологическое чувство. До конца жизни паруса, палубы и мачты оставались его самой сильной страстью, и известие о любом, даже незначительном успехе русского флота сразу же приводило царя в отличное настроение. Но успехов этих пришлось ждать долго. Да и вышли они какими-то, мягко говоря, неполноценными. Берега Финского и Ботнического заливов удалось захватить только за счет сверхусилий и численного превосходства — построив огромную орду гребных судов. А утвердить свое господство над открытой частью моря, по большому счету, так и не получилось. Хотя старания, чтобы добиться этого, прилагались неимоверные. Ведь и вся война со шведами, как известно, затевалась ради заветной мечты стать мощной морской державой.

Первый очень скромный опыт морской войны (а точнее береговой обороны) Петр I получил во время Азовских походов в 1696 г. Здесь его тяга к большой воде (вообще-то необъяснимая для человека родившегося в традиционно сухопутной стране) получила наглядное подтверждение исключительной полезности этого увлечения. Затем последовало знаменитое «Великое посольство» — путешествие по Европе, во время которого царь и прошел вышеупомянутый ускоренный курс обучения флотским наукам. После чего миновало более 15 лет, а он так и не увидел свои корабли в реальном состязании с неприятелем.

Конечно, и в течение этого времени Петр не забывал о морских делах, уделяя им те недели, которые позволял выкроить тяжкий ход первой половины Северной войны — постоянно навещал базы Азовского флота и руководил созданием Балтийского. Однако в южных водах боевых действий не велось. А то, что происходило на севере—в самом глухом и мелком уголке Финского залива — войной на море назвать нельзя. Это была та же самая береговая оборона, что и у Азова — средство не допустить высадки десанта противника на ближних подступах к Петербургу. Ну а поскольку моряки играли роль армейского придатка, то их суда так и сгнили, практически не выйдя не только на морские просторы, но и в узкий залив. Поэтому и русский монарх боевого адмиральского опыта к началу последнего периода Северной войны не имел. Вместе с тем после Прутского урока Петр получил возможность вкладывать больше средств в морские начинания на Балтике. Он, конечно же, не преминул этим воспользоваться, занявшись там организацией очередного боевого инструмента для открытого моря. Однако здесь его постигло самое жестокое фиаско за всю карьеру военного деятеля. Русская парусная эскадра так и не превратилась в реальную силу. В связи с чем в 1715—1716 гг. Петр все усилия сосредоточил на ниве дипломатии, пытаясь создать объединенные морские силы Северного союза, которые бы смогли осуществить десант на территорию Швеции.

В конце концов ему это удалось, но в канун начала операции сам же царь вдруг спровоцировал скандал, разрушив тем самым фактически антишведский альянс. Не догадываться о последствиях своих претензий он не мог. Однако что послужило причиной его столь странного поведения, сказать трудно — документы и свидетели сторон дают противоречивые версии. В самую же распространенную отечественную гипотезу — опасение понести большие потери — не верится вовсе. Россия имела огромную армию, и потеря той части, которая шла в десант, мало отражалась на ее боеспособности. Для великой же, в его понимании, цели Петр никогда не щадил даже себя, а уж подданных-то тем более.

После провала вышеупомянутой затеи оставался только один путь к победе — война на истощение. Поэтому пришлось еще несколько лет ждать, когда, наконец, Швеция ослабнет настолько, что будет уже не в состоянии снаряжать достаточно кораблей для обороны. К такой грани скандинавы подошли в 1719 г. В эту кампанию русский монарх в последний раз лично командовал флотом на театре боевых действий.

Правда, от желанного решающего десанта из-за внешнеполитических разногласий с Англией пришлось отказаться и снова ограничиться демонстрацией. А затем в Балтийское море — уже как противник — вошел британский флот. В принципе этот момент и можно считать моментом истины. Ведь Лондон выслал далеко не самую свою сильную эскадру — примерно равную по численности русской. Однако Петр попробовать на столь серьезном оселке остроту выкованного им инструмента так и не решился. Но, спрятав собственные корабли по тыловым базам, он, по сути, признал, что все его 25-летние труды по созданию морской мощи успехом не увенчались. На столь минорной ноте русский монарх и завершил карьеру военачальника. В оставшиеся до Ништадтского мира два года он занимался уже только общими политическими проблемами.

Таким образом, выходит, что достижения Петра Великого на чисто батальном поприще весьма неоднозначны. С одной стороны, его долгий путь сквозь Северную войну — это дорога честного солдата-труженика. Она не была прямой и гладкой. Но, оступаясь и падая, царь каждый раз заставлял себя подниматься и идти дальше, заняв в итоге вполне достойное место (учитывая глубину «подвала», из которого ему пришлось начать свое восхождение) — где-то в середине галереи генералов первой четверти XVIII в.

С адмиральскими подвигами российского самодержца дело обстоит сложнее. Все-таки победы армейского флота, одержанные под его руководством, нельзя равнять с противоборством эскадр открытого моря. Они с русской стороны огненного испытания настоящим противником так и не прошли. Впрочем, и на суше тактические достижения царя весьма спорны. Но Петр выиграл-таки свою главную в жизни войну. Чем, между прочим, не могут похвастаться, даже такие общепризнанные гении военного искусства, как Фридрих Великий или Наполеон. Причем выиграл, начав ее, в сущности, без армии — с вооруженной толпой, а закончил во главе весьма боеспособных войск — случай в мировой практике исключительный.

Главный же исторический урок Петра Великого заключается в том, что он указал единственно возможный путь качественного улучшения дел в российской армии — путь массового приглашения в нее западных военных специалистов. Вся последующая история отечественных вооруженных сил убедительно продемонстрировала, что как только европейская «подпитка» прекращалась, начинались застой и деградация[141]. Совсем как в басне: «А вы, друзья, как ни садитесь…»

Ну а в памяти потомков образ Петра I на протяжении минувших после его эпохи столетий постоянно менялся. В XVIII и до последней трети XIX вв. официальная трактовка диктовала идеализированную версию так называемого «отца отечества». Если перевести ее в современные понятия, то можно сказать, что она представляла собой вариант всемогущего супермена, не имевшего недостатков и всегда знавшего ответы на любые вопросы. Но в период либеральных реформ Александра II (когда появилась возможность критического обсуждения подобных тем) с подачи наиболее ортодоксальной части славянофилов в общественное мнение потихоньку начал внедряться и неофициальный взгляд на «царственного плотника», как на жестокого деспота — сыноубийцу и гонителя православной Руси.

Этот процесс получил дополнительный импульс после октября 1917 г., когда большевики вновь ввели в России «единомыслие». Кардинально переписывая всю историю, соратники Ленина взяли за основу славянофильское восприятие «царя-антихриста». И даже усилили его негативную составляющую, превратив еще недавно безупречного «Северного Самсона» в примитивного эксплуататора-кровопийцу и сифилитика. Так продолжалось до середины 30-х гг. XX столетия, когда политическая атмосфера в стране опять поменялась.

Сталин, начав энергичную подготовку к «последнему и решительному бою» с «миром капитала», решил, что народу в столь ответственной ситуации необходима серьезная националистическая «прививка». В результате царя-западника вернули в официальные положительные герои. Но не «старорежимной иконой», а своего рода революционером-большевиком (гонявшим трутней-бояр и отбиравшим колокола у глупых попов), который к тому же обзавелся замашками хитрована-патриота. Пересиливая нелюбовь к злобным и лукавым европейцам, он заманивает их к себе на службу. И в то же время мечтает о том сладком дне, когда, выудив у иностранцев все необходимые секреты, выгонит эту «шушеру» вон[142]. В подобной «аранжировке» клон «Медного всадника» через посредство художественной литературы с кинематографом и вложили в головы подавляющего большинства советских граждан сталинские «инженеры человеческих душ».

Следующей перелицовки общественно-значимого портрета Петра I пришлось ждать несколько десятилетий. В суматошную хрущевскую «оттепель», видимо, так и не решили, как идеологически полезней будет «подправить» образ первого российского императора. А в застойном брежневском «болоте» эту проблему вообще отпустили, как говорится, «на самотек». Что незамедлительно пошло ей на пользу. Наряду с прежним ассортиментом национал-большевистского «ширпотреба» уже в 70-е гг. прошлого столетия увидели свет очень интересные работы некоторых историков[143], где личность выдающегося реформатора начала обретать все свои истинные, в том числе и противоречивые, черты. Но затем грянула горбачевская «перестройка», сменившаяся разгулом демократии по-русски, когда каждый бульварный журнальчик или желтая газетенка считали долгом представить на суд читателей собственную «реконструкцию» фигуры Петра I, выполненную в виде очередного монстра. Впрочем, вполне возможно, что на сей счет в самом ближайшем будущем вновь поступят четкие указания. Говорят, что у нынешнего президента России в кабинете постоянно висит портрет основателя его родного города…

ЧАСТЬ III.

ОКЕАНСКИЙ МИРАЖ

(только факты)

ФАКТ ПЕРВЫЙ.

Сладкая мечта о соленой воде

ЭПИЗОД 1. Обзор военного кораблестроения на юге России и реальный состав Азовского флота в годы Северной войны.

Начатое Петром I в период подготовки к Азовским походам 1695-1696 гг. военное кораблестроение на юге России продолжалось самым интенсивным образом вплоть до того момента, когда владелец «шапки Мономаха» ввязался в новое рискованное предприятие — в войну против Швеции. Всего до 1700 г. в качестве основных сил (то есть без учета небольших парусных кораблей и всевозможных гребных конструкций) Азовского флота было заложено 51 судно различных типов — галеасы, варкалоны, варварские и классические линейные корабли, которые по своим размерам и вооружению соответствовали военным кораблям 3-го, 4-го и 5-го рангов. То есть могли нести на борту от 28 до 70 орудий, включая пушки средних и крупных калибров:

70- пушечных — 2

66- пушечных — 1

64- пушечных — 1

62- пушечных — 3

58- пушечных — 3

54- пушечных — 1

52- пушечных — 5

46- пушечных — 1

44- -пушечных — 9

40- -пушечных — 2

38- -пушечных — 2

36- -пушечных — 12

«?» (36-40)-пушечных 6

34-пушечных — 1

30-пушечных — 1

28-пушечных — 1

Из этого количества построили и спустили на воду к началу Северной войны 37 судов (см. эпизод 3). Но поскольку все они проектировались далеко не лучшими специалистами, без разбора приглашенными из европейских стран, то оказались весьма неудачными. К тому же и качество работ, осуществлявшихся руками неопытных русских рабочих, было ниже всякой критики. Не говоря уж о том, что использовался совершенно непригодный материал — непросушенная древесина, да еще неоптимальных сортов. Поэтому в море из числа «новорожденных» сравнительно быстро («быстро», разумеется, по русским меркам — к лету 1699 г.) сумели вывести только 11 далеко не самых крупных вымпелов:

52-пушечных — 2 («Крепость», «Скорпион»)

38-пушечных — 1 («Безбоязнь»)

36-пушечных — 5 («Благое начало», «Сила», «Отворенные врата», «Цвет войны», «Апостол Петр»)

34-пушечных — 1 («Апостол Павел»)

30-пушечных — 1 («Соединение»)

28-пушечных — 1 («Меркурий»)

Кроме того, 52-пушечные корабли «Флаг» и «Звезда» удалось привести в Азов, где их очень долго пытались «довести до ума». Но все усилия результата не принесли. На «большую воду» они так и не вышли.

Помимо отвратительного качества изготовления «плавсредств», одна из главнейших бед судостроителей и моряков петровского флота заключалась в том, что все верфи располагались чрезвычайно неудобно — за сотни километров от Азова — у Воронежа, по берегам верхнего течения Дона и его тамошних притоков. А уровень воды в реках нередко падал так, что совершенно не позволял сколько-нибудь крупным кораблям плавать по ним, отчего они после спада весеннего половодья стояли все лето (а зачастую и зимовали) в совершенно необорудованных местах — нередко посреди русла — на какой-либо мели.

Что в скором времени окончательно лишало царских корабельщиков надежды привести свои изделия пусть даже в состояние ограниченной боеспособности. Торопливые попытки строительства «на скорую pyкy» примитивных плотин не принесли желаемого результата. Проблема требовала более вдумчивого подхода и профессиональной организации.

Тем не менее, дорогостоящие работы по созданию огромного флота, привязанного к только что отвоеванному небольшому кусочку побережья маленького и мелкого моря (с узким и прекрасно контролируемым потенциальным противником выходом на перспективу более крупной акватории) продолжались и в течение всего первого — наиболее трудного периода борьбы против Карла XII. Однако результаты титанического напряжения получились, мягко говоря, неадекватными. Из 38 упомянутых выше кораблей, оставшихся к началу 1700 года в Донском бассейне, за последующее 5-летие удалось достроить и вывести на «соленые просторы» только 3 (три!!!) вымпела:

36-пушечных — 1 («Разженное железо») в 1702 г.

66-пушечных — 1 («Святой Георгий») в 1703 г.

40-пушечных — 1 («Еж») в 1704 г.

Таким образом, лето 1704 г. превратилось в наивысшую точку развития (по крайней мере, количественного) Азовского флота. Построенные из сырого леса суда быстро сгнили и один за другим начали выходить из строя.

А последней увидевшей морские волны боевой единицей довоенной закладки стал 58-пушечный линкор «Гото Предестинация». Он добрался до Таганрога — недавно возведенной неподалеку от устья Дона главной базы Азовского флота — летом 1711 г., когда большинство его ровесников «по зачатию» уже «почили в бозе». Между тем именно в то лето наступил момент, для которого, собственно говоря, с таким надрывом жил всего государственного организма кораблями и обзаводились — началась война с Турцией. Немногим ранее (с середины 1710 г до весны 1711-го) притащили к Азову и четырех последних «страдальцев-путешественников»:

62-пушечных — 2 («Дельфин», «Вингельгак»)

52-пушечных — 1 («Геркулес»)

44-пушечных — 1 («Слон»)

Но эти суда оказались в настолько «сыром» состоянии (в прямом и в переносном смысле этого слова), что при всем старании в строй их поставить не получилось. Так же, как и 30 (тридцать!!!) остальных красавцев (из 51 заложенного), окончательно сгнивших в водоразделе Дона и его притоков. К 1711 г. их все благополучно разобрали на дрова. Что и говорить, итоги попытки первого петровского «большого морского скачка» вышли не просто неудачными, а на редкость удручающими.

Царь, конечно же, знал о плачевном положении своего южного флота. И несмотря на все трудности борьбы со шведами, пытался выправить ситуацию у Азовского моря. Он регулярно приезжал в этот регион, лично руководил судостроением, пытался наладить возведение более основательных гидротехнических сооружений, облегчавших продвижение кораблей от верховьев Дона к его устью. И продолжал нанимать в Европе специалистов для осуществления данных работ. Одновременно российский монарх предпринял вторую попытку «прыгнуть выше головы» — на прилегающих к Воронежу верфях заложили еще 20 больших кораблей (см. эпизод 4):

82-пушечных — 1

80-пушечных — 4

70-пушечных — 2

60-пушечных — 4

50-пушечных — 1

48-пушечных — 7

24-пушечных — 1

Из них до Прутского похода (1711 г.) успели спустить на воду лишь 8 судов. А преодолеть длинный путь до устья Дона сумели вообще только два — 50-пушечная «Ластка» и 60-пушечная «Шпага». Впрочем, «Шпагу» у Азова вновь пришлось поставить на ремонт — на сей раз «вечный». Поэтому реальное пополнение ограничилось всего одним далеко не самым крупным кораблем.

К тому времени из всех судов, доставленных в Азовское море в 1696—1704 гг., не сгнили до конца и были способны сколько-нибудь далеко отойти от берега всего два самых маленьких — «Соединение» и «Меркурий». Вместе с «Ласткой» и «Гото Предестинацией» они и составили отрад, который обозначил попытку боевых действий на море против турецкого флота в 1711 г. (оказать им содействие пытались и более мелкие — в основном парусно-гребные суда, но их в боеспособном состоянии к тому времени тоже находилось очень мало). Таким оказался печальный итог всех запредельных усилий «азовского» кораблестроения.

Итак, повторим, за полтора десятка лет — с 1696 по 1710 гг. Петр I заложил на верфях Азовского флота 71 крупный корабль (по водоизмещению и вооружению как минимум не меньше фрегата). Но в море по истечении этого срока могли выйти только 4 (четыре!!!) из них. То есть несмотря на умопомрачительные расходы, создать хотя бы частично работоспособный инструмент не удалось. Корабли вроде бы строились во множестве, но когда в них появилась нужда, то оказалось, что их нет. По общеевропейским меркам парусник конца XVII — начала XVIII вв. должен был «жить» не менее 25—30 лет. В противном случае содержание флота открытого моря теряло всякий смысл, поскольку задача возобновления его «поголовья» в более короткие сроки просто «расплющивала» бюджет любого — самого богатого государства. Так что один из главных проектов в жизни Петра Великого без всякого преувеличения «тянет» на сомнительное первенство среди антирекордов в деловом и экономическом плане за всю историю человечества.

Примечания:

1. В обзор включены только те корабли, которые по своим размерам и вооружению не меньше классических линейных кораблей и фрегатов той эпохи.

2. Обзор составлен на основе статистики, которая традиционно сообщалась отечественными справочниками корабельного состава, начавшими появляться еще с конца XVIII в. Однако современными исследованиями установлено, что размах «азовского» судостроения имел значительно большие масштабы. Например, выяснилось, что до 1712 г. на всех верфях было построено не 59, а 151 линкор, фрегат и корабль-баркалон. Но поскольку эти материалы отечественными учеными еще подробно не систематизированы (и неизвестно, когда это будет сделано), то в данном «эпизоде» автор использовал старую информацию. Впрочем, новое освещение темы лишь значительно увеличивает количество бесполезного труда и напрасных расходов, потраченных на корабли и прочую «инфраструктуру», созданную для их обслуживания. Останки того и другого несколько десятилетий печальными памятниками напоминали о фиаско московского «южного» проекта. А реальный результат судостроения времен Петра I на Дону и его притоках остается прежним — 16 кораблей ранга линкоров и фрегатов, вышедших в Азовское море. И 4 из них, не сгнивших до «турецкой» кампании 1711 г.

* * *

ЭПИЗОД 2. Обзор верфей Азовского флота и итогов их работы (по последним сведениям).

Всего верфями, работавшими для Азовского флота в 1694-1711 гг. на Дону и его притоках, по последней еще не детализированной информации было построено:

ВОРОНЕЖСКОЙ (на реке Воронеж): 20 линейных кораблей, 47 баркалонов и фрегатов, 6 брандеров, 12 прамов, 11 галиотов, 1 «великий галеас», 12 яхт, 16 бомбардирских судов, 45 галер, 210 бригантин, 1 тартана, 1 уш-кол, 712 стругов, 240 морских лодок, более 120 паузков, около 50 будар, не менее 30 карбусов и шняков, 200 кончебасов, 5 камелей, 234 плота. Кроме того, предприятие собрало (из заготовок, изготовленных Преображенской верфью) 4 брандера и 23 галеры. Также отремонтировано более 100 стругов, а каждый крупный корабль оснащен ботом и шлюпкой.

ПРЕОБРАЖЕНСКОЙ (рядом с Москвой — на реке Яуза): 27 стругов и части для брандеров и галер, отправленные в Воронеж.

КОЗЛОВСКОЙ (на реке Воронеж): 967 стругов и 317 морских лодок.

СОКОЛЬСКОЙ (на реке Воронеж): 774 струга, 20 дощенников.

ДОБРОЙСКОЙ (на реке Воронеж): 565 стругов, 402 большие морские лодки, а также отремонтировано 190 стругов.

ИКОРЕЦКОЙ (на реке Икорец): 60 больших морских лодок.

ПЯТИИЗБЕНСКОЙ (на реке Дон): около 30 стругов.

РИНАНОВСКОЙ (на реке Воронеж): 4 баркалона, около 30 стругов.

САВИЦКОЙ (на реке Воронеж): 10 баркалонов, около 30 стругов.

КОРОТОЯКСКОЙ (на реке Дон): 1 баркалон, несколько десятков парусно-гребных судов, а также отремонтировано 4 струга.

ПАНШИНСКОЙ (на реке Дон): 4 линейных двухпалубных корабля.

ЧЕРТОВИЦКОЙ (на реке Воронеж): 1 линейный корабль, 1 баркалон, несколько небольших парусно-гребных судов.

ХОПЕРСКОЙ (на реке Хопер): 1 линейный корабль, несколько «воинских кораблей» неизвестных размеров.

ЧИЖЕВСКОЙ (на реке Воронеж): 13 линейных кораблей, 22 фрегата, 18 шняв.

РАМОНЬСКОЙ (на реке Воронеж): 4 «воинских корабля», 1 шнява.

СТУПИНСКОЙ (на реке Воронеж): 10 баркалонов.

АЗОВСКОЙ (в устье реки Дон): предприятие являлось ремонтной базой Азовского флота. Установить точное число пользовавшихся его услугами судов невозможно, но ясно, что было их много. Кроме того, верфь построила 1 пакетбот, 1 брандер, 1 яхту, 1 бомбардирский корабль, 4 каги, несколько бригантин, около 10 больших шлюпок.

УСТЬЕНСКОЙ (у слияния рек Воронеж и Дон): 6 линейных кораблей, 4 «ганзейских» судна, 25 галер, около 30 бригантин.

БЕЛОЗЕРСКОЙ (у города Воронеж): 17 галер.

ТРОИЦКОЙ (на Азовском море у устья Дона): предприятие являлось ремонтной базой тех крупных кораблей, которые сумели вытащить в море. Кроме того, верфь построила 1 дноуглубительную машину, несколько десятков мелких парусно-гребных судов.

ТАВРОВСКОЙ (у слияния рек Тавровки и Воронеж):

7 линейных кораблей, 4 фрегата, 14 камелей, 2 бригантины, 1 дноуглубительная машина.

БИТЮГСКОЙ (на реке Битюг): неустановленное количество небольших парусно-гребных судов.

ОСЕРЕДИНСКОЙ (на реке Осередь): несколько небольших парусно-гребных судов.

БЕЛОКОЛОДСКОЙ (на реке Белый Колодзь): 35 морских казацких лодок, 13 шлюпок.

ФАКТ ВТОРОЙ.

Откуда дровишки? С верфи, вестимо!

ЭПИЗОД 3. Корабли Азовского флота, построенные и официально зачисленные в его состав до начала Северной войны (по старым данным).

1. «Геркулес» (52 пушки) — спущен на воду на Воронежской верфи в мае 1699 г. В 1700-м еще доделывался. К Азову притащен в 1710 г. При осмотре «оказался худ». Поставлен на ремонт в эллинг. В море не выведен. Брошен при возвращении Азова Турции.

2. «Крепость» (52) — спущен на воду на Паншинской верфи весной 1699 г. и выведен в Азовское море. В 1704-м поставлен на ремонт. К 1711 г. сгнил.

3. «Скорпион» (52) — спущен на воду на Паншинской верфи весной 1699 г. и выведен в Азовское море. К 1711 г. сгнил.

4. «Флаг» (52) — спущен на воду на Паншинской верфи весной 1699 г. и вытащен к Азову. Там поставлен на ремонт. В море не выведен. В 1709 г. сгорел.

5. «Звезда» (52) — спущен на воду на Паншинской верфи весной 1699 г. и вытащен к Азову. Там поставлен на ремонт. В море не выведен. К 1709 г. сгнил и разобран.

6. «Колокол» (46) — спущен на воду на Воронежской верфи в декабре 1697 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

7. «Лев с саблею» (44) — спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался.

8 море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

8. «Единорог» (44) — спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

9. «Думкрат» (44) — спущен на воду на Ступинской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

10. «Камень» (44) — спущен на воду на Ступинской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

11. «Слон» (44) — спущен на воду на Ступинской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. К Азову вытащен в 1710 г. При осмотре «оказался худ». Поставлен на ремонт. В море не выведен. Брошен при возвращении Азова Турции.

12. «Рысь» (44) — спущен на воду на Ступинской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1709 г.

13. «Журавль стерегущий» (44) — спущен на воду на Ступинской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1709 г.

14. «Сокол» (44) — спущен на воду на Ступинской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1709 г.

15. «Собака» (44) — спущен на воду на Ступинской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1709 г.

16. Безымянный корабль (38) — строился «кумпанством Черкасского». Спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

17. «Безбоязнь» (38) — спущен на воду весной 1699 г. на Хоперской верфи и выведен в Азовское море. К 1710 г. сгнил, разобран.

18. «Апостол Петр» (36) — спущен на воду на Воронежской верфи весной 1696 г. Участвовал в осаде Азова. В конце лета 1696 г. выведен в Азовское море. К 1711 г. сгнил. Брошен при возвращении Азова Турции.

19. «Лилия» (36) — спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

20. «Барабан» (36) — спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

21. «Три рюмки» (36) — спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

22. «Стул» (36) — спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м еще доделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

23. «Благое начало» (36) — спущен на воду весной 1699 г. на Хоперской верфи и выведен в Азовское море. В 1704-м поставлен в Таганроге на ремонт. Сгнил. Разобран в 1710 г.

24. «Сила» (36) — спущен на воду весной 1699 г. на Воронежской верфи и выведен в Азовское море. К 1710 т. сгнил, разобран.

25. «Отворенные врата» (36) — спущен на воду весной 1699 г. на Воронежской верфи и выведен в Азовское море. К 1710 г. сгнил, разобран.

26. «Цвет войны» (36) — спущен на воду весной 1699 г. на Воронежской верфи и выведен в Азовское море. В 1704-м поставлен на ремонт. К 1710 г. сгнил, разобран.

27. «Арфа» (36) — спущен на воду —? В 1700 г. еще доделывался на Ступинской верфи. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

28. «Гранат-Аполь» (36) — спущен на воду —? В 1700 г. еще доделывался на Ступинской верфи. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

29. «Апостол Павел» (34) — спущен на воду весной 1696 г. на Воронежской верфи. К лету 1699 г. выведен в Азовское море. К 1711 г. сгнил. Брошен при возвращении Азова Турции.

30. «Соединение» (30) — спущен на воду весной 1699 г. на Хоперской верфи и выведен в Азовское море. В 1711г. участвовал в войне против Турции. Сожжен при сдаче Таганрога туркам.

31. «Меркурий» (28) — спущен на воду весной 1699 г. на Воронежской верфи и выведен в Азовское море. В 1711 г. участвовал в войне против Турции. После сдачи Таганрога туркам уведен вверх по Дону в Черкасск. Сгнил в реке, разобран в 1716 г.

32. «Весы» (?) — спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м переделывался. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1710 г.

33. Безымянный (?) — строился «кумпанством Долгорукого». Спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м переделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

34. Безымянный (?) — строился «кумпанством Змеева». Спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м переделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

35. Безымянный (?) — строился «кумпанством Толочанова». Спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м переделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

36. Безымянный (?) — строился «кумпанством Зыкова». Спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м переделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

37. Безымянный (?) — строился «кумпанством Новодевичьего монастыря». Спущен на воду на Воронежской верфи весной 1699 г. В 1700-м переделывался. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1710 г.

Примечания:

1. В список включены только крупные корабли, которые по своим размерам и вооружению не меньше классических линкоров и фрегатов той эпохи.

2. Только корабли «Апостол Петр» и «Апостол Павел» заложены в 1696 г. Все остальные в 1697-м.

3. Корабли, у которых число орудий обозначено «?», по своим размерам соответствовали 36—40-пушечным.

* * *

ЭПИЗОД 4. Корабли Азовского флота, достроенные или построенные во время Северной войны (по старым данным).

1. «Святой Георгий» (66) — заложен на Воронежской верфи в 1697 г. Спущен на воду в 1701-м. В 1703-м выведен в Азовское море. В 1709-м приведен в Азов на ремонт. При возвращении Азова Турции брошен по причине «худости».

2. «Дельфин» (62) — заложен на Воронежской верфи в 1697 г. Спущен на воду в 1703-м. К 1711 г. притащен в Азов. В море не выведен. При возвращении Азова Турции уведен вверх по Дону в Черкасск. Сгнил в реке, разобран в 1716 г.

3. «Вингельгак» (62) — заложен на Воронежской верфи в 1697 г. Спущен на воду в 1703-м. К 1711 г. притащен в Азов. В море не выведен. При возвращении Азова Турции уведен вверх по Дону в Черкасск. Сгнил в реке, разобран в 1716 г.

4. «Воронеж» (62) — заложен на Воронежской верфи в 1697 г. Спущен на воду в 1703-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1710 г.

5. «Аист» (64) — заложен на Воронежской верфи в 1697 г. Спущен на воду в 1706-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1727 г.

6. «Самсон» (70) — заложен на Воронежской верфи в 1697 г. Спущен на воду в 1704-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1710 г.

7. «Разженное железо» (36) — заложен на Воронежской верфи в 1697 г. Спущен на воду в 1701-м. В Азовское море выведен в 1702-м. К 1710 г. сгнил, разобран.

8. «Еж» (40) — заложен на Коротоякской верфи в 1697 г. Спущен на воду в 1700-м. К 1704 г. выведен в Азовское море. К 1710 г. сгнил, разобран.

9. Безымянный («итальянский») корабль (40) — заложен на Воронежской верфи в 1698 г. Окончен постройкой в 1700-м. Получился «худым». На воду не спускался. Разобран на стапеле.

10. «Мяч» (54) — заложен на Чижевской верфи в 1698 г. Спущен на воду в 1702-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1710 г.

11. Безымянный («итальянский») корабль (70) — заложен на Воронежской верфи в 1698 г. Окончен постройкой в 1700-м. Получился «худым». На воду не спускался. Сгнил на стапеле.

12. «Черепаха» (58) — заложен на Воронежской верфи в 1698 г. Спущен на воду в 1700-м. В море не выведен. Сгнил в реке. Разобран в 1727 г.

13. «Гото Предестинация» (58) — заложен на Воронежской верфи в 1698 г. Спущен на воду в 1700-м. В 1710-м притащен к Азову. В 1711-м выведен в Азовское море. Участвовал в войне с Турцией в 1711 г. При возвращении Азова Турции продан султану.

14. «Виноградная ветвь» (58) — заложен на Чижевской верфи в 1699 г. Спущен на воду в 1702-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран после 1710 г.

15.. «Шпага» (60) — заложен на Воронежской верфи в 1700 г. Спущен на воду в 1709-м и притащен к Азову. В море не выведен. Сожжен при возвращении Азова Турции.

16. «Сулица» (60) — заложен на Воронежской верфи в 1700 г. Спущен на воду в 1709-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1727 г.

17. «Старый Дуб» (70) — заложен на Воронежской верфи в 1701 г. Спущен на воду в 1705-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1727 г.

18. «Спящий лев» (70) — заложен на Воронежской верфи в 1701 г. Спущен на воду в 1709-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1727 г.

19. «Старый орел» (82) — заложен на Воронежской верфи в 1702 г. Спущен на воду в 1709-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1727 г.

20. «Ластка» (50) — заложен на Воронежской верфи в 1703 г. Спущен на воду в 1709-м и выведен в Азовское море. В 1711-м участвовал в войне с Турцией. При возвращении Азова Турции продан султану.

21. «Скорпион» (60) — заложен на Воронежской верфи в 1704 г. Спущен на воду в 1709-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1727 г.

22. «Цвет войны» (60) — заложен на Воронежской верфи в 1704 г. Спущен на воду в 1709-м. В море не выведен. Сгнил в реке, разобран в 1727 г.

Примечания:

1. Кроме вышеперечисленных судов на момент возвращения Азова Турции в постройке находилось 11 линейных кораблей и 1 фрегат (все еще безымянные):

80-пушечных — 4 (заложены в 1707 г.)

24-пушечных — 1 (в 1709-м)

48-пушечных — 7 (три заложены в 1709-м, четыре в 1710-м)

Все эти корабли остались недостроенными. На воду не спущены. Сгнили на стапелях. Разобраны в 1727 г.

2. В список включены только те корабли, которые по своим размерам и вооружению не меньше классических линкоров и фрегатов той эпохи.

* * *

В завершение обзора азовского кораблестроения нельзя не указать также и на некоторые сюжетные линии данной темы, которые хотя и имеют к ней лишь косвенное отношение, но прямо-таки режут глаз. В отечественной историографии их уже традиционно принято обходить молчанием, поэтому они практически не разработаны. Однако даже беглый взгляд, брошенный на в общем-то небольшой объем информации, содержащийся в первых четырех «эпизодах», не оставляет сомнений в том, что Петр I, вопреки всему своему авторитету самого убежденного и последовательного российского западника, предпочитавшего работать в рационально-деловом европейском стиле, все же в основополагающих стратегических поступках зачастую оставался глубоко русским человеком. То есть таким, который чужд потребности в разумной достаточности и с трудом учится даже на собственных ошибках. Иначе как объяснить тот факт, что будучи уже весьма зрелой личностью и имея немалый реальный опыт судостроения (Плещеево озеро, Архангельск, Азовские походы), вкупе со знанием истории развития иностранных флотов, он вдруг на совершенно пустом месте захотел получить все и сразу? В результате, естественно, в соответствии с самой устойчивой национальной традицией в прямом и переносном смысле слова остался у «разбитых корыт».

Но, расквасив нос об азовские берега, царь, как истинно русский человек, всегда ищущий «свой особый, не похожий на других путь» в виде халявной обходной тропинки, через несколько лет в Прибалтике вновь «наступил на старые грабли» — повторил практически весь набор недавно пройденных ошибок. От «в лес идти — собак кормить» (то есть начал войну совершенно к ней не готовым) до организации верфей для постройки крупных кораблей за сотни километров от моря. Не говоря уж про сборку судов из сырого леса. Да еще вдобавок из совершенно неподходящих для этого дела сортов древесины. В итоге вскоре опять в наличии остались только гнилые «корыта» и заброшенные предприятия, на постройку которых ушло столько сил, средств, и человеческих жизней, что количество это даже приблизительно трудно подсчитать. Поэтому можно смело сказать, что главной пружиной все же обеспечившей материализацию наиболее сокровенной петровской мечты о собственном военном флоте, стало обыкновенное упрямство. Не опуская рук, с энтузиазмом неофита, русский монарх раз за разом начинал все сначала.

Если взглянуть под таким углом на создание им морской силы на Балтике (обычно рассматриваемого отечественными историками в отрыве от фиаско азовского «большого скачка» и с затушевыванием неприятных фактов первого десятилетия судостроения на северо-западе), то из великого деяния гениального реформатора это событие превращается просто в последнее звено длинной цепи из не слишком удачных дел. А если называть все своими именами, то в непомерно дорогое удовольствие капризного большого ребенка, поздно получившего в руки вожделенную заграничную игрушку. Которая, кстати, после его смерти опять-таки сгнила без всякого применения, выдав в чистом остатке привычный финал — все то же «разбитое корыто»[144]. Этому, в частности, посвящены следующие «эпизоды», где собраны некоторые цифры и факты, относящиеся к созданию и деятельности Балтийского флота.

ФАКТ ТРЕТИЙ.

«Им бы понедельники взять и отменить — вроде не бездельники и могли бы жить»

ЭПИЗОД 5. Обзор военного кораблестроения на Балтике в годы Северной войны.

Давно известно, что Россия в любую войну (включая и те, которые развязывает сама) почему-то вступает неготовой. Но кровавый спор с Карлом XII, начатый Петром I в расчете на быструю победу, выделяется даже на таком специфическом фоне. Непонятно, что помешало русскому царю организовать тщательное предварительное обследование будущего театра боевых действий. Время позволяло наметить удобные места предполагаемых верфей, а также заготовить в глубине страны для них оборудование и наладить производство узлов небольших кораблей. После нападения на шведов все это легко можно было перебросить на северо-запад, а там быстро собрать. И таким образом хотя бы к 1701 г. обзавестись необходимыми флотилиями.

Однако «легкой дороги» традиционно искать не стали — пошли, наоборот, самой ухабистой. Площадки для верфей и всю древесину, как для возведения самих заводов, так и для судов, планировавшихся там к постройке, выбирали уже после начала боев — в страшной спешке. Поэтому предприятия оказались поставленными в очень неудобных местах. А корабли начали делать из первого попавшегося материала. В общем, если бы шведскому королю в конце XVII в. удалось внедрить в русское правительство на самый высокий пост шпиона-диверсанта, то и сей злодей вряд ли бы сумел сделать больше. В результате все вымпелы первого формирования Балтийского флота сгнили спустя всего несколько лет после ввода в строй. А верфи пришлось переносить в другие точки побережья и основывать там заново.

В конкретных фактах ситуация выглядит следующим образом. Поставленные в 1701 г. на скорую руку Лужскую, Новгородскую и Псковскую верфи жизнь заставила закрыть уже в 1703-1704 гг. Сясьская верфь и Селицкий рядок на Волхове (открытые в 1702-1703 гг.) разделили их судьбу в 1706-1707 гг. Все остальные заводы, хотя и продолжали существовать, но выдавать корабли оптимального качества не могли. К тому же была совершена принципиальная ошибка с определением типов необходимых на то время судов. Перспектив продвинуться дальше невской дельты в первые годы войны не существовало. Напротив, довлела угроза потерять тот крохотный «пятачок», что удалось захватить. Для его обороны требовались дешевые конструкции армейского флота — прамы, бомбардирские суда, плавбатареи. Подошли бы даже большие плоты с усиленным креплением и пушечным вооружением. Однако строить зачем-то начали гораздо более дорогостоящую крейсерскую флотилию на основе фрегатов, морских шняв и больших галер, что обернулось дополнительными финансовыми затратами для государства и непомерными нагрузками для людей. Всего за 1702—1707 гг. на северо-западе «сладили» около 200 боевых судов (см. эпизод 7):

32-пушечные фрегаты — 2

28-пушечные фрегаты — 10

26-пушечные фрегаты — 1

18-пушечные фрегаты -2

18-пушечные прамы — 2

16-пушечные шнявы — 3

14-пушечные шнявы — 13

14-пушечные тартаны — 1

12-пушечные фрегаты — 2

большие галеры — 8

бомбардирские галиоты — 2

гребные суда (скампавеи и бригантины) — около 150

Из этого количества боевые потери составили лишь несколько вымпелов[145]. Тем не менее, состав флота, начиная с 1708 г., стал катастрофически убывать. И к 1711 г. практически все суда пошли на дрова. То есть менее чем через 10 лет после закладки первого корабля для Балтийского моря флот там опять исчез. Петр, естественно, знал о «гнилостной тенденции» его новой эскадры и пытался исправить положение. Основывал новые верфи и закладывал очередные корабли — уже не только для войны на озере и невском «предбаннике», а с прицелом выхода на просторы центральной Балтики. Удивительно, но он опять повторил большинство старых — еще азовских ошибок.

Суда вновь начали изготавливать из негодных материалов на предприятиях, расположенных на огромном удалении от предназначенной им арены действий. Те, что заложили в глубине континента — на реках — имели к тому же врожденные пороки — дефекты конструкции, обусловленные уже давно знакомой причиной — необходимостью тащить их к устьям через мели. В довершение всех перечисленных неурядиц строительство «бойцов» для открытого моря, как и на юге, шло чрезвычайно медленно. В 1708—1713 гг. ввели в строй 20 сравнительно крупных единиц[146] (см. эпизод 8):

60-пушечных — 1

54-пушечных — 2

52-пушечных — 3 50-пушечных — 3

32-пушечных — 2

18-пушечных — 8

16-пушечных — 1

Из них за оставшийся период войны от всех причин погибло 3. Однако в списках боевого состава петровских эскадр после подписания Ништадтского мира можно найти всего один из этих 20-ти, поскольку прочие опять-таки сгнили, не отслужив и половины минимально положенного им срока.

Тем не менее Петр продолжал прикладывать сверхусилия, пытаясь «наполнить бездонную бочку». Все оставшееся до конца Северной войны время он с удивительным энтузиазмом закладывал новые линкоры и фрегаты, с каждым разом увеличивая их размеры и артиллерийскую мощь. Петербургское Адмиралтейство также не обеспечивало удобной технологии постройки «изделий» серьезных размеров. После спуска на воду корпуса на специальных понтонах — камелях волокли через отмели до острова Котлин. И только там устанавливали необходимую оснастку, а также занимались полной доделкой «новобранца». В статистических данных этот сизифов труд выглядит следующим образом. Всего с 1714 года к моменту заключения мира парусную эскадру на Балтике пополнили еще 30 крупных боевых кораблей отечественной «выпечки»[147] (см. эпизод 9):

90-пушечных — 3

80-пушечных — 4

70-пушечных — 3

68-пушечных — 1

66-пушечных — 3

64-пушечных — 2

60-пушечных — 2

52-пушечных — 4

40-пушечных — 1

32-пушечных — 1

20-пушечных — 1

24-пушечных — 1

14-пушечных — 2

6-пушечных — 2

66-пушечных — 3 (остались недостроенными)

Однако если снова открыть справочник и взглянуть на реестр боеготовых вымпелов в 1722 г., то легко увидеть, что 4 новых корабля из последней очереди в заключительные военные кампании опять-таки уже успели сгнить. И что после 1725 г. (то есть после смерти императора) сонную тесноту своих портов-спален покидали несколько раз лишь 3 линкора из всех построенных до победной осени 1721 г. государем-шкипером. А если любопытный читатель полистает книжечку немного дальше, то наверняка обнаружит, что в войне за польское наследство, начавшейся в 1734 г., по причине плачевного состояния на арену боевых действий были способны выйти всего 4 судна из всех вышеуказанных в «эпизоде 5» 96 единиц. До следующей же войны со шведами в 1741 — 1743 гг. сумел «дожить» только один корабль. Именно он стал единственным судном Петра I (на всех морских театрах), про которое с большой натяжкой можно сказать, что оно прослужило минимально необходимый срок по общепринятым на то время меркам. Вот такие продуктивность и рационализм получаются.

Совершенно иная картина вырисовывается при анализе состава и биографий импортных кораблей. В общей сложности для балтийской парусной эскадры царь купил на Западе в 1711—1720 гг. 30 кораблей всех типов (см. эпизод 10):

70-пушечных …… 1

60-пушечных …… 1

56-пушечных …… 1

54-пушечных …… 2

52-пушечных …… 1

50-пушечных …… 12

44-пушечных …… 2

42-пушечных …… 1

32-пушечных …… 6

12-пушечных …… 2

6-пушечных …… 1

Причем новых — только что построенных «заказов» среди этих «приемышей» насчитывалось весьма немного. В основном по причине жадности и некомпетентности русских агентов-покупателей приобретались старые — видавшие виды и расшатанные штормами в дальних походах «ковчеги». Поэтому московским эмиссарам всучили по дешевке много уже гнилых и никуда не годных корыт. Но те, которые оказались поновее, служили под русскими флагами по 20 и более лет (даже несмотря на варварское неумелое обслуживание). Около десятка вообще дотянули до войны за польское наследство, приняв в ней активное участие.

В завершение обзора расставим еще некоторые акценты. Необходимо заметить, что Петр к концу своей жизни превратился в весьма хорошо подготовленного профессионального моряка и судостроителя. Он прекрасно разбирался в тонкостях этих ремесел. Но… Здесь ситуацию удобнее всего пояснить аналогией со знаменитым мастером Левшой. Создавший его образ писатель Лесков был ярым славянофилом и стремился доказать этой историей превосходство русского человека над англичанами. Но Лесков ко всему прочему оказался талантлив, а потому против воли вдруг сказал правду, выдав шедевр. Вдумайтесь, читатель — подковав блоху, «нашенский» умелец действительно успешно проделал сложнейшую работу, но в тоже время умудрился и все испортить. Не рассчитанная на вес подковок, блоха перестала прыгать. И игрушка потеряла свою главную прелесть, став мертвой железякой. Такова уж видимо российская доля — существовать по черномырдинской формуле — хотеть как лучше, но в итоге всех неимоверных по тяжести трудов получать как всегда… Впрочем, Петру почти удалось сломать эту традицию. Но в случае с флотом он также потерпел фиаско.

ЭПИЗОД 6. Обзор верфей Балтийского флота и итогов их работы в годы Северной войны.

СОЛОМБАЛЬСКАЯ (в Архангельске — работала в 1702—1703, 1708—1715). Всего построено — 7 линкоров, 3 фрегата, 2 малых фрегата.

КАЗАНСКАЯ (1701-1721). До 1706 г. построено не менее 121 судна различных типов. Однако вывести по Вышневолоцкой системе с Волги на Ладогу удалось всего несколько штук. Остальные сгнили. Затем завод перепрофилировали. С началом создания эскадры открытого моря для Балтики предприятие стало главным поставщиком дуба — бревен, досок, а также распиленных и обтесанных по лекалам деталей.

ЛУЖСКАЯ (1701-1704, 1711) — 66 бригантин, несколько сотен стругов и паузков.

НОВГОРОДСКАЯ (1701-1703) — несколько сотен стругов и паузков.

ПСКОВСКАЯ (1701-1704) — не менее 250 стругов и паузков,

СЯСЬСКАЯ (1702-1706) — 2 фрегата, 2 брандера, 13 шмаков, 3 флейта, 5 буеров, 6 грузовых шняв, 10 кагов, 2 яхты, 2 будары, 1 галера, несколько бригантин.

ОЛОНЕЦКАЯ (1702-1721) — всего около 700 военных, транспортных и промысловых судов более чем 30 типов. Основные боевые корабли — 2 линкора, 10 фрегатов, 10 шняв, 8 галер, 2 бомбардирских корабля, 60 бригантин и скампавей.

ШЛИССЕЛЬБУРГСКАЯ (1703-1721) — несколько десятков стругов и паузков, мелкий судоремонт.

КРОНВЕРКСКАЯ (1703-1721) — 44 бригантины и скампавей, около 100 шмаков, брандеров, буеров, судоремонт.

СЕЛИЦКИЙ РЯДОК (1703-1707) — 12 шняв (6 грузовых), 18 шкутов, тартана, минимум 30 осташевок.

КОТЛИНСКАЯ (1704-1721) — несколько десятков островских лодок. В 1713 г. вошла в комплекс главного ПЕТЕРБУРГСКОГО АДМИРАЛТЕЙСТВА. Окончательно доделывала крупные суда, притащенные через мели Невы. Занималась судоремонтом.

НОВОЛАДОЖСКАЯ (1704-1721) — около 150 судов — шмаков, шкут, тялок и прочей вспомогательной мелочи. Основные боевые корабли — 2 линкора, 2 шнявы, 2 прама.

ПЕТЕРБУРГСКОЕ АДМИРАЛТЕЙСТВО (1704-1721) — 20 линкоров, 1 фрегат, 3 прама, 2 бомбардирских корабля, 2 шнявы, 2 гукора, 1 пинк, несколько яхт, 16 бригантин, десятки ботов.

НАРВСКАЯ (1706-1713) — 5 бригантин, судоремонт.

ГАЛЕРНЫЙ ДВОР (1712-1721) — более 250 различных гребных конструкций, включая опытные вроде подводной лодки плотника Ефима Никонова.

ВЫБОРГСКАЯ (1710-1721) — 3 полугалеры, 13 скампавей, судоремонт.

ИЖОРСКАЯ (1711-1721). Входила в комплекс главного ПЕТЕРБУРГСКОГО АДМИРАЛТЕЙСТВА. Построено 20 бригантин, несколько сотен ботов и отдельные узлы гребных судов.

АБОССКАЯ (1714-1721) — 12 галер, 20 шхерботов, 3 пакетбота, около 90 островских лодок, судоремонт.

ГЕЛЬСИНГФОРСКАЯ (1714-1721) — судоремонт.

РЕВЕЛЬСКОЕ АДМИРАЛТЕЙСТВО (1712-1721) — судоремонт.

ФАКТ ЧЕТВЕРТЫЙ.

Стоимость русской победы — всегда на две трети беда

ЭПИЗОД 7. Корабли 1-го формирования Балтийского флота, построенные в 1702-1707 гг.

12-пушечные (малые) фрегаты:

«Курьер» Построен на Соломбальской верфи, заложен 1.1702 — спущен на воду 6.1702. Перетащен по «Осударевой» дороге из Белого моря в Онежское озеро. После 1702 г. нигде не упоминается.

«Святого Духа» Соломбальская верфь, 1-6.1702. Перетащен по «Осударевой» дороге из Белого моря в Онежское озеро. После 1702 г. нигде не упоминается.

26-пушечный фрегат:

«Святой Илья» Соломбальская верфь, 5.1702 — лето 1703. В строю 9 лет. Пропал без вести в 1712 г.

18-пушечные (малые) фрегаты:

«Этна» Сясьская верфь, 5—9.1702. По причине «худости» в 1705 г. переоборудован в брандер.

«Везувий» Сясьская верфь, 5—9.1702. По причине «худости» в 1705 г. переоборудован в брандер.

28-пушечные фрегаты:

«Архангел Михаил» Сясьская верфь, 11.1702—1704. В строю 6 лет. Сгнил, разобран.

«Иван-город» Сяськая верфь, 11.1702—5.1705. В строю 6 лет. Сгнил, разобран.

«Штандарт» Олонецкая верфь, 3.1703-8.1703. В строю 8 лет (капитальный ремонт 1709-1711). С 1714 г. в море не выходил «по гнилости», но как любимец царя сохранялся «для памяти». Окончательно развалился в 1730-м.

«Кроншлот» Олонецкая верфь, 10.1703-8.1704. В строю 6 лет. Сгнил, разобран.

«Дерпт» Олонецкая верфь, 10.1703—8.1704. В строю

5 лет. После 1709 г. в море не выходил по причине «худости». Переоборудован в брандер.

«Шлиссельбург» Олонецкая верфь, 10.1703-7.1704. В строю 6 лет. Сгнил, разобран.

«Флигель де фам» Олонецкая верфь, 10.1703-9.1704. В строю 5 лет. После 1709 г. в море не выходил по причине «худости». Переоборудован в брандер.

«Петербург» Олонецкая верфь, 11.1703—8.1704. В строю

6 лет. Сгнил разобран.

«Нарва» Олонецкая верфь, 11.1703-8.1703. В строю 6 лет. Сгнил, разобран.

«Триумф» Олонецкая верфь, 11.1703-8.1704 В строю 5 лет. После 1709 г. в море не выходил по причине «худости». Переоборудован в брандер.

32-пушечные фрегаты:

«Олифант» Олонецкая верфь, 10.1704-6.1705. В строю 5 лет. Сгнил, разобран.

«Думкрат» Олонецкая верфь, 7.1706—6.1707. В строю 4 года. Сгнил, разобран.

18-пушечные прамы:

«Arcke des verbondes» Адмиралтейство СПб, 7—5.1706. В строю 4 года. Сгнил, разобран.

«Агкаппе» Адмиралтейство СПб, 7—6.1706. В строю 4 года. Сгнил, разобран.

16-пушечные шнявы:

«Адлер» Селицкий рядок, 1705. В строю 6 лет. Сгнила, разобрана.

«Бевер» Селицкий рядок, 1705. В строю 5 лет. Сгнила, разобрана.

«Флам» Селицкий рядок, 1705. По причине плохой постройки в 1707 г. переоборудована в брандер.

14-пушечные шнявы:

«Ямбург» Олонецкая верфь, 10.1703-7.1704. В строю 6 лет. Сгнила, разобрана.

«Дегас» Олонецкая верфь, 11.1703—7.1704. В строю 6 лет. Сгнила, разобрана.

«Сант-Яким» Олонецкая верфь, 1703-1704. В строю 6 лет. Сгнила, разобрана.

«Копорье» Олонецкая верфь, 10.1703-7.1704. В строю 6 лет. Сгнила, разобрана.

«Мункер» Олонецкая верфь, 1703—10.1704. В строю 8 лет (капитальный ремонт в 1709). В 1714-1715 гг. госпитальный корабль. Как одно из любимых судов Петра хранилась «для памяти». Развалилась в 1732 г.

«Снук» Олонецкая верфь, 11.1704-6.1705. В строю 4 года. Сгнила, разобрана.

«Луке» Олонецкая верфь, 11.1704-6.1705. В строю

4 года. Сгнила, разобрана.

«Роза» Олонецкая верфь, 11.1704—6.1705. В строю 5 лет. Сгнила, разобрана.

«Феникс» Олонецкая верфь, 11.1704-6.1705. В строю

5 лет. Сгнила, разобрана.

«Фалк» Олонецкая верфь, 11.1704—6.1705. В строю 4 года. 31.5.1709 захвачена шведами.

«Фур» Селицкий рядок, 1705. По причине плохой постройки в 1707 г. переоборудована в брандер.

«Крокодил» Селицкий рядок, 1705. По причине плохой постройки в 1707 г. переоборудована в брандер.

«Эгель» Селицкий рядок, 1705. По причине плохой постройки в 1707 г. переоборудована в брандер.

14-пушечная тартана:

безымянная Селицкий рядок, 1704-1705. В строю 7 лет. Сгнила, разобрана.

Большие галеры:

«Святой апостол Петр» Олонецкая верфь, 8.1703— 6.1704. Сгнила, разобрана до 1710 г.

«Святой Федор Стратилат» Олонецкая верфь, 10.1703-7.1704. В строю 7 лет. Сгнила, разобрана.

«Александр Македонский» Олонецкая верфь, 10.1703— 8.1704. В строю 7 лет. Сгнила, разобрана.

«Золотой Орел» Олонецкая верфь, 11.1703-6.1704. Сгнила, разобрана до 1710 г.

«Любовь» Олонецкая верфь, 10.1703-6.1705. В строю 6 лет. Сгнила, разобрана.

«Вера» Олонецкая верфь, 11.1703-6.1705. В строю 6 лет. Сгнила, разобрана.

«Надежда» Олонецкая верфь, 12.1703-6.1705. В строю 6 лет. Сгнила, разобрана.

«Святая Наталия» Олонецкая верфь, 1707. Сгнила, разобрана после 1714 г.

Бомбардирские галиоты:

«Бир-драгер» Олонецкая верфь, 1703-1705. В строю 5 лет. Сгнил, разобран.

«Вейн-драгер» Олонецкая верфь, 1703-1705. В строю 5 лет. Сгнил, разобран.

* * *

ЭПИЗОД 8. Корабли 2-го формирования Балтийского флота, построенные в 1708-1713 гг.

Линкоры:

«Рига» (50 пушек) Новоладожская верфь, 8.1708-8.1710. В строю 8 лет. После 1718 г. в море не выходил по «гнилости». Разобран в 1721-м.

«Выборг» (50) Новоладожская верфь, 8.1708—6.1710. В строю 3 года. Погиб в 1713-м.

«Пернов» (50) Олонецкая верфь, 8.1708-8.1710. В строю 8 лет. После 1718 г. в море не выходил по «гнилости». Разобран в 1721-м.

безымянный (54) Олонецкая верфь, 11.1708—7.1712. Погиб в 1712-м.

«Полтава» (54) Адмиралтейство СПб, 12.1709—6.1712. В строю 9 лет (капитальный ремонт 1718—1719). После 1723 г. в море не выходил по «гнилости». Как один из любимых кораблей царя сохранялся «сверх штата». Разобран в 1732-м.

«Святая Екатерина» (60) Адмиралтейство СПб, 6.1711— 10.1713. В строю 11 лет. После 1724 г. в море не выходил по «гнилости». Переоборудован в плавбатарею.

«Гавриил» (52) Соломбальская верфь, 1712—6.1713. В строю 5 лет. После 1718 г. в море не выходил по «гнилости». Разобран в 1721-м.

«Рафаил» (52) Соломбальская верфь, 1712-6.1713. В строю 8 лет. После 1721 г. в море не выходил по «гнилости». Затоплен в качестве волнолома в 1724-м.

«Архангел Михаил» (52) Соломбальская верфь, 1712-6.1713. В строю 5 лет. После 1718 г. в море не выходил по «гнилости». Разобран в 1722-м.

Фрегаты:

«Святой Петр» (32) Соломбальская верфь, 2.1708— 6.1710. В строю 6 лет. После 1716 г. в море не выходил по «гнилости». Разобран в 1719-м.

«Святой Павел» (32) Соломбальская верфь, 2.1708-6.1710. В строю 5 лет. Из-за «худости» продан на слом в Копенгагене в 1716 г.

Шнявы:

«Лизет» (18) Адмиралтейство СПб, 12.1706-1708. В строю 8 лет. Погибла в 1716-м.

«Диана» (18) Новоладожская верфь, 1710-1711. В строю 7 лет. После 1718 г. в море не выходила. Разобрана в 1721-м.

«Наталья» (18) Новоладожская верфь, 1710—1711. В строю 10 лет. Разобрана в 1721 г.

Бомбардирский галиот:

«Надежда» (16) Олонецкая верфь, 3.1707—6.1708. В строю 5 лет. Сгнил, разобран.

Прамы:

«Буйвол» (18) Адмиралтейство СПб, 1710, В строю 8 лет. Сгнил, разобран в 1719-м.

«Бык» (18) Адмиралтейство СПб, 1710, В строю 10 лет. Сгнил, разобран в 1721-м.

«Дикий бык» (18) Адмиралтейство СПб, 1713. В строю 6 лет. После 1719 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Думкрат» (18) Адмиралтейство СПб, 1713. Сведений о службе нет.

«Медведь» (18) Адмиралтейство СПб, 1713. В строю 6 лет. После 1719 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

* * *

ЭПИЗОД 9. Корабли 2-го формирования Балтийского флота, построенные в 1714-1721 гг.

Линкоры[148]:

«Шлиссельбург» (60) Адмиралтейство СПб, 6.1712—

9.1714. В строю 16 лет (капитальный ремонт 1725—1728). Участвовал в войне за польское наследство. После 1735 г. в море не выходил по «ветхости». Сгнил, разобран.

«Нарва» (60) Адмиралтейство СПб, 7.1712-10.1714. Погиб в 1715 г.

«Ревель» (68) Адмиралтейство СПб, 8.1712-10.1717. В строю 8 лет. После 1725 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Ингерманланд» (64) Адмиралтейство СПб, 10.1712-7.1715. В строю 9 лет. После 1724 г. в море не выходил. Как один из любимых кораблей царя сохранялся «для па-мяти». Окончательно сгнил и затонул в 1738-м.

«Москва» (64) Адмиралтейство СПб, 10.1712-6.1715. В строю 10 лет. После 1725 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Уриил» (52) Соломбальская верфь, 1713-1715. В строю 6 лет. По «худости» продан на слом в Амстердаме в 1722 г.

«Ягудиил» (52) Соломбальская верфь, 1713-6.1715. В строю 6 лет. По «худости» продан на слом в Амстердаме в 1722 г.

«Селафаил» (52) Соломбальская верфь, 6.1714—6.1715. В строю 7 лет. После 1722 г. в море «по гнилости» не выходил. Разобран в 1724-м.

«Лесное» (90) Адмиралтейство СПб, 11.1714-7.1718. Авария — 5.1719—1720. В строю 4 года. После 1724 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Святой Александр» (70) Адмиралтейство СПб, 11.1714— 10.1717. В строю 23 года (ремонт 1727—1732). Участвовал в войне за польское наследство 1734 г., в войне со Швецией 1741-1743 гг. После 1746 г. в море не выходил.

«Варахаил» (52) Соломбальская верфь, 11.1714-6.1715. В строю 6 лет. После 1721 г. в море не выходил по «гнилости». Разобран в 1724-м.

«Нептунус» (70) Адмиралтейство СПб, 8.1715—6.1718. В строю 7 лет. После 1725 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Гангут» (90) Адмиралтейство СПб, 8.1715-4.1719. В строю 6 лет. После 1724 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Фридрихштадт» (90) Адмиралтейство СПб, 1.1716-5.1720. В строю 4 года. После 1724 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Святой Андрей» (80) Адмиралтейство СПб, 4.1716—2.1721. В строю 3 года. После 1724 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Святой Петр» (80) Адмиралтейство СПб, 4.1716-10.1720. В строю 4 года. После 1724 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Норд-адлер» (80) Адмиралтейство СПб, 6.1716—5.1720. В строю 4 года. После 1724 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Фридемакёр» (80) Адмиралтейство СПб, 7.1716-5.1721. В строю 2 года. После 1723 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Исаак-виктория» (66) Адмиралтейство СПб, 7.1716— 5.1719. В строю 6 лет. После 1725 г. в море не выходил.

«Астрахань» (66) Адмиралтейство СПб, 12.1716— 10.1720. В строю 5 лет. После 1725 г. в море не выходил.

«Святая Екатерина» (70) Адмиралтейство СПб, 9.1718— 3.1721. В строю 2 года. После 1723 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Пантелеймон-виктория» (66) Адмиралтейство СПб, 3.1719—7.1721. В строю 6 лет. С 1727 по 1734 гг. в море не выходил. В 1734 г. перешел из Кронштадта в Ревель, где окончательно сгнил и разобран.

Фрегат:

«Святой Илья» (32) Адмиралтейство СПб, 8.1713— 5.1714. В строю 5 лет. После 1719 г. в море не выходил «по гнилости». Разобран в 1721-м.

Шнява:

«Принцесса» (20) Адмиралтейство СПб, 11.1711—5.1714. В строю 2 года. Погибла в 1716-м.

Бомбардирские корабли:

«Юпитер» (6) Адмиралтейство СПб, 8.1714—5.1715. В строю 18 лет (1725 г. — ремонт). Участвовал в войне за польское наследство в 1734 г. После 1734 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Дондер» (6) Адмиралтейство СПб, 7.1715-6.1716. В строю 18 лет (1725 г. — ремонт). Участвовал в войне за польское наследство в 1734 г. После 1735 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

Прам:

«Олифант» (40) Адмиралтейство СПб, 1.1717-5.1718. В строю 2 года. После 1720 г. в море не выходил. Разобран в 1724-м.

Пинк:

«Принц Александр» (24) Адмиралтейство СПб, 7.1715— 9.1716. В строю 10 лет. После 1726 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

Гукоры:

«Первый капер» (14) Адмиралтейство СПб, 4.1718-9.1719. В строю 5 лет. После 1724 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Ватер фалк» (14) Адмиралтейство СПб, 1718—11.1719. В строю 2 года. Сведений о службе после 1721 г. нет.

* * *

ЭПИЗОД 10. Импортные корабли Балтийского флота, купленные в годы Северной войны.

Линкоры:

«Святой Антоний» (50) В 1711 г. куплен не новым в ГЕРМАНИИ. В строю 5 лет. Погиб в 1716-м.

«Рандольф» (59) В 1712 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В строю 12 лет. Сгнил, разобран в 1725-м.

«Булинбрук» (50) В 1712 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В 1713-м захвачен шведами.

«Оксфорд» (50) В 1712 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В строю 4 года. Продан в 1717-м в Лондоне на слом из-за «худости»

«Виктория» (50) В 1712 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В строю 24 года. Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. После 1736 г. в море не выходил. Сгнил, разобран после 1739-го.

«Страфорд» (50) В 1712 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В строю 15 лет. В 1727-м переоборудован в брандер.

«Фортуна» (50) В 1713 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В строю 3 года. Погиб в 1716-м.

«Армонт» (50) В 1713 г. куплен не новым в АНГЛИИ.

В строю 22 года. Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. После 1735 г. в море не выходил. Сгнил, разобран в 1747-м.

«Арондель» (50) В 1713 г. куплен не новым в АНГЛИИ[149]. В строю 25 лет. Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. После 1738 г. в море не выходил. Сгнил, разобран в 1747-м.

«Перл» (50) В 1713 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В строю 21 год. Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. После 1734 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Леферм» (70) В 1713 г. куплен не новым в АНГЛИИ[150]. В строю 16 лет (капитальный ремонт — 1719-1723). Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. После 1734-го в море не выходил. Сгнил, разобран в 1737-м.

«Лондон» (54) В 1714 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В строю 5 лет. Погиб в 1719-м.

«Британия» (50) В 1714 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В строю 13 лет. После 1727 г. в море не выходил. В 1728-м переоборудован в прам.

«Портсмут» (54) Построен по заказу России в ГОЛЛАНДИИ (7.1714-11.1714). В строю 5 лет. Погиб в 1719-м.

«Девоншир» (52) Построен по заказу России в ГОЛЛАНДИИ (7.1714-11.1714). В строю 21 год (1727 г. — ремонт). Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. После 1736-го в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Мальбург» (60) Построен по заказу России в ГОЛЛАНДИИ (6.1714-11.1714). В строю 20 лет. Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. После 1734 г. в море не выходил. Сгнил, разобран в 1747-м.

«Принц Евгений» (50) Построен в ГОЛЛАНДИИ русской командой (3.1720—6.1721). В строю 12 лет. После 1733 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Ништадт» (56) Построен в ГОЛЛАНДИИ русской командой (3.1720-6.1721). Погиб в 1721-м.

Фрегаты:

«Самсон» (32) Построен по заказу России в ГОЛЛАНДИИ (11.1710-1.1711). В строю 16 лет. После 1727 г. в море не выходил. Сгнил, разобран после 1739-го.

«Святой Яков» (32) В 1711 г. куплен не новым в ГОЛЛАНДИИ. В строю 19 лет. После 1730 г. в море не выходил. Сгнил, разобран в 1732-м.

«Эсперанс» (44) В 1712 г. куплен не новым во ФРАНЦИИ[151]. В строю 22 года. Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. После 1734 г. в море не выходил. Сгнил, разобран после 1739-го.

«Святой Николай» (44) В 1712 г. куплен не новым в ГОЛЛАНДИИ. В строю 4 года. В 1716-м переоборудован в транспорт. Больше никаких сведений нет.

«Лансдоу» (32) В 1713 г. куплен не новым в АНГЛИИ[152]. В строю 12 лет. После 1724 г. в море не выходил. Сгнил, разобран.

«Ричмонд» (44) В 1714 г. куплен не новым в АНГЛИИ. В строю 3 года. После 1717 г. в море не выходил «по гнилости». Разобран в 1721-м.

«Амстердам-галей» (32) Построен по заказу России в ГОЛЛАНДИИ (1719-1720). В строю 19 лет (1738 г. — ремонт). Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. Погиб в 1740-м.

«Декронделиве» (32) Построен по заказу России в ГОЛЛАНДИИ (1719-1720). В строю 21 год (1738 г. — ремонт). Участвовал в войне за польское наследство в 1734-м. После 1742 г. в море не выходил. В 1743-м превращен в брандвахту.

«Эндрахт» (32) Построен по заказу России в ГОЛЛАНДИИ (1719-1720). В 1720-м захвачен шведами.

Гукоры:

«Ласорсер» (10) В 1716 г. куплен не новым во ФРАНЦИИ. В строю 5 лет. После 1721 г. в море не выходил. Сгнил, разобран в 1729-м.

«Новый Кроншлот» (12) В 1717 г. куплен не новым в ГОЛЛАНДИИ. В строю 2,8 лет (7.1736-5.1737 — капитальный ремонт). После 1746 г. в море не выходил. Разобран после 1755-го.

«Десон» (10) В 1720 г. куплен не новым в ГОЛЛАНДИИ. В строю 7 лет. В 1727-м погиб.

* * *

ЭПИЗОД 11.

Общий обзор потерь.

Всего в период Северной войны 1700—1721 гг. царские корабелы построили для Балтийского флота 31 линкор и 16 фрегатов. Еще 18 линкоров и 9 фрегатов царь приобрел за границей. Таким образом, получается, что Россия в борьбе против Швеции задействовала 74 крупных боевых судов. Из них после окончания войны в распоряжении Петра I осталось 33 корабля[153]. Следовательно, даже несмотря на очень пассивный образ действий царских моряков, их потери составили более половины от задействованной в течение всех лет боев массы больших парусников. По годам изменение соотношения линкоров и фрегатов отечественной постройки к импортным выглядит следующим образом:

1713 год — своих 7+10 импортных

1714 — 10+ 15

1715 — 12 + 21

1716 — 16 + 20

1717 — 15+ 16

1718 — 14+ 14

1719 — 14+ 14

1720 — 14+ 11

1721 — 20+11

1722 — 19+14

Примечания:

1. Соотношение указано на 1 января каждого года.

2. Учтены только те вымпелы, которые по своему техническому состоянию могли весной выйти в море.

Теперь взглянем на материальные итоги морского противоборства с Карлом XII, что называется, под прямым углом. В общей сложности за 1702—1721 гг. Петр I на Балтике использовал 118 боевых парусных судов[154]. Из них в боеспособном состоянии к началу кампании 1722 г. осталось 42 корабля. Иными словами, потери составили почти две трети от суммарной численности. А если отбросить заграничные приобретения и считать исключительно российские «изделия», то получится, что из 88 парусников, «слепленных» за военные годы, к первому мирному лету в строю осталось всего 24 вымпела. Или около одной четверти. Если же еще вспомнить о потерях на юге и к балтийскому ущербу прибавить азовскую убыль[155], то выявится истинная величина потерь петровского флота за годы Северной войны. А именно, что из каждых 6—7 русских относительно крупных боевых кораблей, построенных в конце XVII — начале XVIII столетий, уцелело лишь одно. Даже добавив к ним обратно те импортные единицы, что вычли несколькими строчками выше, получим соотношение — один оставшийся корабль из ресурса 4—5. Потери гребных судов точно подсчитать невозможно, поскольку исчерпывающей статистики по ним в архивах не сохранилось. Но имеющиеся отрывочные данные позволяют утверждать, что и среди этого класса «плавсредств» жертвы богам войны были ничуть не меньшими. Видимо, именно для таких случаев придумана поговорка про победы, которые иногда бывают пострашнее иных поражений. Как говорится, «мы за ценой не постоим…»

ФАКТ ПЯТЫЙ.

Годность по ценности в финансовом эквиваленте

ЭПИЗОД 12. Размеры царского жалованья морякам в годы Северной войны.

В период организации первых подразделений русского флота, когда все офицеры поголовно являлись иностранцами, деньги им выплачивались согласно индивидуальной договоренности, закрепленной контрактом. Единообразия такая система, естественно, не имела, но некоторые общие тенденции существовали. Так, месячное жалованье большинству начислялось в пределах:

капитанам — до 40 руб.

лейтенантам — до 20 руб.

унтер-лейтенантам и штурманам — до 15 руб.

констапелям и боцманам — до 10 руб.

иностранным матросам — до 6 руб. (русским — по 90 коп.)

Конечно, по европейским меркам это были не ахти какие деньги. Но Петр к тому времени уже понял — даже «морских звезд» средней европейской величины в Россию не заманить. Слишком уж захолустная арена для людей, привыкших к океанскому размаху. Поэтому вербовку он вел среди представителей «второго сорта» западного «соленого интернационала», которые могли соблазниться не только деньгами, но и «наживкой» другого рода — так сказать фактором престижности. То есть любого «потентата» принимали с повышением на несколько чинов. Например, голландец (норвежского происхождения) Кор-нелиус Крюйс из капитанов прыгнул сразу в вице-адмиралы. А еще один голландец (служивший до 1703 г. в Дании) Петер Сиверс из унтер-лейтенантов взлетел до капитана. К тому же и перспективу дальнейшей карьеры «худородному» и нищему контингенту «нептуновых людишек» царь, на первый взгляд, открывал фантастическую, какая им дома даже не снилась. Тот же Сиверс через 15 лет ходил уже в контр-адмиралах. А простой курляндский матрос — выходец из Риги — Барнт Шмит с 1698 по 1709 гг. вырос до капитан-лейтенанта[156].

Загвоздка же заключалась в том, что большинство вскоре понимало — жить в стране с совершенно иной ментальностью (и традиционной нетерпимостью к иноземцам) очень трудно. Столь же быстро выяснялось, что и деньги в России платили с большими задержками. Но во флоте, являвшемся привилегированным детищем Петра I, все-таки лучше, чем в армии. Царь обожал проводить время среди моряков и в любой таверне мог уделить внимание даже той компании европейцев, где не было ни одного офицера. Поэтому всегда оставался вариант тешить себя иллюзией возможности лично пожаловаться монарху и тем самым добиться решения своих проблем. Кстати, действительная степень некоторой элитарности всех моряков-иностранцев в петровской России хорошо видна при сравнении их жалованья с получками русских и тех западных наемников, что служили на суше (руб. в месяц)*.

Таким образом, только артиллеристы, командный состав которых также набирался преимущественно из иностранцев, не сильно уступали по величине доходов морякам. Впрочем, пушкари тоже пользовались повышенным государевым расположением. Достаточно вспомнить, что он долгое время предпочитал носить звание капитана гвардейской артиллерии и требовал, чтобы его именовали не иначе, как «господин бомбардир».

Таблица

Иностранцы (В пехоте / В артиллерии) … Русские (В пехоте)

капитан …… 18 / 25 … 8

поручик …… 12 / 15 … 6

прапорщик …… 10 / 12 … 4

рядовой …… — / — … 0,44

Подобное положение сохранялось до конца зимы 1713 г., когда появился царский указ, требовавший установить твердые оклады по флотским званиям. Это вскоре сделал генерал-адмирал Федор Апраксин. После чего ведомость по выплате заработка приняла следующий вид (руб. в год):

генерал-адмирал — 7000

вице-адмирал — 2240

контр-адмирал — 1200

капитан-командор — 600

капитан 1-го ранга — 480

капитан 2-го ранга — 420

капитан 3-го ранга — 360

капитан 4-го ранга — 300

капитан-лейтенант — 240

лейтенант — 180

штурман — 150

унтер-лейтенант — 120

констапель — 120

боцман — 120 (русский боцман — 85)

боцманмат — 85 (русский боцманмат — 60)

иностранный матрос — 60

русский матрос 1-й статьи — 18

русский матрос 2-й статьи — 12

русский матрос 3-й статьи — 6

Кроме того, все иностранцы получали в год еще одну месячную (13-ю) зарплату. Некоторое же понижение жалованья (относительно первой половины Северной войны) объяснялось просто — на западном рынке цены на услуги военных моряков после окончания войны за испанское наследство резко упали. Что и решил к своей выгоде использовать Петр. Впрочем, тем людям, которых царь ценил больше других, индивидуальные оклады, несмотря на указ, все-таки оставили. Например, вице-адмирал Крюйс имел в последние годы противоборства со шведами такие же деньги, что и в начале[157]. И был в этом не одинок. Аналогичной привилегией пользовались также любезные сердцу монарха корабельные мастера. Джозеф Най, Ричард Броун и Ричард Козец (звания капитан-командоров получившие только в 1723 г.) уже давно клали в карман по 1993 рубля в год — намного больше, чем полагалось даже контр-адмиралам. Роберт Девенпорт — произведенный в 1718 г. из корабельных подмастерий в мастера, стал зарабатывать порядка 800 рублей. Ричард Рамз, приехавший в Россию после «денежного» указа 1713 г., тоже сумел его обойти, выговорив себе 867 рублей. Аналогичным образом в 1717 г. уладили свои финансовые дела и британские адмиралы Томас Гордон и Джордж Паддон, с той лишь разницей, что им дополнительные суммы постоянно выплачивались в виде единовременных премий. Список подобных фактов длинен. Весь его перечислять очень долго. Поэтому отметим только главное, которое заключается в том, что нет в этом перечне русских фамилий. Таковой была степень «незаменимости» национальных кадров. Российским офицерам из состоятельных семейств жалованье часто вообще не выплачивалось, поскольку царь считал, что они неплохо живут (в сравнении с квалификацией) и без подобного баловства. А в отношении основной массы европейцев в последней трети Северной войны общие условия оплаты оставались без изменений указа 1713 г. И, видимо, худо-бедно выполнялись. Если, конечно, не считать большим нарушением традиционные для России задержки с выплатой уже заработанных денег.

* * *

Примечания:

1. Для сравнения (чтобы представить относительную величину зарплат) заметим, что в эпоху Петра I телка в России стоила 1,5 руб., овца — 35 коп., поросенок — 10 коп. До 10 коп. стоило ведро водки или количество хлеба, потребное матросу на месяц. Комплект всего форменного обмундирования рядового военного стоил 2 руб., а большой купеческий корабль качественной европейской постройки — примерно 15000 руб.

2. Кроме денег, выдаваемых из царской казны, морские офицеры Петра I имели еще одну услугу, также гарантированную русским монархом, которую можно расценить, как вид дополнительной оплаты. Каждому из них полагались содержащиеся за счет государства денщики (с выдачей по 50 коп. на человека в месяц):

всем выше капитана 1-го ранга — по договоренности

капитанам 1-го ранга — 4 денщика

капитанам 2-го, 3-го и 4-го ранга — 3 денщика

капитан-лейтенантам — 2 денщика

всем остальным офицерам — 1 денщик

ФАКТ ШЕСТОЙ.

Те на ком держалось «русское море», говорили не по-русски

ЭПИЗОД 13. Корабельные мастера, которые наиболее плодотворно работали в России в годы Северной войны.

Так уж сложилось, что первые моряки, с которыми в юности довелось познакомиться Петру I в Немецкой слободе, были по преимуществу голландцами. Видимо, по сей причине, русский монарх поначалу больше тянулся к «корабельщикам» из «страны тюльпанов». Поэтому и азы судостроения в России конца XVII — начала XVIII вв. преподавали специалисты, приглашенные в основном из Голландии. Но в процессе познавания всех тонкостей морских ремесел к российскому монарху пришло понимание того (очевидного уже для многих европейцев) факта, что лидерство в мировом судостроении все прочнее захватывают англичане. И в дальнейшем царь также переориентировался на самую передовую британскую школу. Соответственно и мастера для насаждения в России корабельных наук стали вербоваться на островах Туманного Альбиона. В результате в скором времени они вытеснили с петровских верфей почти всех голландцев. Таким образом и получилось, что каркас российской традиции «корабельного строения» выковывался по большей части мозгами англосаксов и на основе их опыта.

История развития класса галер и прочих, родственных им гребных судов во флотах Петра I столь же терниста, как и эволюция парусников. За годы, предшествовавшие Северной войне, а потом и в ходе ее, царь попробовал «ассимилировать» в России целое семейство крупных средиземноморских весельных плоскодонок, так называемые конструкции итальянского, венецианского и турецкого «маниру». Но в конечном итоге остановился (уже в самом финале противоборства со Швецией) на «инвенциях француженских». Все эти метания и зигзаги тенденций отчетливо прослеживаются и по судьбам отдельных личностей.

Выбе Геренс (? —1713). Голландец. На царской службе с 1697 г. Сначала работал в Воронеже. В 1703-м переведен на Олонецкую верфь, где стал ведущим специалистом предприятия. С 1706 г. курировал и Адмиралтейскую верфь в Петербурге, налаживая там производство первых относительно больших судов. Последний период своей жизни с 1708 г. провел на Соломбальской верфи в Архангельске, где строил фрегаты и линкоры ддя второго формирования балтийской эскадры.

Построил 12 крупных судов. На юге — «Воронеж» (62 пушки) и «Разженное железо» (36). На северо-западе — «Олифант» (32), «Думкрат» (32), «Штандарт» (28), «Шлиссельбург» (28) и «Петербург» (28). На севере — «Гавриил» (52), «Рафаил» (52), «Архангел Михаил» (52), «Святой Петр» (32) и «Святой Павел» (32).

Ричард Козенц (1674—1735). Англичанин. Представитель династии британских корабелов. Выпускник высшей школы судовой архитектуры. Также занимался теорией судостроения. На царской службе с 1700 г. В России сначала трудился на верфях Азовского флота. Переведен в Петербург в 1712-м. До конца Северной войны строил линкоры в столичном Адмиралтействе.

В 1700—1721 гг. построил 9 крупных кораблей. На юге — «Старый дуб» (70) и «Спящий лее» (70)[158]. На северо-западе — «Ингерманланд» (64), «Москва» (64), «Нептуну с» (70), «Гангут» (90), «Святой Петр» (80), «Дербент» (66), «Святая Наталья» (66)[159].

Джозеф Най (1668-?). Англичанин. Разрабатывал вопросы теории кораблестроения. На царской службе с 1698 г. В России сразу же стал одним из технических руководителей судостроения на юге. В 1712-м переведен в Петербург. Сначала налаживал производство гребных судов на Ижорской верфи. Затем строил линкоры в Адмиралтействе.

До конца лета 1721 г. построил 7 крупных кораблей. На юге — «Черепаха» (58), «Шпага» (60), «Сулица» (60), «Скорпион» (60), «Цвет войны» (60)[160]. На северо-западе — «Исаак-Виктория» (66) и «Астрахань» (66).

Ричард Броун (?—1740). Англичанин. Углубленно изучал теорию судостроения. На царской службе с 1705 г. Сначала упорядочивал работу на верфях Азовского флота. В 1708-м переведен на северо-запад. Там на Новоладожской верфи строил первые линкоры для Балтики. С 1710-го переведен в Петербург в главное Адмиралтейство, где занимался строительством наиболее крупных кораблей.

В Северную войну построил 7 судов. Все на северо-западе — «Рига» (50), «Выборг» (50), «Святая Екатерина» (60) — № 1, «Шлиссельбург» (60), «Святая Екатерина» (70) — №2, «Святой Александр» (70), «Фридрихштадт» (90).

Юрьян Русинов. Венецианский грек. На царской службе с 1703 г. Специализировался на постройке гребных судов. Сразу после приезда трудился на Олонецкой верфи. Затем организовывал сборку и ремонт галер на большинстве прибалтийских судостроительных предприятий.

Всего в период борьбы с Карлом XII построил более 100 единиц разных типов гребных судов[161].

Клавдио Ниулон. Француз. Получил известность как галерный мастер, работая в Марселе. На царской службе с 1719 г. Хотя лично в России построил не очень много кораблей, но сыграл большую роль в развитии армейского флота Петра I. Под его руководством справились с решением ранее «неподъемной» задачи создания оптимального типа крупных гребных судов для Балтики[162].

Не рискуя ошибиться, можно смело написать, что если бы Петру не удалось заманить в Россию вышеперечисленных специалистов-кораблестроителей, то у него вообще бы не имелось ни единого шанса перенести в свою «вотчину» столь чужеродное ей образование, как флот. Но эти мастера составляли, разумеется, лишь наиболее заметную верхнюю часть основания новостройки. А базировалась она на большом количестве менее известных специалистов, также приглашенных царем на Западе. В основном они налаживали на многочисленных мелких верфях сборку небольших парусных и гребных судов или их ремонт[163]. А также занимались заготовкой древесины[164]. Рассказ о них всех — это тема для отдельной книги. Поэтому назовем только тех, кто внес свой вклад в пополнение русской парусной эскадры на Балтике в виде крупных вымпелов.

Петер Геренс. Голландец. Сын Выбе Геренса. После смерти отца возглавил постройку линкоров для Балтийского моря на Соломбальской верфи в Архангельске. Затем в 1716 г. был командирован в Копенгаген для руководства сборкой гребных судов для русской экспедиционной армии. В последние годы Северной войны занимался судоремонтом в Прибалтике.

До сентября 1721 г. построил 4 крупных корабля. Все на севере — «Уриил» (52), «Варахаил» (52), «Селафаил» (52), «Ягудиил» (52).

Ричард Рамз (1665-1740). Англичанин. На царской службе с 1715 г. (по приглашению Ричарда Броуна, которому приходился шурином). Сразу же получил направление в петербургское Адмиралтейство, где занялся постройкой линкоров.

В период Северной войны построил 2 больших корабля — «Норд-Адлер» (80), «Святой Андрей» (80).

Роберт Девенпорт (?-1735). Англичанин. На царской службе с 1706 г. Завербован в звании корабельного подмастерья. Работал на верфях Азовского флота. В 1712 г. переведен в Петербург. Экзамен на корабельного мастера сдал в 1718 г. Затем командирован в Голландию, где на верфях Амстердама и Роттердама руководил постройкой кораблей для русского Балтийского флота.

До окончания Северной войны построил 2 линкора — «Принц Евгений» (50), «Ништадт» (56).

Объективность требует для сравнения, так сказать, суммарных вкладов написать несколько слов и об отечественных судостроителях. Понятно, что сначала таковых не имелось вовсе. Впрочем, не слишком много их развелось и к концу Северной войны. И это при условии, что Петр любого из подданных, если тот проявлял интерес и способности к подобным занятиям, всемерно поощрял. По сей причине получилось, что наиболее видным российским корабельным мастером в конце концов стал сам царь.

Петр I (1672-1725). Первые корабли спроектировал и построил для Азовского флота после возвращения из европейского «образовательного» путешествия 1697—1698 гг. Затем всю жизнь старательно совершенствовался в этом ремесле и, судя по всему, стал достаточно неплохим специалистом.

До 1721 г. построил 5 линкоров. На юге — «Гото Предестинация» (58), «Старый орел» (82), «Ластка» (50). На северо-западе — «Полтава» (54), «Лесное» (90).

А из простых смертных русских по происхождению судостроителей Петра I можно выделить всего трех человек.

Федосей Скляев (1672-1728). Вместе с царем в 1697-1698 гг. ездил учиться в Голландию и Англию. Затем уже один продолжил образование в Венеции. По возвращении в Россию практиковался в Воронеже. После начала войны со шведами переведен на северо-запад. Работал в Архангельске и почти на всех верфях Прибалтики. Звание корабельного мастера получил в 1707 г. В дальнейшем в основном трудился «в паре» с монархом. В периоды отлучек Петра оставался следить за постройкой «царских» судов.

По разработанным вместе с царем проектам построил 4 крупных корабля. Все на северо-западе — «Нарва» (60) — № 1, «Ревель» (68), «Фридемакер» (80), «Святой Илья» (32).

Гавриил Меншиков (1672-1742). Ездил в конце XVII в. вместе с Петром «за наукой» в Европу. Прошел курс обучения на Ост-Индской верфи в Амстердаме. Вернувшись, работал в Воронеже. В 1703 г. вновь отправлен на практику в Голландию. Приехав обратно в Россию, в звании корабельного ученика трудился на предприятиях Прибалтики. Звание корабельного подмастерья получил в 1710 г. Экзамен на корабельного мастера сдал в 1721-м.

До конца Северной войны на северо-западе построил 1 крупное судно — линкор «Нарва» (66) — № 2. Кроме того, после смерти мастера Ричарда Вента достроил на Олонецкой верфи заложенный англичанином линейный корабль «Пернов» (50).

Больше ни один россиянин (даже из числа учеников наиболее выдающихся «варягов») ни линкоров, ни фрегатов в период 1700—1721 гг. не строил. А из галерных мастеров наиболее способным зарекомендовал себя Мокей Чекасов (1680-1731). «Ученье» его началось в 1706 г. под руководством греков Русинова и Муца на отечественных верфях в Прибалтике. Там молодого человека заметил Петр и отправил для получения настоящего образования в Европу — сначала в Германию, потом в Данию. Вернувшись, Черкасов с 1713 г. работал на Галерном дворе подмастерьем у Русинова. А с 1719-го, когда в Россию приехал француз Нилоун, то до самого конца Северной войны перенимал у него наиболее современные веяния «созидания» гребных судов.

* * *

ЭПИЗОД 14. Соотношение русских и иностранных командиров кораблей в русском флоте в годы Северной войны.

Петр I впервые вывел в море эскадру боевых кораблей под российскими флагами (10 парусников и 2 галеры) летом 1699 г. И хотя командующим этим соединением он формально назначил ближнего боярина Федора Головина, награжденного ради такого случая званием генерал-адмирал, на деле этот человек чувствовал себя посреди волн весьма неуютно и являлся чем-то вроде витринного манекена. Руководил, конечно же, всем сам царь, официально, правда, считавшийся всего лишь командиром 36-пушечного фрегата «Отворенные врата». Остальными вымпелами, которые сначала устроили учения неподалеку от устья Дона, а затем совершили так называемый Керченский поход через все Азовское море, в те дни командовали, естественно, иностранцы. В многочисленных книгах о прошлом российского флота, стоящих ныне на полках общедоступных библиотек, практически все они преданы забвению. Поэтому будет справедливо, если фамилии хотя бы части этих людей все-таки вернутся в историю. Назовем тех, кто вел боевые единицы рангом не ниже линкоров и фрегатов:

«Крепость» — Памбург

«Скорпион» — Рейс

«Безбоязнь» — Бекман

«Апостол Петр» — Фогт

«Благое начало» — Крюйс

«Цвет войны» — Рез

«Соединение» — Мейер

«Меркурий» — Валронт

«Сила» — Рокуски

В основном всех их наняли в Голландии в период недавнего путешествия Петра в Европу. Но подлинную национальность каждого сейчас уже установить вряд ли возможно. Впрочем, царь родом-племенем своих моряков интересовался далеко не в первую очередь. И ввязавшись спустя год в войну с Карлом XII, он без каких-либо национальных различий большую половину любезных его сердцу «мариманов» с берегов Азовского моря отправил на северо-запад — поближе к Прибалтике, где весной 1702 г. началась постройка первых кораблей Балтийского флота.

Там судьбы тех, кто ходил в 1699 г. к Керчи, сложились по разному. Памбург уже осенью 1702 г. во время броска по «Осударевой дороге» с Беломорья к Нотеборгу, был убит на дуэли (последовавшей из-за пустячной ссоры) другим европейцем.

Иоан ван Рез стал одним из трех петровских адмиралов того времени и активно участвовал во всех делах, но вскоре заболел и в конце 1705 г. умер в Петербурге.

Ну а Корнелиус Крюйс, Авраам Рейс и Джон Валронт превратились в достаточно известных персонажей Северной войны. Их имена часто встречаются на страницах документов вплоть до 1713 г., когда Валронт уволился с русской службы в звании капитана 1-го ранга. А приговоренный к смерти, но помилованный капитан-командор Рейс поехал в ссылку — в Тобольск. Не избежал опалы и вице-адмирал Крюйс. Правда, его Петр потом вернул обратно в столицу. Однако в прежнем положении главного флотоводца уже не восстановил.

Таким образом, никаких лавров царский флот не принес никому из «могикан» первого набора. И жребий этих людей не исключение, а правило. Не говоря уж об адмиральской славе их блистательных современников — таких гигантов, как голландец Рюйтер, француз Турвиль или британец Рук, которые во главе грозных эскадр вершили мировую историю, никто из искавших военного счастья под парусами Петра не снискал там даже небольшой флотоводческой известности. В нищей и традиционно сухопутной стране, где к тому же народ не уважает власть, если она не самодурна и не тиранична, привыкшему к относительной свободе европейскому моряку практически невозможно вытащить «выигрышный билет». Тем не менее «варяги», гонимые кто нуждой, а кто склонностью к авантюризму, продолжали приезжать в Россию, поддерживая на плаву своим, пусть и не всегда блестящим профессионализмом столь искусственное создание, как российский флот.

Автор данных строк, начав работать над этим материалом, хотел сначала составить списки командиров кораблей парусной Балтийской эскадры Петра I на каждый год Северной войны. Но, собрав уже всю необходимую информацию, решил отказаться от подобной затеи. По той простой причине, что читать однообразное перечисление практически одних иностранных фамилий вряд ли кто-то захочет. Немногим историкам, специализирующимся на начале XVIII в., эти имена и без того известны. А широкой публике списки покажутся слишком скучными. Поэтому лучше всего остановиться на компромиссе — варианте с несколькими, так сказать «опорными вешками» — перечнями, демонстрирующими ситуацию только по нескольким — наиболее важным годам. Чтобы уловить тенденции изменения в соотношении русских и иностранных командиров, этого будет вполне достаточно.

Прекрасной иллюстрацией для первой точки отсчета является 1705 год, когда шведский флот впервые за всю Северную войну в относительно серьезном составе решил заинтересоваться русской береговой обороной у острова Котлин. К тому моменту царь уже успел построить на Балтике много боевых кораблей, хотя и не очень больших, но все равно требующих для управления специальных знаний и немалого опыта, как в плане навигации, так и в смысле стратегии или тактики военно-морского искусства. Поэтому неудивительно, что перед первым боем российская сторона собрала военный совет. Поразительно другое — уникальный национальный состав совета. Ему трудно найти аналог в мировой истории. Дело в том, что среди мужчин, рассевшихся за устеленным картами столом, напрочь отсутствовали русские. То есть коренные представители той самой страны, которая, собственно, и воевала со шведами.

Возглавляли это мероприятие голландцы — вице-адмирал Корнелиус Крюйс и контр-адмирал Иоан ван Рез. Рядом сидели их соплеменники — Авраам Рейс, Иоан де Гаас, Иоан де Ланг, Иоан Янсен Бак, Иосиф Гвелкем, Иост Рост, Корнелиус Клинкерт, Иоан Аббо Крейс. Общий язык с ними без особых проблем находили венецианцы Александр Молино, Лука Лиц, Лука Дамиани, Жио-Мария Лоретти, норвежцы Петер Христиан Бредаль, Аренд Грунд, немцы Петер Фок, Барнт Шмит, англичанин Эндрю Симпсон, француз Жан Гале, датчане Петер Сиверс, Корнелиус Слейс.

Так как ранее автор обещал не утомлять читателей длинными списками, то на этом, пожалуй, перечень пока и завершим. Впрочем, еще заметим, что упомянутые моряки, откровенно не претендовавшие на звания великих флотоводцев, тем не менее все же сумели отстоять порученную их заботам приморскую крепость и базу флота от всех посягательств врага с суши и с воды. Оставив, таким образом, в российской военно-морской истории, между прочим, единственный пример успешной обороны подобного рода. Поскольку потомки их русских учеников в будущем ни разу не смогли повторить это достижение (Севастополь, Порт-Артур и т.д.). Лишь обзавелись при аналогичных попытках труднообъяснимой привычкой топить собственными руками свои же корабли (а потом еще и гордиться сей глупостью). Ну а теперь обещанные «вешки».

КАМПАНИЯ 1705 г.

фрегаты:

«Штандарт» — Иоан де Ланг (Голландия)

«Шлиссельбург» — Выбе Гания (Голландия)

«Кроншлот» — Иоан де Гаас (Голландия)

«Петербург» — Иосиф Гвелкем (Голландия)

«Триумф» — Иоан ван Рез (Голландия)

«Дерпт» — Иоан Бак (Голландия)

«Нарва» — Авраам Рейс (Голландия)

«Флигель де Фам» — Корнелиус Крюйс (Голландия)

«Архангел Михаил» — Петер Фок (Германия)

«Иван-город» — Петер Лобек (Голландия)

«Олифант» — Корнениус Слейс

крупные галеры:

«Вера» — Иоан Боцис (Венеция)

«Надежда» — Иоан ван Ден (Голландия)

«Любовь» — Николо Варо (Венеция)

«Александр Македонский» — Жио-Мария Лоретта (Венеция)

«Федор Стратилат» — Лука Лиц (Венеция)

«Святой Петр» — Александр Молино (Венеция)

«Золотой орел» — Лука Дамиани (Венеция)

шнявы:

«Мункер» — Хенрик Гельма (Голландия)

«Сант-Яким» — Эндрю Симпсон (Англия)

«Копорье» — Корнелиус Клинкерт (Голландия)

«Ямбург» — Иост Рост (Голландия)

«Дегас» — Аббо Крейс (Голландия)

«Снук» — Жан Гале (Франция)

«Лукс» — Юрьян Сал (Голландия)

«Роза» — Николас де Фас (Голландия)

«Феникс» — Якоб Кок (Голландия)

«Фалк» — Петер Сиверс (Дания)

бомбардирские корабли:

«Бир-драгер» — Лавренс Корнелисен (Голландия)

«Вейн-драгер» — Петер Бредаль (Норвегия)

брандеры:

«Везувий» — Барнт Шмит (Германия)

«Этна» — Аренд Грунд (Норвегия)

На этом можно, наверное, остановиться, так как дальше остаются совсем уж мелкие, а также вспомогательные грузовые суда (тоже весьма небольшие). Теми из них, что находились непосредственно на театре боевых действий, также командовали исключительно иностранцы. А вот среди тех, кто водил корабли по тыловым акваториям — Ладожскому озеру и прилегающим к нему рекам, можно было изредка встретить фамилии русских «шхиттеров». Так, в рапортах полковника Яковлева адмиралу Крюйсу сообщается о «господине Голицыне», командовавшем флейтом. О буерах «господ Потемкина и Оболенского». А также о шмаке, «на котором господин Волконский»[165].

В качестве следующего варианта наиболее интересной «остановки» представляется война с Турцией. Азовский флот к тому времени уже практически потерял почти все — даже то немногое, что имелось на недавнем рубеже смены столетий. Но царь надеялся оживить до минимально рабочего состояния хотя бы небольшую часть старых «долгостроев» (из числа еще не выведенных в море). И потому направил на юг многих своих лучших моряков. Любопытно посмотреть, кто они были.

КАМПАНИЯ 1711 г.

линейные корабли:

«Гото Предестинация» — Нанинга (Голландия)

«Ластка» — Бекман (Голландия)

«Дельфин» — Хенрик Вессель (Норвегия)

«Вингельгак» — Петер Беземакер (Голландия)

«Скорпион» — Вейбрант Шельтинга (Голландия)

«Черепаха» — Вилим ван Гент (Голландия)

фрегаты:

«Цвет войны» — Бенжамент Эдвардс (Англия)

«Соединение» — Эндрю Симпсон (Англия)

«Меркурий» — Шхон (Голландия)

шнявы:

«Таймалар» — Витус Беринг (Дания)

«Дегас» — Иоан Блорий (Голландия)

«Фалк» — Иоан Рам (Голландия)

«Лизет» — Петер Бредаль (Норвегия)

Небольшим отрядом различных весельных судов, которые удалось довести до «плавучего» состояния к моменту начала Прутского похода, командовал все тот же норвежец Петер Бредаль. Объединенными силами парусной и гребной флотилий на Азовском море руководил адмирал Крюйс. Правда, все перечисленные выше корабли в строй ввести не удалось. Но в данном случае важно, кому царь поручил готовить их к кампании.

Еще одной «вешкой» выберем тот год, в котором русская достаточно многочисленная эскадра «открытого моря» впервые по этому самому морю отправилась в относительно дальний поход к берегам союзной Дании с целью совместного участия в боевых действиях. Говоря проще, рассмотрим ситуацию, когда Петр I при его трепетном отношении к своим кораблям ни в коем случае не доверил бы их случайным людям.

КАМПАНИЯ 1716 г.

линейные корабли:

«Ингерманланд» — Мартин Гослер (Германия)

«Мальбург» — Людвиг Тофт (Голландия)

«Екатерина» — Джеймс Лоренс (Англия)

«Полтава» — Вилим ван Гент (Голландия)

«Портсмут» — Клас Экгов (Дания)

«Девоншир» — Наум Сенявин (Россия)

«Святой Михаил» — Томас Ру (Англия)

«Гавриил» — Исаак Брандт (Дания)

«Рафаил» — Христофор Гаук (Дания)

«Уриил» — Иван Сенявин (Россия)

«Селафаил» — Петер Бредаль (Норвегия)

«Варахаил» — Петер Бене (Голландия)

«Ягудиил» — Корнелиус Вандергон (Голландия)

«Фортуна» — Хенрик Вессель (Норвегия)

«Перл» — Витус Беринг (Дания)

«Арондель» — Вильям Бекер (Англия)

фрегаты:

«Лансдоу» — Петер Небель (Дания)

«Самсон» — Джон Ден (Англия)

«Святой Илья» — Питер Нельсен (Англия)

шнявы:

«Принцесса» — Ипат Муханов (Россия)

«Наталья» — Юрген Шхелинг (Дания)

«Лизет» — Дмитрий Башилов (Россиия)

«Диана» — Ерасимус Гарбо (Дания)

Флагманами эскадры официально числились сам царь, как командующий, а также два его заместителя — капитан-командоры голландец Вейбрант Шельтинга и датчанин Петер Сиверс.

Таким образом, из 23-х петровских экспедиционных вымпелов русские моряки командовали только 4-мя. А если еще учесть, что половина из этой четверки представляла собой всего лишь маленькие шнявы и что теми крупными судами, которые не взяли в дальнее плавание (оставив в Ревеле и у Кроншлота) тоже командовали иностранцы, то прогресс по сравнению хотя бы с 1705 г. представляется, мягко говоря, весьма скромным. То есть еще одно десятилетие в смысле выковывания национальных командных кадров прошло практически безрезультатно. Впрочем, для полноты картины необходимо заглянуть и в самый конец Северной войны.

Последнюю «засечку» сделаем в 1719 г., поскольку именно тем летом парусный флот Петра 1 провел завершающую из своих очень редких боевых операций, выйдя в открытую часть Балтийского моря — в район Лемланда — почти в полном составе и на достаточно продолжительное время.

КАМПАНИЯ 1719 г.

Линейные корабли:

«Екатерина» — Петер Бредаль (Норвегия)

«Арондель» — Ипат Муханов (Россия)

«Уриил» — Вилим Торнгоут (Голландия)

«Гангут» — Матиас Фалкенберг (Германия)

«Мальбург» — Роберт Литл (Англия)

«Ягудиил» — Джон Деляп (Англия)

«Девоншир» — Джон Ден (Англия)

«Рафаил» — Якоб Шапизо (Германия)

«Перл» — Франц Вильбоа (Франция)

«Нептунус» — Данила Мясной (Россия)

«Ингерманланд» — Мартин Гослер (Германия)

«Святой Александр» — Исаак Брандт (Дания)

«Варахаил» — Иоган Стихман (Германия)

«Рандольф» — Петер Бене (Голландия)

«Селафаил» — Витус Беринг (Дания)

«Портсмут» — Эдмонд Уркварт (Англия)

«Британия» — Рене Лани (Франция)

«Москва» — Вильям Гей (Англия)

«Шлиссельбург» — Хенрик Вессель (Норвегия)

«Лондон» — (?)

«Ревель» — Иван Сенявин (Россия)

Флагманами эскадры являлись опять же сам царь и получивший звание контр-адмирала датчанин Петер Сиверс. Умершего (в 1718 г.) Шельтинга заменил еще один контр-адмирал англичанин Томас Гордон. На сей раз компанию им составляли три капитан-командора — англичанин Томас Сандерс, уроженец Брабанта Иоан ван Гофт и русский Наум Сенявин.

Другими линейными кораблями и фрегатами, не принимавшими участия в этой операции, но тоже в разное время выходившими в 1719 г. в море с военными целями, командовали:

«Армонт» — Бон (?)

«Святой Илья» — Иоан ван Фианен (Голландия)

«Самсон» — Джон Ден (Англия)

«Эсперанс» — Самуэль Армитаж (Англия)

«Лансдоу» — Петер Трезель (Голландия).

Затем — в 1720—1721 гг. до самого заключения Ништадтского мирного договора — по всему театру боевых действий хозяйничали англичане. И потому парусная эскадра Петра I тихо сидела в тесноте своих баз и в открытую часть Балтики не выходила. В лучшем случае некоторые суда иногда рисковали быстро прошмыгнуть из одного укрепленного порта Финского залива до другого. Но это морской войной при всем желании назвать нельзя. В связи с чем смотреть дальше, кто командовал кораблями, бессмысленно. Следовательно, можно смело утверждать, что ярко выраженных тенденций, которые бросаются в глаза, как говорится, «навскидку», всего две. Первая — это постепенная замена на капитанских мостиках большой группы голландцев на англичан и датчан. А вторая и наиболее заметная — упорное «нежелание» русских продвигаться вверх по ступеням флотской иерархии. И это несмотря на «зеленый свет», который царь с радостной готовностью спешил открыть тем своим подданным, которые искренне стремились постигнуть военно-морское ремесло[166]. Однако за четверть века титанических усилий в этой области русскому монарху к концу Северной войны не удалось выдвинуть офицеров-соотечественников даже на пятую часть высших и средних руководящих должностей.

Говоря проще — он не мог послать (хотя бы на второстепенное задание) навстречу врагу и небольшого отряда кораблей, на которых экипажи от юнги до командира были бы укомплектованы исключительно моряками российского происхождения. То есть флот как был, так и остался совершенно непонятен и не нужен подавляющему большинству людей, родившихся в лесах и степях Московии. Море, в лучшем случае, оставляло их равнодушными, а чаще всего вызывало страх.

В данной связи естественно возникает вопрос: а можно ли вообще было успешно справиться с подобной задачей? Если обратиться за ответом к мировой истории, то она свидетельствует, что аналогичные свершения, хотя и очень редко, но иногда все же удавались. Рим, например, до столкновения с Карфагеном не имел военно-морских сил. Однако когда в этом возникла острейшая потребность, сумел научиться за короткий срок и строить боевые суда, и применять их. А затем даже сломил могущество некогда наиболее грозной морской державы Античности.

Великолепные примеры подобного рода дает нам и последняя четверть XIX в., когда родилось сразу два великих флота. Германский, в скором времени бросивший вызов всему миру, и японский, прошедший (примерно за то же время, какое Петр I насаждал мореплавание в своей стране) впечатляющий путь от луков и копий со щитами до хорошо памятных России броненосцев Цусимы.

С другой стороны, жизнь и римлян, и немцев, и японцев никогда не была столь далека от «большой воды» и всего того, что с ней связано, как у восточных славян. Поэтому причинно-следственные связи упираются не только в ментальность упомянутых народов, но и в рутинную повседневность. Быт же, пересекающийся с морем, означает в первую очередь промысел водной флоры и фауны и торговлю. По сути, и военный флот возникает прежде всего как их защитник. Петровским же кораблям в этом смысле защищать было нечего, поскольку привить подданным интерес к мирным «нептуновым» занятиям он тоже, по большому счету, не сумел.

Поэтому вплоть до наших дней судьба почти всех российских войн продолжала зависеть исключительно от действий ее сухопутной армии. Только трижды за минувшее со времен Петра I время возникали ситуации, когда исход противоборства ее величество История вручала в руки отечественных адмиралов. Это англо-русская война 1807—1809 гг., Крымская 1853—1856 гг. и русско-японская 1904—1905 гг. Но все они, как известно, оказались проигранными, что называется, «с треском» и «без вариантов». Впрочем, детальное обсуждение подобных вопросов лежит уже вне рамок той темы, которой ограничена эта работа.

БИБЛИОГРАФИЯ

РАБОТЫ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ АВТОРОВ, ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ ПРИ НАПИСАНИИ КНИГИ

1. Автократов В. Н. Военный приказ (К истории комплектования и формирования войск в России в начале XVIII в.) // Полтава. К 250-летию полтавского сражения. М.: Издательство академии наук СССР, 1959.

2. Анисимов Е. В. Время петровских реформ. Лениздат, 1989.

3. Бантыш-Каменский Д. Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. Ч. 1. СПб.: Типография Третьего Департамента Министерства Государственных Имуществ, 1840.

4. Бескровный Л. Г. Производство вооружения и боеприпасов на русских заводах в первой половине XVIII в. // Исторические записки. Т. 36. М.: Изд-во академии наук СССР, 1951.

5. Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М.: Воениздат, 1958.

6. Беспалов А. В., Хеглунд Л. Под скрещенными стрелами // Рейтар № 4 (2004/№1).

7. Беспалов А. В. Северная война. Т. 1-2. М.: Рейтар, 1998— 2000.

8. Беспятых Ю. Н. Иностранные источники по истории России первой четверти XVIII в. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1998.

9. Беспятых Ю. Н. Третье «пришествие» Петра на Белое море // Архангельск в XVIII в. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1997.

10. Бестужев Н. А. Опыт истории российского флота. Л.: Гос. союзное изд-во судостроительной промышленности, 1961.

11. Богатырев И. В. Верфь на Волхове // Нева. 1980. № 2.

12. Богатырев И. В. Волжские верфи Петра I // Судостроение. 1990. № 1.

13. Богатырев И. В. Первая верфь в Петербурге // Судостроение. 1981. № 4.

14. Богатырев И. В. Судостроение и судоремонт петровской эпохи // Судостроение. 1991. № 9.

15. Богатырев И. В. Судостроение на берегах Луги, Наровы, Ижоры // Судостроение. 1984. № 5.

16. Богатырев И. В. Судостроительная база Азовского флота в 1700-1724 гг. // Судостроение. 1987. № 8.

17. Богданов М. А. Адмиралтейский дом Санкт-Петербурга // Гангут выпуск 8. СПб.: ЛЕНКО, Гангут, 1995.

18. Большая советская энциклопедия. Т. 17. М.: Советская энциклопедия, 1974.

19. Бородулин А. Л., Каштанов Ю. Е. Армия Петра I. M.: Техника молодежи, 1994.

20. Брикнер А. Г. История Петра Великого. СПб.: Типография Суворина, 1882.

21. Буганов В. И. Петр Великий и его время. М.: Наука, 1989.

22. Быховский И. А. Петровские корабелы. Л.: Судостроение, 1982.

23. Васильев А. А. О составе русской и шведской армии в Полтавском сражении // Военно-исторический журнал. 1989. №7.

24. Васильев А. А. Пехота шведской армии Карла XII под Полтавой // Орел, 1992. № 1.

25. Вернадский Г. В. Начертание русской истории (учебное пособие для студентов-историков). СПб.: Лань, 2000.

26. Веселаго Ф. Ф. Список русских военных судов с 1668 по 1860 гг. СПб.: типография Морского министерства, 1872.

27. Витберг Ф. А. Мнения иностранцев-современников о Великой Северной войне // Русская старина. 1893. Август.

28. Военная история России (подготовлена Российской академией естественных наук в рамках федеральной программы книгоиздания России). Жуковский-Москва: Кучково поле, 2001.

29. Военная энциклопедия. Т. 1-18 (статьи о событиях и участниках войн начала XVIII в.). СПб.: Товарищество И.Д. Сытина, 1911-1915.

30. Военная энциклопедия. Т. 5. М.: Воениздат, 2001.

31. Военный Энциклопедический словарь (подготовлен Институтом военной истории Министерства обороны Российской Федерации). М.': Большая Российская Энциклопедия, 2002.

32. Гербильский Г. Ю. Русско-польский союз и жолковский стратегический план // Полтава. К 250-летию полтавского сражения. М.: Изд-во академии наук СССР, 1959.

33. Голубева Т. С, Геллерштейн Л. С. Рассказы по истории СССР (учебная книга для 4 класса). М.: Просвещение, 1967.

34. Голубева Т. С, Геллерштейн Л. С. Рассказы по истории СССР для 4 класса (учебник для 4 класса). 14-е изд., с изменениями. М.: Просвещение, 1986.

35. Данилов А. А. История России IX-XIX вв. (справочник — учебное пособие). М.: Гуманитарный издательский центр ВЛА-ДОС, 1998.

36. Данилов А. М. Линейные корабли и фрегаты русского парусного флота. Минск: Алмафея, 1996.

37. Дедиченко В. Л. Украинское казацкое войско в конце XVII — начале XVIII вв. // Полтава. К 250-летию полтавского сражения. М.: Изд-во академии наук СССР, 1959.

38. Доценко В. Д. Морской альманах. СПб.: Дева, 1992.

39. Доценко В. Д. Битвы российского флота. СПб.: Петро-Риф, 1998.

40. Дубравин Л. И. Взятие русскими войсками и флотом Выборга в 1710 г. // Русское военно-морское искусство. М.: Военмориздат, 1951.

41. Елагин С. История русского флота. Период Азовский. СПб.: Морское министерство, 1864.

42. Желябужский И. Л. Дневные записи 1682-1709 гг. // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997.

43. Заозерский А. И. Фельдмаршал Шереметев. М.: Наука, 1989.

44. Захаров В. Н. Западноевропейские купцы в России. Эпоха Петра I. M.: Российская политическая энциклопедия, 1996.

45. Зверев Б. И. Страницы русской морской летописи (книга для учащихся средних и старших классов). М.: Учпедгиз, 1960.

46. Ионов П. П., Симаков В. И. Ратная слава Отечества. Т. 2. Войны эпохи Петра Великого и Екатерины II (учебное пособие для старших классов). М.: РАУ-Университет, 2000.

47. История войн. Т. II. Ростов-на-Дону: Феникс, М.: Зевс, 1997.

48. История военного искусства. Т. 4. СПб.: Полигон, 1994.

49. История отечественного судостроения. Т. I. СПб.: Судостроение, 1994.

50. История России 1682-1861 / под ред. В. В. Шелохаева. Экспериментальное учебное пособие для средних школ. М.: TEPPA-TERRA, 1996.

51. История русской армии от зарождения Руси до войны 1812 г. СПб.: Полигон, 2003.

52. История Северной войны 1700-1721 гг. М.: Наука, 1987.

53. История СССР / под ред. А. М. Панкратовой (учебник для 9 класса). М.: Учпедгиз, 1962.

54. История СССР / под ред. академика Б. А. Рыбакова (учебник для 7 класса средней школы). М.: Просвещение, 1985.

55. История СССР в художественно-исторических образах (хрестоматия для учителей) / Сост. А. В. Шестаков. М.: Просвещение, 1985.

56. Кан Л. С. Шведские историки о Полтавской битве // История СССР. 1959. № 4.

57. Каргалов В. В. Полководцы XVII века. М.: Патриот, 1990.

58. Керсновский А. А. История русской армии. Т. 1. М.: Голос, 1992.

59. Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 4 (в собрании сочинений Т. IV). М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1958.

60. Колосов К. Е. Артиллерия в Полтавском сражении // Полтава. К 250-летию полтавского сражения. М.: Изд-тво академии наук СССР, 1959.

61. Краснов В. Г., Дайнес В. О. Русский военно-исторический словарь. М: ОЛМА-ПРЕЕС, 2001.

62. Кротов П. А. Гангутская баталия 1714 г. СПб.: Лики России, 1996.

63. Кротов П. А. Верфи Петра I у Нерлинской и Дубенской пристаней // Судостроение. 1988. № 1.

64. Кротов П. А. Осударева дорога в 1702 г. // Русский Север и Западная Европа. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1999.

65. Кротов П. А. Петровская верфь в Селицком рядке на Волхове // Судостроение. 1991. № 3.,

66. Кротов П. А. Соломбальская верфь в начале XVIII столетия // Архангельск в XVIII в. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1997.

67. Кротов П. А. Французский кораблестроитель Пангало на службе у царя Петра I // Морская история. Выпуск I, СПб.: ООО БАХКРА, 1999.

68. Леер Г. А. Петр Великий как полководец // Военный сборник, 1865. № 3.

69. Лейбенгруб П. С. Методическое пособие по истории СССР. VII класс (пособие для учителей). М.: Просвещение, 1978.

70. Мавродин В. В. Петр Первый. Л.: Молодая гвардия, 1948.

71. Марченко М. К Головчино. 3 июля 1708 г. // Военный сборник, 1901. №12.

72. Марченко М. К. Возврат Ингерманландии двести лет назад // Военный сборник, 1903.,№ 5.

73. Материалы для истории русского флота. Извлечения из журналов Петра Великого, Екатерины и князя Меншикова и морские журналы Н. А. Синявина и графа Апраксина. СПб.: Морское министерство, 1866.

74. Мельников Р. М. Развитие основных типов неметаллических судов // Судостроение. 1991. №№ 5, 10, 12.

75. Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. М.: Международные отношения, 1991.

76. Морские сражения русского флота. М: Воениздат, 1994.

77. Морской атлас. Т.~ТП (Военно-исторический) Ч. 1. (Описания к картам). М.: Издание Главного Штаба Военно-морского Флота, 1959.

78. Морской энциклопедический словарь. Т. 1-3 (статьи о событиях и участниках Северной войны). СПб.: Судостроение, 1991-1994.

79. Мышлаевский А. З. Россия и Турция перед Прутским походом // Военный сборник. 1901. №№ 1-2.

80. Мышлаевский А. З. Северная война. Летняя кампания

1708 г. // Военный сборник. 1901. №№ 9-12.

81. Мышлаевский А. З. Северная война на Ингерманландском и Финляндском театрах в 1708-1714 гг. СПб.: Изд-во военно-учебного комитета Главного штаба, 1893.

82. Невежин А. В. Первые годы русского флота на Балтийском море // Морской сборник, 1869. № 10.

83. Невежин А. В. Русский флот на Балтийском море: 1706-1709 гг. // Морской сборник. 1870. № 3.

84. Невежин А. В. Русский флот на Балтийском море: 1710 и 1711 гг. // Морской сборник. 1871. № 11.

85. Невежин А. В. Русский флот на Балтийском море: 1712 и 1713 гг. // Морской сборник. 1872. № 2.

86. Нечкина М. В., Фадеев А. В. История СССР (учебник для 7 класса). М.: Учпедгиз, 1964.

87. Нечкина М. В., Лейбенгруб П. С. История СССР (учебное пособие для 7 класса). М.: Просвещение, 1972.

88. Озаровский Н. Ю. Боевые операции в финских шхерах в 1710-1714 гг. // Морской сборник. 1940. № 1.

89. Осокин С. Д. Победа русского флота у Гренгама // Морской сборник. 1955. № 7.

90. Павленко Н. И. Петр Великий. М.: Мысль, 1994.

91. Павленко Н. И. Птенцы гнезда петрова. М.: Мысль, 1994.

92. Павленко Н. И., Артамонов В. А. 27 июня 1709. М.: Молодая гвардия, 1989.

93. Перепечаева Л. Б. Азовский флот в 1696-1712 гг. // Судостроение. 1987. № 8.

94. Петров А. В. Город Нарва, его прошлое и достопримечательности в связи с историей упрочения русского господства на Балтийском побережье 1223-1900, СПб.: Типография МВД, 1901.

95. Петрухинцев Н. Два флота Петра I: технологические возможности России // Вопросы истории. 2003. № 3.

96. Потоцкий П. Гвардия русского царя под Нарвою в 1700 и 1704 гг. с приложением описания достопримечательности Нарвы. СПб.: Типография Скороходова, 1890.

97. Полевой Н. А. Русские полководцы. М.: ТЕРРА, 1997.

98. Похлебкин В. В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. Вып. II. Кн. I (Войны и мирные договоры). Справочник. М.: Международные отношения, 1995.

99. Пронштейн А. П., Минынков И. А. Кондратий Афанасьевич Булавин. М.: Просвещение, 1988.

100. Пронко И. С. История развития артиллерии. СПб.: Полигон, 1994.

101. Пузыревский А. К. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого. СПб.: Академия Генерального Штаба, 1889.

102. Пушкин А. С. История Петра I. Собр. Соч. Т. 8. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962.

103. Пятецкий Л. М. История России XVIII в. (для абитуриентов и старшеклассников). М.: Московский лицей, 1995.

104. Рабинович М. Д. Стрельцы в первой четверти XVIII в. // Исторические записки. Т. 58. М.: Издательство академии наук СССР, 1956.

105. Рабинович М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны // Вопросы военной истории России, XVIII и первая половина XIX вв. М.: Наука, 1969.

106. Рабинович М. Д. Полки петровской армии 1698-1725 (краткий справочник). М.: Советская Россия, 1977.

107. Родина. 1996. № 7-8 (спецвыпуск журнала, посвященный 300-летию русского флота).

108. Семенцов С. Система поселений шведского времени и планировка Санкт-Петербурга при Петре Первом // Шведы на берегах Невы. Треллеборг: типография Скугс, 1998. v

109. Советская Военная Энциклопедия. Т. 1—8 (статьи о событиях и участниках войн начала XVIII в.). М.: Воениздат, 1976-1980.

110. Советская историческая энциклопедия. Т. 9. М.: Советская Энциклопедия, 1966.

111. Соколов Б. В. 100 великих войн. М.: Вече, 2004.

112. Соловьев Б. И. Генерал-фельдмаршалы России. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000.

113. Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М.: Правда, 1989.

114. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. VII-IX, Т. 13-18, М.: Мысль, 1991.

115. Тарле Е. В. Карл XII в 1708-1709 гг. // Вопросы истории. 1950. № 6.

116. Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию. М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1958.

117. Тарле Е. В. Русский флот и внешняя политика Петра I. СПб.: Браск-Морской исторический сборник, 1994.

118. Тельпуховский Б. С. Северная война 1700-1721. М.: Воениздат, 1946.

119. Тимченко-Рубан Г. И. Военные действия в Ингерманландии в 1706-1708 гг. // Военный сборник, 1900. № 10.

120. Тимченко-Рубан Г. И. Осада, капитуляция и разрушение Ниеншанца в 1703 г. // Инженерный журнал. 1898. № 10.

121. Тиркельтауб С. В., Федорова Т. С. Ништадский мир. Взгляд из России // Цитадель. 1996. № 2.

122. Тревожные годы Архангельска 1700-1721 (сборник документов). Архангельск, 1993.

123. Три века российского флота. Т. 1. СПб.: LOGOS, 1996.

124. Урланис Б. С. История военных потерь. СПб.: Полигон, 1994.

125. Фейгина С. А. Петровская эпоха в работах историков капиталистических стран // История СССР, 1972. № 4.

126. Цветков С. Э. Карл XII (беллетризованная биография). М.: Центрполиграф, 2000.

127. Чернышев А. А. Добрый почин Российского флота // Гангут. Выпуск 5. СПб.: ЛЕНКО, Гангут, 1993.

128. Чернышев А. А. Российский парусный флот. Т. I—II. М.: Воениздат, 1997-2002.

129. Четверухин Г. История развития корабельной и береговой артиллерии. М.-Л.: Военмориздат, 1942.

130. Чистяков А. С. История Петра Великого. М.: Буклет, 1992.

131. Шарымов А. 1703 год // Аврора. 1983. № 12.

132. Шарымов А. Кроншлот//Аврора. 1985. №№ 4-6.

133. Шарымов А. Оборона Кроншлота // Аврора. 1987. №№ 11-12.

134. Шарымов А. Выборгский поход 1706 г. //Аврора. 1990. №№ 3-5.

135. Шарымов А. Отражение Любеккера // Аврора. 1994. № 5-6.

136. Шершов А. П. История военного кораблестроения с древнейших времен и до наших дней. М. —Л.: Военмориздат, 1940.

137. Шефов Н. А Битвы России (энциклопедия). М: ACT, 2002.

138. Широкорад А. Б. Северные войны России. М.: ACT, Минск: Харвест, 2001.

139. Юрганов A. Л., Кацва Л. А. История России XVI- XVIII вв. (учебник для VIII класса средних учебных заведений). М.: МИРОС, РОСТ, 1998.

140. Яковлев И. И. Корабли и верфи. Л.: Судостроение, 1973.

РАБОТЫ ИНОСТРАННЫХ АВТОРОВ, ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ ПРИ НАПИСАНИИ КНИГИ

141. Андерссон И. История Швеции. М.: Изд-во иностранной литературы, 1951.

142. Андерсон М. С. Петр Великий. Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.

143. Андреи К. Г. Каролинское благочестие и его влияние на Карла XII // Царь Петр и король Карл. М.: Текст, 1999.

144. Артеус Г. Карл XII и его армия // Царь Петр и король Карл. М.: Текст, 1999.

145. Багер Х. Реформы Петра Великого. М.: Прогресс, 1985.

146. Бруин К. Путешествия в Московию // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Лениздат, 1989.

147. Валишевский К. Петр Великий. Т. 2. Дело. М.: СП «ИКПА», 1990.

148. Вольтер Ф. История Карла XII, короля Швеции, и Петра Великого, императора России. СПб.: Лимбус Пресс, 1999.

149. Гилленкрок А. Сказание о выступлении его величества короля Карла XII из Саксонии и о том, что во время похода к Полтаве, при осаде ее и после случилось // Военный журнал, 1844. № 6.

150. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 4. СПб.: Наука, Ювента, 1997.

151. Ден Д. История российского флота в царствование Петра Великого. СПб.: Историческая иллюстрация, 1999.

152. Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе: 1711 — 1719// Сборник Русского исторического общества. Т. 61. СПб., 1888.

153. Дневник путешествия в Московское государство Игнатия Христофора Гвариента, посла императора Леопольда I к царю и великому князю Петру Алексеевичу в 1698 г., веденный секретарем посольства Иоганном Георгом Корбом // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997.

154. Донесения и другие бумаги чрезвычайного посланника английского при русском дворе Чарльза Витворта с 1704 г. по 1708 г. // Сборник Русского исторического общества. Т. 39. СПб., 1884.

155. Донесения и другие бумаги чрезвычайного посланника английского при русском дворе Чарльза Витворта и секретаря его Вейсброда с 1708 г. по 1711 г. // Сборник Русского исторического общества. Т. 50. СПб., 1886.

156. Жомини Г. Очерки военного искусства. Т. 1-2. М.: Госвоениздат, 1939.

157. Записки бригадира Моро-де-Бразе // Собр. соч. А. С. Пушкина. Т. 8. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1962.

158. Клаузевиц М. О войне. М: Воениздат, 1941.

159. Коломб Ф. Морская война. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2003.

160. Лирия Я. Записки о пребывании при императорском российском дворе в звании посла короля испанского // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Лениздат, 1989.

161. Масси Р. К. Петр Великий. Т. 1-3. Смоленск: Русич, 1996.

162. Мэхэн А. Т. Влияние морской силы на историю 1660-1783. М.-Л.: Госвоенмориздат, 1941.

163. Невиль. Любопытные и новые известия о Московии // Россия XV—XVII вв. глазами иностранцев. Лениздат, 1986.

164. Труайя А. Петр Великий. М.: ЭКСМО, 2003.

165. Турвиль К. Беспримерное свидетельство, или воспоминания // Вопросы истории, 1989. № 3.

166. Уредссон С. Карл XII и падение шведского великодержавия в историографии и традиции; Петр Великий в историографии и литературной традиции // Царь Петр и король Карл. М.: Текст, 1999.

167. Харботл Т. Битвы мировой истории (словарь-справочник). М.: Внешсигма, 1993.

168. Штенцель А. История войн на море. Т. 2. М.: Изографус, ЭКСМО-Пресс, 2002.

169. Энглунд П. Полтава. Рассказ о гибели одной армии. М.: Новое литературное обозрение, 1995.

170. Эренсверд У. Шведское картографирование Ингерманландии // Шведы на берегах Невы. Треллеборг: типография Скугс, 1998.

171. Юль Ю. Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом (1709—1711) // Петр Великий. М.: Внешсигма, 1993.

Примечания

1

Впрочем, про то, что именно Россия и ее союзники (а не Швеция) развязали Северную войну 1700—1721 гг. знали немногие. Разве что как раз хорошо образованные люди. А основная масса народа была уверена, что «мать-родина» подверглась ничем не спровоцированному нашествию злобных захватчиков.

2

Подбором материалов для «Гистории» занималось много людей. Ответственным за ее написание был назначен кабинет-секретарь Петра I А. В. Макаров. Но с 1721 г. царь сам каждое утро по субботам редактировал рукопись.

3

К числу наиболее выдающихся специалистов, исследовавших петровскую эпоху в середине и конце XIX столетия, можно отнести М. П. Погодина, Н. И. Костомарова, С. М. Соловьева, В. О. Ключевского. Но они занимались главным образом общими вопросами и не ставили перед собой задачи глубокого изучения узко-военных проблем.

4

Среди вышедших тогда работ по военной тематике (где затрагивается история Северной войны) выделяются Г. А. Леер, «Обзор войн России от Петра Великого до наших дней» (Ч. 1. СПб., 1885.), А. С. Пузыревский, «Развитие постоянных и регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XTV и Петра Великого» (СПб.: Изд. Акад. Генштаба, 1889), П. А. Гейсман, «Краткий курс истории военного искусства» (Ч. 2. СПб., 1894). На ниве подробного изучения отдельных операций и проблем войны Петра I с Карлом XII особенно продуктивно трудился А. 3. Мышлаевский.

5

«…Выйти в чистое поле, — неужто не одолеем конницей-то? У него всей силы тысяч десять только… Неужто уж мы такие сиволапые?.. Обидно…» (Толстой А. Н. Петр Первый, Минск: Беларусь, 1971. С. 459, 474.)

6

Поэтому книга Харботла указана не в таблице западных авторов (№ 4), а среди работ отечественных специалистов.

7

Например, присутствующие в таблице № 2 книги Н. И. Павленко, Е. В. Анисимова, А. В. Беспалова, А. Б. Широкорада.

8

Ее перевели на все основные европейские языки (в 1737 г. издали даже на греческом). В 1743 г. этот труд «перетолмачили» и на русский. Правда, по все тем же «государственным соображениям» его долгое время читали лишь избранные. Свет он увидел только в поздние «екатерининские» времена, будучи опубликован в Москве в 1788 г. под названием «Житие Петра Великаго, императора и самодержца всероссийскаго, отца отечества».

9

О том, что «читающий мир» получил продукт высочайшего качества, свидетельствует хотя бы тот факт, что по далеко не полным данным с 1731 по 1890 гг. книгу издали на разных языках не менее 114 раз (подробнее см. указанное в таблице № 4 издание, стр. 262).

10

В работах последней четверти XX в. (как видно из таблицы № 4) так и вообще сообщаются очень скромные «политкорректные» значения. На уровне реально-минимальных величин.

11

Обе книги Вольтера в России издали, как обычно, с многолетней задержкой («История Карла XII, короля шведскаго». М., 1803, «История царствования императора Петра Великаго», М., 1810.) Вышли они микроскопическим тиражом и с большими сокращениями (не говоря уж о несовершенстве перевода). С тех пор была переиздана лишь первая книга — тиражами по несколько сотен штук в Москве, 1900; Одессе, 1912; в Санкт-Петербурге, 1913; в СССР не издавалась, а в постсоветский период опять в Санкт-Петербурге в 1999 г., тиражом 3000 экземпляров — поэтому российскому читателю они почти неизвестны.

12

В перечне исследователей проблем 1700—1721 гг. отметились даже коронованные особы. Очень интересно за письменным столом поработали прусский король Фридрих II Великий (правил в 1740-1786 гг.) и шведский монарх Оскар II (династия Бернадотов, правил в 1872-1907 гг.). Между прочим, оба они, оценивая таланты Петра I и Карла XII, отдают первенство русскому царю. Кстати, Оскар II соотношение сил под Нарвой определил тоже «по факту» — без хвастливых национально-патриотических эмоций — в пропорции 4:1 в пользу русских. То есть выбрал цифры, которые на тот момент даже в российской историографии считались наиболее вероятными.

13

Особенно показательным является поражение при Шплиттере, где 16-тысячная армия шведов под командованием фельдмаршала Хурна была практически уничтожена 10-тысячным корпусом бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма. Хурн попал в плен. А с поля боя сумело уйти лишь 1500 скандинавских солдат. В данной связи необходимо заметить, что часто встречающееся в российской историографии утверждение, что шведская армия на тот момент являлась сильнейшей в мире, не соответствует действительности.

14

Все даты (кроме тех, где это указано особо) приводятся «по новому» (то есть современному) стилю.

15

По русским данным гарнизон составляли 1500 солдат (1300 пехотинцев, 200 кавалеристов) и 400 ополченцев.

16

По заниженным в разной степени подсчетам отечественных историков петровская армия недосчиталась от 6000 до 17 000 человек убитыми, утонувшими, пленными и пропавшими без вести.

17

До 6000 раненых и заболевших умерло при отступлении. Еще какое-то неизвестное количество солдат дезертировало.

18

В европейской историографии это сражение, как правило, называют битвой под Люцаухскольмом.

19

Столь бесславная роль русских войск стала причиной того, что подавляющее количество отечественных авторов предпочитает при описании сражения не упоминать о них вообще.

20

В переводе с французского — соглашение, договор.

21

В отличие от Ливонии, которая по предварительной договоренности должна была достаться Августу Сильному, Ингрия с самого начала обещалась России, поэтому ее не разоряли.

22

Царю не понравился ни сам завоеванный город, ни его место расположения, поэтому он решил основать новую крепость на одном из островов невского устья. Назвали ее Санкт-Петербургом. Закладка состоялась 27 мая. В 1712 г. она стала столицей Российской империи.

23

Победители сразу же приступили к работам по возведению новых оборонительных сооружений, желая превратить старую крепость в настоящую твердыню, способную надежно прикрыть дальние подступы к Петербургу.

24

Солдаты-штрафники, дезертировавшие из армии, но пойманные и возвращенные обратно.

25

В европейской историографии его чаще называют сражением у Гемауертгофа.

26

По Калишскому сражению вся отечественная статистика базируется на рапорте Меншикова Петру, поэтому загадку громадной диспропорции соотношения убитых и пленных к захваченным трофеям можно объяснить лишь богатым воображением «Данилыча». Взятое оружие мог захотеть увидеть царь, и оно указано точно. А вот остальная статистика оставляла необозримый простор для фантазии. Пленные отданы Августу, который затем вернул их противнику, а убитые уже зарыты в землю — их не сосчитаешь.

27

7300 кавалеристов, 9600 драгун, 14 200 пехотинцев, 1500 «валахов» — молдавских гусар.

28

В 1707—1708 гг. для подавления Башкирского и Булавинского восстаний было направлено 53 831 человек из второстепенных войск. Князь Василий Долгорукий следующим образом определил их боеспособность: «На шведов они плохи, а на етот народ зело способны».

29

Русское командование первоначально доложило царю, что бой был в общем успешным, и шведы потерпели поражение. Однако Петр вскоре приехал к армии и узнал об истинном положении дел. Он посчитал главным виновником поражения Репнина, отдал его под трибунал и разжаловал в рядовые. Несмотря на это, отечественные историки зачастую используют статистику из первоначальной хвастливо-оправдательной реляции.

30

В мае был сожжен и разрушен даже Дерпт, а его немецкие жители насильно вывезены в Вологду.

31

Общий состав — 5 пехотных батальонов, один гренадерский батальон, 2000 драгун, несколько выборных рот и казачьих сотен.

32

Любопытный анализ ингерманландской кампании 1708 года и упущенных шведами перспектив сделал английский посол в России Уитворт, написавший вскоре после эвакуации Любеккера в очередном донесении в Лондон: «…Я разговаривал с несколькими офицерами; они обо всей этой экспедиции рассказывают самые странные вещи и вполне подтверждают слухи о панике, произведенной письмом вице-адмирала, без которой шведы могли бы стать полными хозяевами края и идти, куда им угодно по открытой стране. Один партизан Кевит с сотней кавалеристов, не пожелав лишать свой отряд коней, перебрался обратно через Неву, не встретив сопротивления. Он увел с собой 400 или 500 лошадей, принадлежавшим офицерам…»

33

В данном плане в российской историографии наибольшую известность получило столкновение у деревни Раевка, состоявшееся 21 сентября 1708 г., в котором шведские потери Петр I оценил в тысячу человек, однако данными противника эта цифра не подтверждается.

34

Пушкин в своей «Истории Петра» писал: «Казаки и калмыки имели повеление, стоя за фрунтом, колоть всех наших, кои побегут или назад подадутся, не исключая самого государя».

35

В отечественной историографии численный состав сторон часто искажается, меняя реальную картину на фантастическую, но приятную для «патриотического» глаза. Многие авторы в петровской армии не учитывают отряд Бауэра, а силы шведов указывают по завышенным русским разведанным, получая, таким образом, 11 500 «наших» к 16 000 «ихних». Любопытен также обоз на 7—8 тысяч повозок. Если допустить, что в походной колонне от «кормы» одной телеги до «заднего борта» следующей приходилось в среднем метров по 6—7 (что вообще-то сомнительно — для этого требовалась просто невероятная дисциплина движения), то общая длина каравана получается минимум километров 45. Каким образом его тогда могли охранять 13 000 солдат? И как переправлять такое количество повозок при саперной технике того времени через крупные реки, где не было стационарных мостов. А уж о качестве дорог в восточной Европе XVIII в. говорить вообще излишне. Сомнительно, чтобы по ним смогли передвигаться 2 повозки в ряд. В подобной ситуации поход даже 2000 телег от Риги до Могилева (по прямой свыше 1000 километров, а по извилистым дорогам значительно больше) кажется транспортным подвигом. Для сравнения здесь полезно вспомнить, с какими трудностями в 1700 г. обоз русской армии из 10 000 телег преодолевал 200 километров от Новгорода до Нарвы.

36

По русским оценкам всего шведы потеряли до 10 000 солдат.

37

За что от петровского гнева пострадал генерал-майор Гордон, который командовал русскими войсками, державшими там оборону.

38

Как написал Пушкин в «Истории Петра»: «Стародубский полковник слабоумный Скоропадский вольными голосами избран в гетмана».

39

Кстати говоря, это отлично иллюстрирует, как высоко Петр оценивал армию противника.

40

После этого Петр I издал указ в назидание прочим комендантам: под страхом смертной казни удерживать крепости до последнего человека.

41

Последней сравнительно крупной стычкой перед полуторамесячным затишьем стал бой у деревни Рашевка, состоявшийся 25-26 февраля. Произошел он северо-восточнее расположения основной группировки шведов, в результате нападения 5 полков из корпуса Шереметева на драгунский полк шведов (полковника Альбедиля), исполнявший обязанности флангового охранения королевской армии. Русские одержали победу, но цена ее оказалась столь велика, что фельдмаршал удостоился выговора от Петра, назвавшего операцию у Рашевки «бездельным торопким поступком».

42

Вся статистика взята из доклада Меншикова царю.

43

Документы в архивах указывают на 40 полков пехоты — 37 000, 27 полков и 3 «шквадрона» драгун — 23 000, вопреки общепринятой в отечественной историографии цифре в 42 000 пе-хотинцев и драгун.

44

Ее русские историки вообще чаще всего не упоминают.

45

В осажденном городе за это время умерло до 60 000 человек гражданского населения.

46

В сентябре 1712 г. по соглашению царя с королем Августом Сильным крепость передали саксонцам.

47

Лучшая иллюстрация этому — победы Евгения Савойского — австрийцы под его командованием громили турок, уступая им в численности в несколько раз.

48

Датские моряки, прозевав переправу войск Стенбока, все же решили проблему его нейтрализации, сорвав следующую транспортную операцию врага. Конвой с припасами перехватили и разгромили.

49

Датский флот вновь уничтожил караван шведских кораблей, захватив только как трофеи 15 судов, везших Стенбоку продовольствие с боеприпасами.

50

Одно из русских донесений сообщало: «…в деревнях ни единого жильца не видали, но все пусты; однако же скота везде было довольно..»,

51

Из-за экономического истощения страны. У Стокгольма просто кончились деньги на оснащение кораблей и содержание эки-пажей.

52

Уничтожено 4 городка, 509 деревень, 79 мыз с 4159 дворами, 12 заводов.

53

Годовой бюджет России в 1721 г. составлял немногим более 8 миллионов рублей, из которых на армию, флот и дипломатию ушло около 90 процентов.

54

В поздние сталинские времена, когда в стране стала насаждаться идеология национальной исключительности, петровские потери в работах советских ученых начали резко снижаться, приобретя величины от 200 000 до 120 000, вплоть до 30 000 у самых «патриотичных».

55

Такие, как принц Евгений Савойский, герцог Мальборо или маршал Вобан.

56

Яркой иллюстрацией превосходства датского флота над шведским являются боевые действия на море во время Сконской войны 1675-1679 гг., в которой во всех без исключения крупных сражениях (у Борнхольма и Эткольма в 1676 г., а также у Кьеге и Ростока в 1677 г.) наголову разгромленными оказывались именно эскадры Швеции.

57

Для сравнения заметим, что, например, Голландия, сопоставимая по количеству населения со Швецией, в XVII в. обладала флотом в 15 000 военных и купеческих кораблей. Этот факт дает весьма наглядное представление о том, какое расстояние отделяло Швецию от истинно великой морской державы.

58

Людовик XIV Бурбон — один из самых выдающихся монархов Франции — «Король-Солнце», правивший в 1643—1715 гг. Карл II Габсбург — король Испании (из Австрийского дома), правивший в 1665—1700 гг.

59

Зависимость русской армии от импорта продолжала существовать долго — даже в год Полтавской битвы в Архангельске выгрузили 35 000 ружей, изготовленных в Европе. При относительно скромной численности армий того века, это очень внушительная цифра.

60

«Подправил» прошлое в поздние сталинские годы известный писатель Юрий Герман, изобразивший в своем романе «Россия молодая» двинскую перестрелку как крупное сражение. Снятый по мотивам этого произведения в 80-е гг. одноименный многосерийный телебоевик окончательно закрепил в памяти большинства россиян мифические масштабы события.

61

В течение почти всей первой половины Северной войны местопребывание Петра может служить своего рода компасом. Как правило, там, где он находился, намечались главные события.

62

В отечественной историографии традиционно именуется просто Воутерсоном.

63

Повторим: что такое обыкновенная примитивная пила в России до Петра I НЕ ЗНАЛИ. Об этом факте всегда полезно помнить «квасным патриотам», когда они начинают рассуждать о величии родины. И о ее вкладе в прогресс общемировой цивилизации. Более красноречивый пример, характеризующий степень отсталости Московии от Запада, найти трудно.

64

То есть из одного бревна топорами тесали 1—2 доски.

65

Оба корабля потом переоборудовали в брандеры «Везувий» и «Этну». В роли брандеров обычно использовали старые никуда не годные суда. Их нагружали горючими материалами и, направив в сторону эскадры противника, поджигали, пытаясь таким образом если не подпалить кого-нибудь из неприятелей, то хотя бы нарушить строй вражеского соединения.

66

Во всяком случае, именно такую цифру сообщает «Журнал, или Поденная записка…» Петра I, изданный в Петербурге в 1770—1772 гг. Но этот источник часто грешит как-умышленными, так и непреднамеренными ошибками. Его статистика нередко не стыкуется с информацией из более поздних (XIX в.) исследований отечественных авторов, написанных на основе более тщательного анализа архивных документов. Например, декабрист Николай Бестужев в своем «Опыте истории российского флота» уже упоминает только одно сожженное и два захваченных судна. А Пушкин через десяток лет пишет лишь о паре трофейных кораблей. Кстати, даже современный историк Александр Широкорад (известный твердыми патриотическими убеждениями) по поводу этой победы высказывается весьма скептически: «…взятие судов маловероятно, поскольку по случаю такой “виктории” Петр поднял бы невероятный шум, да и в кораблях у русских была крайняя нужда, так что об использовании этих трофеев остались бы документальные данные».

67

К тому же вооружить 5—6 новых вымпелов (конфисковав для сей цели хотя бы гражданские суда) и восстановить численность флотилии было не сложно. Требовалось лишь желание.

68

9 и 16 октября шведам удалось провести по воде в крепость два небольших конвоя с грузами первой необходимости и сотней солдат.

69

В России до сих пор распространено мнение, что ее северо-западный регион безмерно богат корабельным лесом. Действительно, мачтовое дерево — сосна — присутствует здесь в изобилии, но вот дуба — лучшего материала для корпусов — почти нет. В небольшом количестве он рос около Новгорода, однако качество древесины было низкое, годное лишь на второстепенные детали. В других странах тоже сталкивались с подобной проблемой. Например, в Англии, предвидя будущие потребности, дубовые рощи пестовались столетиями. К тому же доски, до того как идти в дело, должны сохнуть несколько лет. Но Россия — не Британия, и поэтому корабли Балтийского флота начали делать из сырого дерева далеко не самых оптимальных сортов. И к тому же еще заготовленного в самое худшее время — в период наибольшего сокодвижения.

70

В российской историографии чаще всего упоминается просто по имени — Геренс.

71

На самом деле этот остров имел много имен: финское — Ретуссари, западноевропейцы предпочитали называть его землей Ричарда, а русским больше понравилось название Котлин, которое, впрочем, существовало уже задолго до рождения Петра I. Имелись и другие наименования, но они были распространены меньше, чем упомянутые.

72

Форт проектировался под батареи, располагавшиеся в три яруса. На нижнем 24-фунтовые орудия, на среднем 12-фунтовые, на верхнем 9-фунтовые.

73

Название форту Петр, видимо, дал, опираясь на голландские слова kroone — «корона», «венец» и slot — «замок». Но в тонкости европейских языков в те годы в России еще не вникали, поэтому звучать оно стало скорее по-немецки: krone — «корона» и schlot — «труба», «каланча». Данным обстоятельством и объясняется некоторая смысловая неразбериха, потребовавшая специального указа (от 23 мая 1704 г.) самого царя, гласившего «…чтобы новопостроенную крепость, которая на острове Котлине, никто каланчею и ситаделью не называли…»

74

Все названия кораблей указываются в вариантах русских источников.

75

В 1706—1707 гг. девять из них подняли и отремонтировали.

76

Русский вариант иностранных фамилий.

77

Принятый на русскую службу в чине вице-адмирала в 1698 г.

78

Крюйс в тот раз отвез в Голландию для «морской науки» и партию из 23 русских дворян. Как известно, впервые Петр отправил большую группу подданных для получения образования на Запад (50 человек в Италию, Англию и Голландию) еще до своего первого европейского путешествия 1697—1698 гг. (где его тоже сопровождало множество «студентов»). И затем не раз посылал одиночек или небольшие группы «недорослей». Но именно с поездки Крюйса в 1702 г. массовые «командировки» стали регулярным и обыденным делом.

79

После этого основанную в неудачном месте Сясьскую верфь закрыли.

80

Вообще-то для бота величина команды в 100 человек — дело совершенно невозможное. Зачем на крохотном кораблике держать такое количество людей — непонятно. Но русские источники в данном плане картину не детализируют.

81

Крюйс остался командующим Балтийским флотом, а Брюс — комендантом будущей столицы. Но оба подчинялись Апраксину.

82

Вскоре этот человек умер, и его дело продолжили Гаврила Меншиков и Вилим Шленграф.

83

Если не считать эксцесса с русской шнявой «Фалк», которая, по мнению шведов, отошла далеко от Котлина с целью разведки. И была ими захвачена. Согласно русской версии, корабль имел задание предложить противнику обмен пленными.

84

Для того чтобы лучше представить масштаб настоящей борьбы на море того времени, достаточно взглянуть на статистику войны за испанское наследство: Англия за 1702—1707 гг. потеряла 30 линкоров и фрегатов и 1146 торговых кораблей, а ее основной противник Франция недосчиталась 80 аналогичных военных судов, 1346 купеческих и 175 каперов.

85

Один из самых авторитетных дореволюционных историков флота Феодосии Веселаго в своем «Очерке русской морской истории» объяснял этот грустный момент следующими причинами: «…от недоброкачественности материалов, неопытности рабочих, частью от дурной системы креплений, наконец, от скорости постройки и неизбежных при ней недосмотров и злоупотреблений…» Хотя, конечно, аргумент «скорости» выглядит смешно. На зарубежных верфях аналогичные корабли строились как минимум в 4 раза быстрее.

86

Для лучшего уяснения места России в морской иерархии здесь полезно еще раз вспомнить, что аналогичные корабли в Европе тогда строились 3—4 месяца.

87

В Европе такие суда строились 5-6 месяцев.

88

В отличие от ровесников русской постройки, корабль более чем на 10 лет пережил Северную войну.

89

Вернуть удалось лишь 27 167 венецианских червонцев. Именно за эту сумму в Стамбуле в 1712 г. петровские представители сумели продать упомянутые четыре судна — линейные корабли «Гото Предистинация» и «Ластка», а также шнявы «Лизет» и «Мункер» (не путать с одноименными балтийскими!). Причем вместе с ними пришлось отдать и 108 корабельных орудий.

90

Позор был столь откровенным, что многие иностранные офицеры не стали скрывать свое возмущение от царя. И Петр, спустя некоторое время, устроил расследование этого эпизода. Но все закончилось без репрессий — простым скандалом.

91

В том числе 14-пушечная шнява «Крефт».

92

Узнав об этом позоре, Петр I пришел в ярость и отдал под трибунал четырех старших офицеров, которые возглавляли погоню — вице-адмирала Крюйса, командоров Рейса и Шельтинга, капитана 1-го ранга Дегрюйтера. Первых двух приговорили к расстрелу, третьего разжаловали, а четвертого выгнали со службы. Однако, остыв, царь смягчил большинство наказаний. Шельтинга восстановил в звании, Крюйса тоже простил, а вот Рейса хотя и помиловал, но сослал в Сибирь.

93

Здесь необходимо заметить, что в отечественной историографии к этому сражению сложилось трепетное и некритическое отношение, как к большой морской победе. Но если бой оценивать объективно, то нельзя не сказать, что с обеих сторон сражались не эскадры линкоров, а суда армейского флота. Искусство же управления такими принципиально разными соединениями отличается, как день и ночь. Из чего следует, что называть прибрежную стычку великим триумфом ВМФ можно лишь в сугубо пропагандистских целях. Не говоря уж о том, что торжество огромной армады над маленькой кучкой не вызывает интереса даже с точки зрения первобытно-примитивного военного искусства.

94

Только небольшой 24-пушечный пинк «Принц Александр», построенный Броуном. И Осип Най закончил работу над вторым 6-пушечным бомбардирским кораблем, названным «Дондер».

95

В конце 1716 г. в боевом составе петровского флота насчитывалось 30 линкоров и фрегатов (не считая более мелких судов) с 1436 пушками и численностью команд в 10 185 человек. Но неспособность большинства российских офицеров и матросов быстро освоить чуждые им морские специальности заставила царя опять прибегнуть к массовому найму европейских профессионалов. В 1717 г. его агенты завербовали в Амстердаме порядка 1500 офицеров и матросов всех званий. Здесь еще можно заметить, что приток иностранных «спецов» в страну (и на флот в особенности) не прекращался весь период правления Петра. Наиболее крупные «призывы» приходятся на три года — 1698-й, 1702-й и 1717-й, из которых наиболее масштабным стал именно последний. Что весьма наглядно иллюстрирует итоговую тщетность по-пыток русского монарха соединить воедино слова «Россия» и «большой морской флот».

96

В начале XVIII в. крупным морским сражением считалось то, в котором участвовало несколько десятков линейных кораблей (порой до сотни с каждой стороны), а стычка с одним линкором противника являлась незначительным событием и обычно упоминалась лишь в самых подробных хрониках. Но поскольку других побед у русского флота в открытом море во время Северной войны нет, ей в отечественной историографии по сей день уделяется непропорционально огромное внимание. Причем без всяких объяснений, что этот успех если и имел какое-то значение, то только как воодушевляющий пример способности петровских моряков добиваться успеха хотя бы при численном большинстве.

97

Весьма красноречивой иллюстрацией разности потенциалов враждующих сторон являются суммы бюджетов, израсходованных противниками на флот в 1720 г. Россия — около 1 000 000 рублей, Швеция — 99 679 далеров серебром, что в пересчете на русские деньги того времени составляет примерно 50 000 рублей.

98

Хотя и в данном случае можно говорить лишь об относительном успехе — только в сравнении с достижениями своего же флота открытого моря. И уж тем более не о национальном достижении, поскольку даже когда Северная война закончилась, Петр был вынужден сохранять в армейском флоте высокооплачиваемую интеллектуальную элиту — группу иностранцев — старших и средних офицеров, игравших роль главных управленцев-организаторов. В 1723 г. из числившихся на галерной службе вице-адмирала, 2 командоров, 6 капитанов 2-го ранга, 1 капитана 3-го ранга и 1 капитан-поручика все были иноземцами. Из 7 поручиков русским являлся лишь 1. Только на уровне младших командиров — подпоручиков, комитов и подкомитов русские начинали превалировать, занимая соответственно из 21, 36 и 51 вакансий — 18, 17 и 40 штатных единиц.

99

Сам ставший королем в пятнадцатилетнем возрасте.

100

Не говоря уж о живших позже них Румянцеве и Суворове, которых отечественные историки обычно предпочитают упоминать в подобных случаях.

101

Кавалерия из-за характера местности играла на данной стадии боя вспомогательную роль.

102

Интересно, что Пушкин в поэме «Полтава» наделил его весьма своеобразным и прямо скажем — двусмысленным для военачальника эпитетом — «пылкий Шлиппенбах».

103

Приезжий католик построил и Успенский собор — главную святыню русской православной церкви. Этот собор ранее безуспешно проектировали отечественные специалисты — здание рушилось. За Фиорованти на заработки в Московию потянулись и другие европейцы. Например, Марк Фрязин возвел Грановитую палату, Алевиз Новый и Петр Фрязин соорудили более мощные стены Кремля. Перечисление можно продолжать долго.

104

Петр не успел завершить модернизацию страны, а его преемники действовали не столь решительно. Тем не менее, даже то, что удалось сделать, принесло плоды. Русская армия, конечно, не стала лучшей в мире, но при условии численного преимущества вполне могла сражаться с любым европейским противником целых полтора столетия — вплоть до Крымской войны.

105

Вместе с Кроа и Галлартом к русской армии присоединились еще два посланных королем Августом генерала — Ланген и Шахер. Но они в петровском войске не заняли никаких официальных должностей, оставшись простыми наблюдателями.

106

Столь же кратковременным, как фельдмаршальский был и адмиральский опыт Головина, поскольку во время борьбы со шведами он всего один раз поднял свой флаг на корабле Балтийского флота — летом 1706 г., когда незадолго до смерти посетил Кроншлот.

107

Головин оказался и одним из первых российских авторов опубликованных за границей — в 1715 г. в Амстердаме вышло его сочинение «Глобус небесный».

108

Насчитывавших, между прочим, двадцать один род. И в том числе такие известные фамилии, как князья Голицыны, Куракины, Вишневецкие, Святополк-Мирские и т.д.

109

Испанский посол герцог де Лирия, познакомившийся с Трубецким в конце 20-х гг., дал ему в своих обширных заметках, содержавших более полусотни небольших характеристик наиболее известных российских персон, самую короткую зарисовку: «Фельдмаршал князь Трубецкой был очень прост и тщеславен, впрочем, человек добрый; он заикался».

110

Хотя сохранял за ним до самой смерти чин генерал-фельдцейхмейстера и высылал в соответствие с правилами половинный должностной оклад — 720 рублей в год — немалую по тем временам сумму.

111

Состоявшей из двадцати восьми родов, в число коих входили столь известные фамилии, как Одоевские, Оболенские, Барятинские и т. д.

112

О чем недвусмысленно указывалось в спешно составленной инструкции: «…все генералы, офицеры, даже и до солдата, имеют быть под его командой во всем, яко самому его царскому величеству, под тем же артикулом…»

113

В русских изданиях часто именуется, как Юрий Юрьевич Огильвий, Огвилдий, Огивги, Агвиллий.

114

Звание фельдмаршала русской армии, кроме герцога Кроа, а также баронов Огильви и Гольца, в период между 1700 и 1721 гг. носил еще только один иностранный генерал. Им был немец фон Эберштедт. Но в Северной войне против Швеции непосредственного участия он практически не принимал, став активным действующим лицом в войсках Петра I лишь на короткое время Прутского похода. Поэтому информацию о нем можно ограничить рамками справки. Эберштедт Л. Г. Янус фон (в российских источниках в основном именуется генералом Янусом). В 1710 г. возглавлял направленный в Польшу корпус русской армии. Но прошведская оппозиция в Речи Посполитой была уже фактически подавлена, поэтому Эберштедту пришлось главным образом выполнять функции оккупационной власти. Весной 1711 г. его полки получили приказ передислоцироваться в Молдавию, где собиралась армия для войны против Турции. За несколько недель Прутского похода Эберштед проявил себя неплохо, но качеств выдающегося полководца не продемонстрировал. В последующие месяцы командовал кавалерийским корпусом в армии фельдмаршала Шереметева, оставленной на территории южной Украины на случай возникновения новой войны с султаном. Ушел с русской службы весной 1712 г., недовольный постоянными нарушениями условий контракта со стороны царской администрации.

115

Относительное исключение составил разве что австрийский барон Денсберг, который обратил на себя внимание в одном из эпизодов войны за испанское наследство успешным сопротивлением авторитетному французскому маршалу Виллару. Но он принял активное участие лишь в Прутском походе и вскоре покинул Россию.

116

Звание, которое в петровской армии занимало место между полковником и генерал-майором.

117

В изданиях, опирающихся на российские источники, чаще всего именуется с искажением Бауром (или Боуэром, или Боу- ром) Родионом Христиановичем.

118

Считающейся одним из авторитетнейших отечественных информационно-справочных изданий начала XX в. в области историографии. К сожалению, из 23-х запланированных томов вышло в 1911—1915 гг. лишь 18. 1-я мировая война и последовавшие за ней революционные потрясения помешали завершить проект.

119

Даты в цитате приведены в том виде, как они указаны в тексте энциклопедии, то есть по так называемому «старому» (юлианскому) стилю.

120

Среди первых Франц Лефорт, Патрик Гордон. Вторые — Франц Тиммерман, Герри Кист и др.

121

В российских источниках фамилия искажается чрезвычайно разнообразно — Шемберс, Чамерс, Чаморс и т. д. Также присутствуют перекроенные на русский лад имя и отчество — Иван Иванович.

122

Эдуард 1 Брюс правил Ирландией с 1316 по 1318 гг. Роберт I Брюс правил Шотландией с 1308 по 1329 гг., а последовавший за ним Давид II Брюс с 1329 по 1371 гг.

123

Не забывая в то же время своих научных занятий (и успевая вести переписку с некоторыми из западных ученых, в числе которых был и Лейбниц). А также трудился над переводами книг европейских авторов.

124

У этого же автора можно почерпнуть и некоторые сведения о других, достаточно известных в Европе артиллеристах, которые могли бы, при удачном для них раскладе, составить конкуренцию шотландцу, но на практике не сумели адаптироваться к местным условиям. Так в 1710 г. контракт с царем подписал австрийский генерал от артиллерии Эрсберг, «…однако из-за своей честности он не ужился среди русских, не смог здесь долго выдержать и следующей зимой уехал обратно…» Весной того же года «…знаменитый прусский артиллерист Слундт ехал определяться на русскую службу, однако в Нарве, впервые обедая у одного русского, распрощался с жизнью, после того как из шести проведенных в городе часов четыре пропьянствовал…»

125

Звание генерал-фельдцейхмейстера являлось очень почетным, так как в отличие от самых высоких чинов (вплоть до генералиссимуса) его мог носить только один человек. В России с конца XVIII в. оно присваивалось лишь членам императорской фамилии.

126

«Большой», поскольку имел брата — полного тезку — Петра Васильевича Меньшого.

127

Единственного на территории бывшей Киевской Руси учебного заведения такого уровня, возникшего в период, когда Украина находилась под властью Речи Посполитой.

128

«Вызывающе» по отношению к российскому обществу тех лет вел себя и дядя будущего полководца — Матвей Васильевич Шереметев, выделявшийся среди родни своими способностями, но, к сожалению, рано умерший. Он одним из первых в Москве стал брить бороду, за что протопоп Аввакум в 1648 г. лишил его благословения и обличал, как принявшего на Западе «непотребный и блудолюбный» образ.

129

Истинная, так сказать, человеческая цена подобной жертвы становится понятной из характеристики, данной Шереметеву известным советским исследователем эпохи XVIII в. Николаем Павленко: «…Борис Петрович бескорыстием не отличался, но не отваживался красть в масштабах, дозволяемых себе Меншиковым. Представитель древнейшего аристократического рода если и воровал, то настолько умеренно, что размеры украденного не вызывали зависти у окружающих. Но Шереметев умел попрошайничать. Он не упускал случая напомнить царю о своей «нищете», и его стяжания являлись плодом царских пожалований: вотчин он, кажется, не покупал…»

130

Это звание вместе с прочими элементами новой армии Петр заимствовал на Западе и ввел в 1699 г. вместо существовавшей до тех пор должности «Главный воевода Большого полка». Первым русским фельдмаршалом перед началом Северной войны номинально стал Федор Головин, но поскольку он был лишь витринной фигурой для дебютной кампании, то реально пальма первенства досталась Шереметеву. Здесь необходимо добавить, что впервые «Главного воеводу» попытались назвать перенятым в Европе словом еще в январе 1696 г., когда ближний боярин Алексей Шеин был «пожалован генералиссимусом». Но тогда этот чин еще не являлся частью цельной армейской структуры, и после смерти Шеина в феврале 1700 г. исчез из употребления в России более чем на 15 лет, пока его вновь не ввели Уставом воинским 1716 г.

131

В то же время нельзя сказать, что Петр уж совсем плохо относился к фельдмаршалу Достаточно вспомнить один пример. В 1712 г. — по достижении 60-летия — Борис Петрович впал в очередную депрессию, потерял вкус к жизни и решил удалиться от мирской суеты в монастырь, что бы там — в полном покое провести остаток своих дней. Даже обитель выбрал — Киево-Печерскую лавру Петр, узнав про мечту, рассердился, посоветовав соратнику «выкинуть дурь из головы». А, что бы ему легче было это сделать, приказал немедленно жениться. И не откладывая дело в долгий ящик, тут же лично подыскал невесту. — молодую 26-летнюю вдову собственного родного дяди Льва Кирилловича Нарышкина — Анну Петровну. Надо признать, что царь оказался прав. «Порох в пороховницах» у полководца еще имелся. За последующие годы совместной жизни молодожены «настрогали» пятерых (!!!) детей.

132

Хотя тот же Уитворт не слишком высоко оценивал полководческие способности боярина: «…Величайшее горе царя— недостаток в хороших генералах. Фельдмаршал Шереметев — человек, несомненно обладающий личной храбростью, счастливо окончивший порученную ему экспедицию против татар, чрезвычайно любимый в своих поместьях и простыми солдатами, но до сих пор не имевший дела с регулярной неприятельской армией…»

133

С этим мнением был солидарен и Дмитрий Масловский — еще один не менее известный историк и генерал, тоже служивший в качестве профессора Николаевской академии конца XIX столетия. Его характеристика фаворита гласит: «…среди сподвижников царя он являл собою… единственное лицо с бесспорным военным талантом, широким глазомером, инициативою и способностью много взять на свою ответственность…»

134

Правда, надо отдать должное «Алексашке» — его неординарные способности проявились даже в таком привычном и всеобъемлющем для России деле, как воровство. В частности, он стал первым русским человеком, который догадался прятать украденное в европейских банках — то есть получать за это еще и проценты.

135

Правда, никто до сих пор не исследовал вопрос — сколько вреда Александр Данилович принес армии Петра I тем, что помешал в полной мере раскрыться военному таланту множества людей — как русских, так и иностранцев.

136

Особенно в советские годы с легкой руки актера Михаила Жарова, создавшего привлекательный, но очень приукрашенный образ «светлейшего» в сталинском кинофильме «Петр I».

137

В отношении детских и юношеских лет будущего монарха- полководца необходимо еще заметить, что одним из решающих факторов в формировании его личности стало то, что в отрочестве он по причине династических склок был отодвинут от престола в тень, где им практически никто не занимался. Его вместе с матерью буквально выжили из столицы в одну из загородных резиденций династии — село Преображенское. Иначе говоря, система ценностей фундаменталистского православного воспитания, ограждавшая других царевичей от «поганых соблазнов» католического и протестантского Запада, не сковала ум мальчика, оставив открытым ко всему новому. Что обернулось жгучим интересом к Немецкой слободе, располагавшейся поблизости от места «ссылки». Этот европейский «оазис» среди московской «пустыни» для юного Петра превратился одновременно и в ожившую сказку, и страстную мечту. По его образцу он потом и начал перестраивать Россию.

138

Сколь мрачным представлялось в тот момент русскому монарху будущее, видно из майского (1706 г.) донесения британского посла в Москве, сообщавшего на родину, что министры Петра пробовали «отвлечь его судостроением и хождением под парусом от меланхолических мыслей о крушении его страны».

139

Хотя нужно оговориться, что к скандинавам у Петра должное уважение не утрачивалось ни на минуту — слишком уж хороши были преподанные ими ранее уроки.

140

За исключением одного случая ранней осенью 1713 г., когда сойдя на несколько дней с корабельной палубы на землю, царь во главе небольшого отряда совершил короткий бросок к финскому городу Або и овладел им, выбив оттуда мелкое подразделение противника.

141

Подробно эта тема рассмотрена мной в другой книге (Красиков В. Победы, которых не было. СПб.: ИД «Нева», 2004).

142

Скорее всего, именно так сам Иосиф Виссарионович видел окружающий его мир и представлял развитие собственных торгово-экономических и культурных связей с наиболее развитыми странами.

143

Например, Н. Эйдельмана или В. Возгрина. Кстати изменился и кинематограф — достаточно вспомнить появившийся в 1976 г. кинофильм режиссера А. Митты «Как царь Петр арапа женил».

144

В данном контексте необходимо уточнить, что автор, разумеется, не считает Петра бездарностью. Первый российский император, несмотря на всю свою глубочайшую противоречивость, конечно же, был выдающейся личностью (а если брать только в пределах отечественной истории, то великой), реформатором, обладавшим поразительной энергией и волей, а также совершенно удивительной для человека, выросшего за пределами цивилизованного мира, способностью понять главные причины отставания его страны от передовых государств того времени. Но даже самые талантливые люди тоже часто совершают очень большие ошибки. Одной из них для Петра I и стал флот. Тем более что был он производным не от царского интеллекта, а от любви. Причем не просто любви — огромного, наверное, самого большого и постоянного в его жизни душевного чувства. Которое, как известно, руководствуется не разумом, а неподконтрольными эмоциями.

145

Из парусных судов шведы захватили в 1709 году шняву «Фалк». Точная боевая убыль гребных судов неизвестна, но поскольку они в боях участвовали очень мало, то и она была мизерной.

146

А также около 150 полугалер, скампавей, бригантин.

147

Кроме того, для армейского флота было построено около 200 галер, полугалер, бригантин и скампавей.

148

Кроме нижеуказанных линкоров во время Северной войны были заложены еще 3 линейных корабля — «Нарва» (66) в 1718-м, «Дербент» (66) в 1719-м, «Святая Наталья» (66) тоже в 1719-м. Но они не успели войти в строй до подписания мира со шведами.

149

Видимо, взят англичанами в бою у французов, так как его «родное» название «Aronde» переводится только на французский — «ласточка».

150

В 1702 г. взят англичанами у французов в сражении у Виго.

151

В 1706 (или в 1709) году взят французами в бою с голландским конвоем.

152

Взят в бою у французов.

153

Плюс проходивший капитальный ремонт «Леферм».

154

То есть те, которые указаны в «эпизодах» 7, 8, 9, 10 (за вычетом 8 галер «эпизода 7»).

155

Перечисленную, в «эпизодах» 3 и 4.

156

И хотя следующие 10 лет он провел в плену, но после обмена Петр в награду произвел его сразу в капитаны 2-го ранга.

157

Правда, и в подобных случаях из-за девальвации рубля (по причине порчи монет, которой активно занимался Пеф, пытаясь таким образом выкрутиться из хронического финансового кризиса) реальная величина доходов тоже падала. Если в 1700 г. 4000 рублей контракта Крюйса еще полностью соответствовали номиналу, то спустя 16 лет они уже равнялись лишь примерно 3600 старым рублям.

158

Кроме того, в соавторстве с Джозефом Наем — проектировал и строил для Азовского флота в 1707—1711 гг. четыре 80-пушечных корабля, семь 48-пушечных, один 24-пушечный. Но по причине поражения в войне с Турцией и возвращения ей Азова суда остались незаконченными.

159

Также при закладке в Петербурге первой для России серии 90-пушечных линкоров спроектировал очень крупный по тем временам строительный эллинг и руководил работами по его изготовлению.

160

Кроме того, в соавторстве с Ричардом Козенцем строил для Азовского флота в 1707—1711 гг. 12 указанных в позапрошлой сноске кораблей.

161

Кроме Русинова у истоков петровского гребного флота на Балтике стояли еще двое почти столь же плодовитых греческих галерных мастера — МУЦ и ЛЕОНТЬЕВ. Именно все они вместе принесли в Московию опыт судостроителей Средиземноморья, который стал неоценимым подспорье в деле укоренения армейского флота на российской почве.

162

Но вообще-то французы независимо от профессий и квалификации почему-то плохо приживались у Петра I. Поэтому кроме Ниулона среди царских корабелов заметной фигурой сумел стать еще только один «галл» — приехавший в Петербург в 1717 г. корабельный мастер ЖОЗЕФ ПАНГАЛО. До окончания Северной войны он построил линкор «Пантелеймон-Виктория» (66) и руководил капитальным ремонтом «Леферма» (70).

163

Здесь их перечислять не будем, так как все они упоминаются в главе, где рассказано о боевых действиях на море.

164

С началом постройки второй очереди Балтийского флота с юга России началось снабжение верфей северо-запада основным кораблестроительным материалом той эпохи — дубом. С 1714 г., когда заготовки древесины приобрели большой размах, руководить ими послали английских мастеров РОБЕРТА ХЭДЛИ и ГЕНРИ ДЖОНСТОНА.

165

Учитывая, что Петр старался воспитать моряков из числа соотечественников уже добрый десяток лет, факт этот нельзя признать достижением. К тому же видными моряками упомянутые «господа» не стали. В дальнейшем они крупными кораблями не командовали и вообще в каких-либо связанных с морем событиях свои имена не прославили. В отличие, например, от молодого датского лейтенанта Витуса Беринга, находившегося с ними в тот год примерно на одном уровне. Он командовал «шкутом которыя по дрова ходят», а спустя несколько десятилетий именно его именем назвали пролив между Азией и Америкой и расположенное рядом море.

166

Например, Данила Мясной после учебы в Навигацкой школе и 6-летней практики в Европе (1708-1714), уже в 1719 г., имея всего звание капитан-лейтенанта, получил возможность попытаться командовать линкором. А князь Лобанов-Ростовский, также после окончания Навигацкой школы и практики (1708-1715) в Голландии, в «смешном» чине лейтенанта в 1716 г. тоже было получил под начало линейный корабль. Но увы… Больше их фамилии в списках командиров крупных кораблей не встречаются.

Ссылки

1

Голиков И. И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам. М., 1788-1789. Т. 1-12 (2-е изд. М., 1837-1843. Т. 1-15). И. И. Голиков «Дополнения к деяниям Петра Великого». М., 1790-1797. Т. 1-18.

2

Бутурлин Д. П. Военная история походов россиян в XVIII столетии. СПб., 1819-1823. Ч. 1-4.

3

Бергман В. История Петра Великого. Т. I, II. СПб., 1833, 1840.

4

Полевой Н. А. История Петра Великого. В 4-х т. СПб., 1843.

5

Карцов А. П. Военно-исторический обзор Северной войны. СПб., 1851.

6

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. В 6 т. СПб., 1859-1863.

Content

В.А. Красиков
СЕВЕРНАЯ ВОЙНА ИЛИ БЛИЦКРИГ ПО-РУССКИ

ВВЕДЕНИЕ

Не петербургская история

Обязательное пояснение

ЧАСТЬ I. КРОВАВАЯ ТРИЗНА

Глава 1. ВОЙНА НА СУШЕ

НА ГРАНИ КРАХА

БОИ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ

ПОЛЬСКАЯ ЛОВУШКА

ТАКТИКА «ВЫЖЖЕНОЙ ЗЕМЛИ»

КОРЕННОЙ ПЕРЕЛОМ

ЗАВОЕВАНИЕ ПРИБАЛТИКИ

ФИАСКО НА ПРУТЕ

РУССКО-ТУРЕЦКАЯ ВОЙНА 1710-1713 гг.

ПОХОД В ЕВРОПУ

ОПЕРАЦИИ В ФИНЛЯНДИИ

РАЗВАЛ КОАЛИЦИИ

ПОСЛЕДНИЕ ЗАЛПЫ

НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ

Глава 2. ВОЙНА НА МОРЕ

НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ.

ШВЕДСКИЙ БЛИЦКРИГ

РЕЙД НА АРХАНГЕЛЬСК

«МОСКИТНАЯ» ВОЙНА

ОБОРОНА КОТЛИНА

В ТИСКАХ БЛОКАДЫ

ВСЕ СНАЧАЛА…

ОПЕРАЦИИ В ФИНСКИХ ШХЕРАХ

ПРОРЫВ В БОТНИЧЕСКИЙ ЗАЛИВ

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ДЕСАНТ

У ЧУЖИХ БЕРЕГОВ

НОВЫЙ ПРОТИВНИК

ДОЛГОЖДАННЫЙ МИР

ЧАСТЬ II. «ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ»

Глава 1. ШВЕДСКИЕ ВОЕНАЧАЛЬНИКИ

I. ПОСЛЕДНИЙ ВИКИНГ

II. ЭЛИТНЫЙ КЛУБ КОРОЛЯ

Полтавский склочник

Генерал, которого сгубили обозы

Проигравший все, кроме чести

III. НЕ ОПРАВДАВШИЕ ДОВЕРИЯ

Здесь нужен был «ас»…

А ведь был шанс попасть в учебники…

Споткнувшиеся о Польшу

IV. ПТЕНЦЫ КАРЛУШИНА ГНЕЗДА

Глава 2. «ПОТЕШНЫЕ» ГЕНЕРАЛЫ

Глава 3. «РУССКИЕ НЕМЦЫ»

Наказанный мавзолеем

Сполна отработавший деньги

Жертва российской специфики

Через тернии к звездам

Их хлеб — война

Человеку который взлетел…, но упал

Колдун «пушечного боя»

Дитя Кокуя и трудолюбия

Глава 4. ПЕРВЫЕ ПАРНИ НА ДЕРЕВНЕ

Либерал, герой и жених

Восставший из пепла

Из грязи в князи

ГЛАВА 5. СЕВЕРНЫЙ САМСОН

ЧАСТЬ III. ОКЕАНСКИЙ МИРАЖ (только факты)

ФАКТ ПЕРВЫЙ. Сладкая мечта о соленой воде

ФАКТ ВТОРОЙ. Откуда дровишки? С верфи, вестимо!

ФАКТ ТРЕТИЙ. «Им бы понедельники взять и отменить — вроде не бездельники и могли бы жить»

ФАКТ ЧЕТВЕРТЫЙ. Стоимость русской победы — всегда на две трети беда

ФАКТ ПЯТЫЙ. Годность по ценности в финансовом эквиваленте

ФАКТ ШЕСТОЙ. Те на ком держалось «русское море», говорили не по-русски

БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания

Ссылки