Шахразада

Грешник Шимас

— Воистину, воздаяние за каждый наш поступок всегда соизмеримо с самим поступком. И за не выполненным некогда обещанием обязательно последует наказание, равно как последует оно и за кровавым преступлением.

Никто из мудрецов дивана не удивился этим словам визиря — напротив, каждый из них вспоминал свои прегрешения и молил Аллаха всесильного, чтобы гнев гиганта Шимаса не был столь скор.

Шимас же почувствовал, что смертельно устал. Так сильно он не уставал уже давно — даже тогда, когда, движимый одной лишь жаждой мести, дошел до самого входа в преисподнюю. Но сейчас на его плечи давили каменные стены дивана, купол, выложенный затейливой мозаикой, минареты с притаившимися на вершине муэдзинами, все дворцы великой и прекрасной страны. И ответственность, что была во много раз более тяжелой, чем все дворцы, мечети и камни полюбившей его страны.

Думать о том, что сегодня в диване следовало бы принять хоть одно важное решение, ему не хотелось. И потому он просто молчал, радуясь мгновению тишины. О, в его неподвижности не было ни грана злого умысла. И все же он чувствовал, что с каждой минутой напряжение растет. Словно каждый из мудрецов гадает, кого на этот раз постигнет кара за не столь давние прегрешения. Ждет и боится, что именно его…

Молчание затягивалось, однако визирь молчал уже намеренно. Он вышел из задумчивости и теперь бросал тяжелый взгляд то на одного своего советника, то на другого. И чувствовал себя сейчас огромным питоном в зверинце халифа, который выбирает, какую бы из толстеньких ленивых мышек съесть ему сейчас. А какую оставить на десерт.

Дабы картина, нарисованная пылким воображением, была более полной, Шимас усмехнулся. О, то был воистину звериный оскал, а не ухмылка человека, пусть и весьма недобрая!

Молчал и сидящий рядом с визирем первый советник. Он собирался сегодня после дивана зайти в тихую харчевню и потолковать с долговязым франком о цене за его грязный труд. Однако прилюдное уничтожение кади отбило у него всяческую охоту вообще куда-то зачем-то выходить. Ибо он, первый советник, внезапно ощутил, что остался в коконе заговора совсем один. Казначей томился в зиндане, и уже было понятно, что скоро ему оттуда не выбраться. Уважаемый попечитель заведений призрения, глупый сластолюбец, был выставлен лжецом и растлителем и потому теперь нужен первому советнику не более чем палящее солнце в знойный день. Тучный и болтливый Сулейман-звездочет третий день отлеживался дома после выволочки, которую ему устроила жена, поклявшаяся завтра же подать прошение о разводе и отобрать у ничтожного все. От кади Саддама, оказывается, тоже было мало проку — ибо теперь он, похоже, останется верховным судьей совсем недолго.

«Аллах всесильный! Остался я, я один. Быть может, хоть меня минует злая несправедливость судьбы? Быть может, именно мне уготована великая цель — избавить страну от молодого и глупого халифа? А вместе с ним и от этого докучливого безумца, который верит слухам, который стал проверять все счета и хранилища казны…»

Пылающий взор первого советника впился в лицо визиря, суровое и гневное. И тут словно пелена спала с глаз уважаемого Хазима.

Ибо перед ним сидел он, Жак-бродяга, долговязый франк, который преподавал его, Хазима, соотечественникам изящное искусство обращения с оружием! И только шрама — уродливого шрама от страшного сабельного удара через все лицо — не было…

«О я несчастнейший! — воскликнул первый советник. — Как же я, мудрый человек, придумавший заговор, ясно видевший перед собой цель и нашедший средства для достижения этой цели, как же я не узнал в болтливом франке нашего нового визиря?»

И Шимас, словно услышав мысли первого советника, повернулся к нему лицом. Что-то в выражении лица достойного Хазима или, быть может, в изломе бровей подсказало визирю, что советник его узнал.

«Ну вот и отлично, почтеннейший советник, — подумал визирь. — Теперь ты в полной мере осознал, что стало с твоим воистину детским заговором… Как раньше понял, что никого из соратников рядом с тобой не осталось… Это станет тебе преотличным уроком, воистину так!»

Чем больше присматривался первый советник к визирю, тем яснее видел, что он и франк Жак — один и тот же человек. Тот же поворот головы, тот же голос, тот же немалый рост. Те же руки…

«Аллах всесильный, почему я раньше не обратил внимания на его руки?! Их же нельзя спутать ни с какими другими руками! Почему шрам, уродливый шрам через все лицо отвлек меня от не вполне еще зажившего и отчетливо различимого шрама на руке? Почему не увидел в той драке, что огромный иноземец сам представляется мне, словно предлагает пригласить его поучаствовать в заварушке?»

И мудрый внутренний голос, а такой есть даже у самого глупого из глупцов, услужливо подсказал Хазиму ответ: «Ты не увидел потому, что смотрел иными глазами. Потому что не пытался в незнакомце узнать столь хорошо знакомого человека. Потому что искал не соперника, а соратника, потому что, воистину глупец из глупцов, думал, что, уйдя от центра столицы на самую глухую окраину, окажешься там в безопасности… безумец из безумцев!»

О, теперь он уже не думал о своем заговоре, о нет. Ибо то оказался не заговор, а постыдная и глупая сделка… Которая, к тому же, провалилась в тот миг, как была затеяна. Хазим вновь вспоминал, как приглашал отобедать в уютном кабачке в дальнем конце города то одного, то другого. И как принимал их сухие кивки за безоговорочное согласие на то, что сейчас виделось первому советнику как безумнейшая из авантюр.

«Должно быть, он стал следить за нами уже тогда… А я, безмозглый осел, так ни разу и не вспомнил, что наш халиф служил в одном полку с визирем. И что оба они прошли войну от первого до последнего ее дня.

И что умения лазутчиков, наблюдательность стрелков и отвага конников для них обоих вовсе не пустой звук… Как я мог забыть об этом?! Как мог столь глупо осудить более чем мудрые перемены, начатые халифом, дабы цвела наша прекрасная страна?! Как мог пасть столь низко, чтобы захотеть убить этого достойнейшего во всех смыслах молодого и сильного человека?!»

Увы, мысли первого советника не мог слышать никто. А он, привыкнув лицедействовать перед всем миром, уже не в состоянии остановиться, продолжал актерствовать перед самим собой.

«Он стал следить за нами уже тогда… Он видел каждый наш шаг… Он затеял эту драку… Он показал себя во всей красе… Но почему же наш юный мудрый и сильный визирь не пресек наши попытки собраться, просто отправив за каждым из нас стражу?»

Чем больше размышлял первый советник, тем дальше уходил от разумных объяснений. О, он уже готов был смириться и со слежкой, устроенной визирем с первых дней своего появления в диване. Он, даже более того, уже оправдывал ее, соглашаясь, что необходимо, о да, просто необходимо бестрепетной рукой навести на новом месте свои порядки — чтобы все, кто оказался под его началом, сразу поняли, у кого теперь власть и чьего гневного окрика следует бояться.

Плоды размышлений первого советника вовсе не интересовали визиря. Более того, он, как любой настоящий игрок в шахматы, уже давно просчитал и то, что вскоре советник его узнает, и то, что он при этом подумает, и даже то, какие выводы для себя сделает. Шимас знал только одно — следует нанести удар первым. И удар такой, чтобы этот горе-заговор распался, толком даже не встав на ноги.

«Аллах всесильный! Но что было бы, если бы я не поинтересовался происшествием на нашем мытном кордоне?! Или не рассказал бы жене о своем более чем забавном приключении? Или…»

В диване задумались всего двое. Визирь размышлял о том, сколь благоволит к нему Аллах всесильный, позволивший обезопасить халифа от неумных и недалеких царедворцев, вздумавших пресечь жизнь двадцатого властелина. Первый же советник сокрушался о том, сколь не благоволит к нему Аллах всесильный, отобравший единственный шанс сохранить крошечный мирок таким, каким он был при халифе Мирзе…

Остальные же, присутствовавшие в диване, затаив дыхание, ждали того мига, когда визирь вынесет приговор каждому из них.

Но Шимас молчал. Страх мудрецов и советников был более чем очевиден. Он воистину кричал, пусть и безмолвно. Но он, визирь, правая рука молодого халифа Салеха, прекрасно видел этот страх, прекрасно слышал этот крик…

«Ну что ж, с них довольно… Жаль только, что придется менять их всех, сразу. А потом долго учить тех, кто придет им на смену. Но, Аллах всесильный, и в этом мое счастье — у меня есть силы для этого и терпение, чтобы дождаться того дня, когда мудрецы моего дивана станут моими верными и усердными помощниками».

Шимас встал.

— О да, сегодняшнее заседание было более чем плодотворным. Зло наказано, а добро торжествует…

«Увы, совсем ненадолго… Но торжествует!»

И Шимас продолжил:

— Да пребудет с каждым из вас милость Аллаха всесильного! И пусть сегодняшние удивительные события станут для каждого из тех, кого я вижу сейчас перед собой, событиями воистину поучительными!

Тяжелые шаги уходящего визиря затихли за поворотом коридора. Но в диване царила страшная тишина — тишина предрешенности. И сейчас никто из надменных советников дивана уже не подумал бы о визире Шимасе так же пренебрежительно, как думали, когда он впервые вошел в «обитель мудрости». Уже никто ни про себя, ни тем более вслух не посмел бы усомниться в том, что Грешник Шимас достоин занять место по левую руку халифа.

Ибо не Грешник Шимас, а Шимас-визирь сейчас определил каждому из мудрецов их невеселое будущее.

Свиток первый

— Через час мы увидим прекрасную Кордову, — за спинами путешественников прозвучал низкий голос капитана.

Масуд Абд-Алишер, достойный негоциант, кивнул. Он и сам это знал — уже был виден изумительной красоты пятнадцатиарочный мост над Гвадалквивиром, столетия назад выстроенный по приказу императора Августа. Значит, вскоре откроется глазу и порт.

— Ну вот, Шимас, мы и добрались…

— Да, отец.

Шимас был удивлен: в голосе отца отчетливо слышалось волнение. Не в первый раз он, Масуд, отправлялся в путешествие к брату, не раз возвращался домой — в прекрасную Арморику, которая для Шимаса, старшего сына и наследника, была родным домом. Отчего же столь неспокойна душа почтенного купца?

Юноша вспомнил день, когда они покидали замок. Вспомнил печальные глаза матери. Миранда старалась не показать своего беспокойства за мужа и сына — да и отчего, казалось бы, волноваться, если Масуд покидал дом по три раза в год, а Шимас в свои пятнадцать успел уже трижды сходить с китобоями к Зеленой Земле.

Однако сейчас все обстояло иначе. Не к Зеленой Земле на полуночи, а в прекрасную Кордову собирались отец и сын. Юному наследнику замков и поместий Абд-Алишера пришла пора обрести образование, достойное ленд-лордов Арморики. И сделать это можно было лишь там, где уважение к наукам насчитывало века, а уважение к ученым стало нормой жизни.

Сходни с грохотом упали на причал — путешествие на полудень окончилось. Шимас еще только решался покинуть ставший привычным банф, а отец уже торопился к воротам.

— Масуд!

— Алишер!

У распахнутых в город ворот порта обнялись братья Абд-Алишер. Пусть они виделись нередко, но рады были каждой встрече всегда так, будто она последняя. Быть может, оттого, что мир вокруг менялся слишком быстро — и перемены эти заставляли почтенных негоциантов держать ухо востро. Даже здесь, в спокойной и богатой Кордове.

— Племянник! — Зычный голос Алишера, старшего из братьев, перекрыл никогда не смолкающий шум порта. — Что же ты медлишь?

Шимас пожал плечами — и в самом деле, отчего он медлит, отчего не решается ступить на землю страны, коей предстоит на годы стать его домом?

Шаг, другой, третий… Теперь под ногами были плиты причала, истертые тысячами ног. Затем плиты сменились камнями мостовой, тоже истертыми почти до блеска.

— Почтенный Алишер! — Юноша склонил голову в поклоне.

Старший Абд-Алишер гулко расхохотался.

— Малыш! Что за церемонии! Разве не виделись мы этой зимой? Мне показалось, мы даже успели подружиться!..

— Да, уважаемый, виделись… Мне тоже показалось, что подружились… Но разве к лицу племяннику столь большого человека бросаться в его объятия, как глупому малышу?…

Наконец Шимас смог взять себя в руки. Быть может, не совсем, ибо непонятное ему самому волнение все еще соседствовало в душе с предвкушением грядущих перемен. Братья смотрели на юношу с совершенно одинаковым выражением: они словно пытались понять, достоин ли будет Шимас той участи, которую они для него уготовили.

Коляска катила по вымощенным камнем улицам столицы халифата. День клонился к закату, но суета в городе было утренней, словно впереди еще длинный день. Алишер пытался показать племяннику весь город сразу, но для Шимаса и улицы, и площади, и, о Аллах великий, все красотки города сливались в череду цветных пятен. Уже через несколько минут юноша не различал ни лиц, ни зданий, ни звуков, ни запахов.

И лишь когда за ним закрылась дверь комнаты, когда увидел, как слуги внесли сундук с его вещами, он слегка пришел в себя. И только тогда нашел силы признаться самому себе, что всего лишь боится грядущих перемен.

Объяснение всех его тревог оказалось столь простым, что беспокойство тут же покинуло его душу. Теперь он бы мог пройтись по улицам, взглянуть на лица девушек, спешащих навстречу… Быть может, у него бы достало смелости познакомиться с какой-нибудь из них…

Да, теперь Шимас стал самим собой — робеющий гость с полуночи спрятался в самом дальнем уголке души, а ему на смену появился высоченный широкоплечий китобой, на которого заглядывались все красавицы округи. Мир для юноши вновь стал удивительной загадкой, которая каждый миг требовала своего разрешения и каждый миг оборачивалась все новой, еще более удивительной стороной.

Потекли дни. Отец и дядя проводили большую часть времени во встречах с торговцами, в беседах с такими же, как они сами, солидными негоциантами, не делая различий ни из-за веры, ни из-за цвета кожи, опираясь единственно на уважаемое имя и славу купца. Шимас в первые дни сопровождал их, но очень скоро понял, что торговля, увы, не его стезя. И отправился искать ту дорогу, которая предназначена именно ему.

Конечно, можно не упоминать, что в поисках этой самой, только ему предназначенной дороги Шимасу встретилось немало хорошеньких девушек. Однако их нежные улыбки лишь согревали его разум, не трогая душу. Юноша отчего-то чувствовал себя так, словно готовится к каким-то невероятно важным событиям, словно ждет мига, когда ему позволено будет вынырнуть из полудремы спокойного и чуточку скучного существования.

Осень вступала в свои права. Желтели листья, утренний бриз становился с каждым днем все свежее. Вскоре отец отправится домой — в этот раз без него. Ему же, Шимасу, предстоит в ближайшие несколько дней избрать себе те науки, которым он должен будет отдать все свои силы в ближайшие несколько лет.

Юноша целые дни проводил в тиши библиотеки в доме дяди, пытаясь понять, к чему лежит его душа. Но, увы, ответа не находил — ему было интересно все вокруг. Поняв, что здесь ответа не найдет, перебрался в библиотеку рядом с университетом. И там решения не отыскал. Ему равно интересно было слишком многое: разум, словно губка, впитывал и стихи, и чужие наречия, и постулаты философского спора, который за соседним столом вели длинноволосые студиозусы.

«Аллах великий… Но не могу же я изучать все… Для этого не хватит и дюжины жизней…»

Увы, это была чистая правда — для того, чтобы изучить все, уже известное, чтобы поглотить знание, сохраненное в стенах университета и лелеемое доброй дюжиной богатых публичных библиотек, не хватило бы и сотни сотен жизней. Кто знает, сколько бы еще Шимас раздумывал о том, какую в жизни избрать дорогу, если бы не известие, которое само указало ему путь.

Осенний вечер был столь прохладен, что юноша с удовольствием спешил домой — все чаще дом дяди он называл своим домом. В камине весело горел огонь, разгоняя призраки приближающейся непогоды. Оба брата с высокими бокалами в руках сидели у огня и вполголоса обсуждали сделку, которую только что совершили.

Это зрелище было таким мирным, что Шимасу на миг захотелось присоединиться к ним, на миг стать таким же мудрым негоциантом. Но всего на миг. Ибо следом за ним в полуосвещенный каминный зал вошел мажордом.

Оба брата с недоумением взглянули на него — почту обычно доставляли ближе к полудню. Алишер хотел было уже отослать слугу, чтобы не мешал беседовать с братом, но что-то в лице обычно невозмутимого мажордома заставило взять в руки пергамент, скрепленный всего одной печатью.

Сухой щелчок — и красные куски сургуча усеяли мрамор перед камином. Алишер пробежал глазами письмо и без слов передал пергамент брату. Тот стал читать и буквально впился взглядом в строки. Минуты текли в молчании — Масуд снова и снова возвращался к написанному.

Наконец он поднял глаза на Шимаса.

— Матушка… — И больше ни слова произнести он не смог.

Юноша взял письмо из рук отца, но читать не стал: слезы, заструившиеся по щекам Масуда, сказали ему все.

— Надо спешить, отец?

— Поздно куда-то спешить… Читай, сын!

И Шимас послушно опустил глаза к письму. Чем больше он читал, тем сильнее тряслись пальцы, сжимавшие тонкий пергамент. А картина, встающая перед глазами, убивала.

Ибо не было больше у него дома там, на полуночи, в далекой Арморике. Лишь груда обугленных развалин указывала место, где стоял Варденран — замок, принадлежавший предкам матери почти три столетия. Злейший враг семьи, подлый барон Фулкхерст, убил мать и близнецов — младших братьев Шимаса, сжег замок, разорил поместье и изгнал вассалов с веками принадлежащих им земель.

Перед глазами юноши встала страшная картина: дымящиеся недавним пожаром камни, черная копоть на руках старого слуги, мокрая земля, в которой он пытается вырыть могилу для убитой хозяйки. Парадный зал превратился в черные руины, и дождевая вода собирается лужами в выбоинах древнего каменного пола…

— … каменного пола, — прошептал Шимас, — выложенного моими предками в незапамятные времена.

Губы юноши свела гримаса, но слез не было. А вот желание ощутить под пальцами рукоять меча оказалось болезненно необходимым.

— Отец, он должен умереть… Дядя, он должен…

Спазм перехватил горло Шимаса.

Алишер печально кивнул.

— Отец, когда мы возвращаемся?

— Возвращаемся, сын?

— Фулкхерст должен умереть! Завтра же!

— Это невозможно — никакой караван, никакой корабль не доставит нас туда столь быстро…

— Ему нет места среди живых! Я убью его!

Масуд покачал головой:

— Недостойно Абд-Алишеру, подобно ничтожному плебею, мстить грязной твари. А вынашивать планы мести к тому же и неразумно… Это сжигает сердце и иссушает душу.

Шимас поднял на отца глаза — поднял с удивлением. Похоже, что тот вовсе не огорчен. Юноше же казалось, что гнев, клокочущий в его груди, сейчас убьет его.

— Отец?!

— Не кричи, сын. Матери и братьям ты не поможешь — ни местью, ни криком. Надо жить дальше… Жить так, как хотела бы для нас добрая Миранда…

Шимас покачал головой — слова отца, быть может, и мудрые, были для него сейчас страшны своей окончательной бездеятельностью.

— Я убью его! Я должен вернуться в Арморику и сам сокрушить барона де Фулкхерста, человека, разрушившего мой дом и убившего мою мать… этот человек должен умереть…

Абд-Алишеры молча смотрели на юношу, но глаза их были пусты. И тогда к Шимасу пришло решение: теперь он знал, чему хочет посвятить всего себя и для чего должен набраться сил и знаний.

«Не существует закона, который запрещает мне покарать его, никто, кроме меня, не заставит его расплатиться за преступления. Я, Шимас Абд-Алишер, сам позабочусь, чтобы Фулкхерст умер от моего клинка!..»

Перед мысленным взором Шимаса встала картина совсем недавнего прошлого. Тогда отца тоже не было дома — его караван приближался к Лютеции. А сам юноша только что вернулся из путешествия к богатым рыбным полям далеко на закате, куда плавал с людьми с острова Брега. Месяцы, проведенные в море, прибавили ему мускулов на руках и плечах, научили, как жить и работать среди немногословных китобоев.

Матушка, увидев повзрослевшего сына, чуть печально улыбнулась и проговорила:

— Пора искать тебе невесту, малыш…

О невестах Шимас пока, конечно, думал меньше всего — вернувшись домой, он обнаружил, что верховых лошадей украли, стада овец угнали, а на двух старейших вассалов Масуда напали близ Бриньогана и убили их. Пока старший Абд-Алишер был дома, Фулкхерст трясся от страха у себя в замке: купец пообещал в случае чего повесить его за ноги на стене его же цитадели — высокой круглой башни в самом сердце владений. Такому обещанию верилось более чем легко — нередко почтенные негоцианты превращались в жестоких пиратов, не ведавших жалости, особенно к собственным врагам.

Однако в те дни, когда Масуд Абд-Алишер отправлялся в странствие, Шимас, как ни старался, не смог поднять людей против барона. Они были напуганы и осторожны: «Подождем, пока возвратится Абд-Алишер».

Когда же Фулкхерст, донельзя довольный своими «подвигами», явился в замок Варденран, Шимас с матерью встретили его в воротах — рядом с ними стояло четверо слуг с мечами и еще двое с луками наготове. О да, в тот миг семейство Абд-Алишер показалось барону слишком острым блюдом. В бессильной злобе он исходил криком, требуя уплаты дани и обещая сжечь замок вместе со всем, что скрывается за его высокими стенами.

— Приходи, когда хочешь, — гордо сказала тогда мать Шимаса. — Скоро Абд-Алишер будет здесь, уж он тебя приветит. Да и дань до последнего обола заплатит, уж поверь…

Барон тогда расхохотался:

— Ты думаешь, я не слышал того, что ведомо уже каждому глухому бродяге? Он убит в схватке с маврами у берегов Кипра!

Однако, к счастью, тогда это оказалось пустыми слухами. Вернувшийся Масуд смог найти и лошадей, и стада, а самого барона недурно проучил. Тогда Шимас впервые увидел обиталище барона.

Вот что юноша рассказывал об этом матери:

— Фулкхерст — человек хмурый и мрачный, а когда мы ступили в цитадель, лицо его потемнело от ярости, которую он не осмелился выразить открыто. Нас со всех сторон окружали его слуги, но он знал, что, слети с тетивы хоть одна стрела, люди Абд-Алишера сровняют его крепость с землей…

Масуд Абд-Алишер не любил дипломатических тонкостей. Он подошел к столу, за которым сидел Фулкхерст, и куском угля из очага грубо очертил на столешнице контур Бретани. Потом отметил на этой «карте» замок Фулкхерста — рядом с селением Планке, недалеко от моря у Сен-Мало.

Тем же угольком он провел линию с полудня на полночь через всю Бретань, через земли барона.

— Если ты осмелишься поднять руку на кого-нибудь к закату от этой линии, я вернусь и повешу тебя на стене твоего собственного замка.

Лицо Фулкхерста показалось бы любому застывшей маской гнева, смешанного со страхом. Но Абд-Алишер только этого и добивался — не просто разгневать барона, он хотел, чтобы при одном воспоминании тот трясся от страха.

Масуд перевернул стол, голыми руками отломал ножки и отшвырнул их прочь. Поднял столешницу с грубым рисунком и водрузил ее на полку над очагом.

— Пусть остается здесь, — сказал отец Шимаса. — Если я услышу, что ты велел ее снять, то вернусь повидаться с тобой. Ты понял?

Фулкхерст еле выдавил, не разжимая окаменевших челюстей:

— Понял.

С того дня каждый раз, возвращаясь из плавания, старший Абд-Алишер осведомлялся о столешнице, и каждый раз ему сообщали, что она на месте. Фулкхерст обречен был день за днем сидеть лицом к этой доске и глядеть на безмолвное напоминание о своих трусости и слабости, не в силах хоть что-то изменить.

Вся округа надеялась, что у Фулкхерста хватит ума больше не мечтать о Варденране. Однако, выходит, надежды эти оказались пустыми: глупый барон при первом же удобном случае поспешил отправиться со своей бандой на закат, дабы наверстать упущенное.

Свиток второй

Месть… Месть… Он должен умереть!..

Эти слова буквально выжигали душу Шимаса. Они не давали ему ни минуты покоя. Старший Абд-Алишер удивительно быстро смирился с потерей, пусть только внешне. Но его показное спокойствие еще более уверяло юношу в правильности его выбора — он просто обязан восстановить справедливость, обязан уничтожить барона, разорить его гнездо, испепелить даже саму память о нем.

И для этого надо набраться сил, надо стать многоликим мстителем, чтобы подобраться к властителю полуночной Арморики на расстояние удара мечом или кинжалом.

«Но для этого надо быть любым… Надо стать лекарем, поэтом, менестрелем, солдатом удачи, купцом, толмачом… И стать всеми этими людьми как можно скорее — пока в крови еще кипит жажда мщения, пока я не превратился ни в собственного отца, ни в дядю — спокойных, даже слишком, рассудительных, даже чрезмерно, пытающихся предугадать все и на как можно более длительное время, даже то, чего предугадать невозможно!»

Представить, с чего начать такое преображение, было затруднительно, да и спрашивать у старших совета Шимасу не хотелось. К счастью, арабским языком он владел хорошо — для простых разговоров. «Впрочем, — думал он, — вряд ли мне придется вести философские споры, так что моих познаний должно хватить…» Хотя тут юноша ошибался — ибо именно со встречи с философом и мудрецом начался его долгий путь в Арморику.

«Латынь… — продолжал размышлять юноша. — Если уж говорить об этом, латынью я владею превосходно. Там и здесь нахватался обрывков еще десятка языков или диалектов, портовых и базарных жаргонов. Большую часть я почерпнул в команде китобоев, состоявшей из уроженцев многих стран…»

Шимас все не мог выбрать школу себе по вкусу, но каждый вечер читал, пока не одолевал сон, творения аль-Фараби или Аристотеля и многому научился. Со времени появления в Кордове прошел едва месяц… Юноша не торопился обзаводиться знакомыми, но часто сиживал в одиночестве в одной из кофеен, которых становилось все больше в этом прекрасном городе.

Неспешно шло время. Шимас чувствовал, как утихает жар в крови, как жажда немедленного отмщения превращается в холодную ярость. Он был слишком юн и не слыхал еще мудрой фразы о том, что месть — из тех блюд, которые следует употреблять холодным. Однако ощущению такого холода радовался — ибо оно не мешало размышлять, выбирать и планировать.

Кофе сегодня был особенно хорош. Здесь, вдали от шумных городских кварталов, в маленькой кофейне, глядящей на Гвадалквивир, кофе варили отменный всегда. Но иногда он получался просто волшебным — и именно в такие дни Шимасу приходили в голову самые простые и верные решения. Вот и сейчас он понял, что оставаться в доме дяди больше не может — уют большого дома, постоянная забота о «малыше с полуночи» уже сыграли с ним злую шутку. Он стал ленив, перестал видеть опасность. Более того, он перестал ее искать, что было бы простительно для наследника богатых родителей, но не для мстителя, каковым ему еще только предстояло стать.

В размышлениях можно было провести весь день, или, во всяком случае, большую его часть. Быть может, так бы и случилось, если бы за спиной Шимаса не зазвучал голос его отца.

— Вот здесь, прекраснейшая, нас с тобой точно никто не найдет.

— Аллах великий, как же мне надоело прятаться от всего мира! Масуд, ну когда, наконец, я смогу пройти с тобой по улицам, не прячась под чаршафом?

— Потерпи, милая. Осталось всего две недели — истечет срок моего траура, и я смогу не только прогуляться с тобой по людной улице, но и ввести тебя в свой дом, как избранницу… Потерпи.

Женщина вздохнула.

— Да будет так…

Юноша понял, что парочка обосновалась прямо у него за спиной.

— Терпела же я почти три года… Ждала, когда ты вновь отправишься с торговым караваном и ненароком заглянешь в блистательную Кордову.

— Не надо так говорить, милая. Ты для меня стала единственной отрадой с того мига, как я тебя увидел. И каждый раз, направляя корабль на полудень, я с трепетом предвкушал миг нашей встречи. Не думал, что на старости лет обрету свою мечту, свою истинную, единственную любовь.

В тишине кофейни было преотлично слышно, как усмехнулась незнакомка.

— О да, конечно предвкушал. Точно так же, как и прикидывал, что ты скажешь жене, вернувшись. Чем оправдаешь свой скорый отъезд из ее жаждущих объятий…

— Девочка моя, не надо. Миранда была хорошей женой, мудрой матерью и отличным другом. Ей не повезло лишь в одном — я никогда не любил ее. Думал, что влюблен… Но вскоре понял, что обманулся, что душа по-прежнему пуста.

— Однако ты родил твоих детей. С женой, которую никогда не любил.

— У нас впереди годы, моя прекрасная. Наши дети станут нашей отрадой…

Женщина тяжело вздохнула.

— Боюсь, Масуд, что я не дождусь этого. Что-то в душе перегорело. Не знаю, захочу ли я становиться матерью твоих детей… Не знаю, захочу ли я становиться твоей женой.

— Не смей говорить так, милая! Ты моя судьба! Я добьюсь тебя, чего бы это мне ни стоило.

— Не надо, Масуд, не кричи. Я верю тебе, верю твоим чувствам. И говорю лишь о себе.

— Любимая, поверь, впереди годы счастья.

— Да будет так, — вновь повторила печальная незнакомка.

«Выходит, отец и защищал свой дом, и мечтал из него сбежать!.. Как же так? И почему мы, дети, этого не замечали?»

Шимас попытался вспомнить мгновения, когда отец возвращался из странствий. Но ни лжи, ни фальши в голосе почтенного Масуда разглядеть не мог — лишь чистая радость звучала в нем.

«Быть может, он радовался только нам?…»

Воспоминания увлекли Шимаса в те совсем недавние дни, когда мать встречала его, вернувшегося после первого рейда с китобоями. Милое лицо Миранды тогда было печальным, как печальным был и голос:

— Ты совсем взрослый, Шимас. Вскоре, как и отец, изберешь себе дорогу. Я молю Бога, чтобы вспоминал о родном доме хоть раз в год…

«Нет, мать вспоминала об отце лишь с любовью. Тосковала о нем, ждала его, считала дни, беспокоилась о том, чтобы штормы не настигли корабли вдалеке от берега…»

Чем дольше обо всем прошедшем думал Шимас, тем яснее понимал, что его дом, его детство были столь солнечными именно благодаря Миранде. Это любовь матери согревала его душу, это ей он обязан всем, чего сумел достичь за свои годы. А вот отца, как оказалось, юноша не знает совсем — уважал и любил он не подлинного Масуда, а лишь его отражение в глазах Миранды. И что теперь надо пытаться принять жизнь такой, как она есть.

Или не принять, отречься от семьи, освободиться от имени и навязанного грядущего. Забыть, что был некогда наследником дворянского имени и дворянского богатства. Стать безродным и безземельным, стать никем.

Разговор за спиной продолжался, но уже не интересовал Шимаса. Так могли бы беседовать совершенно незнакомые ему люди. Юноша же прикидывал достоинства и недостатки своего возможного будущего. Если, конечно, у него хватит духу махом отречься от своего прошлого.

«Стать Шимасом из… скажем, Кадиса. Нет, не так. Беглым… О нет, порабощенным альбионцем, выходцем из… да, пусть будет из Арморики. Коварные пираты, прикрываясь личиной рыбаков, заманили мальчишку и приковали его к веслу, дабы продать на невольничьем рынке… Кадиса. Хитростью этому мальчишке удалось освободиться от оков. Буре он обязан тем, что стал рулевым. Еще одной буре — своим освобождением. Таким же невольникам, как он сам, обязан и богатством. Ибо мы… о да, мы продали галеру, на которой и были рабами…»

Шимас никогда не жаловался на свое воображение. Но сейчас оно воистину разыгралось не на шутку. Картина предстала перед ним и в красках, и в ощущениях, и в запахах… Вот он, прикованный к рулевому веслу, наблюдает, как стражники спустились вниз, под ахтердек, а потом выбрались обратно на палубу с кувшинами вина. И тут же принялись вытаскивать пробки зубами. Вот с немалым удивлением слышит, как они злословят по поводу неудачника-капитана, который и корабль-то смог привести на полудень только благодаря знаниям какого-то шелудивого щенка с далеких островов… Вот стражники начали наливаться вином. Вот болтовня стала стихать… Стихать вместе с пустеющими кувшинами вина. Для них наступило время лени, время отдыха. Они в порту, и судно стоит на якоре…

Теперь можно было подумать о том, как избавиться от веревки, привязывающей его к рулевому веслу… «Веревки? Аллах великий, но разве я не был прикован?… Нет, это веревка…»

Запахи кофе ушли, уютные подушки исчезли. Шимас почувствовал, что пытается пошевелиться на жесткой лавке у руля.

Путы, оказывается, имели слабину, хоть ничтожно малую, но все же, сжавшись до последней возможности, пригнув плечи и до предела сблизив локти, он получил хоть какую-то свободу действий. Пока часовые разговаривали, юноша шевелил пальцами и смог, наконец, дотянуться до узлов. К тому времени, как заснул второй сторож, у него уже были свободны руки. Опасаясь возвращения капитана, того самого, о котором столь пренебрежительно отзывались выпивохи-стражники, он быстро освободил лодыжки.

Рядом со спящим часовым Шимас увидел меч. Он осторожно поднялся на ноги. Загребной на левой банке («Его, думаю, должны были звать Селимом…») наблюдал за каждым шагом юноши, глаза его горели.

Прикинув расстояние до меча, Шимас сделал длинный мягкий шаг. И тут один из сторожей повернулся и глянул ему прямо в глаза. Удивленный смелостью юноши, он застыл на миг, а потом, когда начал вставать, тот ударил его ногой.

«О, конечно… Нам в Бретани давно известна драка, в которой ногами пользуются не меньше, чем руками. Удар мой был резким, точным, нога попала по руке пьяного стража, в которой тот сжимал плоский скимитар. Пьяный глупец не успел даже крикнуть — дамасская сталь вошла ему под ребра как в масло…»

Шимас откинулся на стену, ощутив в руках отлично сбалансированное лезвие. Шаг — и он почувствовал, как схватил меч, но тут увидел, что второй стражник уже тянется за ним. Отточенное как бритва лезвие скимитара взметнулось кверху, распоров ему одежду, и прошло сквозь подбородок пьянчуги. Тот свалился, силясь закричать, но тут же захлебнулся кровью.

Селим окрикнул юношу — на корме показался второй загребной, доверенный человек капитана. Еще не пришедший в себя от сна и спиртного, он неуклюже возился с луком и стрелой. Расстояние было слишком велико для прыжка. Шимас подбросил меч, перехватил клинок пальцами и метнул его, как дротик. Тем временем лук поднялся, стрела повернулась, но в тот миг, когда загребной готов был уже спустить тетиву, брошенный клинок достиг цели и глубоко вонзился в грудь.

Схватка была быстрой, безмолвной, почти бесшумной. Взглянув в сторону берега, Шимас не увидел в бухте ни одной лодки на плаву. Солнечный свет искрился на воде, но ничто не шевелилось. Спящий стражник оказался связан прежде, чем проснулся, а юноша бросился за инструментами к рундуку оружейника.

«Аллах великий, как, оказывается, в воображении легко избавиться от плена!..»

Ломом он сорвал замки на цепях Селима, и уже вместе они побежали расковывать брата Селима — Рыжего Марка. Рабы хватали их за одежду, просили освободить их, но первым должен был стать, конечно, Рыжий Марк.

«И не только потому, что Марк был братом Селима… И даже не потому, что мы с ним дружили, — самое главное, мне был необходим еще хоть один сильный человек рядом, чтобы удержать дисциплину, необходимую для нашего спасения! Когда же были освобождены Селим и Рыжий Марк, я понял, что надо делать».

Шимас едва не застонал — так свежи были «воспоминания» о недавнем спасении. Еще миг, и он бы стал рассматривать кисти рук, отыскивая следы от мокрых веревок. Да, сейчас он был там, на палубе галеры. Он спасался сам и спасал друзей.

Когда люди поднялись на палубу, Шимас взял Рыжего Марка за плечо:

— Я хочу, чтобы галера была вычищена и вымыта — вся, от носа до кормы.

— Что? — Высоченный исхудавший галл не поверил своим ушам. — Нам надо бежать!

— Посмотри на них! — закричал в ответ Шимас. — На себя посмотри! В таком виде вы только ступите на улицы Кадиса, и все сразу поймут, кто вы такие, и снова закуют вас в цепи. Слушай меня! Я знаю, что делать! Сначала мы приведем в порядок галеру, потом себя. Среди награбленного есть одежда, целые тюки одежды. Каждый из нас получит платье, каждый получит золото, а потом вы услышите, что я надумал… Но ни капли вина! Ничего не пить, кроме воды. Положитесь на меня!

Освободившиеся рабы выставили вахтенных — необходимо было в оба глаза следить за любой приближающейся лодкой. Люди работали быстро. Галеру тщательно убрали, а палубу дважды окатили водой, которую черпали из-за борта ведрами на веревках из сыромятной кожи.

Селим и Марк спустились в трюмы, чтобы подсчитать стоимость груза. Они едва успели подняться на палубу, когда показалась приближающаяся лодка — возвращался капитан. В один миг рабы вернулись на свои места у весел. Двое заняли место стражников. Судно стало свободным так быстро, что Шимас даже забеспокоился, — в самом деле, команда оказалась сбродом неотесанных чурбанов. Удивительно, как они вообще вспомнили, что надо сменить стражу. Возвращавшиеся полупьяные матросы думать забыли об осторожности…

Шимас пригубил остывший кофе и попытался рассмотреть картину, вставшую перед его мысленным взором. «Почему бы не разделить деньги и не позволить каждому идти своей дорогой? — думал он. — Кадисские мавры вряд ли отнесутся приветливо к беглым рабам и, скорее всего, помогут капитану отыскать и выловить нас по одному…»

И тут юноша вспомнил помощника капитана китобоя, с которым впервые вышел в море. «Мальчик, всегда сначала работай головой, а уже потом кулаками…» — любил повторять он.

Теперь надо было продать галеру… Продать так, чтобы отправить каждого раба домой в меру состоятельным человеком.

— Ты остаешься старшим, — сказал Шимас Рыжему Марку. — Селим сойдет со мной на берег. Если кто-то из команды вернется на борт, берите их в плен…

Теперь им нужен был нищий, но нищий не всякий.

Свиток третий

От яркой картины Шимаса отвлек девичий смех — слева от него юный повеса болтал с девчушкой, которая только что принесла ему дымящееся блюдо. За спиной же было тихо — и тогда юноша решился оглянуться. Никого. И отец, и его любимая исчезли.

Шимас подумал было, что ему все услышанное привиделось, как привиделось только что освобождение из рабства.

— Ну что ж, уважаемые. Пусть будет так. Только что я лишился семьи, освободился из рабства. Теперь мне осталось обрести… если не богатство, то хотя бы достаток.

«Глупец, — внутренний голос был едва слышен. — Но отчего ты решил, что лишился семьи? Твоя семья — это ты сам, твой дядя, не сделавший тебе ничего дурного, твои двоюродные братья и сестры. И даже отец… которому не повезло полюбить. Пусть ты сейчас зол на него, пусть считаешь его предателем. Но не торопись… Ибо твой век долог, а будущее более чем туманно…»

Странное ощущение даже не раздвоения, а растроения было столь пугающим, что Шимас замер. Пусть существуют двое: он — альбионец и он — беглый раб… Но есть же еще и мудрец, который дает не такие уж глупые советы…

— О нет. Это слишком!

«Дурачок… Вовсе не слишком. Не принимай решений, руководствуясь лишь движениями души. Дай себе время обдумать все увиденное и услышанное. Остынь. Ведь куда проще лицедействовать, чем наяву умирать от каждого удара судьбы… Сейчас тебе нужно лишь одно — отмщение. Вот и направь все силы на то, чтобы барон упокоился в самой зловонной луже твоей родины. А потом, вернувшись, реши, стоит ли отказываться от семьи лишь потому, что отец не скорбит ежесекундно вместе с тобой. Стоит ли называть его чужим человеком из-за того, что он любит и любим…»

— Но он же предал мою мать!

«Разве? Разве он отказался от нее? Разве перестал возвращаться, обретя другую возлюбленную? Напротив, он метался между двумя своими чувствами и ни здесь ни там не чувствовал себя спокойно. Быть может, он достоин жалости или сочувствия? Подумай об этом, пока будешь добираться до Арморики. Быть может, достигнув первой своей цели, ты иными глазами увидишь и судьбу несчастного Масуда?»

— Несчастного! Это я несчастен! Это я…

«Ты споришь сам с собой, мальчик… Не принимай скоропалительных решений — для того, чтобы исправить содеянное в гневе, может понадобиться целая жизнь. Реши одну задачу, и после этого переходи к следующей. Твоя мать должна быть отмщена — и в этом нет никаких сомнений. Злодей должен быть наказан, и наказан примерно. И в этом тоже сомнений нет. А все остальное оставь на потом».

— Да будет так, — прошептал Шимас, не в силах спорить с мудростью своего второго «я». — Злодей должен быть наказан. И для этого я сменю личину, став совсем иным человеком.

Юноша вновь вернулся к сочиненному не так давно альбионцу. Он даже почувствовал, с каким удовольствием ступил на землю после недель плавания по спокойному в эту пору Узкому морю…

Едва сойдя на берег, Шимас и Селим углубились в узкие припортовые улочки. План освобождения был прост, но медлить нельзя было ни секунды. Хотя у приверженцев Аллаха всесильного не в обычае торопиться в торговых делах.

Шимас заколебался.

«Ну что мне мешает просто освободить рабов — и пусть сами выбираются из этой страны как смогут? Разве я отвечаю за них?…»

И пусть никаких рабов не существовало — вернее, они жили лишь в разуме Шимаса. Но уж такой он был человек — всегда просчитывал каждый свой шаг. И потому прекрасно понимал, что, освобожденные и с деньгами в кармане, вчерашние прикованные галерники соблазнятся злачными местами Кадиса, привлекут к себе внимание окружающих, быстро будут разоблачены как беглые рабы и снова окажутся в цепях.

Шимас ощутил под ногами камни главной торговой улицы Кадиса. Одежда его была тщательно вычищена, и он знал, что выглядит настоящим щеголем. Скимитар на перевязи и дамасский кинжал за поясом, знал он, прибавляли значительности, но все равно он выглядел слишком молодо — слишком для того, что намерен был совершить. Нужен был помощник — в годах, достойный вид которого вызывал бы уважение. Селим, шагавший по пятам за юношей, имел слишком свирепый вид, слишком походил на пирата — такой внушит что угодно, но только не доверие.

Кадис, Шимас знал это, сейчас считался одним из великих портов мира, и на его базары съезжались купцы с шелками, специями, камфорой и жемчугом, благовониями и слоновой костью. Сюда привозили на продажу шерсть из Альбиона, меха из Скандии, франкские вина и левантские ковры. В толпе можно было встретить людей всех наций в одеждах на любой манер. Купцы смешивались здесь с пиратами, солдатами, работорговцами и учеными.

Шимас лишь телом был в тиши уютной кофейни. Мысленно он уже повернул в сторону базара, и тут его дернул за руку нищий.

— Подайте милостыню! Милостыню! Ради Аллаха! Хоть несчастный обол!..

Юноша пристально взглянул на него. Ястребиное лицо, худое, с пронзительными глазами и крючковатым, как клюв, носом, лицо, состаренное грехом и затененное коварством… Но в нем светилось и еще что-то, — быть может, проблеск ехидного юмора?

— О отец вшей, — в тон ему запричитал Шимас. — Чего ради просишь ты милостыню? Ты выглядишь как вор и сын воров! Кто же тебе подаст?

В проницательных глазах старика мелькнула искра сатанинского веселья:

— Тысяча извинений, о благороднейший! Сжалься над моей бедностью и слабостью! Милостыни прошу, ради Аллаха!

«Лицо, манеры… а если его отмыть?…»

— О разносчик кровососов, я не подаю милостыню, но если хочешь заработать золотую монету, поговорим. Золотую монету, — медленно повторил юноша, — либо острое стальное лезвие, если предашь.

— Золотую монету? — Глаза старика злобно и весело блеснули. — За золотую монету я проведу тебя тайком в лучший гарем по обе стороны Серединного моря! За золотую монету я мог бы… о, я знаю настоящую девчонку! Она истинный дьявол, демон из ада, но искушена в искусстве удовольствий, и у нее есть…

— Я ничего не говорил о женщинах. Следуй за мной. Путники остановились у общественной бани. Указав на нищего, Шимас велел служителю:

— Возьми этот мешок блох, окуни его, отскреби его, подстриги и причеши. Я хочу, чтобы он хоть издали напоминал благородного человека!

— Клянусь Аллахом! — Тот сплюнул в пыль. — Разве я джинн, чтобы творить чудеса?

Нищий злобно покосился на него, потом повернулся к Шимасу:

— О владыка! Зачем из множества бань в Кадисе привел ты меня в ту, где обретается эта падаль, это зловоние в ноздрях человеческих? Почему должен я в свои преклонные лета выслушивать эту тень невежества?

— Хватит! — оборвал юноша старого болтуна, ибо Абд-Алишеры всегда знали, когда показать власть. — Проводи его внутрь. Сожги этот гнилой блошиный улей, который служит ему одеждой. Я вернусь меньше чем через час с чистым платьем!

Когда нищий в конце концов предстал перед Селимом и Шимасом — с подстриженной бородкой, причесанными волосами, одетый, как подобает человеку уважаемому и обеспеченному, — он выглядел благородным, хоть и лукавым стариком, именно таким, как и нужно было для дела.

Старик назвался Шир-Али из Дамаска — некогда, по его словам, он был купцом, а позже дервишем, но для него настали тяжкие времена.

— Ты снова купец, — сказал ему Шимас, — твой корабль только что прибыл из Алеппо. И теперь ты торопишься как можно выгоднее сбыть галеру и груз. Груз — специи и шелк в тюках. Распорядись этим как следует, Шир-Али, продай все сегодня до вечера, и будешь щедро вознагражден. Но если ты поведешь дело нечестно или как-нибудь выдашь меня, то, — рука юноши недвусмысленно легла на кинжал, — то я выпущу твои кишки в дорожную пыль!

Селим вполголоса добавил:

— А я нарежу из тебя ленточек и скормлю собакам! Шир-Али мудро промолчал, покосившись, однако, на скимитар со всем возможным пиететом.

В маленькой харчевне все трое выпили вина, и Шимас показал старику список грузов и на словах описал корабль.

Он взглянул на список и воскликнул:

— Великолепно! За неделю…

— За неделю? У тебя времени до заката. Я — твой нетерпеливый племянник из Палермо, который получил это все в наследство и которому не терпится отправиться в Толедо. Ты, мудрый, испытываешь отвращение к спешке, но что можно поделать с таким горячим и глупым юнцом? Тем более что тут замешана девушка…

Старый мошенник неистовствовал, кричал, что это просто невозможно.

— Мы потеряем деньги! Нас обведут вокруг пальца, как последних олухов! Это еще можно бы сделать за два дня, но…

— Это пиратский корабль, — хладнокровно перебил его Шимас. — Команда в городе, пьянствует. Ты продаешь его сегодня, пока они гуляют…

Шир-Али недоверчиво взглянул на собеседников, потом пожал плечами:

— Вы либо смельчаки, либо глупцы…

— Может быть, сразу и то и другое, но клинки у нас более чем остры, а терпения совсем мало — так что не медли.

Несомненно, Шир-Али был когда-то купцом. Похоже, и вором тоже, но сейчас это было беглецам на руку. На каждом шагу Шимас страшился столкнуться нос к носу с капитаном или с кем-нибудь из его шайки, но старик не собирался торопиться.

— Ты сделал хороший выбор, — сказал он. — Ибо нищий видит многое, что ускользает от праздных прохожих. Мы знаем, кто честен, а кто мошенник, у кого есть золото, а кто просто попусту плещет языком…

Внезапно Шир-Али остановился перед маленькой лавчонкой — простой базарной палаткой — и принялся рыдать и рвать на себе волосы.

— Разорен! — истошно кричал он. — Я буду разорен! Продавать сейчас? Я не могу этого сделать! Это грех против Аллаха — продать корабль за такой срок!.. Подумай, дорогой племянник! Галера — сама по себе настоящее состояние, а тюки шелка!.. Позволь мне только придержать товар! Дай мне поторговаться! Есть же люди, которые хорошо заплатят за такую галеру!

На крики выглянул владелец палатки — по виду такой же проходимец, как Шир-Али. Он явно почуял выгоду:

— Что печалит тебя, о друг мой?

Шир-Али завопил еще громче, вокруг уже собралась небольшая толпа, а он между тем разразился потоком причитаний и проклятий. Его дорогой брат, лучший из братьев, голосил он, скончался! Галеру, которая только что ошвартовалась в гавани, нужно продать, а этот безбородый юнец, этот мальчик рядом с ним, мечтает сбежать в Толедо, прежде чем закатится солнце…

Между многословными причитаниями последовали и объяснения, и Шир-Али поведал, сколь богаты шелка, сколь ароматны специи… Да, выбор оказался удачен — судьба послала беглецам нищего с буйным и даже поэтичным воображением! Он горько плакал, он поносил свою тяжкую судьбу, злые времена, толкающие его на грех. Восклицал, как можно продавать сегодня, если столь много можно выгадать, чуть повременив… И внезапно сдался:

— Ладно… Идем! Идем, племянник, я знаю нужного человека! За такой груз он заплатит…

— Погоди! — Выглянувший на его крики хозяин лавчонки поднял руку. — Подожди! Быть может, тебе нет нужды идти дальше. Корабль, готов спорить, старый, шелк, думаю, промок в дырявом трюме, специи сопрели, но все же…

Шир-Али остановился, презрительно глянув на него через плечо:

— Что-о? Это ты-то говоришь о покупке? Да где тебе взять сто тысяч динаров? Откуда, в самом деле?

— А кто говорит о ста тысячах динаров? Это болтовня дураков… и все же не будем спешить. Поистине, сам Аллах послал вас ко мне. Войдите внутрь.

— Кто тут говорит об Аллахе? — отпрянул Шир-Али. — Какие у нас могут быть дела с тобой? Нам некогда тратить время попусту! Галера должна быть продана до наступления ночи — так могу ли я тратить драгоценное время на пустую болтовню?

Шимас столь полно перевоплотился в сбежавшего раба, что не замечал ни давным-давно севшего солнца, ни прохлады, которой тянуло от реки. Он был там, в Кадисе, вместе с волшебно перевоплотившимся Шир-Али и Селимом…

После долгих споров и многих пререканий лжекупцы все же позволили проводить себя в лавку и уселись на подушках, скрестив ноги, причем Шир-Али все время протестовал против такой пустой траты времени. Несколько раз он вскакивал — и лишь затем, чтобы его с поклонами усадили. Хозяин лавчонки, представившийся Бар-Аддином, внимательно читал список грузов, все время бормоча и считая на пальцах. Гости пили поданное хозяином вино и ждали.

Лавка выглядела скромно, даже бедно, однако в любом городе невозможно долго ходить по улицам и не знать, что вокруг происходит. Существует лига нищих, и чего они не знают, того не знает никто. Вскоре купец вызвал мальчишку и спешно послал его куда-то, и буквально через несколько минут тот вернулся с двумя длиннобородыми стариками. Склонив головы друг к другу, они изучали список, споря и протестуя.

Шир-Али вдруг поднялся на ноги:

— Хватит! Довольно!

Беглецы были уже у двери, когда Бар-Аддин остановил их:

— Проводите нас на корабль. Если все обстоит так, как вы говорите, мы покупаем.

— И корабль тоже?

— И корабль.

Свиток четвертый

Итак, теперь он стал совсем иным Шимасом — Шимасом-беглецом. Но и Шимасом-богатеем. Новая личина оказалась на диво удобной: можно было позволить себе не соблюдать педантично всех обычаев, ибо откуда о них всех знать альбионцу? Можно было позволить себе вольность-другую, ибо почему богатей не может себе позволить лишнего?

Путь из Кадиса в Кордову с деньгами стал удивительно простым и приятным. Во всяком случае, в воображении Шимаса. Оставалась малость — стать в великой Кордове одним из тех иноземцев, о которых говорят вполголоса, о которых шепчутся, прознав о новой выходке, о которых думают звездными ночами, мечтая о несбыточной любви.

И для этого надо было учиться. Учиться везде, всегда и всему, словно ты школяр, впервые ступивший на порог класса. И здесь ни слухи, ни даже самое пылкое воображение помочь не могли — раньше или позже все равно стало бы ясно, насколько глубоки знания.

Так и не решив, какой из ученых школ отдать предпочтение, Шимас начал с самого простого — он избрал библиотеку, в которой проводил дни от восхода и почти до полуночи. Мир распахивался перед юношей все шире. И с каждым днем он понимал, что времени не так уж много, ибо барон, конечно, не будет сидеть на месте, ожидая, как от удара сапога Шимаса распахнется дверь его опочивальни. Следовало учиться, но не только прилежно, но еще и быстро. На первое место Шимас решил поставить медицину и военную тактику, но, кроме них, также изучал и искусство мореплавания, историю, философию, алхимию и ботанику.

Ключ к успеху в полуденных странах тогда был, однако, не в этих познаниях. Приверженец Аллаха всесильного по природе поэт. Его язык полон поэзии и чудесных звуков настолько, что даже государственные документы пишутся в поэтической форме, а поэты-импровизаторы становятся самыми почитаемыми и нужными людьми.

Среди прочего наслаждался Шимас и великим трудом «Кабус-Намэ» — поистине всеобъемлющим наставлением по поведению в обществе, ведению хозяйства, служению господину, мудрым правилам правления, воспитания наследников и еще многим столь же нужным для принца мелочам. Одна из глав излагала советы по стихосложению. Не ведомо, много ли выгоды удалось извлечь сыну принца гурганского из отцовских советов, но Шимасу удалось. Принц умер за сто лет до его рождения, а может, и еще раньше, но его советы были как нельзя кстати и посейчас.

Мало-помалу юноша изучил пути, коими мог покинуть Кордову, чтобы направиться на полуночь и полудень, закат и восход. Иногда, представляя себя беглецом, скрывающимся рабом, Шимас проводил целые часы неподалеку от городских ворот. Так он узнал часы закрытия и даже разведал, какие из стражников строги и неподкупны, а какие, напротив, несут службу спустя рукава. Время от времени он распивал бутылочку с теми, кто был к этому склонен, ибо большинство приверженцев Аллаха вина не пьют. Иногда заглядывал в низкопробные кабаки, заводя знакомство с фиглярами, жонглерами, бродячими певцами и даже с ворами. Слушал сказочников на базарах, прикидывая, что и это может когда-нибудь пригодиться. Упражнялся в игре на лютне и то тут, то там опускал в чью-нибудь руку монету или покупал что-то съестное.

Постепенно этим людям стало известно, что высокий широкоплечий юноша — тот самый беглый альбионец, который по незнанию попал в плен, но затем одолел своего пленителя, продав его галеру и все, что успел этот неумелый торговец живым товаром награбить по дороге в Кадис. Не брезговал Шимас и слухами — ведь даже в самых глупых все же зачастую может содержаться зерно истины. Он убедился, что его враг по-прежнему жив, наводит ужас на всю округу, да еще и имеет наглость хвалиться тем, что изгнал «этих вонючих собак Абд-Алишеров из Арморики».

Когда Шимас впервые услышал это, он не просто вышел из себя — он вскочил, опрокинул тяжелую лавку и с трудом сдержался от крика. И без того ученые мужи и студиозусы, сидевшие неподалеку, одарили его более чем недовольными взглядами. Да, следовало спешить… Однако все же так, чтобы не бросить на полдороге ни один из важных курсов наук. Да и сами книги… О, это были подлинные сокровища, расставаться с которыми было поистине больно. Роскошно иллюстрированные, переплетенные в доски из ароматической древесины, обтянутые тисненой, украшенной самоцветами кожей… Написанные на древесной коре, на пальмовых листьях, на бамбуке или на тонких деревянных дощечках, на кожах животных, на кости, на тонких табличках из меди, бронзы, сурьмы, глины, на полотне и шелке…

В библиотеке Шимас встретил ученых, которые читали на санскрите, на языках пали и харушти и даже на древнекашмирском письменном языке — сарада. Но попадались тексты на языках, которых прочитать не мог никто, — копии записей с островов Крит и Тера, из далеких этрусских развалин… Иногда юноша мечтал о том дне, когда, вернувшись из Арморики, вновь окунется в прекрасный мир потаенного знания, но в этот раз не уйдет, пока не раскроет все тайны забытых языков.

День за днем он буквально закапывался в работу. И вскоре стало заметно, сколь далеко эти ученые занятия продвинулись вперед. Однако говорить о том, что Шимас постиг все науки, было бы и смешно, и глупо. Но… Но все же он чувствовал себя не зеленым студиозусом, а серьезным ученым, доискивающимся разгадок самостоятельно, без подсказок надменных учителей. Да и знания эти, юноша чувствовал, не выветрятся у него из головы через час после ответа на экзамене.

Чем больше Шимас узнавал, тем больше убеждался, что ему повезло жить в необыкновенное, поистине удивительное время. И чувствовал: если бы не его миссия, он бы посвятил себя изучению своего мира и своего неповторимого времени. В силу рождения юноша был равно далек от постулатов разных верований, предпочитая рассчитывать лишь на собственные силы и разум. Однако не замечать очевидного не мог и он. Наступало время, когда из всех вероучений наибольшим уважением в мире после христианства стал пользоваться ислам, называвший Аллаха всесильного и всевидящего единственным богом. Никогда прежде ни одна идея не сообщала миру столь мощного толчка к территориальным завоеваниям и к развитию культуры, как религия, которую дал миру Мухаммед, погонщик верблюдов из Мекки. Христианство — другая великая движущая сила этого неповторимого времени, — за тысячу лет распространило свое учение только на несколько стран Западной Европы.

С другой же стороны, на протяжении всего лишь ста лет, прошедших после смерти Мухаммеда, магометане пронесли меч ислама от Узкого океана, который называли Атлантическим, до Индийского и собрали под своей рукой одновременно большую часть Испании, часть Южной Франции, остров Сицилию, всю Полуночную Африку и Черную Землю Кемет, всю Аравию, Святую Землю — Палестину, — Армению, Персию, Афганистан и почти треть огромного Хинда. Вера распространилась столь далеко, сколь не смог пройти даже Искендер Двурогий.

Магометане приходили с мечом, но сохраняли и поддерживали все лучшее, что находили в покоренных странах. Многое, что пришло на закат из арабской науки, на самом деле было создано умами евреев, персов, греков, народов самого сердца огромной Азии и берберов, но эта наука расцвела под покровительством приверженцев Аллаха всевидящего, побуждаемая их горячим воодушевлением. В этом мире ученый был желанным гостем везде, он мог преодолеть даже тысячи фарсахов — и в каждом городе его приветствовал султан, бей или эмир, ему преподносили дары, его чествовали, сопровождали, развлекали и, самое главное, — внимательно слушали.

Конечно, кое-где уже появлялись признаки перемен. То тут, то там к власти приходили правители невежественные или жестокие, и интересы их не имели ничего общего с распространением знаний. За блеском магометанского величия все яснее проглядывали признаки упадка… Но, как бы то ни было, в течение более чем пяти веков именно магометане несли миру свет просвещения.

Лихорадочное стремление к открытиям охватило мир: из старых библиотек и книжных лавок растаскивали книги, люди углублялись в неизведанное, ставили опыты, испытывали новое. Ничего подобного не происходило раньше на памяти людской. Афинские греки думали, рассуждали и спорили, но исламские ученые ставили опыты, испытывали и исследовали, а не только рассуждали. Новые идеи их не пугали, и звезды в пустынях были удивительно близки. Их корабли, вместе с чинийскими и индийскими, превратили Индийский океан в столь же оживленное место, каким давно уже было Серединное море. Арабские суда плавали в Чину и страну Сер, в Малакку, на Суматру, Борнео и Яву. Их вероучение распространялось на островах, о которых в полуночных странах и не слыхивали, а там, куда приходила их вера, вслед за ней появлялась и торговля.

Пилигримы, совершавшие хадж — паломничество в Мекку, — приносили с собой путевые заметки, и записи эти помогали расширять знания об окружающем мире. В большинстве своем книги в библиотеках имели кожаные переплеты и были переписаны на бумаге хорошего качества вручную весьма образованными копиистами. Небольшие и не очень тяжелые — они словно сами просились в руки. Листать их было подлинным удовольствием, а переписывать — настоящей честью.

Должно быть, звезды были к Шимасу расположены, ибо не прошло и двух десятков дней, как о нем заговорили, сначала его соседи по библиотеке, потом усердные копиисты, которым он частенько задавал вопросы, свидетельствующие о подлинной жажде знаний. Потом, как раз накануне великой субботы, к нему обратился высокий и статный старик, кади великой Кордовы.

— Говорят, юноша, что ты настоящий географ?

— Географ? — От неожиданности Шимас проглотил приличествующее случаю приветствие.

Говоря по чести, он с трудом вообще открыл рот — ибо кади Кордовы был сам Аверроэс — великий ученый, чье имя останется в веках.

— Ну конечно, притом географ, сам плававший и к Зеленой Земле, и еще далее на полуночь. В отличие от тех географов, которые не в силах отличить полуночь от полудня, ибо странствуют лишь по скверным портоланам или картам, о происхождении которых нельзя сказать ни одного доброго слова. Тот же Пири Рейс из Порто…

Тут Аверроэс умолк, не желая, видно, чернить братьев по цеху. Шимас задумался.

«Географ? Мне ли претендовать на это гордое звание? Как бы меня ни называли, я один знаю всю обширность своего невежества. Правда, я прочитал больше книг по землеописанию и изучил больше карт, записей и лоций, чем большинство сидящих рядом со мной… Действительно, мне довелось поплавать по морям, неизвестным магометанам, и все же я вопиюще невежествен в столь многих вопросах, которые просто необходимо знать!..»

Да, слова «неизвестные моря» лишали юношу покоя задолго до того, как он впервые ступил на борт рыбацкой шхуны. С начала времен люди уходили далеко в море и часто оставляли рассказы о своих странствиях, однако как много оставалось недосказанным! Зов новых горизонтов быстро находит отклик в сердце каждого странника.

Шимас знал, что в Венетии сохранились легенды о плаваниях к дальним землям, неясные, туманные повествования о нависающих утесах и обрушивающихся волнах, о храмах, золоте и чужеземных городах. Юлий Цезарь писал в своих «Комментариях о Галльской войне» о больших кораблях с дубовым корпусом и кожаными парусами, но ничего не знал ни о портах, которые они посещали, ни о привозимых ими чужеземных товарах. Должно быть, записи о самых дальних их плаваниях хранились в погибших великих библиотеках Тира, Карфагена или Александрии.

Заговорившись, Шимас и Аверроэс удалились в глубину сада рядом с библиотекой. Многие именитые посетители оглядывались им вслед, ибо кади был высоким сановником и известным ученым. А эти двое, столь разные, неспешно беседовали о географии, медицине и звездах. Шимас, расхрабрившись, даже рассказывал о лекарствах, применяемых народами полуночи, и о целебных травах, тайну которых поведал ему дед, один из друидов, служителей тайного знания, быть может, даже последний из них.

Одной этой прогулки было достаточно, чтобы Шимас обеспечил свое будущее в прекрасной Кордове, да что там, во всей полуденной Испании, но для него самым главным было осознание того, что он, простой скиталец, принят как равный самим Аверроэсом.

Шимас на миг отвлекся от ученой беседы. И впервые обратил внимание на то, сколько вокруг хорошеньких женщин. Да, эти прекрасные цветы тоже искали знания. Но, похоже, не одного только знания — ибо ноготки пальцев были кокетливо подкрашены хной, а сурьма усиливала блеск глаз. У многих в волосы были воткнуты гребни с прикрепленными к ним шарфами из легкой полупрозрачной ткани, да и одеяния их были удивительны и прекрасны.

Пророк запрещал носить шелковые одежды, однако же ему, как хорошему супругу, полагалось бы лучше понимать женщин. Здешние красавицы были сплошь в шелках, да и многие мужчины тоже. Шелк появился на полуночь от Столпов вместе с маврами и весьма быстро стал главным товаром для вывоза — узорчатые шелка и гобелены доставлялись во все порты Ближнего Востока. До зарождения шелкоткачества в Испании пользовались славой коптские шелка из Кемета и сасанидские из Персии, теперь же кордовские шелка превосходили все прочие.

Альмерия особенно гордилась своими женскими тюрбанами и дамастовыми, или камчатными, тканями для драпировок. Легкие ткани, в противоположность более тяжелому атласу, бархату и дамасту, изготовляли в Каталонии и Валенсии. Большинство христианских стран заказывали в Испании мантии для придворной знати и облачения для духовенства.

Все эти почтенные сухие знания с быстротой молнии мелькнули в разуме Шимаса. Мелькнули и пропали. А вот блеск девичьих глаз и их смелые взоры запали в самую душу.

Свиток пятый

В широких черных шароварах с темно-синим кушаком, черных сапогах из лучшей кордовской кожи, дымчато-голубом шелковом тюрбане, в плаще из темно-синего сукна, накинутом на белую шелковую рубашку, Шимас выглядел этаким мавританским щеголем. Под плащ он надел парчовую куртку до пояса, золотистую с голубым.

Но, как говорится, по одежке встречают — по уму провожают, и он прекрасно понимал, что должен воплотить образ человека, которым хотел стать, в поступки, подобного человека достойные. Среди почтенных искателей знаний, уважающих себя и окружающих, следовало действовать не спеша, но и не мешкая, внимательно наблюдая за их поведением, и таким образом учиться тому, как следует себя держать. Это, Шимас чувствовал, еще не раз пригодится ему. Чувствовал, хотя и не представлял пока, как быстро и сколь надолго.

Беседы с учеными мужами, посетителями «приюта мудрости», убеждали его, что для обретения знаний он нашел идеальный путь. Идеальный уже хотя бы потому, что нигде в мире, кроме мавританской Испании, не смог бы юноша изучить больше, чем в ее приветливых библиотеках. Шимасу, правда, казалось, что эта ученость, сколь бы она ни была обширна, страдает полным отрывом от самого мира. Но он-то успеет еще пройти и проехать по всему миру — уже хотя бы затем, чтобы убедиться в истинности своих знаний. Или их ложности.

А для того, чтобы не прослыть невеждой, юноше пришлось изучать поистине все — от медицины до химии, от математики до истории. Именно история, жизнеописание человечества, убедила его в том, что, сколь бы широко ты ни был образован, ты должен все свои знания испытать на прочность. Ибо сам ход жизни убеждает: тот, кто уверен лишь в себе, всегда проигрывает.

Так было издавна. Насквозь прогнившая империя вестготов рухнула при первом же натиске небольшого отряда магометан под предводительством старого солдата Тарика. Империя эта представляла собой смешение народов и языков, многие из которых были наследством прошлых времен. В ней оставили свой след иберы, финикийцы и даже этруски, если вообще когда-то существовали. Финикийцы были семитским народом, расселившимся вдоль побережья, они открывали торговые предприятия и посылали корабли в Узкое море, или Атлантику. Их суда и корабли из Карфагена, бывшего когда-то финикийской колонией, огибали Африку, которую называли Либией, ходили на Скиллийские острова за оловом, достигали берегов Бретани и проникали в Полуночное море так далеко, как позволяли льды. Поскольку каждый мореход ревниво хранил тайну происхождения своих товаров — природных материалов и изделий рук человеческих, — никто, вероятно, никогда не узнает истинных пределов их путешествий. Греки, римляне, вандалы, готы — все вторгались в Испанию и все оставили здесь свой след.

Шимас не уставал бродить по улицам, одна из которых, как в свое время поведал ему дядя, имела десять миль в длину и вся, из конца в конец, освещалась по ночам. Берега Гвадалквивира были окаймлены рядами домов из мрамора вперемежку с мечетями и садами. Вода подавалась в город по свинцовым трубам, почти на каждой площади — от крошечных до огромных — били фонтаны, а город щедро украшали цветы и виноградники.

Говорили, что в Кордове пятьдесят тысяч роскошных жилищ и столько же несколько более скромных. Верующие молились в семистах мечетях и омывали тела в девятистах общественных банях. Шимас вспомнил, как на его родине истовые христиане отрицали купание как языческий обычай, а монахи и монашки хвастались немытостью тел как свидетельством истовой преданности вере. Одна из монахинь, по слухам, похвалялась, что за шестьдесят лет своей жизни ни разу не мыла никакую часть тела, за исключением кончиков пальцев перед обедней.

В городе были открыты тысячи мастерских, целые улицы занимали ремесленники, работавшие по металлу, коже и шелку. Рассказывали, что в Кордове трудится сто тридцать тысяч ткачей, изготовляющих шелковые и шерстяные ткани непревзойденного качества.

Во время одной из бесчисленных прогулок на боковой улочке неподалеку от все той же библиотеки Шимас нашел худощавого свирепого араба, который преподавал искусство обращения со скимитаром и кинжалом. Так был сделан второй шаг на пути к избранной им цели. Теперь приходилось делить свое время и силы между двумя уроками — уроком для разума и уроком для тела. Конечно, ему было бы намного труднее, если бы не долгие часы на веслах, если бы не детство, заполненное бегом, борьбой и лазаньем по скалам. Суровый учитель порекомендовал Шимасу еще одного наставника — борца из далекой страны Хинд, громадного роста, великолепного мастера и знатока в своем деле, теперь уже, правда, постаревшего. Он бегло говорил по-арабски, и в промежутках между схватками учитель и ученик беседовали о его родной земле и о тех странах, что отделяют ее от остального мира.

Шимас был черноволос, как многие из жителей блистательного города, волосы его вились, а кожа была лишь немного светлее, чем у большинства из них. Теперь же он отрастил черные усы и мог легко сойти за араба или бербера. При его немалом росте и в богатом новом платье он привлекал внимание на улицах, где проводил много времени, изучая городские нравы, прислушиваясь к торгу купцов и покупателей, сплетням, спорам и ссорам. Но прислушиваться было мало — и юноша старался перенять разные говоры, привычки, даже походку. И это у него получалось просто замечательно — теперь уже он мог сойти за любого из тех, кого встречал на базаре или в лавке, в библиотеке или на борцовском ковре.

Итак, он стал совершенно другим человеком. Нет, он чувствовал себя другим человеком. Образованный, с приличными манерами, привлекательный юноша с избранной целью в жизни. С первой из избранных целей — ибо жизнь куда длиннее, чем даже сотня сладчайших местей.

Теперь можно было подумать и о том, чтобы обзавестись не только покровителями, но и покровительницами. Или, быть может, нежной возлюбленной. Однако такова уж была судьба Шимаса, что даже возлюбленная, которую припасла для него судьба, уже давно была сговорена за другого. Более того, она в мнении света этому другому и принадлежала. И, пожелав с ней соединиться, Шимас стал в определенной мере изгоем в том мире, где пытался стать своим. Однако это его все же приблизило к цели, пусть и всего на шаг.

Наступил вечер осеннего равноденствия. Традиции в прекрасном городе чтили все. Потому неудивительно, что один из четырех сакральных праздников со временем превратился в обычный праздник, уже не связанный ни с культами многочисленных богов, ни с религиями, которые набирали все большую силу. Теперь это был просто день, с которого в городе начиналась череда балов — череда, которая должна была закончиться в день, посвященный другому позабытому богу, Митре.

Первый из балов традиционно давал наместник халифа. Город привечал столь разных гостей, что балы эти не были похожи ни на какое иное празднество.

Ученые и купцы, послы и богатеи, женщины и мужчины — в этот день каждый преображался, становясь кем-то другим. Вот и сейчас пестрая толпа, прогуливающаяся под аркадой дворца, могла вызвать подлинное головокружение у стороннего наблюдателя.

Получить приглашение на праздник было совсем не просто. Но только не для тех, кого числил своим другом кордовский кади. А Шимас относился именно к тем, к кому Аверроэс благоволил.

Юноша вошел в сад, освещенный лишь сотнями крошечных фонариков. Краем глаза он заметил рядом с собой молодую женщину, которая, в отличие от многих гостий, даже не пыталась прикрыть лицо маской или шалью. Удивительная грация, необыкновенный цвет лица тут же привлекли его внимание. Как, увы, и внимание слишком многих молодых мужчин.

То была Фатима, единственное дитя властителя Саона. Она вошла следом за высоким широкоплечим мужчиной в богатом мавританском платье и успела пережить несколько малоприятных секунд.

Сперва она решила, что в ее одежды вкрался какой-то постыдный непорядок, — или они, что еще хуже, уже вышли из моды. Однако вскоре девушка поняла, что все смотрят исключительно на ее случайного спутника. Пришлось и ей внимательнее взглянуть на него, дабы понять причину столь жадного интереса.

Первое, что бросилось в глаза: красив! невероятно красив! Правильные черты лица, слегка напоминающие лица античных статуй, темные чувственные глаза… Но прежде чем девушка смогла полностью оценить обаяние молодого человека, незнакомец с плавной грацией поклонился ей, церемонно произнес «Прошу извинить» и был таков.

Почти тотчас же она заметила в толпе отца. Он шел к ней, ласково улыбаясь и раскинув руки. Фатима расплылась в ответной улыбке и радостно устремилась в его объятия.

Вот и все, что можно сказать о ее первой встрече с Шимасом. Тогда Фатима провела в обществе черноглазого красавца всего несколько секунд. И если бы она не заметила повышенного интереса собравшихся на балу к этому человеку, он бы так и остался всего лишь смутным воспоминанием.

— Ты выглядишь просто чудесно! — воскликнул отец, отстраняясь от Фатимы и окидывая откровенно мужским, не отцовским взглядом ее блистательную красоту. — Похоже, неблизкий путь из Саона тебя не утомил.

— Чему ты удивляешься? — пожала плечами девушка. — Разве не ты сам приучал меня к трудностям? Сейчас же путь из Святой земли прост и почти безопасен. Горячая ванна — и я вновь пришла в себя.

Отец довольно улыбнулся.

— Хорошо, что мы снова вместе, пусть и ненадолго!.. Позволь мне представить тебя местной публике. Не уверен, что знаю здесь всех, но чужаку прощают и большее невежество. А вон и хозяин праздника, достойнейший наместник. Идем! Я с радостью похвастаюсь такой дочерью!

Они подошли к ближайшей группе гостей. Послышались почтительные приветствия, завязался разговор, но все это время Фатима краем сознания отмечала неутихающий интерес к человеку, с которым вместе вошла в зал. Казалось, едва ли не все гости следили за его перемещениями по драгоценным мраморным плитам просторного зала. Никто не знал, откуда взялся этот щеголь и почему его столь радушно приветствуют самые уважаемые гости наместника.

И в этот момент незнакомец рассмеялся. Фатиме повезло наблюдать все от самого начала: поначалу на бронзовом от загара лице расцвела широкая улыбка, потом смехом засверкали глаза, а затем притихших гостей просто оглушил раскат хохота. Да такого заразительного, что Фатима ощутила желание рассмеяться вместе с этим странным человеком.

— Кто он такой? — Девушка обернулась к своей соседке, по виду жительнице далеких полуночных стран, которая не отрывала взгляда от длинноволосого красавца.

Та, ни на мгновение не сводя глаз с предмета созерцания, ответила:

— Шимас Абд-Алишер. Говорят, что в его роду были даже властители Альбиона. Наверняка пират.

Похоже, именно пиратское прошлое особенно волновало эту мечтательную особу.

— Говорят, он до сих пор не связал свою жизнь ни с одной сколько-нибудь влиятельной дамой. Наверное, к нему не так-то просто подступиться.

— Подступиться? — недоуменно переспросила Фатима.

Фатима обычно понимала не только намеки, но даже их тень. Однако сейчас ей понадобилось усилие, чтобы просто сосредоточиться на беседе.

— Ну конечно! — Собеседница наконец соизволила обернуться. Подмигнула Фатиме и добавила: -

Любая захотела бы иметь такого возлюбленного… Достаточно поглядеть на него…

И девушка томно вздохнула — как и многие женщины, в тот вечер тайком наблюдавшие за Шимасом, пока он, должно быть, даже не думая ни о чем подобном, степенно беседовал с самыми уважаемыми из гостей вечера.

Свиток шестой

Кордова перенимала традиции очень быстро. А создавала их еще быстрее. В кругу приближенных наместника стало уже хорошим тоном знакомить дам и кавалеров друг с другом. Особенно в тех случаях, когда эти господа привлекали столь пристальное внимание — кто своей внешностью, кто своей загадкой, а кто своим недюжинным разумом. Шимасу же повезло трижды. И потому его знакомили с особой охотой. К Фатиме юношу подвел сам кади. И это было поистине великой честью.

Девушка поймала себя на том, что она, обычно такая невозмутимая, сейчас необыкновенно взволнована. Голова шла кругом от одной лишь мысли, что этот таинственный юноша всего в шаге от нее.

— Да хранит вас Аллах всесильный и всевидящий, добрый господин… — каким-то чужим, почти дрожащим голосом произнесла девушка, подняла робкий взгляд на его лицо, встретилась с ним глазами — и тут у нее по-настоящему перехватило дыхание. На расстоянии вытянутой руки красота юноши показалась такой совершенной, почти убийственной, — Фатима вдруг ощутила ее как страшную опасность, как занесенный нож.

— И да хранит он вас, прекрасная дева, сто раз по сто лет, — ответил Шимас. Судя по искренней улыбке, интерес присутствующих немало забавлял этого странного, даже чуть таинственного молодого человека. — Вы впервые в Кордове?

— О да, — ответила уже взявшая себя в руки Фатима. Ей показалось, что Шимас не осознает, какое сильное впечатление на женщин производит его внешность. — Кордова прекрасна. Удивительный город… прекрасные люди… необыкновенные традиции… Есть чему поучиться.

Шимас любовался собеседницей. Впервые он позволил себе остановить чисто мужской взгляд на девушке. Хотя трудно было не заметить, что дочь повелителя Саона к тому же отнюдь не глупа. Однако внешность в данном случае приковывала глаз в первую очередь. Прекрасна, воистину прекрасна. Копна золотисто-каштановых волос, темные, магнетически притягивающие громадные глаза, смугловатая нежная кожа — похоже, девушка привыкла проводить много времени на открытом воздухе. Поговаривали, что она воспитывалась вместе с братьями — скачки через пустыню, сражения на шпагах… Шимасу шепнули даже, что она может стать по-настоящему опасной, если речь будет идти о ее жизни… Или жизни кого-то из тех, кто ей дорог.

— Поистине мудрые слова, прекраснейшая… Ибо здесь не просто есть чему поучиться. Город сам заставляет делать это. Он обучает всему, что может понадобиться человеку, — от грамотности до умения защититься… От счастья увидеть свою мечту до мига обретения оной…

Молодые люди улыбнулись друг другу, как старые друзья, которые встретились после долгой разлуки, ибо оба прекрасно понимали намеки.

— Шербет? Присядем вон там, у цветочной колонны? Девушка ответила утвердительным кивком, стараясь отвести взгляд от завораживающих глаз собеседника. Увы, получалось у нее это не очень хорошо.

— Итак, чему же будете в этом городе учиться вы, моя греза?

— А вы? — Фатима решила перехватить нить беседы. В противном случае, она чувствовала, он сможет обольстить ее и молча.

— Я учусь всему — ибо цель моя велика, сил для нее понадобится превеликое множество, равно как и знаний. Неведомо, что и когда может пригодиться тому, кто, как я, начинает жизнь, не имея ничего, кроме могущественных врагов…

«И целого сонма обожательниц…» — подумала Фатима.

— Как досадно, что наша встреча состоялась лишь сейчас, — продолжил Шимас с многозначительной и рассеянной улыбкой, должно быть не зная, как действует она на слабые женские сердца. — Приятная беседа — столь великая редкость…

«Большинство женщин ищут в вас отнюдь не хорошего собеседника», — подумалось Фатиме, которая не прекращала упиваться неповторимой и таинственной красотой Шимаса. Даже сейчас, когда он позволил себе расслабиться в тени цветочной колонны, вдалеке от оценивающих глаз, от него исходила мощная чувственная сила. К тому же из пересудов вокруг его имени, которые не стихали на протяжении всего вечера, Фатима успела понять, что и он в женщинах ищет отнюдь не собеседниц…

«Если, конечно, в слухах есть хоть крупица правды…»

— Да, это верно, — кивнула Фатима. — Приятная беседа такая редкость, как, скажем, постоянство в чувствах.

Брови Шимаса слегка поднялись.

— Должно быть, прелестнейшая, вы наслушались сплетен обо мне. Увы, о чувствах я знаю пока совсем немного. Куда меньше, чем о лекарственных травах или, скажем, об истории мира. Ибо не нашел еще наставницы, способной раскрыть мне этот непостижимый мир…

«Думаю, в дамах, желающих сделать это, у тебя, друг мой, не было недостатка…» Хотя тут девушка поняла, что за весь вечер не слышала ни слова ни об одной женщине, брошенной этим непостижимым красавцем. Более того, даже о том, что хоть кому-то из счастливиц повезло стать его дамой сердца, тоже не было сказано ни слова. Только томные вздохи, томные взгляды и…

— Должно быть, вы просто не смотрели по сторонам…

Шимас, похоже, в глубине души был согласен с Фатимой, но оборвал ее достаточно резко:

— Я и не искал… Ибо мечтаю, подобно героям древних саг, обрести свою любовь, а не купить страсть.

Фатима прикусила губу. Да, с ним надо держать ухо востро, это не какой-то напыщенный хлыщ, сынок обедневшего рода, ищущий легких побед. Похоже, его цель и в самом деле столь велика, что на все остальное просто не остается ни времени, ни сил. Но как же он красив! Каким счастьем, должно быть, станет миг, когда можно будет насладиться его объятиями…

Молодой человек улыбнулся, словно прочел ее мысли. Быть может, он успел бы и сказать нечто, но тут зазвучала музыка. Еще одна традиция, удивительно быстро прижившаяся в Кордове, — танцы в парах. Шимас поднялся и учтиво поклонился.

— Окажите мне честь, прекраснейшая… Думаю, в Саоне вам было затруднительно найти хорошего партнера для танцев… — Он взял ее руки в свои и совсем тихо добавил: — Я так долго ждал возможности вас обнять…

Расплываясь в коварной улыбке, юноша встал.

— Как видите, со мной тоже случаются досадные оплошности. Но сегодня вечером, клянусь, я буду само совершенство. И не дам ни малейшего повода к скандалам или хотя бы к обычным сплетням.

— Достойнейший, — Фатима выпрямилась и подала юноше руку более чем интимным жестом, — поверьте, я скандалами не интересуюсь и пересудов не боюсь.

Шимас все еще удерживал руку Фатимы, и стояли они почти неприлично близко друг к другу. На губах юноши, изумительно красиво очерченных, на расстоянии ладони от ее лица, играла двусмысленная улыбка.

— В самом деле? Ты не боишься сплетен и пересудов? Готова пересечь границы дозволенного?

— Когда живешь столь далеко от мира, как я, когда воспитываешься так же, как я, — отвечала Фатима, — кожа грубеет и перестаешь думать о странных условностях, описывающих поведение мужчин и женщин…

Это была настоящая ловушка: Шимас маняще близко перед собой видел нежнейшую оливковую кожу ее оголенных плеч и груди, вздымающейся и соблазнительно круглящейся под морем изящных брабантских кружев.

— Если постоянно тревожиться о том, кто и что подумает или скажет о твоем поступке, лучше вовсе не пускаться в путь. Волнуйся я о злых языках — я бы и шагу не сделала за пределы собственного дома.

— Но ты его сделала…

— О да, — Фатима подняла на юношу такой взгляд, который сказал ему куда больше, чем могли бы сказать тысячи слов.

— Ты сыплешь соль на мои раны, красавица… — Шимас клонился к самому уху девушки.

— Соль? Неужели ты столь чувствителен?

— Быть может… Твоим чарам я сопротивляться не могу. Хотя должен, ибо моя цель столь велика, сколь и труднодостижима. Раньше я думал, что следует забыть обо всех женщинах мира. До того самого дня, когда покончу с миссией, которой поклялся посвятить всего себя. Но ты…

— Неужели я слишком поздно ступила на землю блистательной Кордовы?

— Слишком поздно? — переспросил он, удивленно вскидывая густые черные брови.

— Да, опоздала пленить твое сердце… Не успела до того мига, когда ты принял столь важное решение.

Шимас с трудом сглотнул. Столь долгая близость ее горячего тела, с его пьянящими ароматами, оказалась настоящей пыткой — он хотел ее, хотел исступленно, жадно.

— Ого… Да тебе не занимать смелости, — наконец произнес он.

— Мне двадцать лет, альбионец, и я женщина, вполне уверенная в себе… И в своих желаниях.

— Не думаю, моя греза… Не думаю, что ты хоть что-то знаешь о собственных желаниях…

Это был настоящий вызов. Почему-то Фатима не торопилась рассказать этому красавцу, что не просто присоединилась к отцу. Что она сбежала от жениха, которого терпеть не могла, сбежала, дабы никогда ему не принадлежать, ибо отлично знала если не свои, то его желания.

Нежные объятия Шимаса, бережно ведущего ее в неторопливых волнах церемонного танца, кружили девушке голову. О да, с таким бы она готова была бежать на самый край света. С таким согласилась бы стать хозяйкой Саона… Ибо перед ней, она чувствовала, был настоящий рыцарь, готовый во имя своей дамы, не задумываясь, отдать жизнь. И которого было бы столь приятно за эту готовность вознаградить… более чем щедро.

Похоже, что мысли юноши были сейчас далеки и от танца, и от дворца наместника. Они были все сосредоточены на прекрасной партнерше — и увели его прочь от ярко освещенного зала в такие дали, о которых еще недавно и сам Шимас мечтать не мог.

Оба молчали, упиваясь своими ощущениями, стараясь скрыть свои мечты. Но все вокруг не могли не заметить, какой почти ощутимый жар вожделения исходит от этой восхитительно красивой пары. Осуждающе и завидуя, гости качали головами, провожая молодых людей напряженными взглядами.

На Фатиме было украшенное болотно-зелеными лентами темно-зеленое платье с кружевами цвета слоновой кости — оно оттеняло ее кожу и составляло резкий и восхитительный контраст с золотисто-каштановой копной замысловато уложенных волос, в которых посверкивали бриллиантовые заколки. Временами непокорный локон падал девушке на лоб, и тогда Шимас легким дуновением отгонял его. И каждый раз от интимности этого движения у многочисленных свидетелей вырывался по-настоящему завистливый вздох.

Самой же Фатиме казалось, что по ее жилам течет не кровь, а жидкий металл из плавильной печи. Стоило ей прикрыть глаза, дабы полнее ощущать его дыхание у своего уха, как объятия Шимаса стали еще крепче, будто он уловил, как сильно взволнована партнерша. И тут она поняла, что его дерзость и некая уверенная беспардонность сломили ее так же, как и многих дам в этом зале. Соблюдая самый минимум внешних приличий, он поступал как хотел — то есть шел напролом. Бесстыдно, нагло, прямо. Вот и сейчас Фатима ощущала, как сильно юноша ее желает, его тело горело и обжигало через все слои ткани — но не таков был Шимас, чтобы прийти в смущение или хотя бы деликатно отстраниться.

Впечатление от красоты его новой знакомой было так велико, что Шимасу пришлось усилием воли возвращать себя к реальности. Думай, брат, головой, а не другим местом! Еще какой-то час назад он дал себе слово держаться подальше от всех женщин мира, вести беседу лишь с почтенными мужами. И, быть может, удалиться вскоре после начала бала. И вдруг… Но тут разум умолк, а вот тело начало командовать. Желание услужливо нашептывало: где ты видишь капризную светскую красотку? Эта девушка росла вдали от глупого света, с детства была куда лучше знакома с мечом, чем с париком… Она-то уж точно не разбалована и не кичлива. Она куда больше похожа на настоящую спутницу…

Его решимость действовать возрастала столь же быстро, сколь быстро росло его желание. Мало-помалу все мысли Шимаса сосредоточились на том, что им с Фатимой следует немедленно и по возможности незаметно улизнуть с приема. Он стал прикидывать, как это лучше сделать.

— Ты можешь прямо сейчас уйти со мной? — спросил юноша. Отчего-то ему было не до куртуазных словесных кружев.

В глубине души ему претило собственное возбуждение. Так скоро возникшее непреодолимое влечение к этой красавице смущало его своей неуместной силой. Непристойное приглашение было столь дерзким и столь лаконичным. У любой из дурочек, пожиравших его глазами, оно бы вызвало слезы… или желание отвесить звонкую пощечину. А вот как поступит эта своенравная и независимая особа? Шимас мог спорить с кем угодно, что уж она-то гордо выпрямится и уйдет, поставив тем самым горе-соблазнителя на место.

— Да, я могу уйти с тобой, но ненадолго, — ответила Фатима с такой же прямотой.

Мгновенное и недвусмысленное согласие девушки вызвало в нем не радость, а удивление и досаду: она отрезала ему пути к отступлению. Очевидно, это изумление отразилось на лице, потому что Фатима, смело заглянув партнеру в глаза, поспешила сказать:

— Чтобы тебя не мучила совесть… Но если желаешь, я могу соблазнить тебя.

— Похоже, ты умеешь делать это поистине виртуозно, — холодно проговорил Шимас, хотя его рука еще сильнее сжала ее талию.

— Нет, ты первый, — девушка подняла на юношу не менее холодные и оценивающие глаза. — Все остальные мужчины пока вызывали у меня только отвращение.

Отчетливо ощутимое прикосновение ее бедра к его бедру при очередном медленном движении танца, казалось, утверждало противоположное.

— Достоин ли я сего блаженства? — Он позволил себе саркастическую усмешку, понимая, что испытывает ее терпение.

— Если ты не заставляешь себя… То да, вполне достоин, — спокойно ответила Фатима. — Хотя, смею добавить, я сторонница обоюдного наслаждения.

Последние слова девушка произнесла с вызовом, вряд ли понимая истинный их смысл. Вряд ли понимая до конца. Но Шимаса они, похоже, просто лишили разума.

— Я полагаю, — произнес он едва слышно, — что ты согласишься прогуляться вместе со мной по саду этого удивительного дворца. Думаю, здесь найдется немало прекрасного…

— Пожалуй, соглашусь. Если это прекрасное будешь показывать мне ты…

Губы Шимаса дрогнули, ноздри расширились — и при первой же возможности он прекратил танец и повлек Фатиму к выходу в сад. Однако у дверей он растерянно остановился. Подняв лицо ему навстречу и задорно улыбаясь, девушка проговорила:

— Не думай, я тебя не дурачу.

— А я и не думаю, — Шимас готов был провалиться сквозь мраморные плиты пола. Вся его решимость испарилась. — Послать за твоей накидкой?

— Ты истинный рыцарь, подобный моим лейтенантам, — все с той же усмешкой ответила Фатима. — Но, по-моему, танец разгорячил нас более чем достаточно. Накидка будет лишней.

— Я бы сказал, даже чрезмерно разгорячил, — процедил Шимас. Его слова, однако, совершенно противоречили огненному взору, который он окунул в глаза Фатимы. — Впрочем, танец тут ни при чем…

И он почти вытолкнул спутницу из дворца. В залитом лунным светом саду было непривычно пусто: почки лопнули не так давно и крошечные листья были едва заметны. Всего несколько цветов, ранних и робких, украшали куртины. Не отпуская руки девушки, Шимас с террасы взглядом окинул холодный весенний пейзаж, принял решение и потащил безмолвную девушку за собой в сторону каретного сарая, словно зовущего распахнутыми широкими воротами.

Как только они очутились внутри, молодой человек поспешил увлечь Фатиму прочь от прямоугольника лунного света. В непроглядной поначалу темноте, однако, он двигался вполне уверенно, явно зная, куда спешит. Проворно лавируя между черными боками плохо различимых в темноте экипажей, Шимас подвел девушку к самому большому из них, затем схватил в охапку и могучими руками рывком поднял вверх. Фатима почувствовала, что оказалась на атласном сиденье, куда более похожем на широкий диван.

— Наверное, лучше поднять верх, — пробормотала она, чуть суетливо стаскивая длинную перчатку с левой руки.

— Не думаю, — сказал Шимас, захлопывая за собой дверцу и усаживаясь рядом с Фатимой. Огромное темное пространство неведомого экипажа распаляло чувства так, что каждый миг промедления запросто мог убить юношу. Но торопиться все же было нельзя. И потому он шепотом спросил: — А отец тебя не хватится?

— Нет, он спокоен, знает, что я давно сама себе хозяйка, — с лукавой улыбкой отозвалась соблазнительница. Хотя губы ее тоже чуть дрожали, и девушка была рада, что Шимас этого не видит.

Ее же глаза уже успели привыкнуть ко мраку, и поэтому она могла с удовольствием следить за несколько ошарашенным выражением лица юноши. Тот явно робел от ее смелости. «Ах, друг мой, да я сама дрожу от страха», — хотела, но все же не решилась проговорить девушка.

— О да… ты действительно необычайное существо, — выдохнул Шимас.

— Но ведь и ты, согласись, не из неприметных, — сказала Фатима, осторожно избавляясь от второй перчатки.

Добрый десяток секунд Шимас хранил молчание, и Фатима сделала вывод, что ее прямота опять перешагнула границы принятой вежливости. Но тут он рассмеялся — благодаря темноте его теплый смешок обрел волнующую интимность.

— Искренне надеюсь, что ты заметила меня сердцем…

Словно в трансе, Шимас легонько прикоснулся кончиками пальцев к щеке девушки.

— Послушай, — произнес он другим, серьезным и сухим тоном. — Не следовало тебе сбегать со мной. Да и я напрасно привел тебя сюда. Вся эта прогулка… в сад была неразумной затеей. Лучше нам вернуться.

— А мы и вернемся… потом.

На губах Фатимы играла искушающая улыбка. Теперь уже он все видел — тьма вокруг них рассеялась. Но в его сердце, напротив, лишь сгустилась. Он желал ее и не решался коснуться, понимая, что сил сдержаться у него почти нет. Чувственные нотки в ее голосе просто лишали его сил, можно было сойти с ума от одного того, как безразлично она уронила на пол свои длинные белые перчатки. Шимас напрягся и сделал глубокий вдох.

— Аллах всесильный, зачем ты мучаешь меня! Ты так желанна…

Теплая кожа плеч и рук девушки будто светилась в темноте. От ее волос исходил дурманящий аромат жасмина.

— Поцелуй меня, — прошептала она, всем телом подаваясь к Шимасу и горя тем же желанием, что и он.

— Нет.

Однако при этом не сделал попытки отодвинуться даже на пядь.

— В таком случае я поцелую тебя.

Он ощутил ее легкое дыхание на своих губах. В висках стучало от вожделения.

— Как много у нас времени? — тихо спросил Шимас. Он уже сдавался на милость прекрасной обольстительницы.

— Тебе лучше знать…

Все тело Шимаса отозвалось на такие слова.

— А впрочем, сколько бы времени у нас ни было — его меньше, чем нужно.

И он не лгал. Ему действительно хотелось быть с ней — возле нее, в ней, на ней — на протяжении бессчетных часов. Желание для него новое, странное, головокружительное…

— Я украду тебя, клянусь…

— Я знаю… Я жду этого…

Свиток седьмой

Скандал, конечно, разразился. Но отчего-то он почти не тронул души Шимаса. Должно быть, в глубине разума он уже сознавал, что пора отправляться на полуночь — и что сейчас, уехав, он избегнет склок и пересудов. Давно были готовы лошади, пожитки сведены к минимуму, а кошель толст самым бесстыдным образом.

А вот то, что рядом, в соседнем седле, покачивалась она, Фатима, делало странствие куда более отрадным и куда менее похожим на путь мстителя. Со стороны это походило на бегство, конечно, но так могли бежать влюбленные, опасаясь отцовского гнева.

Шимас с улыбкой вспомнил, как начинался этот день. Фатима ждала его, как и гласила записка, у стен цирка. Всего в лиге от его собственного, вернее, от дядиного дома. Как только Шимас получил весточку от любимой, он сразу стал разведывать, какими городскими переулками воспользоваться и где найти лошадей. Многие знали, конечно, о Шимасе-альбионце, пирате. Но вряд ли кто-то мог догадаться, что сей альбионец, покоритель девичьих сердец, и племянник почтенного Алишера Абд-Алишера — суть одно и то же лицо. И юноша поспешил воспользоваться этим.

Сейчас, когда любимая была рядом, юноша чувствовал, что за спиной у него выросли крылья. Сжав ее пальцы в ладони, он вел ее по улочкам города так уверенно, словно с первых дней жизни своей готовился именно к этому бегству. Вот, миновав лотки с благовонными курениями и шелками, отделавшись от астрологов и ясновидцев, они свернули в узкую улицу между высоких стен, где ничто не шевелилось, кроме ветра, ничто не подстерегало, кроме теней.

Ибн Айлас, торговец лошадьми и, похоже, ворованными драгоценностями, с поклоном указал путникам на распахнутую дверь.

— Ничего не объясняй. И не тревожься — этот дом был построен в беспокойные времена.

Шимас и Фатима прошли за ним во внутренние покои. Старик свернул в альков и всем телом навалился на стену. Она бесшумно отошла внутрь, открыв темную узкую лестницу.

— Ею уже пользовались раньше. Вы найдете там еду и вино.

Когда Фатима взяла у Ибн Айласа свечу и стала спускаться по лестнице, старик прошептал Шимасу:

— Я слышал, что эта девушка исчезла из отцовского дома… Стража начала обыскивать город, квартал за кварталом. Надо выждать, пока не закончатся поиски.

Шимас кивнул, в который уж раз в этой жизни удивившись всесильной магии золота. Ибн Айлас уже собрался уходить, но приостановился и добавил:

— Если что-нибудь случится со мной, то за стеной ты найдешь подземный ход. Он открывается подобным же образом и ведет за городские стены. Когда вы выберетесь оттуда, отправляйтесь в Замок Османт. Это развалины, где живут только совы. Вы можете укрыться там, пока не появится возможность бежать.

— Мы сможем ехать? Старик кивнул.

— По подземному ходу пройдут кони. Он был проложен для кавалерийских вылазок. Туда можно войти из нашей конюшни, а лошадей, которых ты повелел купить, уже свели вниз. Там есть корм для них и пища для вас, по каналу протекает ручей. При необходимости вы можете скрываться в подземелье несколько недель, но лучше все-таки этого не делать…

Старик помолчал. Взгляд его стал жестким:

— Ты не приверженец всесильного Аллаха, но на твоем попечении сейчас женщина, очень важная женщина… Если так случится, что ей будет причинен вред… в любом смысле… то это будет стоить жизни вам обоим.

— И ей тоже?

— Ей — в первую очередь. Ее убьют, без малейшего сомнения… Береги ее и себя тоже.

И снова он помедлил.

— Если сможешь, возвращайся. Я пошлю тебе весточку, если шум уляжется.

— В этом Замке Османт… Там есть где укрыться?

Старику понадобилось всего несколько слов, чтобы Шимас представил будущее укрытие и даже решил, сколь долго они смогут прятаться от преследования.

— А теперь быстрее! Вам пора идти.

Дверь закрылась за юношей, и он в темноте спустился по крутым ступеням. Фатима откинула с лица газ покрывала, которое делало ее неотличимой от любой другой женщины, и поставила на низкий столик вино и еду. Над их головами послышался приглушенный звук, словно захлопнули тяжелую дверь, но более громкий. Шимас выхватил меч и повернулся к лестнице. Ничего.

«Неужели я навлек беду на Ибн Айласа? — промелькнуло у него в голове. — Что там произошло?»

Фатима показала глазами на столик:

— Поешь. К ночи, уверена, мы должны быть готовы. Они ели в молчании. Шимас не знал, о чем думала его спутница, но с грустью размышлял о старике, оставшемся наверху. Неужели он навлек пытки и смерть на человека, который всего лишь за несколько монет купил для них лошадей и указал путь бегства? Однако вернуться ему на помощь было нельзя. Обнаружить себя сейчас — значит подтвердить самые черные подозрения преследователей.

Шимасу было сейчас страшно подумать о том, что было бы тогда с его прекрасной спутницей, еще недавно такой смелой.

На полу лежали вьючные тюки: Ибн Айлас, кажется, подумал обо всем. Он, похоже, знал и о намерениях Шимаса, и о грядущем преследовании… Быть может, долгая жизнь подсказала ему, что может понадобиться юноше, покупавшему двух верховых лошадей и два разных седла…

На низком столике лежали и стопки книг. Старик, ожидая беды и для себя, перенес вниз свою немалую библиотеку. В Лютеции за такие книги можно было бы купить целую провинцию или епископат. И в самих вьюках, кроме запаса пищи, лежали четыре книги. Очевидно, он хотел, чтобы Шимас взял их с собой.

— Поспи, — сказал юноша Фатиме. — Мы уйдем с наступлением ночи.

Она кивнула. Шимас укутал ее и присел на подушки у стены так, чтобы она могла устроиться рядом в относительном уюте. Наконец послышалось ее сонное дыхание, и теперь юноша смог подумать о ближайшем будущем куда менее романтично, чем это казалось еще вчера.

«Когда мы добрались до дома Ибн Айласа, было едва за полдень. Положим четыре часа на ожидание, потом еще час на то, чтобы выбраться по подземному ходу за городские стены… Похоже, мы сможем попасть наружу в самый глухой полуночный час…»

Он выбрал из стопки книг одну — перевод сочинения Шень Куа из далекого Катая — «Очерки о сонной заводи». Предстояли долгие часы ожидания, и лишь свеча, догорев, могла подсказать, когда будет пора отправляться.

Наконец этот час настал. «Очерки о сонной заводи» вернулись на свое место. От этого движения Фатима проснулась. Шимас зажег новую свечу и дал ее девушке в руки. Затем, взвалив тюки на плечи, последовал за ней по подземному ходу. Как и было уговорено, лошади ожидали в подземной конюшне, оседланные и готовые отправиться в путь. Поднявшись в седла, беглецы двинулись по тоннелю к городским стенам.

Свод нависал всего в нескольких пядях над их головами — местами тоннель был вырублен в сплошной скале. Несколько раз они пересекали маленькие лужицы, а в одном месте несколько сот шагов двигались вдоль потока чистой холодной воды. Внезапно ход оборвался. Перед путниками была каменная глыба, рядом с ней блестел бронзовый рычаг странного вида: такого не сделали бы ни мавры, ни готы, ни финикийцы — Шимас ни в одной из книг не видел прежде ничего похожего.

«Какие же мастера его создали? — задался он неуместным сейчас вопросом. — И когда?»

Сойдя с коня, юноша положил руку на рычаг. Помедлил, собираясь с духом, потом потянул вниз. Ничего не произошло. В свете свечи взгляды беглецов встретились.

«Что, если ход не откроется? Неужели мы в ловушке?»

Решительно отогнав панические мысли, Шимас собрался с силами и всем телом повис на рычаге. Медленно, скрипя, неохотно он поддался. Большая каменная глыба так же медленно повернулась внутрь тоннеля, неповоротливая от старости и несказанно долгих лет бездействия. Лиц путников коснулось дуновение ночной прохлады — затем пришел запах влажных трав, послышалось журчание сочащейся тонкой струйкой воды.

Шагнув наружу с мечом в руке, юноша оказался в узком ущелье, над которым светили звезды. Всего в нескольких шагах впереди замеченная им струйка воды вливалась в более широкий поток. Поискав глазами, он обнаружил второй рычаг, искусно скрытый в трещине скалы. Фатима вышла из тоннеля, ведя в поводу лошадей, и Шимас повернул рычаг — дверь закрылась, на этот раз совсем легко, и полностью слилась с естественными трещинами камня. Запомнив место, он замаскировал рычаг и уничтожил все следы движения двери.

Впереди был долгий переход под мягким весенним солнцем. Шимас счел это добрым предзнаменованием и даже своего рода благословением своего деяния. Когда беглецы добрались до деревушки, о которой успел шепнуть Ибн Айлас, стемнело. За кучкой домов и деревьями на фоне неба смутно вырисовывалась цепь далеких холмов.

Прошел уже час после заката, и дома в деревне стояли темные, с наглухо закрытыми ставнями. Увы, беглецы отправились за своим счастьем в не самые спокойные времена — ночные путники появлялись редко, и в маленьких деревушках их не привечали. Богобоязненные люди еще до темноты забивались в свои дома или постоялые дворы, а по ночам скитались только воры, бродяги да нечистая сила.

После недавних дождей улицы развезло, и копыта лошадей бесшумно ступали по грязи. Домик человека, которого искал Шимас, стоял на краю селения, похоже, на самой границе свободных земель. Юноша постучал.

За дверью послышался осторожный шорох, и он тихо проговорил:

— Мы — друзья Ибн Айласа, книжника и торговца.

— Чего вы ищете?

— Приюта и свободы.

Несколько долгих минут, казалось, ничего не происходило. Но потом ворота справа от домишки чуть приотворились — ровно настолько, насколько нужно было, чтобы лошади по одной смогли проскользнуть во двор. Хозяин недружелюбно посмотрел на юношу, но, видимо, успокоился, разглядев женский силуэт на второй лошади.

— Кто вы?

— Я — Шимас, студент из Кордовы и друг книжника Ибн Айласа.

— А эта дама? Одна из веселых девиц? Торговец снабдил, чтобы в дороге не скучать?…

— Нет! — отбрил Шимас. — Это высокородная дама, ей нужно оказаться как можно дальше от стен блистательной Кордовы… И как можно быстрее.

— Заходите! — Хозяин показал на дверь, а сам повел лошадей в конюшню — напоить и накормить.

Шимас, нагнувшись, вошел во дверь следом за Фатимой. Пол был вымощен камнем — необычная вещь для крестьянского дома, если только этот дом и вправду крестьянский. Очевидно, усадьба была очень стара — толстые стены, ставни, судя по всему, сколочены из толстых досок и плотно пригнаны.

«Должно быть, когда они наглухо закрыты, то совсем не пропускают света…»

Шимас пытался за простыми мыслями спрятаться от неведомого завтра. Появилась усталая женщина, с поклоном подав блюдо жаркого — большие куски мяса и обилие овощей. Рядом с блюдом она поставила глиняный кувшин с вином. Юноша почувствовал, как от голода закружилась голова. В первый раз за этот странный, бесконечно длинный день.

Хозяин подождал, пока беглецы насытились. И только после этого начал задавать вопросы. Очень быстро Шимас понял, что тот не раз помогал исчезнуть из великой Кордовы друзьям Ибн Айласа (особенно тем, кто за эту дружбу заплатил звонкой монетой). Юноше этот суровый человек понравился — высокий, в годах, с седыми висками и редкой бородкой на худом аскетичном лице.

— Нарушителей традиций не терпят нигде, даже в столице, — заметил он на сбивчивый рассказ Шимаса. — Стражники нас уже предупредили, чтоб мы вас высматривали…

Хозяин взглянул юноше в лицо.

— Тебя не узнали, ты сможешь вернуться в город, как только пожелаешь.

Потом его внимание обратилось к девушке.

— А вы, прекраснейшая, попали в серьезные неприятности…

Он повернулся к Шимасу:

— Нам было сказано, что эта дама — графиня де Муай-Тай, новобрачная супруга графа Альберта, владельца обширных владений в Святой Земле.

Фатима усмехнулась.

— Столь гнусной смеси правды и лжи я не встречала много лет. Да, я владелица обширных владений в Святой Земле, дочь хозяина Саона. А граф Альберт… Он пытался взять меня силой. И тогда я бежала к отцу в Кордову.

— Однако сейчас вы, уважаемая, оказались вдали и от отцовских владений… Да к тому же в компании с беглым пиратом. Думаю, недурная награда уже обещана тому, кто вернет вас в руки отца… Или в объятия графа.

— Я скорее убью себя, — спокойно выпрямилась Фатима, — чем вернусь к нему. Я должна была стать его женой не по своей воле, да и женой лишь на словах. Накануне нашей свадьбы он всю ночь пьянствовал и заснул прямо за столом. Я слышала, как его друзья смеялись, что он напился допьяна в свою брачную ночь, и потому убежала.

— А юноша?

Фатима подняла на хозяина глаза.

— Этот достойный муж поклялся защищать меня даже от самого Иблиса Проклятого, пусть мы сейчас и в совсем чужих землях. И если Аллах всесильный позволит, я назову его своим супругом.

— Вот даже ка-ак, — протянул хозяин. — Достойные слова. Как ты сказала, красавица? Граф Альберт? Знавал я этого графа Альберта, настоящий злодей. Недостоин он быть супругом такой госпожи.

Беглецы собирались отправиться дальше на рассвете. Хозяева готовили еду, а Шимас рассматривал карту, которую взял с собой, едва только зашел разговор о бегстве из Кордовы. Он сомневался, чтобы их кто-то заметил вблизи деревни, однако знал, что везде и всегда найдутся любопытные глаза, поэтому успокаиваться все же не следовало.

— Куда вы держите путь? — спросил хозяин. — От графа трудно спрятаться. Он человек весьма влиятельный — и в церковных кругах, и при дворе… Быть может, его принимал и наместник.

— В Замок Османт. Мне этот совет дал Ибн Айлас, и, думаю, глупо было бы ему не последовать, — ответил Шимас.

— В Османт? А-а. Может быть, это упрощает дело… В Османт, действительно.

— Если весть о нашем побеге дошла и сюда… — проговорила Фатима, — за большими дорогами будут наблюдать.

— Конечно, любимая. Но есть и окольные пути, а лошади у нас резвые, — возразил юноша.

— Поешьте, — сказал хозяин, — и поспите немного. Может быть, я что-то придумаю…

Путники продолжали есть. Шимас взглянул на Фатиму какими-то новыми глазами — спокойное лицо, матово-светящаяся кожа, красивая фигура и прекрасные выразительные руки. Она поймала взгляд юноши и ответила теплой, дружеской улыбкой… Шимас почувствовал, как огонь мгновенно охватил его чресла.

«Уж лучше бы она не улыбалась…» — со смесью досады и радости подумал он.

— Друг мой, — вполголоса проговорила Фатима. — Я о многом умолчала. Сейчас, пока еще не поздно, я должна тебя предостеречь — многое из слов нашего почтенного хозяина чистая правда: граф Альберт настоящий негодяй. Похоже, он будет гнаться за мной хоть до самих пределов мира.

— Мне нет дела до этого презренного, — Шимас пожал широкими плечами. — Ты доверилась мне, одного этого вполне достаточно. Граф может быть трижды негодяем, но он смертен так же, как и все прочие люди. А мой меч всегда со мной. Равно как и моя любовь к тебе.

Да, юноше было более чем неприятно услышать о муже, нет, о женихе Фатимы. Еще более неприятно ему было услышать об этом от какого-то деревенского мужика, а не от самой Фатимы. Но он был достаточно здравомыслящим человеком, чтобы не торопиться с выяснением отношений. Впереди неведомый Замок Османт. Быть может, там найдется время поговорить начистоту.

Фатима, похоже, догадывалась о мыслях Шимаса. Вполголоса она заговорила:

— Считается, что женщина не может владеть замком, — она может получить его от отца и тут же выйти замуж, чтобы передать его в руки мужа. Таков обычай в Святой Земле: в замке должен быть сильный мужчина, хозяин, способный его защитить. Если такой замок придется удерживать против неверных, без мужской силы не обойтись… Граф Альберт всегда завидовал моему отцу, владельцу Саона и принадлежащих ему земель, которые платили обильную дань. Я подозреваю, что граф убил бы отца, если бы тот не согласился выдать меня за него замуж.

— Убил бы?

— О да, и свалил бы на вылазку, которую совершил отряд неверных. Я уверена, и Креонт тоже так думал.

— Креонт?

— Капитан защитников замка, очень хороший человек. Это он посоветовал мне отправиться к отцу в Кордову.

— Но отец же согласился выдать тебя замуж?…

Шимас мало что мог понять в истории своей любимой. Но мудро и не пытался этого сделать — время все расставит по своим местам.

— Неприятно торопить вас, — вошел хозяин. — Но выступать придется почти ночью и тихо. Через час рассветет — лучше вам оказаться вдали от наших мест.

Шимас достал из седельной сумки небольшую книжку в самодельном кожаном переплете, где были записаны переводы из Лукреция и Сулеймана-Купца, сделанные им самим, казалось, в другой жизни. Хотя с того времени не прошло и десяти дней.

Юноша вспомнил, как удивился, прочитав, что среди прочих диковин Сулейман упоминал о неслыханном в других местах обычае чинийцев, ставящих на бумагах вместо подписи отпечаток пальца. Эти люди уверены, что нет двух одинаковых отпечатков и поэтому такую подпись невозможно подделать. А потому столь необычный способ используется в этой стране уже сотни лет.

— Возьми на память, — сказал юноша. — Хотел бы я, чтобы их было больше.

Хозяин улыбнулся. Видно было, что столь редкому подарку он обрадовался не меньше, чем золотым монетам.

— О-о, книга! Никогда у меня не было своей книги. Так она теперь моя?…

Шимас только кивнул в ответ. Здесь слова были ни к чему.

Свиток восьмой

Беглецы ступили в темноту ночи. Фатима шла рядом с Шимасом, лошадей они вели в поводу. Безмолвно они прошли по тропинке между каменными амбарами и стогами сена, потом пересекли пастбище и задержались на опушке темного леса.

Постояв минуту и прислушавшись, хозяин повел их по узкой дорожке через лес к берегу пруда. За прудом был грот. Поодаль на фоне неба смутно виднелось большое здание, должно быть, заброшенный дворец. Пруд, подобно некоторым другим искусственным водоемам, был разделен надвое каменной стенкой для удобства очистки. По одну сторону стенки стояла вода, по другую находилась пустая выемка. Пройдя по стенке, хозяин поднял затвор шлюза, и вода начала перетекать в пустую прежде половину пруда. Когда же вся вода вытекла, он спустился на дно опустевшей выемки, отгреб в сторону мокрые листья и мусор и, схватившись за железное кольцо, закрепленное в щели между камнями на дне, открыл каменную дверь.

Дверь легко повернулась внутрь — за ней был виден гладкий спуск. Хозяин жестом пригласил путников следовать вниз по этому спуску, а сам тем временем закрыл изнутри отверстие. Шимас услыхал над головой шум воды, вновь заполняющей ложе пруда.

В руке Фатимы ожила свеча: в полутьме стали видны стойла на самое малое двадцать лошадей, теперь пустые, и закрома с зерном и сеном, уже давно не используемые. Человек, давший беглецам приют, но так и не назвавшийся, указал на открывшийся длинный проход.

— Поезжайте по этому ходу — и в конце концов попадете в Османт. Первые пол-лиги старайтесь двигаться как можно тише, даже шепотом не разговаривайте. Недалеко отсюда этот туннель подходит вплотную к потайному ходу из замка. Хозяин замка о нашем туннеле не подозревает, но мы однажды слышали, как кто-то там двигался.

Шимас с сомнением взглянул в темноту:

— А как же воздух? А свет?

— В полусотне шагов вы увидите еще один небольшой склад. Там возьмете запас факелов и свечей. По пути, примерно на расстоянии пары лиг, вы будете находить другие. Воздух подается в туннель — мы не знаем как, — но если станет не хватать воздуха, вы увидите в стене, по левую руку, примерно на уровне груди, кольца, укрепленные в стене. Потянете за кольцо — откроется отдушина. Остановитесь у отверстия, отдышитесь, но, прежде чем двигаться дальше, не забудьте затворить отдушину. Неведомо кто и, скажу честно, неведомо когда позаботился обо всем…

— А как далеко от Османта выход из этого каменного коридора?

— Под замком когда-то были настоящие катакомбы, целый лабиринт подземных ходов, некоторые из них проложены еще в доримские времена. Но этот ход с ними не сообщается — вы выйдете на границе бывших владений Замка. Однако прежде чем выходить, хорошенько прислушайтесь. Будьте осторожны.

Шимаса одолевали сомнения, он чувствовал, что уже сыт по горло подземными ходами, колодцами и каменными дверьми.

— До самого Османта? Это, должно быть, добрых сорок лиг!

— Расстояние не имеет значения. Этот ход строился несколько сот лет в давние-предавние времена. Монахов, перевозивших вино или хлеб из одного монастыря в другой, частенько грабили такие бароны, как тот, что обитает по соседству, или как тот же граф Альберт, презренный пес. Вот добрые пастыри и построили этот туннель, чтобы невозбранно и безопасно приходить и уходить по собственному желанию. Монахов было много, а из прочих мало кто знал, чем они занимаются, и мало кого это заботило. О ходе известно немногим, и так было всегда. Ходом уже много лет не пользовались, думаю, без нашего позволения им и пройти-то невозможно.

— Я не хотел бы подвести вас, — извиняясь, проговорил Шимас. — Меня преследуют только из-за того, что я взял на себя честь быть спутником прекраснейшей из женщин. А этого не одобряют ни наши кади, ни ваши пастыри. Он пожал плечами:

— Друг мой, и среди пастырей встречаются разумные люди.

Все было сказано. Молча хозяин оставил беглецов. Тогда Шимас высоко поднял факел и взглянул во тьму прохода.

— Ты не боишься, Фатима?

— Боюсь. Но не думаю, что мой страх станет нам добрым спутником. По-моему, никто в нашем мире не живет без страха…

Она повернулась к юноше.

— А ты не боишься, Шимас?

Тот в ответ лишь пожал плечами — сейчас о страхе говорить было уже поздновато.

— Когда-нибудь, моя греза, я расскажу тебе о мести, которая движет мною. Быть может, тогда сегодняшние твои вопросы будут тебе смешны…

— Ты мог бы стать рыцарем, — Фатима окинула юношу оценивающим взглядом. — Ты мог бы завоевать право на титул… И тогда получил бы право претендовать на мою руку…

— Быть может, я так и поступлю. После того как исполню задуманное. Сейчас же мне не следует раздумывать ни о будущих титулах, ни о семье. Ибо я могу их лишиться, даже не обретя. Вот если Фулкхерст окажется таким, каким я его запомнил…

Фатима молча пожала плечами. Быть может, она хотела продолжения этих мечтаний, желала услышать, что Шимас приложит все силы для обретения титула и рыцарского звания. Но юноша молчал, зная, что рыцарями более чем редко становятся люди, в самом деле заслуживающие этого звания.

У крестоносцев могли быть самые благородные и возвышенные побуждения, но грабеж и добыча тоже были целью. Вот потому их стремление освободить Гроб Господень не мешало попутно, между делом, захватить и разграбить пару-тройку христианских городов. И не только христианских, ибо везде можно было найти и золото, и меха, и пряности, и оружие…

Некоторое время беглецы ехали молча, а когда воздух становился спертым и душным, останавливались около одного из колец, чтобы с трудом открыв заслонку, впустить в туннель прохладный ночной воздух.

Луна уже взошла, через открывшееся окошко виднелись леса и поля. Оно было проделано в какой-то стене, возможно, замковой.

— Что с нами будет дальше? — спросила Фатима. Шимас пожал плечами.

— Не знаю, любимая. Давай сначала отсидимся в Османте. Быть может, шум быстро утихнет. И мы обретем друг друга надолго.

— Обретем? Это значит, что ты возьмешь меня в жены?

Шимас совершенно не думал сейчас ни о женитьбе, ни о годах спокойного семейного счастья. Лишь месть — вот что гнало его вперед. Однако он понимал, что говорить это доверившейся ему женщине по меньшей мере глупо. Поэтому он лишь молча кивнул.

— Отлично, — задумчиво проговорила Фатима. — Тогда я смогу вернуться в Соан. И ты станешь его хозяином и моим лейтенантом.

— Да будет так, прекраснейшая.

Меньше всего это походило на объяснение в любви или на предложение руки и сердца, однако Фатима успокоилась — ее будущее было определено. Девушка какое-то время молчала. В тишине был слышен лишь стук копыт по камням коридора. Посередине прохода бежала тонкая струйка воды глубиной едва ли в палец.

— А эта книга, которую ты отдал другу… Что это за книга?

Шимас объяснил, добавив, конечно не без тщеславия, что это его собственный перевод.

— Так ты читаешь по-латыни? И по-арабски? — Фатима минуту помолчала. — Не много я встречала людей, умеющих читать.

— Знатные читают редко. Это может заставить их думать. Пусть в Кордове иначе, но в мире полно народу, которые считают науки занятием презренным.

— Однако ты не особенно добр к ближним.

— О да, я знаю совсем немногих, кого мог бы уважать. А вот ты, Фатима… Много ли ты встречала людей своего круга, которые знают что-нибудь, кроме войны, охоты и пьянки?

— Мне кажется, Шимас, я тебя совсем не знаю…

— Не бойся меня, Фатима. Я предупрежу заранее.

— Предупредишь? О чем?

Шимас выразительно взглянул на девушку, скользнув глазами по губам и опустив взгляд к фигуре, скрывающейся под плащом. От этого Фатима покраснела — о да, она и без слов поняла юношу.

— До Османта далеко. Может быть, я подожду до приезда туда. А может быть, даже дольше.

— Подождешь с чем?

— С нашей любовью. Я не хочу лишать тебя ни грана этого изысканного удовольствия. И не хочу лишиться ничего сам.

— Наглец, — прошептала Фатима. Теперь в ее голосе не осталось ни капли прежней решимости.

Девушка почувствовала, что идет по самому краю пропасти: одно дело — кокетничать с молодым мужчиной, даря ему украдкой поцелуй или даже честь прикоснуться к руке. И совсем другое дело — достичь стен опустевшего замка, где она будет принадлежать этому мужчине всецело.

— Пусть так, любимая. Но я мечтаю о взаимной страсти. И хочу обрести лишь ее и лишь с тобой.

Такие слова не могли оставить равнодушной ни одну женщину. Не устояла и Фатима. Она обернулась:

— И я мечтаю о такой страсти…

«Хотя не уверена, что хочу ее», — но этих последних слов девушка не произнесла.

— Тогда расскажи мне, чего ты хочешь?

Фатима с изумлением взглянула на спутника. Меньше всего на свете она готова была сейчас беседовать на темы столь интимные. Шимас же был безмятежно спокоен. Похоже, он даже чуть посмеивался над девушкой, которая вдруг стала более чем робка и стеснительна.

— Никогда… и никто не пытался заговорить со мной о столь… постыдном предмете!

— Постыдном, моя греза? Но что может быть плохого в искренней страсти? Что может быть постыдного в желании, которое ведет двоих к самым вершинам любви?

Фатима от досады прикусила губу. О, сейчас она сама была во всем виновата: она затеяла этот побег, она доверилась этому незнакомцу, пообещав прекрасное грядущее. Но сейчас ей было просто страшно. И больше всего хотелось вернуть все обратно. И вернуться самой — в те дни, когда она была смелой и отважной под опекой любящего отца. И когда ни о каком побеге еще не помышляла.

— Ничего не бойся, моя любовь, — проговорил Шимас, который видел все душевные метания девушки. — Я подожду. Поцелуи женщины, которую удалось покорить, куда слаще.

— Наглец, — вновь повторила Фатима чуть более решительно. — Мы не будем больше говорить об этом.

— А если я продолжу, ты сбежишь от меня?

— Я не могу сбежать от тебя.

— Девочка моя, ничего не бойся. Мы вместе и будем вместе до тех пор, пока ты будешь этого хотеть. И если будешь. Но сначала давай все-таки спрячемся от мира. Хотя бы для того, чтобы ты смогла понять, чего хочешь.

В молчании продолжили беглецы путь. Шимасу было неизвестно, как далеко они успели уехать. В пути прошла большая часть дня — они время от времени останавливались у отдушин, давали и себе, и лошадям глотнуть свежего воздуха. Между делом юноша изучал устройство туннеля — уж таким он был, продолжая учиться везде и всегда.

Туннель, должно быть, строился очень долго и с перерывами. Судя по всему, ход прокладывали на некоторое расстояние, затем работа прекращалась на много лет, после чего возобновлялась снова. От места к месту менялись не только способы кладки, но даже и материалы. Для завершения этого труда потребовалась, без сомнения, не одна сотня лет, но дело было, наверное, не в недостатке рабочих рук. По-видимому, долгие паузы были вызваны войнами и политическими осложнениями в церковных кругах.

Путники миновали старые входы, теперь замурованные, попалось и несколько мест, где можно было выбраться из туннеля, но сейчас, Шимас понимал это, не время, да и не место исследовать, куда они выходят.

В молчании продолжался путь до следующей отдушины. Шимас выглянул — снаружи уже стемнело, и воздух стал заметно холоднее.

— Мы уже близки к цели, моя греза. Неизвестно, что там снаружи. Мы должны быть готовы ко всему.

Фатима взглянула на Шимаса, вздернув подбородок, ей было невероятно страшно, но показать это она не желала. Стал виден выход из туннеля — рядом тоже оказалась конюшня. Как и первой, ею, видимо, долго не пользовались.

Шимас обнажил меч.

— Хорошо, — сказала Фатима, — я готова. Потянувшись, юноша взялся за кольцо. Какое-то мгновение колебался, потом потянул. Когда дверь заскрежетала и медленно отворилась, он остановился в проеме, держа левой рукой коня под уздцы, а в правой сжимая меч.

Свиток девятый

Дверь повернулась под действием противовеса, и измученные путники оказались в заброшенном помещении со сводчатым потолком. Все, что там было, — пыль, несколько старых досок, сложенных под стенкой, да паутина. Видимо, никто не входил сюда уже много лет. В стенах едва заметно светлели бойницы, и, пока они вели коней через зал, Шимас выглянул наружу. Из бойницы тянуло холодным воздухом. Темно. Тихо.

Снаружи была видна узенькая кривая улочка, которая в обоих направлениях просматривалась всего на несколько шагов. Юноша отодвинул засов на двери, беглецы вышли и снова закрыли дверь за собой. Она была устроена так, что, когда была открыта, засов сам собой удерживался в поднятом положении, а при закрывании бесшумно опускался на место.

Снова поднявшись в седла, Шимас и Фатима пустили лошадей шагом по улице в правую сторону, где, кажется, угадывались строения. Вокруг было темно и спокойно. Им нужна была крыша над головой и хоть какое-то укрытие.

Шимас почувствовал, что мягкая рука коснулась его рукава — то была рука Фатимы. Темные глаза девушки и юноши встретились. О, как бы ему хотелось сейчас сжать девушку в объятиях, позабыв и о месте, и о времени, и об опасности.

— Не смотри на меня так! — шепотом запротестовала Фатима. — Ты пугаешь меня!

О, если то, что светилось в ее глазах, было испугом, то любому мужчине бы захотелось, чтобы все женщины пугались вот так. Шимас же изумился тому, сколь удивительно быстро меняется его любимая. И как быстро меняется ее настроение.

— А как иначе я могу смотреть на тебя? Ты прекрасна!

— Нам нельзя здесь оставаться.

Увы, это была чистая правда — следовало найти укрытие как можно скорее. Путники вновь сели в седла и пустили коней шагом по каменистому дну ручейка, а проехав некоторое расстояние, выбрались из воды и свернули на древнюю тропу, потом ступили на дорожку, которой, вероятно, пользовались крестьяне, идя в поле и обратно. Вдалеке уже можно было разглядеть башню Замка Османт… Вернее, того, что Шимас принял за башню замка. Построенный очень давно, считавшийся седой стариной уже тогда, когда в Испанию вошли первые вестготы, Замок мог быть творением римлян или даже древних иберов. Его разрушали и восстанавливали несколько раз, он стал местом дурных предзнаменований, настоящим обиталищем призраков, и мало кто отваживался ступить под его кров.

Шимас ехал молча, угнетенный вернувшимися мыслями об Ибн Айласе. Его могли пытать или убить лишь за то, что он помог им сбежать. Вернуться? Нет, это не выход: так они лишь подтвердят, сколь много старик смог сделать для бегства графини Фатимы, и обрекут его на верную смерть.

Как долго можно продержаться в Замке Османт? Сколько пройдет времени, прежде чем случайный прохожий наткнется на беглецов или заметит какое-то движение среди развалин? Но где можно будет найти приют, если путники все же побоятся войти в Замок? Да, Шимасу одному это было бы намного проще. Но судьбе было угодно распорядиться иначе — рядом с ним была красавица, в которую ему не повезло влюбиться. И, увы, следовало думать прежде всего о ней и ее безопасности.

«Я должен защитить ее… И от этого негодяя графа, и от стражи, которую папаша, готов спорить, уже пустил по нашему следу!»

До рассвета было неблизко, когда беглецы наконец добрались до башни, поднявшись по склону холма. До чего же громадной оказалась эта старая башня! Кроме нее, в темноте можно было различить совсем немногое: разрушенную парапетную стенку с бойницами, залитые лунным светом обрушившиеся валы… Более чем уединенное место, изобилующее призраками, забытое на своем холме, окутанное запахами древних смертей.

Беглецы направили коней в открытые ворота и остановились посреди двора. Когда отзвучало эхо последних шагов, на плечи путников упала тишина. Лишь летучая мышь затрепетала крыльями высоко над головами, сова спросила что-то из темноты.

«Вот мы и прибыли в наше укрытие, две тени, готовые присоединиться к здешним обитателям-призракам». Однако Шимас боялся иных преследователей — вполне живых и плотских, а вовсе не бесплотных призраков. Люди, всю свою жизнь проведшие на безлюдных вересковых пустошах Арморики, привычны к оборотням, вампирам и прочей безвредной нечисти.

— Шимас, — прошептала Фатима, — мне страшно! Сойдя с коня, юноша протянул ей руки:

— Тьма — друг преследуемых, Фатима, а любовь возможна везде, где есть мы. Останемся здесь.

Беглецы не успели сделать и нескольких шагов по каменной террасе, как за их спинами загорелся первый розовый луч — наступал новый день. Взошедшее солнце ярко осветило замок. Призраки, если они здесь и были, бежали вместе с темнотой. В старинном фонтане булькала вода, но на месте прежнего сада раскинулась сейчас чащоба буйных трав, неподрезанных кустарников и деревьев. Кора, отвалившаяся со стволов, валялась на траве. Крепостная стена была проломлена во время какой-то позабытой битвы, камни так и остались с тех пор лежать в беспорядке, кое-где уже оплетенные пробивавшейся виноградной лозой.

Выстроенный на холме замок господствовал над местностью, являясь, по сути, такой же частью пейзажа, как обнаженная скала или старое дерево. Когда-то склоны холма были, вероятно, гораздо круче, чем сейчас, но со временем осыпающиеся обломки стен сделали подъем более пологим. На полуночной стороне высились три круглых башни, все разрушенные, хоть и по-разному, на полуденной — тоже три, но одна из них квадратная. Эта самая квадратная и еще башня на противоположном конце полуденной стены оставались сравнительно целыми.

Внутренний двор был огражден почти полностью, но дом за крепостными стенами лежал в развалинах, и крыша его провалилась. В первую очередь Шимас тщательно обследовал развалины. Система стен вокруг внутреннего двора составляла тщательно продуманную сеть лестниц и проходов, сообщающихся со всеми частями замка — в любую точку могли быстро подойти подкрепления из цитадели.

Сама цитадель была когда-то трехэтажной, со сводчатыми перекрытиями и амбразурами для лучников в стенах каждого этажа. С каждого уровня открывался проход через дверные проемы в любую часть крепости. Из цитадели открывался прекрасный обзор окружающей местности, и скрытый наблюдатель мог следить за всеми подходами к замку. Однако Шимас искал прежде всего пути для того, чтобы незамеченными покинуть это древнее убежище. Как говорили древние, даже мышь не доверяет норе с одним выходом.

Такие старинные замки обязательно должны были иметь как минимум один, но лучше несколько потайных выходов: они предназначались для вылазок и бегства, но могли использоваться и для тайной доставки припасов в дни осады.

Квадратная цитадель была, очевидно, самой древней частью сооружения, и любой потайной ход, устроенный здесь, должен был иметь выход в лес, ущелье или, по крайней мере, вниз, в лощину, откуда поднялись беглецы. Если бы удалось найти выход, потом было бы намного проще разыскать внутреннюю дверь в этот ход.

Пока Фатима спала, Шимас рыскал по коридорам, исследовал нижнюю часть главной башни, донжона, изучал окружающую местность через каждое окно или брешь. Может настать час, когда бегство станет настоятельной необходимостью — ему необходимо запомнить все впадины, русла потоков и лощины, по которым можно будет скрытно передвигаться. Таков урок, преподанный осторожностью: где бы ты ни остановился, обязательно найди тайный выход, возможность тайно бежать.

Вдали лежала Кордова, но поблизости — ни поселений, ни жилищ, ни дорог. Мало кто отваживался путешествовать в одиночку, без сильного отряда. Замок Османт был отдаленным, безлюдным местом, куда, по-видимому, никто не заглядывал. К такому выводу пришел Шимас за часы многочисленных поисков — он не нашел свидетельств, что кто-то искал здесь прибежища хоть раз за многие годы. Развалины стояли в стороне от дорог и издали казались продолжением высокого утеса. Можно было надеяться, что здесь безопасно провести хоть какое-то время. Быть может, достаточное для того, чтобы преследователи оказалась далеко впереди.

Вернувшись во двор, юноша осмотрел внутреннюю площадь, заросшую травой, и заглянул через пролом развалившейся стены в заброшенный замковый сад. Он был обнесен стеной, и между двором и садом кони смогут пастись не меньше недели, а то и дольше. Еды, которую захватили с собой путники, тоже должно было хватить на неделю.

— Шимас!..

По коридору навстречу юноше шла Фатима, ее лицо было сонным, волосы в беспорядке, но никогда еще она не казалась Шимасу красивее и желаннее, чем сейчас.

— Я думала, ты ушел…

— И оставил тебя?

Девушка подошла вплотную и подняла голову, чтобы смотреть прямо в глаза Шимаса.

— Они найдут нас здесь?

— Сомневаюсь. Ты сможешь прожить в этих стенах? Хотя бы несколько дней.

— Если со мной будешь ты.

Беглецы сидели рядом, глядя сверху на равнину Андалусии. Далеко-далеко, так далеко, что едва различали глаза, виднелось какое-то движение на большой дороге из Кордовы в Севилью. Редкие облачка лениво плыли по небу, отбрасывая тени на бурую равнину. Затем путники безмолвно спустились вниз, поели из своих небольших запасов и напились воды из фонтана. Шимас собрал под деревьями сухие ветки, чтобы унести их в помещение. К его удивлению, Фатима, выросшая в роскоши и наверняка достаточно избалованная, собирала их наравне с юношей. Вдвоем они расчистили небольшую комнату поблизости от сада, в которой решили спать.

Оглядывая развалины, Шимас раздумывал, сколько времени пройдет, пока все это из увлекательного приключения превратится для Фатимы в надоевшие будни, без привычных удобств, без слуг, являющихся по первому зову. О, конечно, она привычна к путешествиям, ведь не зря отец так гордится тем, как мало его дочь похожа на прочих девиц, гордящихся своим происхождением. Пока что новизна и необычность положения кажутся ей привлекательными, но надолго ли?…

Было и еще одно обстоятельство, о котором юноша думал неотступно: что будет, если какой-нибудь проходящей мимо шайке разбойников вздумается скоротать в старых стенах ночь-другую. Шимас прекрасно знал, что произойдет, если они увидят Фатиму. На этот счет у него не было ни малейших иллюзий.

«Одного я могу убить, даже двоих или, если повезет, четверых, но в конце концов они убьют меня и Фатима останется в руках грубой солдатни, привычной к насилию или к услугам случайных женщин в лагере…»

Шимасу пока, однако, удавалось держать эти мысли при себе. Сердце его оттаивало лишь ненадолго — когда он бросал взгляд на улыбающееся лицо девушки.

На закате ему удалось подстрелить из лука кролика, и беглецы устроили настоящий пир из жареной крольчатины, нескольких абрикосов и виноградных гроздей из сада, сохраняя скудные запасы еды. Поев, они взобрались на самый верх башни и смотрели, как заходит солнце.

Почти в полумиле от замка росло несколько деревьев — местечко, куда вряд ли кто забредет, гораздо менее привлекательное, чем другие такие же рощицы неподалеку. В разные стороны от этого места отходили неглубокие овраги.

«Там, — прикидывал Шимас, — вероятнее всего, и должен находиться выход из туннеля».

Чем больше юноша об этом думал, тем больше убеждался в своей правоте: внутренний вход в такой туннель должен находиться в самой цитадели, может быть, в той самой комнате, где обосновались беглецы. Однако целый час тщательных поисков не дал ничего.

— Вблизи Палермо, — внезапно вспомнила Фатима, — есть качающийся камень в стене. Так пытались скрыть вход в потайное место. Иначе существует опасность, что кто-нибудь появится в проходе как раз тогда, когда дверь открыта.

«Ну конечно! Какой же я дурак, что сам об этом не подумал!»

Шимас осмотрелся — он был уверен, что уже видел здесь нишу, незаметную от двери, маленькую нишу с бойницей, но начиналась эта прорезь в стене необычно высоко, почти на уровне груди. А ниже — сплошной кусок камня высотой в четыре локтя и шириной в три. Присев рядом с камнем, он толкнул его верхнюю часть. Ничего не произошло, и тогда он нажал снизу. И вновь ничто не шевельнулось. Юноша глубоко вдохнул и второй раз нажал изо всех сил слева, упершись спиной. Лишь тогда камень сдвинулся. Из-за долгих лет бездействия он почти сросся с камнями стены, но все же двигался. Глыба поворачивалась на оси из шлифованного камня, уходящей в толщу стены внизу и вверху. За глыбой оказалось отверстие размером едва ли локоть в ширину на четыре локтя в высоту, открывавшее доступ на крутую винтовую лестницу. Ступени шириной едва в пол-локтя уходили вниз, в дыру, похожую на колодец. В переменчивом свете свечи были видны всего три ступени, едва различима четвертая, а дальше все скрывала тьма.

Один неверный шаг — и человек упадет… глубоко ли? Шимас бросил в колодец камешек и прислушался. Немало времени прошло, пока снизу долетел глухой звук удара. Взяв свечу из небольшого запаса, он поджег ее от свечи в руках девушки.

— Если кто-нибудь появится, закрой отверстие, но оставь небольшую щелочку.

— Я пойду с тобой. — Фатима была бледна и испугана. — Не хочу оставаться одна.

— Ты должна остаться здесь. Ступенька может сломаться подо мной, или ход обвалится… Дай мне убедиться, что там безопасно.

— Пожалуйста, позволь мне идти! Если ты умрешь, я хочу умереть вместе с тобой!

— Я не умру, но ты пока следи. Если кто-нибудь появится… прячься.

— Я пойду с тобой!..

Шимас взглянул на девушку и понял, что спорить бесполезно, — ему ее не удержать.

— Хорошо, милая, тогда давай отправимся в путь завтра днем — вместе, как ты и хотела.

Фатима кивнула. В ее глазах стояли слезы. Именно эти две прозрачные капельки что-то перевернули в душе Шимаса. Вся его решимость остаться просто другом графини Фатимы развеялась как дым. Он мечтал об этой девушке, он жаждал ее… Так же, как тогда, на балу, или, быть может, даже больше.

— Любимая!

— Я твоя, — прошептала Фатима.

Девушка закрыла глаза. По шороху она могла догадаться, что юноша поправил расстеленный плащ или уложил удобнее широкое одеяло. Но она предпочла ничего не слышать и отдаваться сейчас лишь ощущениям.

Фатима почувствовала, что ее опускают на одеяло. Шимас растянулся рядом с девушкой, наполовину прикрыв ее тело своим.

— Не бойся, прекраснейшая, — прошептал в ее губы Шимас. — Это будет первым из многих дней нашей страсти…

Фатима уперлась руками в грудь юноши, словно опасаясь собственных желаний, но он нежно поймал зубами ее нижнюю губу и стал легонько покусывать и тянуть к себе. Когда Фатима тихонько вздохнула, Шимас успокоил языком чувствительную плоть, перед тем как медленно, настойчиво проникнуть в ее рот. Поняв, что сопротивляться юноше бесполезно, Фатима едва слышно застонала, признавая поражение, и неумело стала целовать его в ответ.

Поцелуи Шимаса были волшебны… как и его прикосновения, думала потом Фатима. Пока губы околдовывали, руки касались шеи, а потом заскользили ниже. Длинные пальцы ласкали кожу, повторяя контуры груди, скрытые под свободным дорожным платьем.

Вскоре Фатима вздрогнула, осознав, что Шимас распустил шнуровку лифа и опустил шелк рубахи, оголив соски. Стыд лишь на мгновение ожег девушку, дразнящие ласки его пальцев успокаивали, ладонь нежно закрывала спелые груди, а горячие губы заклинали довериться. Фатима с удивлением поняла, что выгибается навстречу прикосновениям юноши, алча наслаждения, обещанием которого горели его глаза.

Спустя некоторое время Шимас прервал обольстительные ласки и поднял голову, пристально глядя на Фатиму. Юноша остановил откровенный, абсолютно мужской взгляд на обнаженных грудях, любуясь высокими холмиками, увенчанными розовыми сосками. Фатима покраснела. Она лежала в сладострастной неге, принимая бесстыдное внимание возлюбленного без тени смущения. Впрочем, девушка сделала попытку прикрыть груди руками, но Шимас поймал ее запястья и отвел в стороны.

— Нет, я хочу видеть твое тело.

Фатима осознала, что даже когда юноша просто смотрит на ее тело, это само по себе ее возбуждает. Она никогда бы не поверила, что простой взгляд может обладать таким сильным воздействием. Огонь, пылавший в глазах Шимаса, вызвал в ее теле настоящую лихорадку.

И тогда руки присоединились к взгляду. Шимас провел костяшками пальцев по твердым, как мрамор, соскам, заставив Фатиму тихо вскрикнуть.

Глаза юноши загорелись от этого беспомощного ответа, он стал ласкать тугие бутончики, то слегка пощипывая их, то поглаживая большими пальцами. Фатима почти стонала от этой сладкой пытки.

— Шимас… от твоих прикосновений мне так…

— Так что?

— Жарко… словно все мои чувства пылают огнем. Его взгляд еще больше потемнел.

— Я знаю.

Он хотел ее, она это знала. Эта мысль принесла с собой ощущение собственной женской силы, способное побороть чувство уязвимости, которое Фатима испытывала, лежа рядом с Шимасом, всецело в его власти. Девушка раскрыла глаза и решительно встретила взгляд юноши, обещая себе, что перестанет бояться того, что может он ей подарить.

Продолжая смотреть прямо в глаза Фатиме, Шимас потянулся к шнуровке кафтана и полностью ее распустил. Затем, столь же решительно, развязал кушак удобных дорожных шаровар. Одно движение руки — и плотный шелк пополз вниз, к коленям. Потом, очень нежно, он провел рукой по обнаженной коже бедра.

Фатима замерла, и Шимас снова прильнул к ее губам.

— Любимая, ничего не бойся! Дай мне доставить тебе удовольствие, — прошептал юноша, обжигая дыханием нежную шею, в то время как его руки лишали девушку одеяния.

Шимас просил невозможного: когда он раздвинул бедра Фатимы коленом, надавив на чувствительную сущность ее тела, лихорадочное пламя поразило все ее чувства.

Юноша, похоже, почти упивался бешеным пульсом молодой женщины, лаская языком ее уязвимую шею. Его рука скользнула между бедер и нашла влажную плоть. Когда Фатима всхлипнула от столь интимного прикосновения, Шимас снова стал медленно, лениво, властно целовать ее, заставляя дрожать всем телом. Одновременно с этим его пальцы ласкали Фатиму внизу, разглаживая теплые лепестки, играя со спрятанным бутончиком.

Уже совсем задыхаясь, Фатима рванулась к Шимасу и схватила его за плечи. Ее тело изнывало от жара, стремилось навстречу ласкающей руке. А Шимас продолжал свои деликатные движения, раздвигая пальцем нежные складочки, прижимая ладонью обнаженную женскую сердцевину. Когда Фатима тяжело задышала, юноша с жадностью набросился на ее губы, словно дорожил каждым вздохом, который она ему отдавала. Она действительно отдавалась, сквозь чувственный туман осознала Фатима, не понимая, почему так боялась прикосновений Шимаса.

Сердце девушки наполнилось непонятной горечью, когда юноша внезапно прекратил поцелуй. Но уже через миг она вздрогнула, увидев, что Шимас перенес внимание на низ ее живота. Опустив темную голову, он коснулся губами внутренней стороны ее бедра и начал подниматься выше, повторяя недавний путь пальцев, покрывая нежную кожу жгучими поцелуями.

Фатима была изрядно напугана, когда юноша умело оголил ее тело, и еще страшнее ей стало, когда теплое дыхание Шимаса увлажнило темные завитки, покрывавшие место, где соединялись ее бедра. Разгадав намерения юноши, Фатима забилась в лихорадочной дрожи. Он собирался поцеловать ее!

От легкого прикосновения языка к чувствительной плоти Фатима дернулась, будто от удара.

— Тише, — прошептал Шимас, опуская руки, чтобы удержать ее бедра на месте.

Его язык ласкал, исследуя ее складки. Потом Шимас обхватил губами набухший бутончик, а средним пальцем проникнул глубоко в ее тело. Ощущение было непередаваемым — твердый палец внутри ее плоти, горячие губы, колдующие над самым уязвимым местом.

Дыхание Фатимы превратилось в хриплые стоны, глаза были закрыты, голова беспомощно металась по одеялу. Ей было невыносимо жарко, ее переполняло напряжение, радость и дикое предвкушение.

Конвульсивно сжимая руки, Фатима схватилась за плечи Шимаса, держась изо всех сил, словно умоляя не прерывать лихорадочного наслаждения, кружившего ее в вихре желания и плотской жажды. Она отчаянно нуждалась в чем-то, чего не могла даже представить. Эта невыносимая потребность будто когтями разрывала ее на части.

Шимас, однако, и не собирался давать ей передышки. Когда с губ Фатимы сорвался глухой молящий стон, в ответ раздался низкий довольный смешок юноши. Он продолжал ласкать Фатиму, возбуждая, дразня и мучая, пока девушке не стало казаться, что она вот-вот погибнет от дикого наслаждения, которое в ней разжигали.

А потом чувства Фатимы внезапно взорвались. Она вскрикнула, когда реальность разбилась на тысячи чувственных осколков наслаждения, и весь мир погрузился в пульсирующую бездну огня.

Лишь где-то на задворках затуманенного сознания ощущалось течение времени. Даже когда сердце замедлило сумасшедший ритм, Фатима продолжала лежать не шевелясь. Все ее тело было восхитительно слабым от блаженства, подаренного ей Шимасом.

Когда Фатима пришла, наконец, в себя, то обнаружила, что юноша лежит рядом с ней и с нежностью следит за ее выражением лица.

— Теперь ты знаешь, чего будешь желать, видя меня.

Да, она очень ясно это видела. Произошедшее потрясло ее до глубины души. Буря чувственных ощущений ошеломила ее.

— Это был первый урок, моя греза. Первый, который обязан преподать любимой ее возлюбленный. Теперь ты знаешь, чего желает твое тело. Теперь я знаю, что могу дать тебе наслаждение, которого заслуживает любимая.

— Первый урок? — переспросила Фатима. — Но каким будет второй? Выживу ли я после этого?

Юноша молча улыбнулся и стал заботливо восстанавливать порядок в ее платье. Однако что-то подсказало Фатиме, что эти простые действия распаляют его ничуть не меньше, чем те ласки, которые он только что дарил ей. И что его продолжает сжигать неутоленное желание.

Фатима неуверенно села. Девушка некоторое время растерянно смотрела на возлюбленного и только потом поняла: Шимас доставил удовольствие ей, но не себе.

Взгляд молодой леди скользнул вниз. Кожаные штаны юноши растянулись в области паха, выдавая все его секреты.

— А ты? Что будет с тобой?

— Со мной? — Юноша усмехнулся.

— О да — ты возвел меня к вершине страсти. Но сам даже не попытался туда взойти. Должно быть, это больно — неудовлетворенное желание…

Шимас вновь усмехнулся.

— Это действительно больно, любимая, — почти невыносимо. Но я потерплю. Ты еще не готова к следующему уроку. Да и не место здесь для такого урока.

Фатиме стоило лишь представить, что Шимас полностью овладевает ею, как сердце бешено забилось от радостного волнения. Но девушка понимала, почему Шимас так поступил. И потому чуть смущенно спросила:

— Может быть, мне… что я могу сделать, чтобы облегчить боль?

Во взгляде юноши стало еще больше удивления и нежности.

— Не знал, что ты готова пойти столь далеко.

— По-моему, так будет справедливо, — ответила Фатима, еще раз густо покраснев.

— Скажу честно, с такой болью я могу справиться сам.

Когда рука юноши потянулась к поясу, Фатима машинально опустила взгляд. Глаза молодой женщины расширились, когда она поняла: Шимас намерен обнажить перед ней чресла. У девушки перехватило дух, когда юноша и впрямь обнажился перед ней. От вида огромного распухшего органа у Фатимы пересохло горло, а желудок сжался в кулак.

— Да, моя греза, страшно видеть обнаженного, к тому же неудовлетворенного мужчину, — заметил Шимас.

— О да, это пугает, — хрипло ответила Фатима.

— Столь сильно?

«Отнюдь… Это совсем не пугает…» — мелькнуло в сознании девушки. Несмотря на благородное воспитание, наперекор скромности, Фатима не могла отвести глаз от Шимаса. Более того, ей захотелось увидеть юношу полностью обнаженным. Девушка подозревала, что его тело гораздо красивее, чем у любого другого мужчины. Мужественное, сильное, мускулистое и без капли лишнего жира. Тело воина, не неженки.

Фатима продолжала смотреть, не говоря ни слова. Она резко вдохнула, когда рука юноши начала медленно двигаться вверх-вниз, лаская распухшую плоть.

— Я представляю, что занимаюсь с тобой любовью прямо сейчас, милая Фатима. Это очень возбуждает.

Девушка судорожно сглотнула. Это действительно возбуждало. Бесстыдный трепет охватил молодую женщину, когда та представила нарисованную Шимасом картину. Он поймал взгляд молодой женщины и приковал его к себе, постепенно ускоряя темп ласки. Вскоре лицо Шимаса сделалось напряженным — ему было все труднее сдерживаться. Фатима заметила, что юноша покраснел. Дразнящий огонек в темных глазах превратился в нечто одновременно примитивное и могущественное. Сердце глухо забилось в груди, и по всему телу волной прошла болезненная напряженность. Фатима почти чувствовала, как Шимас скользит между ее влажных складок…

Юноша стиснул зубы и еще крепче сжал пальцы, быстрыми резкими движениями увлекая распухшую плоть то вверх, то вниз. Дыхание стало хриплым и неровным…и Шимас внезапно достиг кульминации. Он закрыл глаза и выгнулся вперед, влекомый силой взрывного наслаждения. Глухой стон вырвался из его груди, но, когда пульсирующее семя вырвалось на свободу, он поймал струю молочной жидкости в ладонь.

Фатима смотрела, и кровь стучала у нее в ушах. Девушке показалось, что ее тело вдруг взорвалось пламенем вместе с Шимасом.

Когда секунду спустя юноша открыл глаза, на губах его была улыбка.

— К сожалению, это лишь ненадолго облегчит мою боль. Я по-прежнему столь же безумно хочу тебя, как и раньше.

Фатима хотела ответить, но голос изменил ей. Она все смотрела на Шимаса, ловя воздух полураскрытым ртом. Тем временем юноша извлек из кармана камзола шелковый платок и вытер руку. Девушка не смогла вымолвить ни слова, даже когда Шимас оделся, сел прямо и вперил взгляд в ее по-прежнему обнаженные груди.

— Теперь, когда ты знаешь, какое удовольствие можешь испытать, — прошептал Шимас, — предвкушение наших занятий любовью будет для тебя поистине сладостным.

Девушка была благодарна Шимасу и… ужасно сердита на него. Смешанные чувства клокотали у нее в груди, и вряд ли бы дело закончилось только скандалом, но сон смежил ее веки и Фатима забылась сном. Впервые в своей жизни она уснула, согретая сладостью и негой.

Свиток десятый

Шимас проснулся. Восходящее солнце вот-вот должно было заглянуть в окна их убежища, небо уже заметно посветлело. Юноша лежал тихо, глядя вверх и раздумывая о положении, в которое они попали. У беглецов подходили к концу запасы пищи, вряд ли на том, что осталось, они смогут продержаться здесь более двух дней. Единственным разумным выходом, по-видимому, было уйти отсюда — либо вернуться в Кордову, либо направиться куда-то еще, например в Севилью или, может быть, в Толедо. Сейчас люди графа Альберта, наверное, уже закончили обыскивать Кордову и ее окрестности. Возвращение могло пройти незамеченным.

«Если мы будем осторожны, то сможем вернуться тем же путем, каким ушли, избежав таким образом встречи со стражей у городских ворот, сможем даже прятаться какое-то время в доме Ибн Айласа…»

Кто знает, быть может, в этих мыслях и было здравое зерно. Поднявшись на ноги, он подошел к окну и посмотрел в сторону Кордовы. Солнце едва встало, но видно было уже очень далеко. Никакого движения, даже на широком тракте ни повозки, ни пешего путника. Он спустился по лестнице и вышел в сад. Те немногие гроздья винограда, которые там были, беглецы уже съели. И абрикосы кончились — да их и было-то всего несколько штук. Выбора не было — путники должны покинуть Замок Османт.

Наконец Фатима проснулась. Шимас подождал, пока она умоется у фонтана и вернется в комнату.

— У нас еды не больше чем на день, — проговорил юноша. — Придется уезжать.

— Вернуться? В Кордову? Мы не можем…

— Там будет безопаснее. Если двинемся куда-нибудь еще, можем столкнуться с разбойниками или солдатами.

— Наместник старается сделать дороги безопасными.

— Надеюсь, со временем ему удастся. Но сейчас… Да вспомни, как нас встретили в деревушке у туннеля…

Девушка молчала, признавая правоту Шимаса. Тот продолжал:

— Так будет безопаснее для тебя. Меньше всего они этого ожидают. У меня есть еще немного денег. Нам хватит на возвращение.

«Но мне придется начать все сначала… Теперь не путником, направляющимся на полуночь, а беглецом, которому повезет обойти ловушки… Если повезет, конечно».

Перед полуднем он отвел лошадей в рощу и привязал их так, чтобы они были скрыты деревьями, окружающими небольшую лужайку. Он продолжал размышлять о том, насколько глупо поступил, позволив сердцу взять верх над разумом. Быть может, путь мщения закроется для него навсегда… Хотя, и этого исключать не следовало, слава о благородном похитителе сослужит ему добрую службу. Как бы то ни было, сейчас важно невредимыми вернуться в Кордову, да так, чтобы все думали, что самоуверенная Фатима исчезла и вернулась по собственной воле и в одиночку.

«Но если не Кордова, то что? Куда еще мы можем податься? Ее друзьям нельзя доверять безоглядно, потому что некоторые, конечно, теперь стали на сторону графа Альберта. Другие боятся его…»

После бури, которая, должно быть, разразилась, каждый молодой человек, путешествующий в обществе красивой девушки, будет привлекать внимание. Но в Кордове, Шимас понимал, ему будет куда проще исчезнуть, затерявшись среди студентов и найдя какое-нибудь занятие.

Уже почти опустились сумерки, когда на пыльной дороге появились всадники. Их было не меньше дюжины, они ехали плотной группой, направляясь к Замку Османт.

— Быстрее! Спрячемся в подземном ходе!

Беглецы поспешно собрали все, что привезли с собой, и уничтожили следы присутствия. Многое было сделано заранее — ведь они и так собирались уезжать. Когда каменная дверь закрывалась за ними, во дворе уже раздавался стук копыт.

Путники сидели на маленькой площадке в темноте и ждали. «Мы не оставили ничего, — в этом Шимас не сомневался, — но трава примята и вытоптана, нашлись бы и другие следы того, что кто-то прятался в замке. Возможно, они решат, что тут останавливались разбойники…»

Шимас в глубине души надеялся только на это. За каменной дверью слышались приглушенные звуки — шум, несомненно большой, едва доносился сюда. Отступив назад, юноша наткнулся на что-то, чего раньше не заметил. Вторая лестница, ведущая наверх! Лестничный колодец был ýже первого, но, двигаясь осторожно, Фатима, а затем и Шимас поднялись и оказались в крошечной комнатушке: в ширину она была едва ли пяти локтей, а в длину — чуть более десяти или двенадцати. Тут нашлась каменная скамья и ржавая алебарда. Везде камни были плотно пригнаны друг к другу, но здесь их намеренно уложили так, чтобы можно было видеть, что творится в большом доме, а из-за обрушившихся стен открывался вид и на часть внешнего двора. Задув свечу, беглецы прильнули к щели.

В поле зрения оказалось с полдюжины людей — вооруженные солдаты. Снаружи, во дворе, суетились и другие, которые обыскивали все вокруг. Вот один из них вернулся к командиру, вот подошел другой… Похоже, следы чьего-то пребывания, как Шимас и думал, они обнаружили, но понять, кто именно укрывался в развалинах, по ним было невозможно.

Итак, еще одну ловушку судьбы беглецам удалось избежать. Сколько еще их будет, пока они доберутся… о нет, не до цели, но хотя бы до надежного приюта?…

Когда солдаты покинули Замок, влюбленные спустились по лестнице и вышли на верхний этаж цитадели. Оттуда как на ладони была видна вся округа. Всадники были уже далеко и быстро удалялись в сторону наезженной дороги, на которой неясно просматривалось движение.

Больше в руинах оставаться было нельзя. Солдаты ничего не нашли, но могут вернуться еще раз. Нельзя было не увидеть, что кто-то ходил по двору и по саду.

— Они будут тебя искать, пока не обнаружат, — прошептал Шимас, — мне давно следовало бы понять это…

— Я для них очень важна, — кивнула Фатима. — Они хотят заполучить меня, потому что я нужна им для сделки. Они надеются скрепить мною союз… Нам не стоит надеяться на счастье. Вот я, дурочка, попыталась убежать от судьбы, но увы…

— Тебе попался не твой рыцарь?

— Нет, — девушка покачала головой, — мне встретился всего один рыцарь. Которому не под силу перехитрить и уничтожить полки жениха и отряды отца. Увы, силы неравны.

Когда спустилась ночь, беглецы покинули Замок Османт, шагая рука об руку вниз по склону к роще, где были привязаны лошади.

— Надо возвращаться, Фатима…

— Они тебя убьют. Ты слишком долго оставался наедине со мной.

— Но…

— Не важно. Все равно они тебя убьют.

— Конечно, — согласился Шимас, — я дурак.

— Кем бы ты ни был, я тебя люблю. Изумленный, Шимас поднял глаза на девушку. Та ответила прямым и честным взглядом. Однако в глазах ее дрожали слезы.

— Это чистая правда, — проговорила Фатима. — Только это не имеет никакого значения. Они выдадут меня замуж за кого пожелают, если посчитают, что это пойдет на пользу делу…

— Но у нас еще есть кони. А дорога может привести нас и в Толедо, и в Севилью… И даже в Истамбул…

— Да.

Шимасу показался странным тон девушки. Похоже, она приняла решение и теперь желала только одного: вернуться и более не противиться судьбе, от которой попыталась сбежать. Да, она была взращена для жизни в роскоши и покое, и странствия от одного случайного приюта к другому были не по ней. Даже если ее спутником был любимый… Но довольно ли одной любви? Да и так ли велика эта любовь, чтобы бесконечно скрываться?

Лук и стрелы остались на седле, на пояс Шимаса вернулись скимитар и кинжал. Повернувшись к Фатиме, он сказал:

— Ты должна быть честной и перед собой, и передо мной. Если мы сейчас повернем к Толедо, ты свяжешь свою судьбу с моей, может быть, навсегда. Назад пути уже не будет. Подумай…

— Я не хочу возвращаться назад, Шимас. Я хочу быть с тобой. Вернее, этого хочет мое сердце. Но разум говорит, что тогда счастья не видать нам обоим. И потому я говорю — возвращаемся. У стен города я покину тебя, и в потайной ход Ибн Айласа ты войдешь один. Я молю Аллаха, чтобы это уберегло тебя от смерти.

Обсуждать больше было нечего. Обратная дорога показалась им удивительно короткой, хотя каменный туннель был все тем же и столь же холодными и неприветливыми были пустоши. Но теперь путники шли при свете дня и почти не прятались — вернее, прятались так, как могли бы прятаться странники, опасающиеся разбойников или солдат-дезертиров. Вот позади осталась деревенька, давшая приют одной из книг, столь дорогих для Шимаса. Вот показалось вдали марево над Кордовой.

Не говоря ни слова, Фатима повернула лошадь. Последний взгляд, взмах руки… Она бросила коня в галоп, и вскоре ее прямая спина исчезла в облачке пыли от копыт. Шимасу же остались воспоминания о ночи и сладости мечтаний. Прощай, любимая…

Держась низких и затененных мест, юноша подъехал ко входу в тоннель Ибн Айласа. Внутри не слышалось ни звука. Проехал в тайную конюшню, оставил усталого коня, задав вдоволь корму, и вошел в покои, откуда началось столь постыдно закончившееся странствие. Из-за стены не доносилось ни звука. Никакого движения в доме. Неужели Ибн Айласа увели на пытки или на смерть?

Выждав довольно долго и ничего не услышав, Шимас нажал на плиту, и она мягко повернулась на оси, лишь слегка заскрежетал камень о камень. С обнаженным мечом юноша шагнул в дверь.

Шорох одежды и знакомый голос:

— Абд-Алишер? Выходи. Ты в безопасности.

Открылась наружная дверь, послышались шаги и лязг оружия. На пороге стоял его наставник по бою на мечах, Махмуд, с двумя стражниками.

— Меч тебе не понадобится, но возьми его, если хочешь… — Он улыбнулся, и эта улыбка юноше не понравилась. — Мы ждали твоего возвращения. Уже три долгих дня мы торчим здесь и ждем единственного лекаря, который может нам помочь…

Шимас с изумлением посмотрел на Махмуда.

— Ведь ты же обучался лекарскому делу? Знаешь травы и читал труды великого Ибн-Сины. В этом нас уверил почтенный Аверроэс, и было бы глупо не верить словам мудрого кади…

Издевательские нотки слышались в голосе бывшего друга и наставника все отчетливее.

— Мы захватили какие-то инструменты. Быть может, что-то из них тебе понадобится. Да и твои седельные сумки захватим.

Шимас вложил клинок в ножны и, не глядя, взял сумку. Он шел за Махмудом, позади него печатали шаг стражники. Юноша недоумевал, отчего у него не отобрали оружия.

«Похоже, они заранее уверены в собственном превосходстве. Или в том, что я в любом случае обратно в город не выйду… И откуда, скажи на милость, под столицей такие катакомбы?»

Каменный коридор оказался не слишком длинным. Вот заскрежетал в замке ключ, который с натугой поворачивал Махмуд, вот дверь распахнулась, и за нею открылся новый темный коридор, круто спускающийся вниз. Теперь перед процессией шел еще один стражник, освещая путь ярко пылающим факелом.

Он остановился перед следующей дверью, та отворилась, и Шимаса втолкнули внутрь.

Помещение было ярко освещено, у стен юноша насчитал шесть стражников с обнаженными мечами. Дверь за ним с лязгом захлопнулась, и ключ повернулся в замке. Оглянувшись, юноша увидел, что стражи, пришедшие с Махмудом, тоже замерли у двери с обнаженными клинками в руках. Вместе с бывшим наставником и стражником, который сейчас зажигал дополнительные светильники, их было десять.

«Слишком много… Со столькими мне не справиться!»

И только теперь Шимас перевел взгляд на середину комнаты. Там на столе лежал человек, накрытый с головой белым покрывалом. Вокруг были разложены хирургические инструменты, в котле грелась вода — все это яснее ясного говорило, что помещение частенько использовали для хирургических операций. А вот к чему тут обнаженные мечи, он пока не понимал. Как не понимал и свирепого торжества в глазах Махмуда. Но голос его звучал спокойно и даже обыденно.

— Сейчас ты сделаешь операцию — именно ради нее мы тебя столь терпеливо дожидались, ведь ты великий лекарь. Человек, который лежит на столе, нужен при дворе, но в его нынешнем состоянии он не может быть полезен. Твоя операция спасет ему жизнь…

Теперь он улыбался.

— Возьми свой самый острый нож, — продолжил он, — и сделай из этого мужчины евнуха. Оскопи его.

Резким движением руки он откинул покрывало. Человек, привязанный к столу, был Ибн Айлас.

В душе Шимаса все оборвалось. О да, это была более чем изощренная ловушка — ослушайся он, стражники изрубят его по первому же знаку Махмуда. Попытайся он исполнить такое чудовищное повеление — и своими руками убьет того, кто столь много сделал для него.

«Но потом, готов держать пари, они меня все равно убьют!.. Хотя все равно глупо, что они оставили мне оружие».

В душе Шимаса закипал холодный гнев. Его глаза больше не обращались к человеку на столе: они не перенесли бы встречи с его взглядом. Юноша медленно оглядел комнату.

Махмуд отступил, торжествующе усмехаясь. Вокруг Шимаса стояли восемь воинов с обнаженными клинками, и не было никакого сомнения, что они намерены заставить его выполнить приказание, даже ценой жизни. Вернее, двух жизней.

Время словно застыло в страшной тишине, а в голове у юноши, там, где, казалось, уже не осталось никаких чувств, кроме гнева, забилась мысль в поисках пути спасения. Быть может, для Махмуда и смехотворная.

Ибн Айлас привязан к столу четырьмя крепкими веревками и, судя по всему, довольно давно находится в таком положении. Даже если перерезать путы, онемевшие члены не дадут ему двигаться свободно после долгой неподвижности.

Махмуд был явно доволен.

— Ну, приступай же, приступай! — Он улыбнулся Шимасу. — Ты лекарь, и ты пришел сюда подготовленным. Однако, если ты не произведешь операцию, то ее вместо тебя сделает один из моих людей… а ты будешь смотреть. Но, опасаюсь, он будет не так искусен, как ты…

Глаза юноши обежали комнату, мысленно прикидывая место каждого человека. Помещение большое… но шанс есть. В тишине потрескивал огонь под котлом с водой.

— Вода горячая? — спросил он. — Кипит? Махмуд взглянул на котел. Шимас подошел к столу и посмотрел в глаза своему пациенту. К его удивлению, в них жили гнев и свирепая сила, а вот испуга не было вовсе.

— Будь готов, — тихо произнес юноша по-латыни.

Он обернулся к соседнему столу и взял необходимые ножи. Почувствовал, как влажны от пота ладони и как скользит сталь в пальцах. Но как бы то ни было, мозг работал с ледяной ясностью. Да, они оба могут умереть здесь, но шанс есть… слабый, но есть. Юноша вытащил из сумки несколько высушенных растений, из тех, которые всегда возил с собой еще со времен странствия с китобоями. Взглянул на котел — его уже переставили на стол. Воды было достаточно.

Взяв узкий острый бельдюк, которым можно зарезать и свинью, и врага, Шимас сделал шаг к столу, на котором лежал торговец, и, скрыв свое движение полой плаща, перерезал веревку у его запястий острым, словно бритва, лезвием. Один из стражников подступил ближе, и Махмуд обошел его, стараясь не упустить ни одного движения: глаза его горели от страстного нетерпения.

В тот момент, когда еще несколько стражников подобрались поближе, юноша подцепил носком ноги ножку стола, на котором стоял котел с кипятком, и, рванув эту ножку к себе, внезапно навалился всем своим весом на котел. И котел, и стол с грохотом перевернулись, и кипяток хлынул на ноги троим ближайшим стражникам. Пронзительно закричав от боли, они отскочили, один из них свалился на пол, мешая остальным. Молниеносно повернувшись, Шимас перерезал остальные веревки, которыми был привязан Ибн Айлас, потом сунул ему в руки бельдюк, а сам выхватил меч.

Первый из стражников подскочил слишком поспешно — и слишком поздно остановился, острие меча вонзилось ему в горло и резко рванулось вбок, он отшатнулся, кровь залила грудь… Но вдруг распахнулась наружная дверь, и в комнату ворвалась добрая дюжина воинов. В один миг по всему помещению закипел бой, когда люди Махмуда повернулись навстречу пришельцам.

Не задумываясь о том, откуда появилась неожиданная подмога и кто эти люди, Шимас побежал вслед за Ибн Айласом, который уже оказался у неохраняемой двери. Он еще нетвердо держался на ногах, онемевших от пут, но путь уже показал клинком, выхваченным у упавшего стражника. Шаг за шагом беглецы удалялись вдоль длинного прохода, все глубже и глубже в неизвестные коридоры под городом.

— Я ждал тебя, — сказал торговец спокойно. — Этот ублюдок целыми днями мучил меня, расписывая, что он сотворит, когда ты вернешься.

— Выходит, он не сомневался, что я вернусь?

— Похоже, он был в этом уверен… Я слыхал, как он принимал рапорты у солдат, отправленных на ваши поиски.

Шимас хотел задать еще вопрос, но шум погони нарастал.

— Пора… Поговорим позже, — сказал торговец.

— Ты знаешь катакомбы? — Шимасу не давала покоя мысль о Махмуде, но сейчас надо было сосредоточиться на спасении.

— О да, когда-то я прошел их от входа у Полуночных ворот до самого Гвадалквивира. Катакомбы сопрягаются с водоводами. Это истинное чудо, должен сказать, и никто сегодня не знает их как следует, думаю, даже сам советник по водам и источникам.

Проход разделился на три коридора. Ибн Айлас показал вперед:

— Вот здесь вход, но осилить его не смог бы и сам дьявол. На наше счастье, есть другой путь.

Беглецы свернули в левый коридор и побежали дальше. Вскоре проход сузился и послышался шум бегущей воды. Туннель превратился в мост, и под ним текла темная, быстрая вода. Факелы догорели, и Ибн Айлас подвел Шимаса к связке новых. Когда факелы разгорелись, он взглянул на юношу:

— Сможешь выдержать одно трудное местечко? Это акведук, который подает воду во дворец.

Глубина была по пояс. Беглецы погрузились в воду и, едва войдя в туннель, погасили факелы. Торговец шел первым, Шимас, стараясь не отставать, все гадал, откуда у него столько сил при такой невидной внешности. Путники долго двигались в кромешной тьме, без единого луча света. Наконец туннель закончился, впереди слышался шум падающей воды. Ибн Айлас резко свернул, ухватился за верх стены, подтянулся и перелез через нее. Шимас последовал за ним. Шаг в темноте, второй, третий… Постепенно мгла превратилась в сереющее утро.

В дворцовом саду шел тихий дождь. Беглецы чувствовали его кожей и слышали тихий стук капель по листьям. Вдалеке вспыхивали молнии.

— Они сюда не доберутся? — Они прислонились к внешней стене желоба, дрожа от холода.

— В конце концов, думаю, доберутся. Но ночью в садах пусто. Пойдем, я знаю тут одно место.

Рассвет наступил совсем недавно, но из-за дождя вокруг не было ни души. Беглецы прижались плечом к плечу, натянув широкий плащ Шимаса, чтобы хоть немного согреться. Но тут юноше пришла в голову мысль, которая была достаточно безумной, чтобы оказаться верной. Он встал и огляделся. Рядом с главной трубой водовода лежали трубы поменьше. Большей частью они были слишком широкие и изготовлены из обожженной глины. А вот те, что поменьше, — из свинца. Такие водопроводы были далеко не новинкой и широко использовались по всему магометанскому миру в состоятельных домах — точно так же, как когда-то в Риме.

Еще раз осмотрев все вокруг, Шимас выбрал короткие отрезки труб, должно быть, оставшиеся после строительства. Затем подобрал несколько таких отрезков и выстрогал деревянные пробки, плотно входящие в оба конца трубы, а затем набил трубы готовым порошком из своих седельных сумок, которые чудом не выбросил по дороге.

— Что ты делаешь? — заинтересовался Ибн Айлас. — Это что, древесный уголь?

— И уголь тоже…

Юноша закончил свою работу, заполнив все свободное пространство в трубках кусочками свинца, валявшимися кругом, камешками и погнутыми, выброшенными гвоздями. Из каждой трубки вывел наружу кусок шнурка, пропитанного расплавленным жиром от мяса. Это тоже была привычка, оставшаяся у Шимаса от странствий с китобоями, — тщательно сохранять жир, ибо он мог пригодиться в дюжине дюжин разных случаев. Как вот сейчас. Шнурки он покатал в порошке, набитом в обрезки труб. Когда дело было закончено, у него получилось три готовых трубы.

— Ты что замыслил? — Торговец наблюдал за каждым движением Шимаса. — Похоже, ты знаешь, что делаешь…

— Пустая надежда. Эту штуку я знаю из одной старинной книги. Ее с успехом использовали в Катае.

— Они народ умелый. Я знавал людей из Катая.

День пришел на землю, закрытую облаками. Вершины терялись в серой вате вздымающихся туч. В этот день в садах наместника не пели птицы. Сколько времени пройдет, пока беглецов отыщут?

Ибн Айлас уснул, его костистое лицо смягчилось. Он выглядел старше, чем в те недавние дни, когда его встречал Шимас, и на плечах краснели свежие шрамы от ожогов — словно его прижигали каленым железом. Без сомнения, дело рук Махмуда.

Махмуд? А он-то где? В горячке боя он, должно быть, улизнул. Кто были те воины, которые спугнули этого негодяя? И как во все это хитросплетение попал он, юноша, который мечтал лишь о знаниях и любви? И еще, конечно, о мести…

Угрюмо ворчал гром, предупреждая, что бури не миновать. Странно зелеными выглядели деревья сада в неверном сером свете. Оглядывая кучи труб и разного строительного материала, за которыми спрятались беглецы, Шимас видел чуть поодаль гранатовые деревья и грецкие орехи. Били фонтаны… Неужели в каких-то из них и в самом деле текут молоко и вино?

Дворцовые сады образовывали длинную вереницу вдоль Гвадалквивира. Узкая полоса зелени, со всех сторон огражденная искусственными холмами, была надежно спрятана от сторонних глаз, что неопровержимо свидетельствовало об удивительных умениях тех, кто соорудил такое чудо для властителей. Должно быть, они поплатились за это жизнями — иначе как удалось бы сохранить тайну и садов, и катакомб под ними?

Выскользнув из отсыревшего убежища, Шимас сорвал несколько груш с ближайших деревьев — не твердых диких грушек размером с дублон, а крупных, роскошных плодов величиной с добрых два кулака. Двух шагов обратно ему хватило, чтобы рассмотреть сады. И увиденное его отнюдь не обрадовало — беглецы находились в западне. Юноша не мог представить себе иного пути отсюда, кроме как обратно, через катакомбы под столицей.

Свиток одиннадцатый

Наступил пасмурный, хмурый день. За крышей беседки у самого акведука в дымке виднелся белый дворец, совершенный, словно летящий, несмотря на серость дня. Шимас жевал грушу и обдумывал положение, в котором они очутились.

Он не видел ничего хорошего. Возвращение через катакомбы — безумие, но иного пути нет. Дождь ограничивает движение по саду, и здесь, у акведука, в глубине, вряд ли кто-то появится. Сколько еще времени пройдет, пока преследователи поймут, что беглецы прошли вдоль водовода? Такой путь бегства слишком долог и тяжел. Быть может, нынешние хозяева дворца, мажордом наместника о старых акведуках у реки ничего не знают. Несомненно, этим водоводам уже не одна сотня лет.

Так или иначе, но до конца дня нужно решить, куда двинуться с темнотой. А до тех пор надо спрятаться так, чтобы преследователи ни в коем случае их не обнаружили.

На куски труб, набитые чинийским порошком, полагаться всерьез было бы глупо: Шимас только в паре старинных книг нашел описание состава, но оба текста заметно разнились. К тому же юноша признавал, что в его воспоминания могла вкрасться не одна ошибка.

Рассматривая видимую часть высокого вала, он думал, что по нему, скорее всего, выбраться не удастся. Да и вряд ли Ибн Айлас находится в том состоянии, чтобы подобно безумцам-ассасинам карабкаться по земляным укреплениям.

Послышался смех. Веселый смех молодой женщины или девицы, а следом за ним и музыка. Несомненно, эти звуки доносились из какого-то раскрытого окна. Кто станет в такую погоду играть и веселиться в саду? Шимас дрожал, не смея развести костер, — он опасался, что кого-нибудь привлечет запах дыма. Ибн Айлас спал: после стольких дней мучений сон был ему необходим. Лишь к середине дня он открыл глаза, отдохнувший и готовый к самым удивительным для торговца деяниям. Юноша внимал его словам, поражаясь более чем обширным познаниям о вещах, которые должны оставаться тайной для любого из обывателей.

— В насыпи пробит еще один акведук, снабженный внутренними ступенями. Они начинаются высоко над урезом воды и спускаются до самого дна, но в такой дождь, думаю, он заполнен доверху и поток слишком силен. Должен быть где-то сток, но я ни разу не доходил до него…

Шимас с изумлением посмотрел на спутника — трудно было представить, чтобы такой с виду сухой и тщедушный человек не раз проходил самые опасные и тайные тропы заповедной части огромных садов.

«Но отсюда должен быть выход… — размышлял юноша. — Надо поставить себя на место тех, кто придумал этот заповедный мирок… Итак, я первый из тех, кто решил соорудить вал и сады вокруг только что выстроенного дворца… Я должен оставить себе пути скрытного отхода, ибо любой враг может превзойти силой мою внутреннюю стражу. Но не может, да и не должен превзойти ее хитростью.

Такой тайный ход должен быть легкодоступен и иметь не один вход, а несколько — на случай, если беглец отрезан от других частей крепости. Кроме того, любой ход должен заканчиваться так, чтобы беглец мог выйти незаметно…»

Но следовало опасаться не только засыпанных ходов, но и крадущихся во тьме врагов. Куда подевался Махмуд? Этого человека Шимас опасался всерьез: слабый может стать страшным, когда хочет казаться сильным, а Махмуд был черен сердцем — мстительный, ничего не забывающий, черпающий силу в желании отомстить. Такой и умирая будет сыпать ударами во все стороны, чтобы и при последнем издыхании причинить кому-нибудь вред.

Ибн Айлас показал взглядом на заполненные трубки:

— Ты узнал об этом из книг? Жизнь в Кордове, похоже, не прошла для тебя даром?

— Да, — Шимас кивнул. — Я читаю по-латыни, по-гречески, по-арабски, по-персидски и немного на санскрите.

Торговец одобрительно покачал головой.

— Ты, я слышал, еще и врач?

— Кое-чему я учился… Все знания как-то между собой связаны, и я учился тому, чему можно было. Много знаю о море и о звездах, много об истории, о расположении стран на земле, кое-что из алхимии…

За беседами время текло, быть может, медленнее, чем хотелось бы, но достаточно быстро для того, чтобы заметить, что близится закат. Дождь все не унимался, что было для беглецов и благом, и проклятием, ибо стражники куда охотнее возвращались в казармы, чем рыскали по мокрым дорожкам у насыпи. Беглецам было холодно, но стало еще холоднее, когда мимо прошли шестеро солдат с мечами в руках. Иногда очевидное остается незамеченным: они не пытались заглянуть за старую насыпь, даже поленились сделать лишний шаг в ту сторону.

Дождь продолжался, и гром ворчал и порыкивал в пустых ущельях, словно угрюмый грубиян, раздраженный Аллах знает чем.

— У калитки трое? — спросил Ибн Айлас. — Трое… Ну что ж, я возьму двоих на себя.

— Двух сразу? Не знал я, что ты такой жадный. Может быть, лучше, если двое достанутся мне?

Торговец посмотрел на Шимаса суровыми и спокойными глазами — юноша сейчас окончательно уверился в том, что Ибн Айлас некогда был воином, и не из последних. Быть может, его лавка была лишь прикрытием — и солдат стал лазутчиком из-за солидных своих лет…

— Слышал, Фатима вернулась в отцовский дом…

— Но откуда ты знаешь об этом?

Ибн Айлас не ответил — он прикрыл глаза, давая юноше понять, сколь смешны такие вопросы.

— Я рад, что ей удалось добраться без приключений… Она прекрасна и так нежна… — едва слышно проговорил Шимас.

Торговец усмехнулся, не открывая глаз.

— Ты думаешь о женщинах и сейчас?

— Любое время подходит, чтобы думать о женщинах, — усмехнулся юноша, — и даже когда в меня вонзят клинок, который отнимет у меня жизнь, и тогда я буду думать о женщинах… или об одной женщине. А если нет, то, значит, смерть пришла слишком поздно.

Тучи становились все тяжелее, темнее, и гром перекатывал свои барабаны, чтобы предупредить о грядущем нападении. Шимас предчувствовал, что ночь будет страшная, самая тяжелая из всех, что ему довелось пережить.

Он стер влагу с клинка и еще раз взглянул на золотые буквы, гласившие «Смерть врагам!»

— Сегодня ночью тебе достанет работы… Или у меня больше не будет врагов и работы для тебя!

И с этими словами он натянул плащ на голову и уснул.

Проснулся юноша в темноте.

— Время, — прошептал торговец, — и буря усиливается.

Поднявшись со своего места, Шимас отряхнул плащ и подобрал вокруг себя, чтобы он не мешал движениям.

— Как-то раз, — заметил Ибн Айлас, — собрались мы разорить один прибрежный город… так вот, идя на штурм, мы выбросили наши ножны и поклялись, что не спрячем мечей, пока не победим…

Шимас в темноте улыбнулся своей догадке.

— Весьма благородное решение… — ответил он. — Считай, что я свои тоже выбросил, я их оставлю только потому, что они усыпаны драгоценными каменьями. Кто знает, не понадобится ли нам когда-нибудь рубин-другой?

Они сделали несколько шагов плечом к плечу, обнажив клинки. Когда человек теряет свободу, обратный путь к ней всегда долог… Не дойдя до насыпи, остановились в густой тени дерева, глядя на факелы, которые плевались и брызгали искрами на дожде. В их свете стоял здоровенный детина, толщиной с них двоих.

— Чтобы потопить этакую посудину, потребуется побольше, чем пара локтей меча, — прошептал Ибн Айлас. — Отдай-ка его мне.

— У тебя аппетит слишком разыгрался, — усмехнулся Шимас.

Толстяк широкими шагами расхаживал взад-вперед перед калиткой в насыпи, громогласно изъявляя свое неудовольствие. Речь его была грязна и груба, как у уличного грабителя, и юноша подумал, что еще ни разу не встречал человека, которому с большим удовольствием пустил бы кровь.

— Живей, лентяи! — орал толстяк во всю глотку. — Вот уж правда, что если раба морить голодом, то он дрыхнет, а если кормить, то развратничает!

Потянулись рабы с корзинами на головах, они вереницей двигались к калитке. Стражников снаружи видно не было, но там тоже светился факел. Какой-то бедняга из вереницы поскользнулся, и вся поклажа вмиг оказалась в луже.

— Эй ты там! Ну-ка, поднимай все, живее! Да смотри, чтобы мой меч не пересчитал тебе ребра, пока ты возишься в грязи!

В калитку шагнул стражник.

— Да убери ты его, и дело с концом…

У калитки теперь стояло трое стражников, отчетливо видимые в свете факелов. Торговец, не говоря ни слова, метнулся вперед, и громила-солдат завизжал, когда его пронзила сталь. Отбив клинок второго стражника, Шимас сделал выпад, но слишком поспешный.

Солдат поймал юношу самым концом своего меча, брызнула кровь, но Шимас ударил слева, и острое, как бритва, лезвие наполовину отсекло тому руку. Он отшатнулся, и рабы, не тратя времени на размышления, отшвырнули корзины и бросились к калитке.

Солдат, которого Шимас ударил, снова пошел в нападение, но клинок юноши пронзил его, а Ибн Айлас был уже у калитки.

— Слишком медлишь, сынок! — крикнул он. — Иди, поучись, как надо!

Но как раз в тот миг, когда он собрался проскочить через проем, великан-стражник захлопнул калитку. Щелкнул замок. А вдалеке уже слышались крики и топот бегущих людей.

Ключ исчез. И шансы выбраться исчезли вместе с ним, если только…

— Отойди! — прошипел Шимас и засунул одну из начиненных свинцовых труб за ручку калитки, рядом с гнездом, куда входил засов.

Вторую он подвесил на бечевке к петле, а потом поджег оба фитиля.

— Назад! — крикнул юноша. — Отойди!

— Что это? Что ты делаешь?

— Чинийцы называют это «хуо-яо», химическим огнем…

Шимас прошипел это, с силой оттаскивая торговца от захлопнувшейся калитки. Топот бегущих ног приближался, снаружи в калитку колотил стражник. Огонь полз по шипящим шнурам. Сердце юноши лихорадочно колотилось. А вдруг слишком мокро? А если в книге ошибка? Наполовину боясь сил, которые мог выпустить на свободу, он отступил назад.

К насыпи, тяжко топая по лужам, мчались вооруженные люди, в свете факелов поблескивали обнаженные клинки. Теперь они бежали через сад, между деревьями…

Ночь разлетелась вдребезги, расколотая вспышкой, рванулось вверх чудовищное полотнище пламени, потом второе. Что-то пронеслось над головами присевших от страха солдат с сердитым ворчанием, и беглецов окутали клубы удушливого дыма.

Стражники, ошеломленные громоподобным грохотом, дымом и чудовищными вспышками, застыли как каменные. Сквозь дым показалась разбитая вдребезги калитка, остатки которой держались только на нижней петле.

Ибн Айлас первым проскочил в дыру, Шимас последовал за ним. Стражнику, несшему караул снаружи, оторвало голову и руку по самое плечо. Но это юноша заметил на бегу, когда беглецы карабкались по гладко выметенным бурей камням на склоне горы и спрыгивали с них. Буря разразилась со всей яростью. Копья молний с грохотом вонзались в высокую насыпь, разрывая завесу туч извивающимися огненными змеями, которые с невероятной скоростью метались среди обрывистых берегов. Беглецы с криком мчались во тьму ночи, обезумев от радости освобождения, а перед ними и позади них бежали рабы, которые не преминули воспользоваться моментом.

Они падали, карабкались, рвались вперед, безумие их не ослабевало. Прямо перед беглецами распахнулся луг, и — да будет благословен Аллах! — из темноты показалось несколько не стреноженных лошадей. За спиной оставались дворцовые сады, высокая насыпь, отделявшая их от бурных вод Гвадалквивира, — и вдруг, словно из-под земли, возникла дюжина солдат.

Ибн Айлас, опьяненный, как берсерк, свободой, бурей и ощущением долгожданного меча в руке, метнулся им навстречу и смахнул ближайшему голову с плеч, а потом на солдат обрушились рабы. Один запрыгнул на плечи мечнику и стал выдирать ему глаза длинными пальцами-граблями.

Шимас видел только поблескивание клинков в фантастическом свете молний, а гром все катил гигантские валы на утесы у вскипавшей водоворотами реки.

Кровь пропитала рубашку под плащом Шимаса, кровь текла из раны на шее. Беглецы прыгнули в седла, словно специально оставленные на пасущихся лошадях. И помчались наперегонки с бурей туда, куда указывал Ибн Айлас.

Молот бури колотил по наковальням утесов, дождь хлестал в лица, молотил по спинам. Беглецы метались по лугу из стороны в сторону, увертываясь от солдат, пытавшихся остановить их, и от рабов, хватающихся за упряжь. Потом, вырвавшись, оказались в ущелье и поползли из него вверх по узкому карнизу, державшемуся на скале лишь силой воображения.

Когда утреннее солнце прорвалось сквозь рассеивающуюся бурю, беглецы, оставив позади коварные карнизы, двигались по тропе, словно проложенной джиннами… А затем попали в город, который был там, где никакого города быть не могло.

Ибн Айлас ухмыльнулся, увидев изумленное лицо Шимаса:

— Он был построен как убежище от Дариуша, может быть, дайламитами, а может, и… кем-то еще.

Древний город с древней обителью на горе. Внезапно торговец умолк, показав костлявым пальцем на следы на земле — свежие следы:

— Нет… Быть не может!

Путники пересекли небольшую долинку и поднялись к разрушенной стене. Ворот уже не было, только пустая арка и башни по сторонам, с которых обваливались камни. Лошади, осторожно ступая, нащупывали путь между камней.

Под широким пустым небом, с которого тучи сбежали, словно рассеянная отара овец, лежали пустынные улицы, стояли дома без крыш, стук копыт отдавался в развалинах гулким эхом. За рамкой арки на буром склоне возвышался храм — одинокая колонна, словно призывающий к вниманию палец, указывала в небо… А потом раздался дробный стук других копыт, и путники остановились. Впереди их уже ждали.

Дюжина всадников и Махмуд.

— Махмуд! — Крик Шимаса эхом отразился от стен. — Махмуд! Ты и я… один на один… ну!

— Я тебя убью, школяр! Я всегда был лучшим бойцом!

Он помчался на Шимаса, плащ развевался за плечами. Отличный мечник, умелый боец… Юноша отразил его удар, но воина это не обескуражило, он развернулся и снова кинулся в атаку. Вот его меч, ускоряясь, пошел книзу, и на его лезвии неслась смерть.

— Я — Абд-Алишер, — выкрикнул Шимас. — Пират и книгочей!

Похоже, от неожиданности Махмуд промедлил лишний миг. А вот клинок Шимаса не медлил — он поднялся навстречу опускавшемуся мечу. Но сила удара была потеряна, и вместе с ней была потеряна и жизнь.

Колющий удар юноши легко пробил защиту, соперники взглянули в глаза друг другу, а потом падающее тело Махмуда вывернуло меч у Шимаса из руки, и он упал спиной о камни, не отрывая горящего взгляда от лица победителя.

Шимас наклонился и положил руку на рукоять меча.

— Когда ты вытащишь этот клинок, — проговорил Махмуд, — я умру.

— Да, Махмуд.

— Ты всегда превосходил меня. Какой же я был дурак, что заговорил с тобой в тот день, в саду у Гвадалквивира.

Он не отрывал от юноши горящего отвращением взгляда.

— Как часто я вспоминал тот день! Как ненавидел тебя!

Шимас сжал рукоять меча.

— Вытаскивай же его, — прохрипел Махмуд. — Вытаскивай — и будь ты проклят!

И юноша вытащил меч.

Свиток двенадцатый

— Здесь мы с тобой расстанемся, сынок, — Ибн Айлас натянул поводья. — Вскоре откроют городские ворота. Шимас кивнул, понимая своего спутника, — ему-то возвращение в Кордову было заказано. Да и ищут его, наверное, с вдвое большим усердием, чем искали после пропажи красавицы Фатимы. Увы, пути назад не было. Но, быть может, это и к лучшему — ибо он, наконец, сможет осуществить свою миссию.

— Прощай, торговец и воин, — юноша поклонился.

— Да хранит тебя Аллах всесильный, — усмехнулся Ибн Айлас. — И все боги, что встретятся на твоем долгом пути. Посылай иногда весточку — мне отрадно будет знать, что мой спаситель жив и верен своей великой цели…

Шимас отрицательно качнул головой.

— Уж лучше я сам расскажу тебе о том, сколь был успешен.

Торговец кивнул. Слова иссякли — хотя можно было еще немало сказать, немало наставлений дать этому высокому и сильному альбионцу. Но разве не показал он себя умудренным путешественником и опытным бойцом там, в катакомбах, бросившись спасать незнакомого и чужого ему человека?…

— Да будет легким твой путь, юноша…

Шимас соскочил с лошади, снял переметные сумы и протянул поводья Ибн Айласу.

— И да будет легким твое возвращение к прежним занятиям, купец. Лошади всегда ценились — возьми эту. Думаю, ее хозяину никогда уже не пригодятся ни седло, ни стремена…

Загрохотали, раскрываясь, ворота. Неспешная вереница желавших войти в блистательную столицу потянулась мимо заспанных стражников. Вскоре за городской чертой пропал и Ибн Айлас.

Шимас остался один. Теперь и наяву один — без друзей и спутников, как и его вымышленный беглый китобой. Сейчас в его руках было немного золота, в переметных сумах, перекинутых теперь через плечо, — немало нужных мелочей, которыми снабдил его торговец и которыми озаботился за время странствия к Замку и он сам. Дорога на полуночь была перед ним видна далеко за горизонтом.

Присев у догорающего бесхозного костерка и сбросив сумки, юноша окинул мысленным взглядом дни прошедшие, пытаясь понять, что может пригодиться ему в будущем. Итог был достаточно утешительным. Теперь арабский поистине стал его вторым языком, юноша многое вынес из услышанных разговоров и дискуссий мыслителей, в которых временами участвовал и сам. Он читал труды Аристотеля, Авиценны, Разеса, Альхацена, аль-Бируни и многих других мудрецов. С головой уходил в изучение астрономии, логики, медицины, естественных наук и некромантии. Каждая книга, каждый автор, каждая беседа как будто открывали передо ним новые пути возможного.

Но одних только знаний мало: Шимас усовершенствовал свое искусство обращения с мечом и кинжалом, а равно и стрельбы из лука, хотя был и не вполне удовлетворен. Деньги, пусть и не очень много, были все еще при нем. Из всех сокровищ он успел навсегда расстаться только с одной книгой… То были преимущества. Что же касается недостатков его нынешнего положения…

У Шимаса не было ни профессии, ни ремесла. Он был безземельным человеком со всеми вытекающими отсюда последствиями — везде и всем чужой, не имея покровителя, никому не служа… Да, это давало свободу, но делало его легкой добычей для противника.

Что же теперь? Самые быстрые пути к успеху обещали война или пиратство. Мореплавание Шимас знал лучше большинства мореходов и изучил военную тактику по трудам Вегеция и других знатоков. Военное ремесло — вот, пожалуй, то, к чему он лучше всего приспособлен, однако душа влекла его к ученым занятиям. Ученые везде были желанными гостями, цари и города соперничали, добиваясь их внимания.

Но одинокому юноше без семьи, без друзей, без влияния, без авторитетных учителей более чем непросто дожить даже до смены года. Не говоря уже о возвращении в столицу просвещенного мира после выполнения миссии.

«Глупец, ты думаешь о том, что будет после, хотя еще даже не выступил в поход, с которого все должно начаться! Прекрати размышлять и приступай, ленивый дурень!»

Костерок догорел. Шимас выпрямился и оглянулся. Под городской стеной горело несколько костров, а вокруг них еще сидели купцы и путешественники, ожидающие, пока наступит рассвет и можно будет отправиться в путь после ночевки под защитой городских укреплений.

«Мне нужна лошадь… — подумал Шимас, поправляя сумки, становящиеся все тяжелее. — Быстроногая и выносливая…»

Делано спокойно он оглянулся по сторонам, надеясь рассмотреть сидящих у огня и найти среди них честное лицо. Готовый в любой миг выхватить меч или кинжал, он подошел к скромному костру. Там были двое: седобородый старик и молодой человек с гладким лицом. Оба вопросительно подняли глаза.

— У вас есть лошади, — сказал Шимас, — а мне нужна лошадь.

— Ты вышел в путь пешим? Странно же ты путешествуешь…

— Если бы я не вышел пешим, то мог вообще остаться на месте.

Странная речь юноши не удивила сидящих. Мало ли кто и зачем пытается уйти от столицы мира…

— Лошади недешево стоят…

Шимас присел рядом со стариком и получил чашку мятного чая. Завязался неторопливый разговор, временами больше похожий на неторопливые же торги. Юноша видел, что сомнения его собеседников угасли и что сейчас он в глазах окружающих такой же путник, как и любой другой, отправляющийся прочь от этих стен.

Торг закончился вполне успешно, и взошедшее солнце согрело спину Шимаса, покидающего лагерь верхом на коне берберийской породы, красавце, темно-сером в яблоках, почти вороном. Покупая Бербера, юноша заодно сторговал лук и колчан со стрелами. Однако путешествовать в одиночку было неразумно, и он надеялся присоединиться к какой-нибудь группе путников, которые пожелали бы увеличить свою мощь.

Дорога становилась все многолюднее — навстречу тянулись повозки с товарами, показался и прошел мимо настоящий караван, кавалькада вооруженных всадников заставила долго прокашливаться после поднятой их лошадьми настоящей пыльной бури. Шимас оглядывался скорее для того, чтобы рассмотреть и запомнить все вокруг. На глаза ему попался нищий, который шел, тяжело опираясь на посох.

И тут юноша одернул сам себя. Этого несчастного он уже видел! Видел там, у городской стены! Как могло случиться, что он верхом проделал тот же путь, что и пеший, да к тому же немощный старик?

Холодок побежал по спине Шимаса. Он почувствовал, что за ним следят, следят давно. Но он же никто!.. Даже собственный отец не узнал бы в этом разнаряженном широкоплечем всаднике собственного сына!.. Так, быть может, следят не за ним, не за Шимасом Абд-Алишером, а за кем-то еще?

Юноша решил проверить это самым простым способом: он спешился и расположился в кустах на склоне холма, рассматривая странников, спешащих и неторопливо шествующих по дороге. Это место превосходно укрывало его и давало возможность наблюдать за прохожими и проезжими. Вот прошел купец с десятком верблюдов и несколькими конниками, потом проскакала дюжина солдат в остроконечных шлемах и кольчугах. За ними проследовала повозка, запряженная быками и охраняемая двумя всадниками, потом появилась разношерстная компания мужиков довольно грубого вида. Двое из них отделились от прочих и спрятались на склоне прямо под Шимасом. Они устроились поудобнее и тоже стали наблюдать за дорогой.

Внезапно их разговор умолк. Появились новые путешественники — высокий человек в черном верхом на муле под богато расшитым чепраком, с тремя слугами, также на мулах. Все они были вооружены, но, судя по осанке, отнюдь не воины. Следовали за ними и два вьючных мула, однако внимание наблюдателей внизу сосредоточилось не на поклаже, а на человеке в черной одежде.

— Это он, Иосиф. Иосиф Севильский!

Когда маленький караван удалился по узкой дороге, один из этих двоих вскочил на коня и поскакал через холм. При этом он проехал так близко от Шимаса, что тот достаточно хорошо разглядел коренастого крепыша с жирной кожей и нечесаными волосами, к тому же вооруженного до зубов. Второй задержался на месте, а потом спустился к главной дороге и последовал по ней за Иосифом Севильским.

Грек, наставник Шимаса в Арморике, как-то рассказывал ему об Иосифе. Знаменитый ученый и влиятельный человек, переменивший веру иудей, трудившийся вместе с Раймудом из Толедо над переводом арабских книг на латынь и кастильское наречие.

Отец Шимаса принадлежал к людям, уважающим знание, и его дом был местом, где обычно останавливались проезжие путешественники. По ночам за стаканом вина немало случалось добрых разговоров об ученых и искателях истины. Интерес Абд-Алишера к их трудам возбуждался не только его путешествиями, но и случайными встречами с мудрецами из Александрии, Рима, Афин и мавританской Испании. Вспомнив о доме, Шимас вернулся мыслями и к миссии, которую ему еще только предстояло выполнить.

«Я, Шимас Абд-Алишер, сам позабочусь, чтобы Фулкхерст умер от моего клинка. Да, я одинок, но тот, кому приходится стоять в одиночку, часто оказывается сильнейшим. И таким остается, даже обретая спутников…»

Мысли Шимаса были полны отваги, но… Но он был воистину одинок. Доверяться своей сильной правой руке и собственной смекалке — отличное правило, но ему предстояло еще столь многому научиться, и он пока просто не знал, достаточно ли сильны и его рука, и его смекалка.

Мир, в который он вошел при рождении, был миром хаоса. С крушением Римской империи сгинули роскошь и изящество. Города обратились в развалины, акведуки пересохли, а не защищенные человеческой рукой поля вернулись во власть диких растений и сорных трав. В течение нескольких столетий Европа оставалась опасной для путешественников: она кишела разбойниками и невежественными, полудикими крестьянами, которые убивали путников и присваивали их имущество.

Воинствующие монахи грабили караваны или требовали дань с поселений. Часто они воевали со знатными сеньорами вроде Фулкхерста — тоже разбойниками, разве что титулованными.

Совсем немногие умели читать и писать, еще меньше было таких, которые признавали важность знания. Христианские страны превратились в темные моря невежества и суеверия, лишь местами мерцал свет учения, но пламя его было слабым и неровным.

За потоками крови и побед, вынесшими арабов через Азию и Северную Африку в Испанию и на Сицилию, хлынул поток просвещения. Из Александрии шли переводы греческих мудрецов, за ними следовали музыка, искусство и медицинские познания финикийцев, персов, арабов. Персидских и индийских ученых радушно принимали при дворах халифов, а когда на смену Омейядам пришли Аббасиды, арабская цивилизация вступила в свой золотой век.

В Европе было мало книг, но ценились они более чем высоко. Пьер де Немур, епископ Лютецийский, отправляясь в крестовый поход, подарил аббатству святого Виктора свою «большую библиотеку», содержащую целых восемнадцать томов. А халиф аль-Хакам, живущий в Кордове в это же самое время, обладал библиотекой в четыреста тысяч книг.

В доме Абд-Алишеров дух был иным — они не были христианами и потому избежали влияния монахов, ведь большая часть Арморики веровала в целый сонм богов и слушала друидов, доверяя им куда чаще, чем странствующим проповедникам.

Странствующие священнослужители, как и другие путники, находили радушный прием в доме Шимаса. С детства за столом он слышал оживленные споры — тогда ему довелось узнать об Иосифе Севильском и о Раймуде из Толедо.

Теперь же юноша увидел его. Но чутье воина подсказывало, что он вот-вот будет ограблен или убит, или и то, и другое вместе. Самым разумным было бы остаться в стороне, но Шимас знал, что не сможет так поступить.

Над холмами стояло теплое солнце, и юноша доверился дороге и коню. Бербер оказался смышленым и ретивым животным, и Шимасу приходилось сдерживать его, дабы приберечь силы на тот случай, который мог ожидать впереди. Однако ночь приближалась — и следовало приблизиться к Иосифу и его спутникам: Шимас опасался, что останется слишком далеко сзади и не сможет помочь знаменитому мудрецу.

Перед путниками лежал густой, истерзанный ветрами лес, темный и заросший густым подлеском. Среди деревьев уходила в сторону едва намеченная тропа. Шимас прикинул, что это должен быть короткий путь, который позволит срезать поворот и выведет его на тракт прямо перед отрядом Иосифа.

Повернув коня, юноша отправился по тропе, держа меч наготове, спустился по склону, покрытому травой, и снова выехал на дорогу. Оглянувшись назад, он заметил троих всадников, смотревших ему вслед. Уж не собирались ли они перехватить «неумелого всадника», которым сейчас казался Шимас?

Натянув поводья, юноша позволил отряду Иосифа догнать себя. Подъехав ближе, они сбились плотнее, как бы для обороны, хотя он был один.

— Приветствую тебя, отец мудрости! Да не уменьшится никогда твоя тень!

Иосиф оказался пожилым седовласым человеком с тонким, проницательным лицом, выступающими скулами и орлиным носом.

— Ты говоришь по-арабски, но выговор у тебя чужеземный. Откуда ты? Кто таков?

— Странник, который хочет предостеречь тебя.

— Предостеречь? От чего?

— Впереди идет отряд вооруженных людей, и еще один из той же шайки подходит сзади — лазутчик, по-моему. Полагаю, они задумали причинить тебе вред.

Иосифа сопровождали только толстый старик и двое юношей. Впрочем, один из них был высок и силен.

— Они намерены ограбить нас?

— Мне так кажется. Иосиф колебался.

— Человек позади следит за нами?… Можно подождать его здесь и убить. Одним будет меньше.

— Значит, это так просто — убить?

— Предпочитаю убивать, чем быть убитым. О мире можно говорить лишь с тем, кто сам хочет мира. Беседовать об этом с тем, кто держит обнаженный меч, глупо, разве только ты не вооружен, но тогда, конечно, приходится быть весьма убедительным…

Шимас возразил:

— Давайте лучше схватим его. Может, удастся узнать их планы.

На повороте дороги отряд остановился на обочине и укрылся за кустами. Иосиф с толстяком приготовились загородить путь. Время тянулось, и ученый с недоумением разглядывал широкоплечего незнакомца.

— Ты франк?

— Кельт. Из Арморики, в Бретани.

— Знаю о такой. Ты безземельный?

— У меня отняли землю и дом.

— А что ты делаешь здесь?

— Направляюсь в Толедо, в тамошнюю библиотеку.

Иосиф взглянул на юношу куда внимательнее:

— Стало быть, ты умеешь читать?

— По-латыни и немного по-арабски.

— Однако же в твоей стране мало книг.

Шимас пожал плечами — он мог говорить о прочитанном годами. Так они беседовали, пока мальчишка с другой стороны дороги не предупредил их свистом.

Приближающийся всадник ехал шагом — беззаботный, уверенный, что его добыча еще далеко впереди. Но за поворотом он увидел Иосифа Севильского, который стоял возле своего мула, притворяясь, что поправляет седло. Тут всадник быстро огляделся и, не заметив ничего подозрительного, подъехал к Иосифу, держа руку на рукояти меча.

Парнишка из отряда Иосифа двигался бесшумно, и лазутчик оказался у «жертвы» в руках, даже не успев пошевелиться. Высокий парень обхватил его рукой за шею и рванул назад. Они вдвоем упали с коня. Шимас вытащил скимитар.

— Держи его чуть левее, — велел он. — Незачем пачкать твою тунику кровью.

Пленник уставился на пленителей с тревогой и страхом. Иосиф толкнул его ногой:

— Ты и другие… Что вы задумали?

Разбойник был угрюмым и упрямым, но не вызывало сомнений, что у него не больше верности в душе, чем у любого из его породы.

— Что за отряд впереди?

— Не знаю я никакого отряда… Шимас поудобнее перехватил рукоять.

— Врешь, мерзавец. Я слышал, как вы уговаривались. Приставь-ка ему нож к глотке, — обернулся он к пажу Иосифа, — и, если на нас нападут, тут же ее перережешь. Да не скупись, режь поглубже, а то приходилось мне видеть людей с наполовину отрезанной головой, которые все еще оставались живы…

— А почему бы не прикончить его прямо сейчас? — рассудительно предложил толстяк.

— Не надо! — Вор был явно перепуган. — Я им ничем не обязан. Отпустите меня, я все расскажу!

План разбойников был прост: не нападать на мудреца посреди дороги, а выждать, пока он доберется до расположенного впереди постоялого двора. Это было естественное место для остановки. Небольшой купеческий караван тоже должен был заночевать там, и грабители собирались разделаться одним махом и с купцами тоже.

— Но ведь они сильны, и их там немало!

— И один из них наш брат, — пожал плечами пленник. — Все будут пить вино, и когда уснут…

Когда караванщики уснут от вина с подмешанным сонным зельем, разбойники всех перебьют. Привязав руки пленника к седлу, отряд Иосифа пустился в путь. Собирались тучи, и в воздухе чувствовалась надвигающаяся перемена.

Иосиф Севильский взглянул на Шимаса:

— Ты спас мне жизнь, — сказал он спокойно.

— Подожди. Может быть, я просто предупредил тебя о смерти. Неизвестно, что принесет ночь.

Мудрец кивнул — в самом деле, все было впереди.

С холма стали вырисовываться очертания обнесенного стеной приземистого здания постоялого двора — носящего, по словам изловленного разбойника, высокое имя гостиницы. Во дворе стояли верблюды и кони купеческого каравана. Четверо солдат в кольчугах сворачивали в ворота, но не видно было никого из той разношерстной банды, которая двигалась впереди.

Гостиница располагалась на открытом месте, и вблизи не было никакого укрытия. Но если внутри действительно есть сообщник, чтобы открыть ворота нападающим, то она окажется слишком тесна и практически не приспособлена для обороны.

Хасан, тот самый высокий юноша из отряда, будет драться хорошо — в этом Шимас не сомневался. Иосиф Севильский, пусть немолодой уже человек, в отличной форме, судя по виду… Да и в решительности ему не откажешь. Когда маленький отряд, принявший Шимаса, втянулся в деревянные ворота, подул свежий ветер и на путников пали первые, еще редкие, капли дождя. Ночь обещала быть темной и неспокойной.

Воздух в конюшне был спертый, пахло свежим сеном. Верблюды казались упитанными и сильными, и Шимас сказал об этом Хасану. Тот в ответ бросил презрительный взгляд:

— «Джамалы»… — Он пожал плечами. — Только и годятся, чтобы таскать поклажу. Видел бы ты наших верховых верблюдов — «батинийя» или «уманийя»!

И стал рассказывать Шимасу о знаменитых беговых верблюдах, которые могут покрывать за день сотню миль и не устают от бега в течение нескольких дней. Вошел высокий темнолицый солдат и указал на пустующее стойло:

— Не занимайте. Приезжает важный путешественник.

Он внимательно взглянул на Шимаса, чуть нахмурившись, словно лицо юноши показалось ему знакомым. Помешкал, будто хотел что-то добавить, но потом передумал и вышел.

Иосиф Севильский уже распорядился о трапезе. Перед ним лежала нога ягненка, от которой он отрезал куски мяса. Он знáком предложил Шимасу присоединиться. Юноша не отказался — да и глупо было отказываться после целого дня, проведенного в седле. Барашек был молодой, свежезажарерный и превосходный на вкус. К нему рис и кувшин вина. Чуть позже появился Хасан, готовый продолжить свою сагу о пустынных верблюдах и их повадках. Шимас слушал со всем возможным вниманием: все, что встречается по пути, когда-нибудь может пригодиться.

Иосиф Севильский говорил мало, но заметил, что один из кольчужных солдат подходил, чтобы расспросить о пленнике, — он явно хотел, чтобы того передали ему. Послушав беседу о верблюдах, вернулся к своим.

Иосиф налил вина из кувшина и с усмешкой проследил за его эволюциями. А потом обернулся к Шимасу, который, должно быть, все еще оставался для мудреца загадкой.

— Слыхал ли ты, — спросил он мягко, — о дьяволе, цитирующем Писание для своих целей?

— Дьявол-то и уцелеет, — ответил юноша.

— Значит, главное — это уцелеть? А нет ли более важных вещей?

— Прежде всего честь, потом победа, но уж если человек хочет учиться, то прежде всего он должен жить.

— Ты мудро поступишь, — проговорил Иосиф, — если отправишься в Толедо. Ученье есть лучшая из всех радостей. Деньги могут быть потеряны или украдены, здоровье и сила могут подвести, но то, что ты сообщил разуму своему, — твое навеки.

С этим было трудно спорить, но Шимас и не собирался.

«О мудрец, ты воистину прав! Разве не мои небольшие познания в мореходном деле освободили меня из цепей? Разве не знание арабского языка привело меня в Кадис? И более того. Уже то немногое, чему я научился, сделало мою жизнь богаче, помогло мне более точно оценить достоинство людей и вещей. Да, я отправлюсь в Толедо. Но после. Сейчас же мой путь — на полуночь, в Арморику!»

Путники вполголоса продолжали беседу. Один из кольчужных солдат уселся по соседству с ними, другой расположился неподалеку от купцов. Неразумным и странным казалось, что люди, путешествующие вместе, разделились и устраивались на отдых по отдельности…

Караванщики уже давно заснули.

Поев, Шимас вышел во двор помыть лицо и руки. Ветер усилился и гнал по небу тучи, словно морские волны. Молнии играли, разбрасывая зловещие тени над дальними холмами, деревья гнулись под сердитым ветром. В такую ночь зло царит повсюду…

Юноша мысленно вернулся на родину. Малышом он часто разгуливал по вересковым пустошам среди стоячих камней — древних священных камней народа матери. Интересно, подумал он, что бы сказал Иосиф Севильский, если бы знал, что в памяти его невольного защитника покоится священное знание друидов? Многие века назад сложили они правила ясного мышления для спора и обсуждения, собрали знания о море, о небе и звездах, а также о множестве тайных вещей, которые для непосвященных казались волшебством.

Сейчас, в темную ночь, в ожидании схватки, такие мысли многим показались бы странными. Но Шимас чувствовал, что встреча со знаменитым книгочеем неслучайна на его пути. И вновь перед ним встал вопрос — во что ему верить, принимать ли каноны какой-то определенной веры? Или оставить все как есть до лучших времен?

Ощущение хорошего меча в руке, горячего коня под седлом или рулевого весла корабля в руках — вот в это он мог верить. Эти ощущения сейчас были для Шимаса заменой любой веры. Они вселяли в него чувство, что он в какой-то пусть и малой степени, но управляет собственной судьбой.

«И так должно быть до тех пор, пока мщение свершится! Крыло чайки, стремительно прочерчивающее небо, поднимающийся из-за моря дальний берег, окутанный синевой, солнечное тепло и холод зимней ночи, соленый вкус пены морской или пота, шелковое, чудесное ощущение женщины в объятиях… В это можно верить!»

Вернувшись в тепло постоялого двора, Шимас устроился в углу у стены, неподалеку от Иосифа Севильского, и, прикрывшись плащом, вытащил скимитар. Хасан, казалось, дремал, но он — бедуин и будет готов, когда понадобится.

Недалеко от Шимаса спал солдат, один из тех, что прохаживался по конюшне. Присмотревшись, юноша заметил, как чуть-чуть шевельнулась его рука. Это не было неловкое, непроизвольное движение спящего, но напротив — медленное, осторожное движение человека, который старается, чтобы оно осталось незамеченным.

Похоже, Шимас улыбнулся про себя, что не стоит высматривать разбойников. Должно быть, солдаты — не те, за кого себя выдают. Протянув руку, он коснулся плеча Иосифа Севильского. Глаза книгочея скользнули по солдату, потом веки чуть опустились, но ни один мускул на лице не дрогнул.

Беззвучно, одними губами, Шимас проговорил:

— Солдаты — разбойники.

Мудрец чуть-чуть шевельнул головой и быстро нашел взглядом всех солдат. Один лежал поблизости от Хасана так, что мог, вытянув руку, ударить его кинжалом в спину, еще один — неподалеку от гиганта-нубийца, охраняющего толстого купца. Каждый солдат выбрал такое место, что мог по данному сигналу сразу убить сильного бойца. Взгляд Шимаса упал на руку ближайшего разбойника. В мигающем свете от очага было видно, что он сжимает меч. Пришло время действовать.

Лежа в самом темном месте, юноша не был виден ни одному из разбойников. Бесшумным, кошачьим движением он поднялся на ноги с мечом в руке. Левой рукой он придерживал плащ, которым укрывался. В этот миг со двора донесся какой-то звук, который не был ни воем ветра, ни шумом дождя.

Шаг вперед — и Шимас выступил из тени. Его клинок слегка коснулся Хасана. Он поднял глаза, и юноша указал мечом на солдата, лежащего рядом с нубийцем. Снаружи по булыжнику зашаркали шаги, и ближайший к Хасану солдат начал подниматься. Набросив на него плащ, Шимас разжал пальцы, и разбойник запутался в полах. Юноша шагнул вперед и резко наступил ему на костяшки пальцев. Хасан тем временем выхватил меч, отвел руку и метнул его, как дротик, в солдата рядом с нубийцем. Солдат этот тоже уже поднимался, но тут меч вонзился ему в переносицу. Хасан бросился вперед и вновь схватил меч.

Иосиф был уже на ногах, и когда ближайший к двери солдат протянул руку, чтобы отодвинуть засов, запустил в него табуретом. В цель он не попал, но табурет с силой отскочил, и солдат отпрыгнул, чтобы увернуться. Иосиф ткнул его кинжалом снизу вверх, попав в почки.

В одно мгновение в гостинице воцарилось безумие. Дверь содрогнулась под ударами нападающих, которые надеялись, что она не будет заперта, но там их ждал нубиец с тяжелым топором для колки дров. Вокруг путников наступила тишина. Бандит, на которого Шимас набросил плащ, был схвачен. Из четверых солдат одного убил Иосиф Севильский, второго — толстяк, его спутник, третьего поразил Хасан. Бой кончился так же внезапно, как и начался.

Снаружи в дверь колотили несколько человек. Подтащив скамейку, юноша поставил ее поперек входа, немного отодвинув, — так, чтобы дверь могла широко распахнуться.

— Если мы оставим их снаружи, они украдут наших лошадей и уедут, — ответил он на недоуменный взгляд Иосифа. — Отодвиньте засов!

Дверь с треском распахнулась, и в помещение ввалились несколько человек — двое из них растянулись, зацепившись за скамью, а третий споткнулся о ноги упавших. Четвертый умер от удара топора, Хасан рассчитался с пятым. Выскочив в дверь, Шимас помчался к конюшне.

В гостинице караванщики расправлялись с разбойниками, но здесь, кажется, все было тихо, — и тут послышался шорох. В глубине, прислонившись спиной к стене, какой-то человек седлал лошадь Иосифа Севильского. Ученый ехал на муле, его лошадь целый день шла налегке и сохранила силы. Это был великолепный гнедой, тонконогий, резвый и выносливый.

Участь вора была решена.

Рассвет покрыл бурые холмы пятнами солнечного света и тени. Один за другим путники выходили из гостиницы, собирали свою поклажу и уезжали. Маленький мирок постоялого двора, в котором Шимас и Иосиф Севильский до прошедшей ночи были чужими, а потом разделили друг с другом драку и кровь, теперь рассыпался, словно хрупкое стекло. Через миг они снова станут чужими, лишь изредка вспоминающими эти события.

Шимас теперь покачивался в седле рядом с Иосифом Севильским, считавшим себя его должником. Долгая неторопливая беседа была для юноши одним из необходимейших уроков. Уроков, которые значили в его судьбе более чем много, но об этом он еще не догадывался.

В Арморике слишком мало знали о внешнем мире — новости приходили только от проезжих путников или от людей, вернувшихся с моря, да изредка от купеческих караванов, направляющихся на большие рынки и ярмарки в городах по остаткам древних римских дорог.

Иосиф рассказывал юноше о царях, замках и крестовых походах, об идеях и людях, посвятивших себя им.

Шимас ничего не знал ни о властителях земель, по которым собирался странствовать, ни о самих этих землях. Да, он слышал, что Генрих Второй женился на Алиеноре Аквитанской и объявил Бретань своим феодом, как объявил он своими владениями многие земли франков.

О Людовике Седьмом, называемом также Людовиком Юным, Шимас знал немного, но уж о Мануиле Комнине, правителе Византийской империи — Восточной Римской империи, — вообще ни разу не слышал. Иосиф же объяснял юноше, какие события подготовили почву для ныне сложившегося положения и отчего люди ведут себя так, как ведут.

Абд аль-Мумин стал во главе возрастающих сил Альмохадов, или унитариев, а через десять лет начал свой путь завоевателя и нанес поражение Альморавидам. Год спустя его армии вторглись в Испанию, и за пять последующих лет вся она подпала под его владычество. Разорванная на части спорами и разногласиями, Испания некоторое время была под властью разных правителей, но потом появился красивый юноша, двадцати одного года от роду, Абд аль-Рахман III, и за несколько лет, разбив всех своих противников — как христиан, так и магометан, — сплотил мавританскую Испанию в единую империю, превратив Кордову в крупнейший центр мысли в западном мире.

Проявляя терпимость ко всем религиям, в том числе и к христианам, и к иудеям, называемым среди арабов «Народ Завета» (ибо и те, и другие почитали Ветхий завет, как и сами магометане), Абд аль-Рахман радушно принимал ученых отовсюду.

Магометанские флоты господствовали в Серединном море, магометанские армии одерживали победы в Европе, в Африке и в Азии. Магометанские правители властвовали над обширными землями, полуденная граница которых лежала далеко за Индом, а полуночная — за Самаркандом, их владения простирались от атлантических берегов Африки до отдаленнейших просторов Сахары.

Позднее халифом в Кордове стал аль-Хакам — в равной мере книгочей и ученый. Более склонный к познанию, чем к делам правления, он передал значительную часть своей власти первому министру — рабу по имени Джафар аль-Асклаби.

Аль-Хакам собирал со всех концов света труды величайших ученых. Его посланцы тщательно обыскивали библиотеки и книжные базары Багдада, Самарканда, Дамаска, Ташкента, Бухары, Каира, Константинополя, Александрии в поисках книг. Те, которые нельзя было купить, переписывались по их заказу. Было известно, что за рукопись он как-то уплатил тысячу золотых монет. В Севилью, Толедо и Кордову халиф созвал ученых, дабы они переводили эти сочинения на арабский язык и латынь. Книги из Рима и Карфагена… Некогда, утверждал Иосиф, Карфаген обладал величайшими библиотеками древнего мира и огромными собраниями сведений из своих торговых колоний, основанных во многих странах.

Аль-Хакама не стало, но библиотека осталась. В Кордове — так говорил Иосиф — было семьдесят общественных библиотек, не говоря о множестве крупных книжных собраний в частных домах. Любовь к учению имела первостепенное значение, поэт и ученый почитались наравне с военачальником и государственным мужем. Но эти последние почитались лишь в том случае, если сами были одновременно поэтами и учеными. Абд аль-Мумин, однако, был свирепым воином и с подозрением относился ко всем книгам, кроме Корана.

— Он разрушил Кадисского Идола, — сказал Иосиф. — Ты мог видеть в гавани его развалины.

Никто не знал, откуда появилось это огромное изваяние. На пьедестале, установленном на нескольких рядах колонн высотой сто восемьдесят футов, возвышалась гигантская бронзовая фигура человека. В правой руке, простертой к Гибралтарскому проливу, Идол держал ключ. Блеск покрытой золотом статуи видели на большом расстоянии с любого корабля, приближающегося к Кадису со стороны Атлантического океана.

Кадисский Идол — таким именем называли его арабы — существовал с незапамятных времен, может быть, он остался еще от финикийцев. Говорят, именно финикийцы основали Кадис еще до Рождества Христова. Но что известно об их предшественниках — древних иберах? Несмотря на ненависть правоверных магометан к идолам всякого рода — ибо Коран запрещает изображать человеческое тело, — гигантская статуя пережила почти пять столетий магометанского владычества. Римляне и готы оставили ее нетронутой, хоть и считалось, что она отлита из чистого золота, а викинги старались избегать этого города, страшась могущества колосса.

— Кто же мог построить его? — спросил Шимас.

— Не знаю, — качнул головой Иосиф, — известно лишь, что статуя была очень древняя. Кое-кто говорит, что ее создали финикийцы, но они пришли туда ради торговли и не имели никаких причин тратить столь огромные средства в городке, ничем не отличающемся от любой прибрежной деревушки… Другие считают, что колосс построили древние иберы, которые не уступали нам ни в знаниях, ни в ремеслах. Изваяние держало ключ… Какой замóк ожидал этого гигантского ключа? Рука была простерта к пустынному морю… Куда? Может, когда-нибудь ныряльщики спустятся под воду и найдут разгадку тайны у подножия идола. А до тех пор мы ничего не узнаем…

Иосиф умолк, обратившись к своим мыслям. А мысли Шимаса вернулись к Фатиме.

Где она? Благополучна ли? Находится ли среди своих друзей? Ее красота осталась для юноши незабываемым воспоминанием, а ее тело подарило новые тонкие оттенки страсти.

«Любимая, вспоминаешь ли ты меня сейчас?»

Увы, на этот вопрос ни у кого не было ответа, даже у мудреца по левую руку Шимаса.

Свиток, как это ни пугающе, тринадцатый

На следующий день, путешествуя уже в одиночку, Шимас пересек Рио Таго по старинному каменному мосту и вошел в Толедо. Справа возвышалась Большая Мечеть — одна из крупнейших святынь магометанского мира.

Базары и улицы кишели людьми всех рас и цветов кожи. Диковинные картины открывались перед юношей, диковинные запахи раздражали его обоняние, диковинные женщины ходили по шумным улицам, укрытые чадрой или с открытыми лицами, женщины с колышущимися бедрами и темными, выразительными глазами. Хоть юноша был весь в пыли и устал от долгого пути, он понимал, что они находили его отнюдь не безобразным. Какому мужчине не по душе женское внимание?

Слева открылся поворот на узкую улицу, тенистую и прохладную. Повернув коня, Шимас пустил его шагом к этому приюту тишины, прочь от галдящей толпы. И сразу же шум и суматоха остались позади, но он совершенно не представлял себе, куда может привести его эта улочка.

Дальше за поворотом начиналась другая улица, уходящая в лабиринт строений, но прямо перед юношей оказались раскрытые ворота, конюшня, где кормили лошадей, а за ней виднелись деревья, зеленая лужайка и фонтан. Слева в отдалении виднелась колоннада с грациозными мавританскими арками.

Не задумываясь, Шимас пустил туда лошадь и, проехав через ворота, натянул поводья — стук подкованных копыт эхом отдался в каменных стенах. На минуту юноша остановился, упиваясь прохладой и гармонией.

Какое-то движение привлекло его взгляд: под аркадой показался высокий старик.

— Мир твоему дому, — поклонился Шимас. — Как тихо и спокойно у тебя здесь…

— Разве юность ценит покой? — мягко спросил старик. — Я полагал, что молодость стремится только к движению, к действию.

— Есть время для мира и время для войны. Перенестись с жарких равнин Андалусии в твой двор — все равно что попасть в рай. Прости, что потревожил тебя, — юноша еще раз поклонился. — Да не уменьшится никогда твоя тень.

— Издалека ли ты?

— Из Кордовы и Кадиса. А до этого — с моря.

— Как ты попал сюда?

— Улица привлекла меня, твои ворота были открыты, я услышал звук плещущей воды и аромат садов. Если ты путешествовал, то знаешь, сколь желанны такие звуки.

— Зачем ты вошел в Толедо?

— Учиться. Я очень молод и не очень мудр — куда же еще мне идти?

— Тебе недостаточно меча?

— Меча никогда не бывает достаточно. Разум — тоже оружие, но, как и меч, его следует оттачивать и держать острым.

— А почему ты хочешь учиться? Ты жаждешь достичь власти? Богатства?

— Я не знаю, чего возжажду завтра. Сегодня же я ищу только знаний. Разум мой задает вопросы, на которые у меня нет ответов, и в груди моей поселяется тоска. Я хочу услышать, о чем думают мудрые люди и во что верят в других землях, далеко отсюда. Я стремлюсь открыть темные и пустынные улицы моего разума свету нового солнца и населить их мыслями.

— Прошу тебя, сойди с коня. Мой дом — твой дом. Хозяин был немолод, но красив, с гордой осанкой, в поношенном, но дорогом платье. Когда Шимас стал было снимать с коня уздечку и седло, он покачал головой:

— О нем позаботится раб, и незамедлительно. Прошу тебя, входи.

Он провел юношу по галерее в небольшую комнату с коврами, подушками и низеньким столиком. В алькове была устроена купальня с ванной, куда лилась вода.

— Освежись, а после поговорим.

Оставшись один в затененной комнате, Шимас разделся и помылся, вытряхнул пыль из одежды. Оделся и, уже пристегивая скимитар, услышал, как поет девушка, — красивый, сладкозвучный, часто повторяющийся припев. Он остановился и прислушался.

«Вот это… это и составляет жизнь: миг спокойствия, струя, льющаяся в чашу фонтана, девичий голос… миг схваченной красоты. Кто истинно мудр, тот никогда не позволит такому мгновению ускользнуть…»

Кто она? Поет ли она о любви или от тоски по ней? Любовь зачастую таится в саду, за стеной, на сумеречной соседней улице…

Открыв дверь, Шимас вышел в галерею, за колоннадой солнце освещало сад, где цвели гибискусы, розы и жасмин. Юноша постоял, давая схлынуть остаткам напряжения. И тут увидел, что ворота, впустившие его, были теперь закрыты и заперты изнутри на засов.

За пловом хозяин представился. Его звали Веспасий, а отец его был арабом из курайш — племени Пророка. Когда-то был и солдатом, и чиновником халифа.

— Что ты собираешься делать, юноша?

— Остаться здесь, учиться, познавать, прислушиваться к новостям. Быть может, я задержусь здесь надолго. Но мне придется совершить странствие в Арморику.

— Мой кров да будет твоим. Нет у меня сына, и «кисмет» — судьба — по доброте своей привела тебя ко мне. Ну, а кроме того, я не лишен источников сведений. Если тебе понадобится, я смогу разузнать почти о любом человеке…

— Ты должен простить меня. Я не смогу разделить с тобой кров, если мне не будет дозволено платить за него. Таков обычай моего народа.

Веспасий поклонился:

— Когда-то я воспринял бы это как оскорбление, но сейчас… я человек бедный. Ты видишь дом благосостояния, и оно было у меня при старых халифах, берберы же не предоставили мне места. Твое общество будет приятно мне, ибо в молодости я много беседовал с учеными Багдада и Дамаска. Более того, у меня есть и немного книг, и некоторые из них очень хорошие… очень редкие.

Он поднялся:

— Хочешь послушать совет старого человека? Говори мало, слушай много. Есть в Толедо красота, есть и мудрость, но есть в ней и кровь.

Так Шимас вновь обрел кров, хотя еще не знал, надолго ли. Он вновь решил, что не будет ничего дурного в том, что пусть ненадолго, но прильнет к живительному источнику знаний, раз уж так распорядилась судьба и привела его в Толедо.

Он много читал, бродил по улицам, изучая город, и прислушивался к разговорной речи, пополняя знание арабского языка и учась немного берберскому. Вскоре он убедился в том, что еще в Кордове поступал мудро, учась языку не на базарах, а в кофейнях, где люди беседуют неспешно, не кричат и делают паузы, приличествующие размышлениям.

Вначале, когда кофе только что стал известен, его прессовали в лепешки и продавали как лакомство, потом из него стали приготовлять настой и пить. Утверждали, что он возбуждает мозг и способствует размышлению. Кофейни стали излюбленным местом мыслителей и поэтов.

Кофе происходил из Африки, но вскоре пересек Красное море и распространился в Аравии. Веспасий, с которым Шимас беседовал долгими часами, был другом одного ученого человека, рассказывавшего ему о старых временах, когда из египетских портов на Красном море, например из Миос-Ормуса или Береники, каждый день уходили корабли к далеким городам Индии, Тапробана и страны Чин. Эти суда часто возвращались с грузом чая, и он тоже полюбился многим. Неизвестный в Европе, маврами он употреблялся сначала в лечебных целях, а потом его стали пить просто ради удовольствия.

Ни один из этих напитков не был известен во франкских землях. Шимас же, сидя в кофейнях, временами смаковал и то, и другое, покручивая усы и поглощая слухом более опьяняющий напиток — вино разума, этот сладкий и горький сок, добываемый из лозы мысли и древа человеческого опыта.

В чайных и кофейных домах постоянно беседовали и спорили, туда захаживали персы из Джунди-Шапура, греки из Александрии, сирийцы из Алеппо вперемежку с арабами из Дамаска и Багдада.

В одну из кофеен, где Шимас часто бывал, иногда заходил Абуль-Касим Халаф, известный франкам под именем Альбукасиса, знаменитый хирург, впрочем, еще более прославленный как поэт и мудрец. Его другом был знаток растений Ибн Бейтар, и многие часы просиживал юноша спиной к ним, но жадно впитывая каждое их слово. Так пополнялось его образование, а заодно и знание арабского языка. Время от времени они упоминали в разговоре книги, которые юноша тут же торопился разыскать. На любую сторону познания он набрасывался с жадностью изголодавшегося.

Каждый день прохаживался он по базарам, переходя с места на место, разговаривая с торговцами из чужих земель, и у всех спрашивал, что нового слышно из Арморики. Чаще всего его собеседники лишь пожимали плечами — и это было лучшим знаком, что перемены в Бретани ждут появления именно его, Шимаса-мстителя.

Прошли долгие недели спокойствия, наполненные лишь чтением, болтовней с Веспасием и неторопливыми прогулками. Но однажды он увидел самую красивую женщину из всех, кого встречал когда-либо. Она пришла в кофейню в сопровождении знаменитого мудреца. Солнечный свет проникал в помещение через дверь, оставляя все внутри в тени и в тишине. Был час, когда вокруг становится малолюдно, в кофейне не осталось никого, кроме них троих. Красавица сидела, скрестив ноги, на кожаных подушках за низенькими столиками и внимательно слушала своего почтенного собеседника.

Раб принес им чай и сласти. Незнакомка заняла место рядом со своим спутником, лицом к юноше. Время от времени она поднимала глаза и смотрела прямо на Шимаса, ибо не могла этого избежать. Она была божественно прекрасна, но мало ли божественно прекрасных женщин вокруг, когда ты молод и жизненные токи струятся по жилам бурной волной? Но эта красавица… она превосходила всех!

— Радостно видеть тебя, Гелаба, — сказал Абд Рушд, спутник красавицы. — Откуда ты вернулась?

— Всего-то из загородного своего имения. Но до того успела побывать и на Сицилии, — голос красавицы заворожил Шимаса. — Там принц Вильгельм рассказывал мне о кораблях викингов, плавающих к острову в северных морях, — это, должно быть, Ультима Туле…

— О да, — согласился Абд Рушд, — говорят, что грек по имени Фитий плавал туда.

«До чего же она пленительна! Тому, кто захотел бы стать ее любовником, не пристало быть увальнем!»

Подняв на собеседников глаза, Шимас заговорил:

— С вашего позволения… Мне приходилось бывать в этих местах.

Темные глаза Гелабы были холодны. Несомненно, многие юноши стремились познакомиться с ней и узнать ее поближе.

«Ладно, пускай, — мелькнуло в голове Шимаса. — Они лишь стремятся — а я достигну!»

Абд Рушд взглянул на юношу с интересом:

— О? Так ты человек моря?

— Был недолго. И, может быть, стану снова. Земля, о которой вы говорите, — не самая дальняя. Есть земли за ней, а за ними лежат еще другие.

— Ты плавал в Туле?

— Давно, от берегов Арморики. Наши лодки промышляют рыбу в морях за ледяной землей, где воды покрыты густыми туманами, а иногда плавучими льдами, но изобильны уловом. Когда туман рассеивается и проясняются небеса, часто можно увидеть и другую землю далеко на западе.

— И там ты тоже бывал? — В голосе Гелабы звучала нотка сарказма.

— Был и там. Это земля скалистых берегов, густых лесов, и берега ее простираются и к югу, и к северу.

— Викинги говорили о Зеленой Земле, — произнес Рушд с сомнением.

— Я рассказываю о другой земле, но о ней давно известно моему народу. Норвеги ходили туда из Зеленой Земли — Гренландии — и из Ледяной Земли — Исландии — за лесом для постройки кораблей и особенно для мачт. Иногда они высаживались на берег, чтобы завялить рыбу или поохотиться.

— Так эти места исследованы?

— А кому это нужно? Там густые леса и полудикие жители, у которых нет на продажу ничего, кроме мехов или кож. Туда ходят только за рыбой.

— Ты не араб?

— Я Шимас Абд-Алишер, путешествующий и изучающий науки.

Абд Рушд улыбнулся:

— А разве не все мы таковы? Путешествующие и изучающие науки…

Он отхлебнул чаю:

— Чем ты занимаешься в Толедо?

— Я мечтаю выучиться всему, но, не найдя школы по душе, учусь по книгам.

— Ты поэт? — спросила Гелаба.

— У меня нет дара. Теперь мудрец усмехнулся:

— Должно ли это останавливать тебя? Да у многих ли есть дар? В прекрасной Испании, может быть, миллион человек, и все пишут стихи, а дар, пусть даже самый скромный, найдется разве что у трех дюжин.

Собеседники вернулись к своей беседе, а Шимас — к своему чтению, великому «Канону» Авиценны, повествующему об искусстве врачевания. Говорили, что в его многих томах содержится более миллиона слов. Конечно, можно не упоминать, что глаза Шимаса куда чаще поднимались к прекрасному лицу Гелабы, чем опускались к строкам книги.

«Кто я такой? — думал Шимас. — Варвар из северных земель, чтобы хотя бы просто быть знакомым с такой женщиной? Я, безземельный скиталец, заурядный студент…»

Гелаба была спокойна, равнодушна, прекрасна и богата. Молодая дама с разумом и способностью судить о людях.

Чем больше Шимас узнавал, тем более понимал, сколь невежественен. Только невежда бывает категоричным и самоуверенным, и только невежда может стать фанатиком, ибо с каждой новой крохой познаний разум постигает все яснее, что всем вещам, мыслям и явлениям свойственны оттенки и относительность смысла. Друидское обучение не только натренировало память юноши, но и приучило быстро выделять и усваивать главную мысль и существенные моменты. В знаниях крылась не только сила, но и свобода от страха, ибо, вообще говоря, человек боится лишь того, чего он не понимает.

Это было время, когда все богатство знания открывалось каждому, кто стремился к нему, и врач тогда часто становился одновременно астрономом, географом, философом и математиком. В библиотеке Веспасия юноша нашел немало сокровищ знаний, удивляясь тому, что человек, по сути совсем небогатый, владеет собственным хранилищем книг.

Мало-помалу у Шимаса стали появляться знакомые. Одним из них стал Рафиз. Высокий двадцатичетырехлетний ибериец, тщеславно гордившийся своими усами и остроконечной бородкой. Во многом обыкновенный щеголь, но обладал острым умом и ловко владел мечом. Юноши встретились в саду Абдаллаха на берегу притока Рио Таго. Разросшиеся деревья создавали островки тени на каменных плитах, и Шимас частенько сиживал там с книгой в одной руке и стаканом золотистого хереса в другой.

Однажды на страницу, которую он читал, легла чья-то тень, и, подняв глаза, юноша впервые увидел Рафиза.

— О! Студент и винопийца? Ты что, не чтишь Коран?

— В такой жаркий день сам Пророк, читая Авиценну, не отказался бы от стаканчика… — пожал плечами Шимас. — А кроме того, думаю, он никогда не пробовал вина из Хереса.

— Меня зовут Рафиз, я изучаю законы и иногда пью вино.

— А я — Абд-Алишер.

Это стало началом дружбы — первой дружбы, завязавшейся у Шимаса в стране мавров. Конечно, был еще Иосиф Севильский, чье имя многократно упоминалось в беседах, и старый Веспасий, о котором юноша старался говорить поменьше.

Быть может, так продолжалось бы довольно долго, если бы не заварушка, которая вновь круто изменила судьбу Шимаса.

То был жаркий полдень. Друзья отправились через Апельсиновый Двор в сторону полюбившейся обоим старой кофейни. Той самой, где Шимас не так давно увидел красавицу Гелабу. Однако сейчас на повороте улицы показалась не прекрасная девушка, а трое воинов, вооруженных мечами. Кто знает, поджидали они кого-то или охраняли, но намерения их были вполне однозначны — не пропустить ни пешего, ни конного.

— Бери среднего, неверный, — услышал Шимас голос Рафиза. — А я позабочусь об остальных.

Ближайший к нему сплюнул сквозь зубы:

— Детишки! — глумливо ухмыльнулся он. — Я вам животики раскрою, чтобы туда мухи слетелись!

Он сделал выпад, но Шимас отразил его удар. Острие меча взметнулось, и рука противника у плеча окрасилась кровью. Пока он менял стойку, незабываемый, властный и мягкий волнующий женский голос над его головой явственно произнес:

— В полдень, в Саду Магнолий!

С этими словами всадница ударила верблюда, и он тронулся с места.

Раненый солдат отчаянно схватил верблюда за повод, но девушка направила животное прямо в базарную толпу, разбрасывая людей во все стороны. Стражники попытались прервать схватку, и тут Шимас понял, что они охраняли Гелабу.

Резким поворотом кисти юноша отразил клинок противника и ударил сам. Его скимитар на всю длину вонзился в грудь солдату, пытающемуся вырваться из боя, и он рухнул с пронзительным предсмертным криком.

На улице послышался топот бегущих ног, и Рафиз схватил Шимаса за руку:

— Быстрее! Бежим!

Полоснув с плеча ближайшего противника, юноша помчался за Рафизом, убегавшим через переулок на соседнюю улицу. В дальнем ее конце он прыгнул на стену, перекатился и спрыгнул на другую сторону. Шимас последовал его примеру.

Беглецы ныряли и прошмыгивали через какие-то конюшни и старинные здания, чтобы вынырнуть, в конце концов, на другом базаре. А здесь мгновенно прекратили бег и стали степенно прохаживаться среди лавчонок и мастерских, остановившись наконец, чтобы заказать «натиф» и кофе. Пока они сидели, через базар поспешно пробежали несколько солдат, свирепо озираясь вокруг. Рафиз насмешливо взглянул на Шимаса. Тот кивнул — да, искусству убегать он еще только должен был научиться. Однако сегодняшняя погоня яснее ясного показала юноше, что он засиделся в спокойном Толедо и что пора вспомнить цель своего странствия.

Но как же забыть о красавице Гелабе? Сейчас, когда она сама позвала его на свидание…

Вечером Шимас решил, что будет мудро, если он посоветуется с Веспасием. С кем же еще он мог советоваться?

— Доверься своим инстинктам, — кивнул старик. — Жизнь учит нас многому, о чем мы и не подозреваем. Наши чувства различают многие детали, не доходящие до нашего сознания, но впечатления от них дремлют в нас и влияют на наши суждения о людях и обстоятельствах. Но научись быть терпеливым.

В нетерпении таится опасность. Быть может, тебе следует сегодня же покинуть Толедо… Не искать встречи с девушкой, а немедленно отправляться на полуночь…

Конечно, он был прав, но терпение — не самая легкая из добродетелей, и уж менее свойственная юности, чем любая другая. Когда Шимас наконец лег в постель, он и не надеялся заснуть, хотя чувствовал усталость, навалившуюся тяжким грузом. Ему вновь вспомнился жилистый моряк с лицом, исполосованным шрамами. «Смекалка и меч», — говорил он. Сейчас настал час для смекалки, для смекалки и осторожности.

Перед рассветом, когда ветер шевелил листья виноградных лоз и разносил запахи жасмина и роз вместе с прохладой фонтанов, Шимас уснул.

«Случится ли это сегодня? Придет ли Гелаба в Сад Магнолий? Ждет ли меня там любовь? Или лишь риск и смерть?»

Свиток четырнадцатый

Полдень в Саду Магнолий, где уже давно росли только апельсины, был жарким, а воздух — тяжелым от аромата цветов и сонным от журчания бегущей воды в четырех больших бассейнах. В полдень в Саду Магнолий шелестели шаги — тысячи людей в белом медленно двигались к мечети. Пальмы над ними отбрасывали скудную тень на апельсиновые деревья, и оранжевые плоды светились среди глянцевитых листьев, словно легендарные золотые яблоки.

Над Садом Магнолий висел неподвижный горячий воздух, густо напоенный запахом жасмина и роз, а вдоль стен росли гибискусы — крупные нежные красные цветы соседствовали с бледно-золотистыми и белыми. С северной стороны двора стоял минарет высотой более ста пятидесяти локтей, настолько прекрасный, что казался увиденным во сне, а не созданным руками человеческими. Величественный, построенный из камней, искусно переплетенных золотыми нитями, образующими фантастический узор…

В полдень через Сад Магнолий в шаркающей ногами толпе шел и Шимас, один из бесчисленных молящихся, но не принадлежащий к ним, ибо мысли его были отнюдь не благочестивы. Там и сям стояли люди, бормоча молитвы или упиваясь знойной, жаркой красотой этого места. И среди них могла быть Гелаба. Любой из женщин, любым из юношей…

Тихо шелестели шаги в Саду Магнолий… Выбравшись из толпы, Шимас остановился в густой тени и, опустив голову, наблюдал сквозь полуопущенные веки за сотнями молящихся. Гелаба была отнюдь не глупа. Во всей Испании, а может, и во всей Европе не найти места, где было бы проще затеряться, как в этом месте в этот час.

Нежная рука коснулась кисти Шимаса. Темные глаза встретились с его взглядом. Она! Юноше захотелось стиснуть девушку в объятиях, позабыв и о месте, и о времени, и об опасности. Теплый голос прошептал:

— Идем…

У внешних ворот появились солдаты. Их было четверо… потом шестеро… потом восемь.

Без суеты и спешки Шимас взял Гелабу за руку и шагнул с ней вместе в шаркающую ногами толпу. Внутри храма тянулся длинный ряд арок и колонн, тенистый и беззвучный, если не считать шороха одежды. На другой стороне мечети была маленькая дверца, которой пользовались не часто, но юноша приметил ее еще раньше. Выскользнув из толпы, юноша и девушка юркнули в эту дверь и очутились в небольшом садике. Пересекли его и вышли в общественный парк.

— У полуденных ворот стоит коляска, — прошептала Гелаба. — Она отвезет тебя к нашему убежищу. Я буду ждать тебя, милый…

И белое одеяние девушки смешалось с другими белыми одеяниями. Шимас оглянулся — толпы молящихся, спокойствие и сонная одурь… Нигде ни одного из тех, кого можно было бы принять за стража или соглядатая.

«Да будет так, моя греза! Я поспешу к полуденным воротам…»

Стараясь двигаться спокойно, словно никуда не торопясь, Шимас добрался до полуденных ворот и вышел из них.

Хотел выйти. Но дорогу ему преградили четверо воинов с обнаженными мечами. Юноша опустил руку к своему мечу, но не успел больше сделать ни одного движения — от удара по затылку свет перед ним померк.

Когда Шимас открыл глаза, вокруг него были только каменные стены. Та же самая камера, что уже почти три месяца, и та же самая гнилая солома, что служила ему постелью все эти три месяца. Дни проводил он в неподвижности, вспоминая выражение лица Рафиза, когда увидел его позади воинов с мечами.

«Неужели прошло уже три месяца? Удалось ли Гелабе ускользнуть? Что сделали с ней, если поймали? Когда и как меня убьют? Или обо мне забыли?»

Стражники-берберы, пусть недобрые, были лишь воинами и делали только то, что им прикажут. На следующий день Шимасу принесли книги, множество книг. Откуда тюремщикам была известна его страсть? Кто передавал ему книги?

Быть может, Веспасий нашел своего названного сына? Или Гелабе удалось растопить сердце кого-то из власть предержащих?

Увы, на эти вопросы ответов не было. Но мудрость, дарованная предками-друидами, советовала воспользоваться тем, что есть, ибо судьба ничего не дает зря. Быть может, эти месяцы следовало посвятить поглощению знаний, которые потом пригодятся стократно. Ведь, увы, в погоне за любовью Шимас стал забывать о том, какую миссию избрал.

«Бездельник… — Юноша пытался себя журить. — Твоя мать все еще не отомщена, а ты ищешь счастья, выискивая женщин, на которых даже смотреть опасно для жизни простолюдина!»

В эти долгие три месяца Шимас усердно изучал «Географию» аль-Идриси, намного превосходящую любое землеописание, какое можно было сыскать. С наслаждением читал Гиппократа и Галена в переводах Хунайна ибн Исхака, а однажды стражник передал ему сверток, в котором оказался труд Альбукасиса по хирургии.

В камере была лишь солома на полу и крошечное окошко, сквозь которое проникал свет. Когда ветер заносил в нее капли дождя, юноше приходилось съеживаться под самым окном, чтобы не промокнуть. Жилище его всегда оставалось холодным и сырым.

Итак, он много и усердно читал, а еще каждый день упражнялся, чтобы сохранить телесную бодрость. Кормили его на удивление обильно — должно быть, в душе неведомого врага жила жажда мщения. Или он все выискивал время, чтобы сразиться с равным врагом. Юноша, однако, не чувствовал, что за ним пристально наблюдают. Лишь стража, которая дважды в день появлялась у дверей его узилища, могла видеть его упражнения.

В Шимасе жила и крепла мысль о побеге, но одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — выбраться на волю через коридор невозможно. Там постоянно несли стражу четыре стражника-бербера, а в конце коридора темнела караулка, где собиралась еще добрая дюжина охранников — поболтать и поиграть в кости. Окошко же камеры выходило на отвесную скалу, обрывающуюся вниз на сотни футов.

Юноша сейчас мог бежать только мысленно. И сбегал в долгие беседы с авторами книг. Аль-Идриси ему понравился. Великий магометанский географ собрал множество сведений об отдаленных уголках земли, которых не было в других книгах. Арабы благодаря паломникам, стекавшимся в Мекку со всех концов света, имели великолепную возможность собирать описания земель и вод, стран и народов.

Но время шло, и юноша все более отчетливо понимал — тучи над его головой сгущаются. Вскоре придет стража, которая должна будет отвести его на плаху.

Когда поблизости не было стражи, Шимас хватался за нижний край окна и подтягивался вверх, пока не удавалось выглянуть через решетку. Все, что было можно увидеть, — небо да иногда плывущее по нему облако. Однако мало-помалу он смог изучить все три стержня решетки.

Они были заделаны в каменный проем окна ближе к наружному краю, чем к внутреннему. Замок же, где его держали, похоже, относился к самым ранним вестготским временам. Долгие годы стена подвергалась воздействию дождей, а значит, камень на наружной кромке мог искрошиться и потерять прочность.

Когда прошли два месяца, оказалось, что один из прутьев чуть-чуть шатается в гнезде. Поэтому вскоре частью упражнений Шимаса, его ежедневной работой стало расшатывание этого стержня. Попытавшись его повернуть, он обнаружил, что иногда удается выкрошить обломки — мелкий песок, который сам по себе можно было использовать для истирания камня.

Время от времени он вливал в отверстие несколько капель воды и, поскольку сил у него было куда больше, чем у обычного человека, надеялся, что со временем сможет выдавить наружу нижний конец стержня, выломав оставшийся тонкий слой камня. Другие же стержни сидели прочно, но край одного гнезда был очень тонок, и если удастся вынуть первый стержень и использовать его как рычаг…

На страже в этот день стоял худощавый, тонкий, как нож, человек со впалыми щеками и выступающими скулами. Он был воином и выглядел, как воин. Несколько раз Шимас пытался втянуть его в разговор, но безуспешно. И только когда юноша спросил, знает ли тот о коне, стражник смягчился.

— За твоим Бербером смотрят хорошо! Может быть, когда тебя убьют, его отдадут мне.

— Такой человек, как ты, сможет оценить его достоинства, — кивнул Шимас.

В поведении воина что-то изменилось. Он, по-видимому, начал испытывать к узнику нечто вроде дружеского расположения. Они продолжили беседу о лошадях, а потом перешли к верблюдам. Бербер был человеком пустыни, и ему явно доставил удовольствие интерес юноши, который кое-что помнил из рассказов мальчишки Хасана, слуги Иосифа Севильского. За час этой беседы Шимасу удалось узнать больше, чем за все предыдущее время заключения. Замок стоит в трех днях пути от Толедо, на уединенной скале, и стены его со всех сторон, кроме одной, обрываются в глубокое ущелье.

Это юношу вовсе не испугало — с детства он привык взбираться на высокие обрывы в родной Бретани, высоты он не боялся и знал, как использовать каждую малейшую опору для пальцев, каждую трещину, каждое углубление в камне.

Когда стемнело, юноша долго трудился над ослабленным стержнем — и над вторым тоже. Когда перед рассветом второй прут чуть-чуть сдвинулся, он, успокоенный, лег спать.

Но на следующее утро вчерашний стражник прятал глаза и молча отворачивался от Шимаса, старающегося разговорить его.

— Стало быть… пришел приказ?

Он раздраженно пожал плечами и затворил за собой дверь. Потом отчетливо произнес:

— Тебя задушат.

— Когда?

— Завтра.

— Можешь взять моего коня.

Когда он заговорил, в его тоне было что-то такое, чего Шимас поначалу понять не мог:

— Он уже у меня. Стоит в конюшне моего дома в деревне, с твоим седлом и с твоим оружием.

«Он что, хвастается? Или пытается что-то мне сообщить?»

— Подожди… Есть кто-нибудь поблизости? — Шимас подошел ближе к двери.

— Никого.

— Я должен бежать. У меня есть алмаз. Помоги мне, и он будет твоим.

— Меня убьют… Нет… У двери он помедлил:

— У тебя есть друзья, которые желают твоего освобождения.

— Веспасий?

— Книги присылал не он… Но я не могу тебе помочь.

— Тебя просили об этом?

— Да.

— Кто?

— Не могу сказать, знаю только, что она очень влиятельна в некоторых кругах… Но даже ее сил недостаточно, чтобы вытащить тебя отсюда.

Она?…

Шимас не мог припомнить ни одной дамы, столь влиятельной, чтобы пытаться вытащить его из темницы. Был, конечно, Иосиф Севильский, но вряд ли он знает о пленении своего недавнего спасителя. К тому же он уж точно не дама. Когда скуластый ушел, юноша не стал терять времени. Было ясно, что другого случая ему не представится.

Подтянувшись к окну, Шимас взялся левой рукой за один стержень, правой — за второй. И изо всех сил толкнул правый от себя. Ничего не произошло.

Собравшись с силами, он оттянул правый прут назад, пока он не уперся в гнездо, — совсем крохотное расстояние, — а потом снова изо всех сил рванул его наружу. Так он трудился целый час, пока не взмок от пота и не ободрал колени и руки о каменную стену.

Стражник еще раз принес пищу, но если и заметил что-то, то не подал виду. Только проронил, выходя:

— Дважды узники пытались слезть вниз по этой стене, оба вдребезги разбились о камни внизу. Здесь до дна вся тысяча локтей будет… Мой дом, — добавил он, — не из красивых, но он выкрашен в розовый цвет. Единственный розовый дом за стенами…

Шимас вновь взобрался на подоконник и продолжал отчаянно трудиться. Силы ему придавала мысль, что все стражники собрались в дальнем конце коридора, в караулке. Бежать сегодня ночью или умереть завтра, умереть на скалах внизу, рискнув жизнью ради свободы, или быть задушенным, как баран… Выбор все же был.

Борода Шимаса отросла. Платье загрязнилось, к нему, казалось, навеки прилипла солома, на которой приходилось проводить ночи. Однако эта одежда еще достаточно прочна, чтобы прикрывать тело, а в швы ее были все так же зашиты драгоценные камни.

Схватившись за самый расшатанный стержень, Шимас толкнул его вперед изо всех сил, и что-то подалось. Камень заскрежетал, и юноша толкнул снова. Нижний конец прута высвободился, верхний выскользнул из гнезда. Теперь он держал в руках железный стержень длиной в два локтя, чуть сужающийся с одного конца. Через час был выломан и второй прут.

Высунув голову в окно, Шимас взглянул в широкий, невероятно огромный простор. Камера оказалась на вершине башни, сооруженной на каменной вершине утеса, но под ней простирался отвесный обрыв высотой не меньше двух сотен локтей, а саму скалу рассекали несколько трещин, которые, как показалось юноше, тянулись по утесу до самого основания.

Разглядывая стену под окном, Шимас усердно запоминал все бугорки и выступы, которые могли послужить опорой для пальцев. Потом вернулся в камеру, допил всю воду, а потом прилег, стараясь немного вздремнуть.

«Через час, быть может, мое тело будет валяться внизу на камнях, изломанное и окровавленное, но я никогда не буду задушен!»

Проснувшись, юноша протер лицо несколькими оставшимися каплями воды, потом забрался на подоконник и вылез через окно, ногами вперед. Держась за край, стал нащупывать пальцами ног тонкую, как волос, кромку камня, на котором стояла постройка, и нашел ее.

Он всегда был ловким и любил лазать по скалам, но сейчас понимал, что предстоит самый трудный спуск в его жизни. К поясу Шимас привязал два железных прута из оконной решетки. Держась за окно лишь одной рукой, он свесился пониже и глубоко всадил один из прутьев в трещину стены. А потом выпустил подоконник и в падении ухватился за железный прут обеими руками. Если он выскользнет или камень раскрошится… но ничего не случилось. Порыв ветра толкнул тело юноши, послышался далекий громовой раскат. Палец ноги нащупал трещину. Придерживаясь левой рукой за верхний прут, он перегнулся вниз и всадил в нее второй.

Ниже по утесу сползала вертикальная трещина шириной локтя в три, но глубиной не больше нескольких пальцев. Медленно, осторожно, передвигаясь от одной опоры к другой, пользуясь где можно вторым железным стержнем, вынутым из щели, — первый пришлось оставить наверху — добрался он до этой трещины.

По камню вокруг Шимаса стали шлепать капли дождя, и порыв ветра, сильнее первого, рванул одежду. Упершись подошвой одной ноги в край трещины за спиной, а коленом — в другой край, впереди, осторожно действуя руками, он продолжал спускаться.

Несколькими локтями ниже трещина ушла глубже в скалу, теперь удалось упереться в задний край еще и плечом. Таким вот образом, используя приемы, которым научился в детстве, карабкаясь по скалистым берегам, он спустился не меньше чем на сотню локтей. Здесь нашел хорошую опору для ноги и отдохнул немного, а ветер с дождем хлестали по спине и плечам. Скала прямо под ним была гладкая как шелк, без малейшей опоры для руки или ноги. Однако в самом низу юноша при вспышках молний различил выступ шириной в ладонь — край второй каменной плиты, перекрывавшей ту, на которой он переводил дыхание.

Шимас осторожно выбрался на гладкую поверхность, распластавшись по скале. Потом отпустил опору и заскользил вниз. На миг его охватил панический ужас при мысли об огромной глубине внизу и о том, что случится, если он промахнется и не попадет на выступающую кромку или не сумеет удержаться на ней.

Пытаясь тормозить локтями, коленями, пальцами ног, всем телом, он скользил, быстро набирая скорость. Цепляясь за камень, чтобы как-то замедлить скольжение, сорвал ноготь — боль была пронзительной, но тут пальцы ног натолкнулись на узкую кромку, и лишь вес тела, прильнувшего к скале, не дал ему перевернуться и полететь вниз.

Вцепившись в камень, Шимас отогнал прочь страхи и постарался дышать медленно, глубоко втягивая в легкие прохладный воздух. Он с хрипом врывался в глотку, а юноша пытался успокоиться и подготовиться к следующему испытанию, ожидающему его впереди.

Он не представлял, как далеко спустился, но теперь уже возврата не было, нельзя было и остановиться. Внизу лежали спасение и свобода, а рядом на скале терпеливо выжидала смерть.

Полочка шириной в ладонь, на которую опирались ноги юноши, тянулась поперек скалы и, кажется, имела небольшой уклон. Поразмыслив, Шимас решил воспользоваться этим и, вжимаясь всем телом в камень, двинулся дальше. Время как будто остановилось.

В некоторых местах выступ сужался до одного пальца. Потом снова расширялся, и вдруг юноша обнаружил, что оказался в неглубокой пещерке, выдолбленной ветром и дождем. Здесь хватило места, чтобы сесть, что он с радостью и сделал, но сначала взглянул вверх, дожидаясь вспышки молнии. Наконец полыхнуло, и Шимас увидел, что находится всего в ста локтях ниже окна своей камеры!

Только совершенная безвыходность положения и сознание, что он не может оставаться там, где находится сейчас, заставили его двинуться дальше.

Посасывая раненый палец, Шимас рассматривал скалу. Потом, используя одну за другой драгоценные опоры для рук, стал спускаться. Дважды попадались узкие вертикальные трещины, «камины», по которым удалось спуститься, хоть и недалеко. Один раз кромка камня хрустнула под ногой, и его спасла только сила пальцев, намертво вцепившихся в камень. В другой раз его, повисшего над черной бездной, удержал сжатый кулак, заклиненный в вертикальной трещине. Чтобы свалиться в объятия смерти, стоило лишь разжать руку…

Дождь прекратился, но Шимас заметил это не сразу. Гром ворчал в ущельях, как угрюмый медведь в пещере. Поверхность скалы стала грубее и была уже не такой скользкой. Теперь можно было двигаться быстрее, но внезапно он поскользнулся, сорвался и упал, голова с маху ударилась о камень.

Полуоглушенный, он несколько минут лежал, прежде чем смог перевернуться и, шатаясь, как пьяный, подняться на ноги. Блеснула далекая молния. Шимас огляделся, ища путь вниз… но пути вниз не было. Он стоял в русле высохшего ручья!

Глухой рокот, донесшийся сверху, предупредил юношу о приближении паводка, и он, спотыкаясь, перебежал русло и вскарабкался на противоположный берег — как раз вовремя.

Бледный желтый свет подкрасил края облаков на востоке. Теперь — к розовому дому, за конем! Оказалось, что Шимас спускался по обрыву всю ночь.

Руки были ободраны, кожа вся в порезах и ссадинах. Колени — в таком же состоянии, идти было невероятно больно. Ныла глубокая ссадина на голове, и из нее сочилась кровь, но сильнее всего болел палец с сорванным ногтем. В голове билась толчками тупая, тяжелая боль.

И тут пришло, наконец, просто осознание. Он свободен! Он жив и свободен!

Свиток пятнадцатый

У Шимаса сильно отросла борода. Ни одна душа в Толедо его сейчас бы не узнала. Убогий, полумертвый от усталости, обезображенный не чесанными Аллах ведает сколько волосами и заживающими шрамами на теле, он сейчас больше походил на нищего калеку, чем на студента или благородного человека.

Лишь сознание того, что Бербер под ним и драгоценные камни, все еще отягощающие подкладку полуизодранного камзола, весьма быстро превратят его в достойного юношу, делали свое дело.

Неделю спустя он сидел на старом римском мосту через Рио Таго, за мостом раскинулся Толедо. День выдался жаркий и душный. По большой дороге в город и обратно двумя непрерывными потоками двигались люди, верблюды, ослы и повозки. Усталый, ведя под уздцы усталого Бербера, он присоединился к процессии, направляющейся к городу, который так много ему дал и так много у него отнял. И все же это был город, который он еще не мог покинуть.

Ему нужны были приличное платье и оружие. В мыслях Шимаса начали складываться начатки плана. На кораблях его отца служили выходцы из самых разных стран, и он вырос, говоря на множестве различных языков, хотя ни одним из них не владел достаточно хорошо. Однако с тех пор юноша весьма преуспел в арабском и усовершенствовал знание и латыни, и греческого языка. Один матрос его отца был родом из Милета, встречались и другие уроженцы греческих островов. И потому Шимас начал с того, что отправился на всегда многолюдный базар.

Вдруг какой-то воин встал почти рядом с юношей и выбрал один из выставленных на продажу скимитаров. Попробовал, как уравновешенно оружие, искусно взмахнув им на персидский манер, а когда юноша шагнул в сторону, вдруг обернулся к нему:

— Эй, ученый человек, ну-ка, испытай свою руку. Неужто ты скажешь, что это не отличное оружие?

Шимас узнал голос — то был Рафиз. Отвернувшись в сторону, он произнес:

— Я мало понимаю в оружии, о эмир. Я всего лишь студент.

Тот снова заговорил, понизив на этот раз голос:

— Не играй со мной в прятки, Абд-Алишер. Я узнал тебя.

Шимас взглянул ему прямо в глаза:

— У меня мало причин доверять своим старым друзьям…

— Не все идут на предательство.

— А ты? — спросил он резко.

— А я все еще друг тебе, — ответил Рафиз, — если ты хочешь принять мою дружбу… Ведь ты же спокойно вошел в город?

— Так ты узнал меня?

— Не сразу. Только после того, как ты прошел мимо. По походке. Я не решился заговорить с тобой — солдаты могли заинтересоваться…

Бывшие друзья зашли в лавчонку, чтобы угоститься шербетом и спокойно поговорить. Рафиз был одним из тех внешне медлительных людей, которые способны в один миг взорваться действием. Шимас отлично понимал это, ибо и сам принадлежал к ним.

— Какие у тебя планы? — спросил стражник.

— Учиться побольше, найти обидчика и отомстить ему, а потом еще повидать мир. Я подумываю отправиться в Хинд.

— Я тоже подумывал об этом… но кто знает хоть что-нибудь об этой стране?

— Я знаю.

— Ты?

— Есть же книги. Арабские корабли иногда плавают туда, и через пустыню тоже есть дорога…

Окинув его взглядом, Шимас сказал:

— Там моя судьба, Рафиз… Чувствую. Тот поднялся:

— Может быть, в один прекрасный день мы там встретимся, а может, вместе отправимся туда… — Он сжал Шимасу плечо: — Хорошо было повидать тебя. Как в былые времена…

И шагнул в сгущающиеся сумерки. «Как в былые времена…»

Шимас ухмыльнулся. О нет, былые времена остались в былом. Однако успели его научить кое-чему. Например, тому, что не следует откровенничать даже с самыми близкими друзьями. Ибо они могут в единый миг превратиться во врагов, как стало с Махмудом. Что даже о благодеянии следует молчать, не выдавая ни своего знания, ни глубины своей благодарности — ибо это делает человека уязвимым перед благодетелем. Исключение составляют лишь женщины, которые способны отдать саму свою жизнь, дабы спасти того, кто им дорог.

Так, как это сделала Гелаба, нашедшая пути, чтобы подкупить стражу накануне казни, оставившая письмо прямо в седельной сумке Бербера. Гелаба, которая была холодна и высокомерна, пока дело не коснулось жизни или смерти.

«Лишь тебе, красавица, я смогу открыть все! Но и тебе не отдам свою душу — должно быть, слишком много в ней черного и беспросветного для самой желанной из женщин мира».

Вот показалась улица, указанная в письме, вот бесшумно распахнулись ворота, которые до этого Шимас никогда не видел, вот у поворота дорожки появилась девушка, прижимая ладонь к губам, дабы удержать слезы.

— Прекраснейшая! — Больше ничего не смог сказать Шимас.

Сейчас он видел, что пусть ненадолго, но судьба сменила гнев на милость. Что его ждут, надеются на взаимность.

Высокая цель странствий по-прежнему была впереди. Но иногда, оказалось, можно сделать и небольшой привал, остановиться, насладиться мигом и тем, сколь удивительно устроена душа женщины, еще вчера смотревшей на тебя свысока.

Наступила ночь. Шимас опустился на ложе, гадая, померещился ли ему огонек любви в глазах Гелабы. Быть может, то была лишь нежная любовь сестры с своему израненному брату, радость от того, что этот брат вновь обрел свободу.

Юноша все никак не решался перейти через коридор и войти в покои девушки. И тут дверь в его опочивальню открылась, и Гелаба робко шагнула внутрь. Ликование волной охватило душу Шимаса.

«Она пришла!»

О да, сейчас он был хозяином положения. Поднявшись на ноги, Шимас неторопливо подошел к девушке. Юноша склонил голову и поцеловал ее трепещущие губы — неторопливый, томный, очень властный поцелуй, распаливший ее кровь. Девушка прикрыла глаза, и тогда Шимас осторожно за руку подвел ее к ложу.

Юноша принялся с завораживающей медлительностью раздевать любимую. Начав с волос, он одну за другой вынимал шпильки, и волнистые пряди послушно устремлялись к прямым плечам. Огонь свечи заиграл солнечными бликами на волосах девушки.

— Твои волосы. Это настоящее сокровище, — прошептал Шимас, почти благоговейно касаясь пальцами черного шелка, тяжесть которого заставила Гелабу выпрямиться почти угрожающе.

— Спасибо… — начала Гелаба, но не успела договорить, беспомощно застонав. Шимас перестал ласкать ее волосы и опустил руки к груди. Даже сквозь несколько слоев ткани она почувствовала возбуждающее тепло его ладоней. Соски мгновенно затвердели… О, ей хватило одного его прикосновения! И Шимас, конечно, заметил это — его темные глаза разгорелись огнем, который зажег и девушку.

С нежной полуулыбкой Шимас помог Гелабе сбросить халат и чуть опустил рубаху. Несколько мгновений любовался изумительным телом — и только тогда склонил голову к великолепному лакомству. Гелаба судорожно глотнула воздух, когда губы юноши чувственно сомкнулись вокруг ее сосков, а язык начал свою сладкую игру. Она схватилась за плечи Шимаса, падая с ног от волшебных ощущений.

— О, сколь прекрасно это тело!.. — пробормотал он в перерыве между горячими ласками.

— Прекрасно? — хрипло спросила Гелаба, едва успевая дышать.

Шимас поднял голову и лукаво взглянул на Гелабу.

— Ты не веришь мне, любимая?

— Нет… совсем нет. Ее щеки вспыхнули.

— Но вот верю ли я себе? Знаю ли, чего желать?…

— Ты должна желать только наслаждений. Я дам тебе все, что будет в моих силах, о прекрасная.

Гелаба скользнула взглядом по телу Шимаса. Прекрасный торс, широкие плечи, плотная гладкая кожа… Жаждущие чресла.

— Я вижу это, мой герой. Как вижу и твое прекрасное тело.

— Для меня честь твои слова, моя греза, — серьезно ответил Шимас. Однако когда рука Гелабы попыталась опуститься ниже, к его чреслам, юноша поймал ее за запястье.

— Пока не надо, любимая. Если ты сейчас коснешься меня, не уверен, что смогу оправдать хоть кроху твоего ожидания.

На этот раз Шимас полностью раздел Гелабу. Когда молодая женщина предстала перед юношей абсолютно нагой, он сбросил халат и крепко прижал ее к себе, давая возможность насладиться горячим прикосновением своего обнаженного мускулистого тела.

Жаркое дыхание Шимаса обожгло ей ухо, когда он прошептал:

— Ты представить не можешь, как я ждал этой ночи.

Она прекрасно могла себе представить, ибо сама мечтала об этом больше трех ужасных месяцев.

Осыпая нежными поцелуями шею девушки, Шимас осторожно опустил ее на ложе и опустился рядом с ней на бок, перенеся вес своего тела на локоть и продолжив терзать ее кожу.

— Я так долго этого хотел… любить тебя, касаться тебя, ласкать тебя. С того самого дня, как увидел тебя там, в кофейне.

Тихий смех поднялся из ее горла, когда юноша запечатлел на нем теплый поцелуй. Когда Гелаба попыталась ответить, Шимас нашел ее губы и окружил их такой же чувственной заботой, покоряя ее смехом и неимоверной нежностью.

Прошло немало времени, прежде чем Шимас откинул голову, чтобы полюбоваться Гелабой.

— Сказка… Ты моя мечта, Гелаба, сбывшаяся мечта. Кого из богов мне благодарить за эти мгновения блаженства?

Глядя в глаза девушки, Шимас раскрыл до сих пор сжатую левую ладонь. Там покоились ослепительно белые лебяжьи перышки. Он подул, и перышки, щекоча, опустились на кожу Гелабы. Потом, зажав между пальцев одно из них, юноша медленно провел им по ее телу… по высокой груди, изгибу бедра, животу, опустился ниже… лаская чувствительные складочки, открывающиеся навстречу столь утонченной ласке под ним. Всхлипнув, Гелаба алчно выгнулась под этими невесомыми прикосновениями.

— Что ты делаешь со мной?

— То, чего ты заслуживаешь, красавица, — ответил Шимас.

Прикосновение перышек к коже было очень возбуждающим. Шелк этих касаний ласкал ее плоть вместе с горячим взглядом юноши, заставляя трепетать от удовольствия.

— Шимас, ты не можешь так меня мучить…

— Могу, мое сердце. Я хочу, чтобы ты с ума сходила от желания.

Она уже сходила с ума и хотела только одного — чтобы Шимас чувствовал то же самое. Ей хотелось подвергнуть юношу сладкой пытке, заставить его изнемогать от такой же лихорадочной алчности, какую он разжег в ней самой.

Стараясь вернуть хоть крупицу самообладания, Гелаба подняла руки и уперлась в плечи Шимаса, вынуждая его повалиться на спину. Молодая женщина видела по глазам любовника, что тот удивлен ее неожиданными действиями.

— Будем играть по-честному, — слабо улыбнувшись, сказала девушка.

— Да будет так!

Шимас послушно лежал на спине, но в его взгляде горел неприкрытый вызов.

— Хочешь взять надо мной верх, обольстительница?

— Именно.

У Гелабы никогда раньше не возникало ни малейшего желания быть с кем-нибудь обольстительной или коварной, переходить границы условностей или даже просто искать таковые. С Шимасом ей хотелось этого каждую секунду, что он находился рядом, и даже тогда, когда она просто думала о нем.

И сейчас, когда мягкое пламя свечи бросало золотые отблески на тело юноши, Гелаба чувствовала себя совершенно свободной. Он был прекрасным, гибким, сильным и абсолютно неотразимым.

Боясь, как бы Шимас не заметил голодного пламени в ее глазах, Гелаба, следуя его примеру, взяла в руку несколько перышек и медленно провела ими по широкой груди, улыбнувшись, когда юноша резко выдохнул. Однако вместо того, чтобы продолжить опускаться ниже, она собрала крошечные белые орудия пытки и разжала ладонь над чреслами Шимаса.

— Тебе идет, — пробормотала Гелаба с едва заметной насмешкой в хриплом голосе.

Девушка видела, что Шимасу тяжело сохранять неподвижность — его руки самопроизвольно сжались в кулаки. Однако он не пытался ее остановить, лишь внимательно наблюдал, как она встала рядом с ним на колени.

Шелковые волосы защекотали кожу юноши, когда Гелаба склонилась и нежно поцеловала его грудь.

Молодая женщина почувствовала, каким напряженным было его тело, как сильно стучало сердце под ее губами. И это было до того, как ее поцелуи заскользили ниже. Когда Гелаба коснулась Шимаса губами под ребрами, мышцы его судорожно сжались.

— Тебе больно? — невинно спросила девушка, посмотрев Шимасу в глаза.

— О нет, мучительница, — прошипел сквозь зубы Шимас.

— Тогда скажи, что ты чувствуешь?

Когда ответа не последовало, Гелаба принялась кончиками пальцев ласкать чувствительную кожу внутренней стороны его бедер.

— Тебе приятно?

Шимас издал низкий сдавленный стон, когда рука Гелабы обхватила его тяжело налившийся кровью стержень.

— О Аллах всесильный, да.

Легко удерживая его пальцами, молодая женщина низко склонилась, позволяя горячему дыханию ласкать его кожу. Возбуждение Шимаса усилилось, а когда нежные губы коснулись его вершины, по телу прошла дрожь.

— Где ты этому научилась? — прохрипел юноша.

— У тебя, Шимас. Я просто следую примеру, который ты подал мне всего мгновение назад.

Резкий смешок Шимаса перешел в стон.

— Ты способная ученица.

Ободренная, Гелаба сомкнула губы, языком пробуя Шимаса на вкус, намереваясь доставить юноше изысканное удовольствие. Он замер совершенно неподвижно, стараясь обрести стремительно исчезающую власть над собой.

Эта беспомощная реакция пробудила в Гелабе изумительное ощущение всесилия. Ее чувства никогда еще не были так обострены: сладкий аромат благовоний, восхитительный мускусный запах кожи Шимаса, его возбуждающий вкус и пламя, все жарче разгоравшееся между ними. Она представила, как юноша входит в нее, сильный, почти всесильный, и стала нежно сосать, заставив еще один стон сорваться с сомкнутых губ.

Упиваясь этим звуком, Гелаба вздохнула от сладкого спазма желания, пронзившего низ ее живота. Она чувствовала, как ее собственная плоть увлажняется и набухает, а кровь все быстрее несется по жилам.

Шимас зажмурился и прижал руки к бокам. Однако выдержка явно покидала его, а наслаждение ослабляло волю.

Гелаба продолжала нежную пытку, желая довести возлюбленного до полного безумия. Пальцы ласкали налитый ствол, а губы и язык купали в наслаждении чувствительную вершину. Низкий, свистящий рык вырвался из горла Шимаса, и спустя дюжину ударов сердца его бедра поднялись ей навстречу. Его голод только усилил желание Гелабы, и она принялась сосать еще сильнее, доводя возлюбленного до пределов самообладания.

Шимас стиснул зубы, схватился за плечи Гелабы и отстранил ее от себя.

— Я не выдержу этого более!

Его голос был резким и хриплым, а в темноте глаз пылал огонь, когда он поймал ее взгляд.

«Но мне этого мало», — захотелось возразить Гелабе. Она смотрела на юношу, едва не теряя разум от желания. Девушка отчаянно хотела его, жаждала почувствовать его глубоко внутри себя. Шимас, должно быть, алкал того же. Он буквально бросил Гелабу на себя, так что ее ноги оказались широко расставленными и упирались в его бедра. Чувственный голод внутри превратился в жестокую боль, когда юноша обхватил руками ее бедра и поднял над собой, удерживая от прикосновения к ее жаждущему телу.

Вцепившись руками в плечи юноши, Гелаба сделала глубокий, дрожащий вздох, мечтая о первом, сладком миге их соития… Миг — и Шимас выполнил ее немую просьбу. Медленно опуская любовницу, он раздвинул ее влажные складочки своим телом и нежно, очень нежно вошел в ее трепещущую плоть. Пронзенная его твердостью, Гелаба сдержала тихий стон, с восторгом ощутив его внутри, глубоко внутри себя.

И тогда Шимас начал двигаться, разжигая в девушке жаркое пламя. Когда она в ответ на его движения выгнула спину, руки юноши завладели податливой грудью и принялись ласкать, дразня упругие, твердые, как мрамор, соски. А когда она качнулась к нему навстречу, Шимас поднял свои бедра, еще глубже соединяясь с ней.

Лицо Шимаса было напряженным от желания: страсть, которую Гелаба читала в его глазах, кольцами сдавила ей грудь. Юноша продолжал двигаться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Стоны молодой женщины превратились во всхлипывания, отчего его пыл, казалось, еще больше усилился.

Прохрипев имя возлюбленной, Шимас схватил ее за волосы, чтобы притянуть к себе ее лицо. Он стал целовать ее так, будто хотел украсть всю до последней капельки силу воли, какая у нее еще оставалась. Гелаба боролась, стараясь сохранить хотя бы видимость самообладания, но язык юноши ворвался в нее так же властно, как и его плоть, что ритмично двигалась глубоко внутри нее. Внутренние мышцы Гелабы сжались вокруг Шимаса, когда он начал беспощадными толчками повергать ее тело в лихорадочный вихрь наслаждения.

Молодая женщина жалобно всхлипнула. Она чувствовала, как огонь и всепоглощающее желание нарастают и заполняют всю ее без остатка. Секунду спустя Гелаба вскрикнула и отчаянно забилась в объятиях Шимаса, тогда как волны наслаждения соединились в один бушующий океан и поглотили ее целиком.

В этот момент Шимас окончательно потерял над собой власть. Сильное тело беспомощно выгнулось под Гелабой, из груди вырвался хриплый стон, и юноша достиг резкой, взрывной кульминации.

Со стоном он обнял возлюбленную, когда та бессильно упала ему на грудь. Некоторое время Гелаба лежала, не двигаясь. Ее тело так и оставалось соединенным с Шимасом, груди были прижаты к его влажной от пота груди, голова покоилась рядом с его шеей, их дыхания смешивались, а сердца замедляли свой бешеный ритм.

Девушка с трудом приходила в себя. Шимас гладил ее волосы, и это простое движение сказало ей куда больше, чем сотни тысяч ласковых слов.

В эту ночь он поведал Гелабе о смерти матери, о том, как оказался в Толедо, и о том, почему свирепая жажда мщения гонит его вперед.

Свиток шестнадцатый

— Вот поэтому, моя греза, я и не могу остаться с тобой! Голос Шимаса сорвался на крик.

— Успокойся, любимый! Я все понимаю — нет ничего выше клятвы, которую дал себе сам. И не надо пытаться оправдываться. Тем более передо мной… Да, я знаю, ты мечтаешь остаться здесь…

Шимас кивнул.

— …рядом со мной… Шимас кивнул сильнее.

— …но твой долг велит тебе вновь отправляться в поход.

Шимас откинул голову столь яростно, что едва не ударился затылком о стену.

— Я, мой прекрасный, поверь, более всего в жизни хотела бы, чтобы ты остался здесь, со мной. Но, увы, это невозможно…

Шимас с удивлением поднял голову.

— Да, друг мой. Ведь ты сбежал из-под стражи, куда тебя заточил…

Тут Гелаба запнулась, а Шимас с еще большим удивлением, если вообще такое возможно, взглянул девушке в лицо.

— …один весьма влиятельный царедворец. Заточил из глупой ревности, без объяснений, просто из прихоти. Тебя словно нет, понимаешь… И лучшее сейчас для тебя, да и для меня, просто исчезнуть, отправиться завоевывать… Серединную Чинийскую империю, к примеру. Или, как тебе велит долг, вернуться в Арморику, дабы покончить счеты с отъявленным негодяем, который убил твою мать.

Юноша поднялся, сделал два шага и взглянул в лицо Гелабы, которая отчего-то стала прятать взгляд.

— Так этот царедворец… Он хочет сделать тебя своей? И заточил меня лишь для того, чтобы я ему не мешал?!

Теперь молча кивнула девушка.

— И тебе я обязан не только своей свободой, но и своим пленением?…

— Поверь, любимый, я не хотела! Я даже не знала об этом!

Шимас слушал любимую и понимал, что она лжет ему, хотя при этом совершенно искренна («Аллах всесильный, но как это может быть?»).

— Не знала?

— Не знала, пока он сам не проболтался… Девушка опять отвернулась и смахнула слезинку.

Какое-то мрачное предчувствие шевельнулось в душе Шимаса. Он уже знал, когда именно этот царедворец мог проболтаться. Юноша больше не смотрел на Гелабу. Более того, он даже вышел в сад и стал вглядываться в темноту небес. Несколько минут пытался найти ответы в его бесконечной пустоте и потом, войдя в комнату, глухо произнес:

— Так, говоришь, мне сейчас лучше убраться? Отправиться как можно дальше?

— Да, любимый…

Шимас от этого слова дернулся, но промолчал.

— Да будет так, прекраснейшая. Завтра же на рассвете я покину город. Отправлюсь покорять страну Хинд или эту… как ее… Фузан.

Девушка улыбнулась.

— Тебе нет нужды так торопиться. Можно не на рассвете и не завтра.

— Но чего ж теперь тянуть? На что надеяться? Что твой любовничек сменит гнев на милость? Или что у него хватит терпения на пару-тройку месяцев, пока я буду прятаться под твоей юбкой?

Почему-то обычно столь учтивый юноша сейчас был отвратительно груб, напоминая полуночного варвара, что появлялись в изящном Толедо обычно вместе с соболиными шкурами и называли себя древними урусами. Это столь неприятно поразило Гелабу, что она вновь одним движением ресниц превратилась из влюбленной девчушки, вынужденной просить возлюбленного тайком покинуть ее дом, в холодную красавицу, которая приказывает убраться назойливому ухажеру.

— Надеяться, юноша, тебе не на что, верно… Шимас поднял голову.

— А ждать тебе, наглец, придется еще день, пока достойный гансграф фон Гильстерн отправится по ярмаркам с торговым караваном. Он сделал мне одолжение, зачислив тебя в стражи каравана. Ты, если захочешь, отстанешь от торговцев в своем полуночном захолустье. Захочешь — сделав дело, присоединишься к ним вновь.

И Шимас покорно кивнул, соглашаясь. Увы, несколькими неловкими словами он сам лишил себя всякой надежды. Приходилось признать, что прекрасная как сон Гелаба для него теперь достижима не более, чем далекая луна.

— Да будет так, прекраснейшая. Повинуюсь…

Через день Шимас присоединился к каравану сразу за Полуночными воротами Толедо. Теперь ему не нужно было прятаться от стражников, выдавать себя за нищего или странствующего фокусника или бродячего мудреца. Он был самим собой — Шимасом Абд-Алишером, стражником.

Неулыбчивый гигант гансграф окинул юношу довольным взглядом и, не сказав ни слова, дал знак к началу похода. Шимас не успел удивиться немногочисленности каравана, не успел задать ни одного вопроса.

И лишь в конце долгого дневного перехода понял, что торгового каравана еще не видел. На привал устраивалась только стража — до каравана же следовало идти еще не один день.

Такие караваны вели торговлю по всей Европе, передвигаясь по старым торговым путям, установившимся с глубокой древности, задолго до римских времен. Некоторые следовали по древнему Янтарному пути от Балтики к Средиземному морю, по этой дороге доставляли янтарь египетским фараонам, самому Соломону Мудрому и Хираму Тирскому.

Эти компании купцов, связанных между собой клятвой взаимной верности, были хорошо вооружены и готовы противостоять нападениям разбойников и раубриттеров, рыцарей-грабителей, — некоторые бароны налетали на дороги в надежде ограбить торговый караван. Многие замки служили местами сбора и наблюдательными пунктами для таких шаек.

Караван гансграфа фон Гильстерна, принадлежавший Белой Торговой Компании, оказался богатым. Шимасу стало ясно, что его прекрасная и потерянная любовь, мудрая Гелаба, сделала ему на прощание более чем щедрый дар — с таким караваном можно будет путешествовать хоть до Страны восходящего солнца без малейших потерь, путешествовать без тревог.

Наконец караван собрался вместе. Мудрость гансграфа, в которой Шимасу за день перехода уже удалось убедиться неоднократно, проявилась и в том, что местом встречи он назначил богатый постоялый двор у развилки дорог на краю огромного луга. Теперь и люди, и животные могли разместиться с удобствами.

Сам же юноша вместе с остальными стражниками вошел в низкое задымленное помещение трактира, где, как было видно, разместились в ожидании с полдюжины купцов каравана. Шимас устроился на краю длинной лавки, лицом к двери, ибо привычка всегда быть настороже еще никогда его не подводила. Гигант гансграф сел напротив, и Шимаса снова поразило, до чего же он велик. Одет во все черное: черные штаны в обтяжку, высокие черные сапоги, сверху накинут черный плащ.

Фон Гильстерн поднял глаза и спросил так, словно вел с юношей беседу уже несколько часов.

— Ты солдат?

— Солдат удачи, — ответил Шимас. — Боец, когда необходимо, но иногда и ученый.

— Нам предстоит неблизкий путь… — Гансграф поджал губу и снова смерил юношу оценивающим взглядом: — Тебя рекомендовала госпожа Гелаба, а ее слову можно верить. У тебя есть средства, которые хотелось бы куда-нибудь вложить? Наша компания торговая, товары мы покупаем и продаем сообща и прибыль делим между собой.

— А я смогу войти в долю в вашей компании? Ведь я простой стражник.

— Если захочешь, будешь одним из нас. И твой меч станет нашим. Страж и купец в одном лице всегда лучше, чем просто страж или просто купец.

— Куда же лежит путь каравана?

— Через Памплону в По и Авиньон. Мы идем на полуночь, а потом повернем на восход, но не напрямую, а от ярмарки к ярмарке…

Так и случилось, что Шимас-мститель, которому хотелось быть ученым, географом-странником и, может быть, лекарем, превратился теперь в купца. В купца с мечом.

Бурые холмы разлеглись вдоль узкого тракта, словно спящие львы. Далеко впереди, во главе каравана, ехал шильдраке — знаменосец. За ним следовали шестеро вооруженных людей, выбранных в головной отряд за искусство владеть оружием, а затем — сам гансграф.

Караван состоял примерно из пятисот вьючных животных, большей частью лошадей и мулов, были в нем также и волы. Когда нагруженные на них тюки будут проданы или перегружены на лошадей, волов съедят. Вьючные животные шли парами, потому что дорога была узкая, по сторонам колонны двигалась вооруженная охрана.

Караван сопровождали четыре женщины, а мужчин было почти пять десятков, все — бойцы, закаленные долгими странствиями и непрестанными вооруженными стычками. Все были пайщиками, а Мартин фон Гильстерн был превосходным начальником, который поддерживал строжайшую дисциплину. Того, кто нарушал принятые правила, немедленно изгоняли из компании, товары его выкупали, а самого оставляли одного, где бы то ни было.

В то утро Гильстерн стоял, уперев руки в бока, расставив ноги, словно вросшие в землю, и пристально смотрел на Шимаса. Это была его привычная поза, но юноше только предстояло это узнать.

— Ты кельт?

— Из Арморики, вблизи песков Бриньогана. Гансграф кивнул.

— Мы направляемся на полуночь, в Монтобан, а потом на ярмарки во Фландрию и затем на восход. Может и год пройти, пока доберемся до океана… — Он устремил на Шимаса острый взгляд: — И еще одно: войдя в трактир на постоялом дворе, ты был готов к драке… Скажи, ты не задира, не любитель лезть в драку?

— Нет, я не из таких.

— Запомни: мы все здесь вроде одной семьи. Все ссоры и несогласия улаживаю я. В любой момент, если ты чем-то недоволен… или если будем недовольны мы… если ты окажешься не таким, каким должно, мы выкупаем твой пай, и ты уходишь своей дорогой. Компания защищает всех своих членов, и все торговые компании готовы прийти на помощь друг другу…

Шимас кивнул — предупреждение было высказано вполне однозначно.

Под пасмурным небом караван шел на полуночь. Большие ярмарки во Фландрии и Шампани привлекали купцов из всех стран Европы. Считалось, что честь быть старейшей принадлежит ярмарке в Сен-Дени, однако и другие — в Ипре, Лилле и Брюгге — возникли почти столь же давно. Во Фландрии самая крупная проводилась в Генте. Торг длился от трех до шести недель, и купеческие караваны обычно передвигались от одной ярмарки к другой — из Камбре в Шато-а-Тьерри, потом в Шалон-на-Марне и все дальше на восход, ближе к варварским половецким землям.

Законы многих стран давали особые привилегии ярмаркам и купцам, которые участвовали в них, привилегии поощряли торговлю. Купцы, торговавшие на ярмарках, действовали по специальным уложениям — «кондуитам», пользовались защитой и покровительством правителя страны, через которую проезжали. Порядок поддерживали специальные группы вооруженных людей — «ярмарочная стража»: письмо, скрепленное печатью этих стражников, обеспечивало безопасность каждому, кто его имел. Ни один купец, направлявшийся на ярмарку или обратно, не мог быть задержан по долговым обязательствам, взятым вне этой ярмарки, и любому можно было не опасаться ареста за преступление, совершенное вне ее незримых стен.

Самым оживленным торговым путем был тот, по которому следовал гансграф со своими людьми — от Прованса к фламандскому побережью, в Шампань, в Кельн, Франкфурт, Лейпциг и Любек в Германии, а потом, может быть, в Киев и Новгород… Где предполагал гансграф закончить путь, никому из его людей не было известно — вряд ли это знал и сам фон Гильстерн.

Компания (это слово происходит от латинского выражения «компанис», что значит «разделяющие хлеб») возникла для того, чтобы разделить и так уменьшить опасности путешествия в те неспокойные времена, когда дороги осаждали шайки разбойников, отряды баронов-грабителей и целые армии воинствующих монахов, покинувших свои обители ради поисков пропитания, тоже куда более похожих на грабежи.

Первыми купцами, очевидно, были безземельные люди, бродяги и авантюристы, которые всегда появляются в обществе во времена смуты и брожения. Часто становились торговцами младшие сыновья, бесприютные изгнанники, зарабатывающие деньги местной торговлей или тайно финансируемые церковными властями. Кое-кто начинал с торговли вразнос или с мелких уличных лавчонок в городах, а потом, накопив некоторый запас товара, пускался в дорогу вместе с себе подобными.

Один из купцов, ехавший впереди, задержался, явно желая побеседовать с Шимасом. Худощавый, с лицом хищной птицы, он был уроженцем Ломбардии и называл себя Луккой.

— Ты поступил разумно, — сказал он. — Фон Гильстерн — лучший гансграф на этой дороге. В прошлом году в Швабии он основал свою собственную ярмарку у переправы, потому что чует рынок, как другие чуют кувшин с хмельным медом. Редко бывает, чтобы наши капиталы оставались без дела… Впрочем, и руки наши тоже.

Лукка взглянул на юношу:

— Ходят слухи, что ты ученый. А чем занимаешься?

«Прекрасный вопрос… — с печальным смешком подумал Шимас. — Какого рода я ученый? Да и ученый ли вообще? Невежество мое беспредельно. В сравнении с этим Луккой, думаю, мои познания ничтожны… Я приобретаю знания не столько затем, чтобы улучшить свою судьбу, сколько для того, чтобы понять мир, в котором живу, эта жажда привела меня к учению и к размышлениям. Чтение без размышления — ничто, ибо не так важно то, о чем говорится в книге, как то, о чем она заставляет задуматься».

— Хороший вопрос, — ответил юноша, — пожалуй, самым правильным будет сказать, что я просто искатель мудрости, считающий своим предметом весь мир, ибо, по-видимому, все знания связаны между собой и каждая наука каким-то образом зависит от других. Мы изучаем звезды, чтобы больше узнать о земле, и травы — чтобы дальше продвинуться в искусстве врачевания.

— Так ты лекарь? — Лукка поднял брови.

— Немного. Хотя до сих пор у меня было больше опыта в нанесении ран, чем в их излечении.

— Ну, если хочешь набраться опыта, то в походе у тебя будет предостаточно возможностей и для того, и для другого. Мы частенько встречаем грабителей, которые любят расплачиваться за товары мечом.

— Что ж, значит, хорошо поторгуем…

Шимасу в голову вдруг пришла странная мысль:

— В Бретани, стало быть, ни одной ярмарки нет?

— Может, и есть одна, но совсем крошечная. Иногда мы заезжаем в Сен-Мало, но есть там один разбойник-барон, у которого в обычае дальние набеги.

— Фулкхерст?

— Он. Ты его знаешь?

— У него на лице шрам? Да?

— Точно. Хотел бы я, чтобы у него был шрам на глотке.

Шимас сказал, положив руку на кинжал:

— Шрам у него от такого же кинжала, который был в руках моего отца. Барон убил мою мать и всех наших людей. Если мы пойдем этой дорогой, я хочу нанести ему визит.

— В одиночку?

— А как же еще?

— Надо потолковать об этом с гансграфом.

Шимас двинулся назад вдоль колонны под накрапывающим дождиком. Караван поднялся по склону горы, и перед ним раскинулась красивая долина, затянутая пеленой тумана, в дальнем конце ее высилась серая громада замка. Унылое это было зрелище — замок и горы за ним, теряющиеся в облаках.

Караван уверенно двигался вперед — неподалеку от замка высилась настоящая гостиница с просторной конюшней, а за старинным двухэтажным зданием раскинулось огромное поле. Здесь хватило бы места не только для торгового каравана, но и для маленькой армии.

«Каковая, мне кажется, разместилась во-он там, на опушке леса».

Зоркие глаза Шимаса не обманули его — отряд вооруженных людей расположился так, чтобы никому не мешать, но и никого не задевать.

Опустился вечер, тихий и теплый. Дождь, досаждавший каравану, закончился, запахи земли и трав удерживали от ночевки в спертом воздухе здания.

Караванщики разожгли костры. Должно быть, случайно, хотя все в этом мире как-то связано, костер стражи, над которым кипел огромный котел, оказался рядом с тем самым вооруженным отрядом.

Шимас приготовился было к схватке, но, подойдя ближе, увидел десятка полтора совсем молодых мужчин, которые менее всего желали драки. Их усталые лица говорили, что по сердцу им сейчас лишь дорога домой.

Не прошло и часа, как два лагеря слились в один. Гансграф начал осторожно расспрашивать юношу, которому окружающие оказывали почести, от которых принц Салех, как называли его друзья, отмахивался с короткими смешками. Оказалось, что он и в самом деле принц — сын мудрого халифа Мирзы, властелина маленькой, но гордой страны Аль-Миради.

— Возвращаемся мы, почтенный гансграф, с войны, какая не сделала бы чести никому, ибо была развязана непонятно зачем, но определенно известно кем.

Так начал рассказ Фархад, один из сидящих сейчас вокруг костра друзей Салеха.

— К сожалению, как бы ни был справедлив халиф, но за весь мир держать ответ он не может. Вот потому и пошел войной на мирную страну Аль-Миради наш полуночный сосед — княжество Аль-Баради, ведомое тучным и громогласным, но, увы, не самым умным правителем. Халиф наш оказался умен куда более, чем можно было бы ожидать, — он не полез в драку сам, а отправил своего сына командовать одним из полков.

Гансграф переглянулся со своими людьми. Фархад усмехнулся, вполне правильно растолковав этот взгляд:

— О, многие могут сказать, что хватило ему не ума, а безумия, что юного наследника могли убить в первой же схватке. Но это неверно. Ибо вместе с Салехом отправились и мы, его близкие товарищи по странствиям и юношеским забавам… Конечно, иногда забавы эти были не совсем невинны, но война очень быстро раскрыла беззаботным юношам глаза на то, какими должны быть настоящие мужчины.

Главным наказом, который должны были выполнять товарищи Салеха, как понял Шимас, был негласный, но от того не менее суровый наказ — во что бы то ни стало сберечь жизнь Салеха. За два года, проведенных на этой войне, Салех сдружился со всеми — от солдата до командующего, приобретя себе множество друзей и каким-то воистину волшебным образом ухитрившись не нажить врагов (что, согласитесь, иногда более чем трудно, чтобы не сказать и вовсе невозможно).

— Повезло ли вам одержать победу? — с улыбкой спросил Шимас.

Принц Салех пожал плечами.

— Увы, мне это неведомо…

Теперь удивился Шимас, но рассказ принца развеял его недоумение. Сопредельное княжество Аль-Баради понесло небольшие потери, но ни пяди страны Аль-Миради не получило. Войско же страны Аль-Миради понесло потери и того меньшие. Однако чужая территория халифу Мирзе была без надобности, и потому, как только глупый и обширный чревом правитель Аль-Баради вернулся в свою столицу, Мирза Ас-Юсеф объявил, что наступил мир.

— Вот так, мой друг. Теперь мы возвращаемся домой. К счастью, мы победили и победа эта не покрыла нас позором. Думаю, что наши недруги надолго теперь оставят нашу страну в покое…

— Дружище, — хохотнул гигант рядом с принцем, — ну кому может понадобиться наша страна? Глупец-сосед выставил себя на посмешище сам…

— Как бы то ни было, Фархад, победа осталась за нами.

— Это верно.

Шимас усмехнулся — представить принца командующим было совсем непросто. Лишь плотно сомкнутые губы и непреклонное выражение лица выдавали силу, которой нельзя было не подчиниться.

Салех умолк. Молчали и его спутники, ожидая ответного рассказа Шимаса, ибо он оказался самым любопытным из всех людей фон Гильстерна. Однако юноша не торопился, взвешивая, стоит ли рассказывать всю свою историю, тем более что рядом сидели люди гансграфа. Но, с другой стороны, почему бы этого не сделать? Ведь его намерения вполне объяснимы — а воины, сидящие сейчас вокруг костра, лучше многих иных могут понять, что им движет.

— …поэтому единственное, что мне оставалось, это прислушаться к мудрому совету и присоединиться к торговому каравану, который направлялся на полуночь… Быть может, вместе с ними я отправлюсь и дальше, когда миссия моя будет выполнена.

— Не вернешься в блистательную Кордову? — удивленно спросил Салех. — Ты рассказывал о ней с восхищением. И теперь, получается, не собираешься возвращаться.

Шимас пожал плечами.

— Быть может. Я еще не решил, что буду делать после того, как избавлюсь от барона. Отцу я не нужен — его тревожат совсем иные заботы. Прекрасная моя возлюбленная, думаю, утешится без меня… Возможно, я еще успею обрести новую цель…

«Увы, она уже утешилась. Но вот об этом никому знать не надо…»

Принц поднял голову и взглянул в лицо Шимаса. Да, ясно читалось у него на лице, такой встречей пренебрегать неразумно.

— Ну что ж, друг мой… Цель твоя уважаема. Надеюсь, у тебя хватит сил и смекалки не сражаться с бароном, а казнить его.

Шимас в который уж раз молча пожал плечами — он-то знал, что без схватки не обойтись, но надеялся, что умений, обретенных в фехтовальной школе и, куда более — за ее стенами, — ему должно хватить. Фон Гильстерн ухмыльнулся — он-то понимал, что грань между схваткой и казнью провести совсем непросто.

— …Но, — продолжил Салех, — если ты почувствуешь, что скитания более тебе не милы… Одним словом, я зову тебя к себе. Страна наша невелика, но благополучна. А человеку с твоими знаниями и умениями найдется в ней и приют, и дело по душе.

Спутники принца Салеха закивали. Шимас с удивлением увидел в их взглядах полное согласие со словами молодого правителя.

«Похоже, в этом мире нашлась страна, где ценят человека, а не титул, знания, а не родословную, умения, а не звонкое пустословие…»

— Благодарю тебя, принц. Я не скажу сейчас ни да, ни нет. Но обещаю, что непременно обдумаю твое приглашение.

— На это я и рассчитываю. Тишина охватила лагерь.

«Быть может, — думал Шимас, — покончив с бароном, и в самом деле разумно отправиться в крохотную гордую державу, которая ценит людей по их заслугам… Кто знает, возможно, эта встреча на пересечении караванных троп так же была предначертана, как и месть за гибель матушки…»

Мысль об устроенном и спокойном грядущем впервые посетила Шимаса. Ему вдруг нестерпимо захотелось долгожданного возвращения домой, неторопливых бесед за поздним ужином, счастливых ночей любви, смеха детей…

«Я непременно обдумаю это приглашение…»

Свиток семнадцатый

День за днем двигался караван на полуночь. Позади осталась Монтобанская ярмарка, а до следующей было еще далеко. Фон Гильстерн решил, что переправляться через Сену торговцы будут у Манта. Шимас читал, что там убили Вильгельма Завоевателя, когда его конь споткнулся о горящую головню. Вильгельм зверски вырезал все мужское население города, который потом объявил своим владением. И поплатился за это жизнью.

Тихой ночью, под небом, усеянным звездами, караван встал лагерем невдалеке от Рена, у реки Вилен. Оглядываясь вокруг, Шимас думал: «Вот моя страна, здесь мой народ».

У костра присел на корточки какой-то крестьянин с хитрыми, бегающими глазками и свалявшимися грязными волосами. Лицо его показалось юноше смутно знакомым. Прошло несколько минут, прежде чем он вспомнил: человечек-то из челяди Фулкхерста.

Крестьянин не заметил Шимаса, и тот поспешил к гансграфу, сидевшему за стаканом глинтвейна.

— Если я не ошибся, это шпион. Думаю, будет разумно проверить, за каким чертом он тут появился. Пусть с полдюжины наших людей притворятся больными, а остальные прикинутся полными болванами — ленивыми и ничего не боящимися. Так мы можем подтолкнуть Фулкхерста к нападению.

Гансграф подумал, пока неспешно пил глинтвейн, — и дал согласие. Через несколько минут два десятка стражников развалились вокруг костра, делано храпя, а остальная стража из темноты следила за крестьянином, который вынюхивал все кругом, а потом потихоньку ускользнул. Позже послышался топот лошади, галопом уносящейся в ночь, — коня, конечно, лазутчику тоже подставили.

Далеко ли поджидают враги, стражи не знали. В темноте они разложили тюки с товарами так, чтобы было похоже на спящих людей, а в костры подбросили дров — пусть горят подольше. Выслали вперед дозорных, чтобы те заблаговременно предупредили о приближении Фулкхерста, несколько человек остались охранять женщин и товары.

Люди барона налетели стремительно.

Послышался грохот копыт — нападающие, должно быть, рассчитывали на ошеломляющую неожиданность удара. Им, похоже, все представлялось простым и ясным: атаковали они беспорядочно, тыкая мечами и копьями в мешки, — нехитрая уловка сделала свое дело. В миг, когда все спуталось и смешалось, лучники каравана разом выпустили стрелы.

Фулкхерст, старый боец, сразу же почуял ловушку и, не успели пропеть тетивы, закричал, командуя отступать. Стрелы попали в цель, и стражники ударили на них из рощицы, в которой скрывались.

Над Шимасом возник огромного роста детина с занесенным боевым топором. Однако его удар, достаточно мощный, чтобы перерубить человека, не достиг цели. Юноша успел увернуться и нанести удар мечом наотмашь, вложив в это всю силу. Удар пришелся туда, куда он и метил, — в шею, сбоку, в место, не прикрытое доспехом. Топор выпал из мертвой руки, и чужая лошадь умчалась галопом, унося всадника с безжизненно раскачивающейся головой. В ночи громко раздавались крики людей и звон оружия.

Сколько это длилось? Минуту? Две? За все это время Шимас даже мельком не видел барона. Тридцать стражников каравана пустились в погоню за людьми Фулкхерста — догнав отставших, казнили, но, опасаясь нового нападения, повернули назад, к лагерю.

К счастью, в караване обошлось без потерь, если не считать четверых легкораненых. Нападавшие же потеряли четверых в лагере и еще двух на равнине. Стража захватила в плен трех раненых и пригнала пять лошадей.

Среди пленных расхаживал широкими шагами гансграф. В свете костров он выглядел воистину устрашающе: черные доспехи, черный развевающийся плащ, жесткое, страшное в своей кровожадности лицо. Фон Гильстерн рассматривал пленных, устремляя свирепый взгляд то на одного, то на другого.

— Ну, воры, — заявил он. — Отчего-то у меня появилось желание повесить вас на корм воронам. Крепких сучьев здесь достаточно, и веревок у нас тоже хватит. Долгонько они болтаются без дела… Или на огонь их? А? Как ты думаешь, Лукка? На огонь?

Гансграф показал пальцем на толстяка-пленнника:

— Вон тот, жирный, будет гореть веселым ярким пламенем. Можешь себе представить, как он будет поджариваться в собственном сале?

— Можно насадить его на копье, — задумчиво заметил Иоганнес, приятель Лукки. — И поворачивать над костром, как на вертеле. Мне такое приходилось видеть в Святой Земле… Я просто поверить не мог, до чего ж долго предателям приходилось ждать смерти…

— Но, может… совершенно случайно… им есть что сказать, — предположил Лукка. — Что толку жечь их, если они могут говорить?

— Ба! — ответил Иоганнес. — Что там они знают? Спалить — и делу конец!

Толстяк переводил взгляд с одного на другого, лицо его перекосилось от ужаса. У второго все время бегали глаза, он оглядывался по сторонам и облизывал пересохшие губы. Третий, угрюмый подлец, глядел свирепо и презрительно.

«От этого мы ничего не узнаем, — подумал Шимас. — Отчего-то это лицо мне кажется слишком знакомым…»

— А что они могут сказать? Замок Фулкхерста неприступен.

— Повесить их или сжечь, и давайте покончим с этим, — проговорил Шимас. — Замок Фулкхерста слишком далеко отсюда, чтобы напасть мимоходом, между делом. Вспорем им брюхо и бросим так. Они будут умирать ме-едленно…

Столь добрые разговоры возымели свое действие. Двое пленников были перепуганы насмерть. Толстяк все время глотал слюну, судорожно подергивая кадыком, словно его шею уже сдавливала петля.

— В замке, скорее всего, нет и особых богатств, — заметил Лукка. — А для осады у нас мало времени…

— Там есть добыча! — неожиданно завопил толстяк. — Там товары двух караванов, взятые на прошлой неделе, и награбленное раньше добро. Я вам говорю, там всего полно!

— Заткнись, идиот! — яростно крикнул угрюмый. — Я тебе за это башку расколю!

— Ни одной башки ты больше не расколешь, — спокойно заметил гансграф. — И если проживешь еще час, то только по моей прихоти, а я обычно прихотям не поддаюсь…

Он ткнул пальцем в толстяка:

— Повесить его!

— Умоляю! — пронзительно завизжал толстяк и обмочился от ужаса. — Я же сказал вам! И там есть потайной…

Угрюмый бросился на него, но гансграф мгновенно схватил его за волосы и отшвырнул назад.

— Посмей только шевельнуться или слово сказать — и я тебя заколю собственной рукой!

Он вытащил меч и обернулся к толстяку.

— Ну, ты что-то говорил о потайном входе?

Существовал, оказывается, потайной выход, потерна, требующая ремонта, — калитка не закрывалась как следует, и выход этот находился на теневой стороне замка, у самого леса. Толстяк говорил охотно, впрочем, и второй тоже. Когда они окончили рассказ, стражники каравана ясно представляли себе, что их может ожидать.

— Сколько в замке тех, кто громил поместье Абд-Алишера? — спросил Шимас.

На мгновение стало тихо, и глаза всех трех пленников обратились к юноше. Они и прежде были крепко напуганы, но теперь их страх усилился вдвое против прежнего.

— Абд-Алишер мертв, — произнес толстяк.

— Он жив, — ответил юноша, — и вскоре вернется. Теперь отвечай на вопрос.

— Это было давно… Несколько лет прошло… Я тогда еще не служил барону…

Угрюмый уставился на Шимаса, и впервые в его глазах мелькнула тревога. Второй пленник трясущимся пальцем стал тыкать в него:

— Вот он там был. Спроси его.

— А ты там не был?

— Я оставался в замке…

Теперь угрюмый смотрел в землю, но на шее и на лбу у него обильно выступил пот.

— Абд-Алишер мертв, — пробормотал он.

— Он жив, — сказал Шимас. — Он здесь.

— А-а! Волчонок! Я узнал тебя! Щенок старого волка!

— Он был там, когда убивали твою мать, — проговорил гансграф. — Лукка, Иоганнес! Повесить его!

Через час стража выступила. Гансграф оставил двадцать человек для охраны товаров и женщин. Остальные — сильные и решительные мужчины — сели в седла. Они мчались через ночь более короткой дорогой, чем та, которую выбрал для нападения Фулкхерст. Под копытами лошадей лежал путь через хорошо знакомый Шимасу темный лес Гюэльгот. Двое пленников скакали рядом с гансграфом. Иоганнес держался сзади, но на рассвете догнал всадников.

— За нами погоня, — предупредил он. — Конные, десятка три, думаю.

— Фулкхерст?

— По-моему, нет. Похоже, что Петер. Всадники свернули с дороги и ждали, изготовив оружие к бою. Вдруг гансграф резко вскрикнул и выехал из-за деревьев.

Невысокий широкоплечий крепыш, ехавший впереди отряда, вскинул руку:

— Мартин! Клянусь всеми святыми, это Мартин! Они пожали друг другу руки, и Петер сказал:

— Мы встретили одного из твоих людей, и он привел нас к каравану. Мы оставили там половину наших и поскакали вам вдогонку. Раз мой брат желает взять замок, значит, и я желаю взять замок!

Шимас изумился и спросил у Иоганнеса:

— Неужели они братья?

— Ага, из Мартина, правда, можно сделать троих таких, как его братишка…

Всадники вновь двинулись вперед — теперь их было около семидесяти, — и когда спустился вечер, остановились на вершине холма, глядя через буро-зеленую долину на замок Фулкхерста. Местность была уютной — невысокий холмик посреди долины, защищенный от морских ветров и холода высоких плоскогорий. Старинное место, занятое и заново отстроенное предками барона. Спешившись на опушке леса, всадники ждали, пока зайдет солнце. Вокруг замка не видно было никакого движения, никаких признаков, что кавалькаду заметили.

— Если эту потайную калитку можно открыть, — тихонько сказал Иоганнес, — то мы скоро будем внутри.

— Не важно, можно ее открыть или нельзя, — ответил Шимас. — Я знаю, как туда войти. Мы попадем в крепость этой ночью.

Замок Фулкхерста сейчас более всего походил на слегка благоустроенный военный лагерь, обнесенный каменными стенами. Такие замки чаще всего располагались на естественных или насыпных холмах, окруженных глубоким рвом, и обычно строились из толстых бревен. Этот же вырос на месте старого римского поста, часть кладки осталась с тех давних времен. Дед Фулкхерста пришел сюда с бандой таких же, как он, безземельных авантюристов, поднял стену на полсотни локтей вокруг овальной площадки и возвел внутри ограды высокую круглую башню.

Шимас всего раз побывал в стенах этого замка, но в самом донжоне. Он ездил туда вместе с отцом в сопровождении всего дюжины всадников. Тогда старший Абд-Алишер и водрузил исчерканную углем доску над камином.

— Если не сможем войти через потайную калитку, — сказал юноша гансграфу, — используем другой способ. Я видел, как умело Иоганнес бросает копье. Если он сможет перебросить его через стену, а к середине копья будет привязана веревка, то кто-нибудь не очень тяжелый сумеет взобраться на стену и поднять с собой надежный канат.

— Стоит попробовать, — кивнул фон Гильстерн.

Медленно надвигались тени. Тьма окружила деревья, под которыми прятались осаждающие, прижимаясь к стенам крепости. С моря пополз туман, заволакивая нижнюю часть долины. Сколько народу сейчас в замке? Похоже, немного — Фулкхерсту некого бояться в этой части Бретани. Сомнительно, чтобы он вообще кого-то боялся с тех пор, как разрушил замок Абд-Алишеров.

Земля Бретани стара и видела множество перемен. Народ ее уклонялся от битв, если удавалось, а если нет — был готов к ним. Говорят, кельты пришли сюда за шесть сотен лет до Рождества Христова и смешались с местным населением. Громадные каменные памятники — мегалиты — и дольмены тогда уже не одно столетие стояли на своих местах. Здесь были гробницы, сооруженные за тысячу лет до того, как в Черной земле Кемет возвели первую пирамиду. Когда сюда вторглись римляне, они поочередно разгромили местные племена — намнетов, редонов и венетов. Когда же через полтыщи лет римляне ушли, начались набеги пиратов. Потом вернулись кельты, несколько веков назад переселившиеся в Англию, и дали этой стране ее нынешнее имя — Бретань. Они возвратились из Великой Британии в Малую Британию, где развертывается действие многих легенд о короле Артуре.

Но, несмотря на все перемены, люди возделывали свои земные поля, добывали рыбу на широких морских полях и сражались, когда требовалось. Это была суровая страна и рождала она людей особой породы, которых просторы морские манили, а не страшили.

Когда страх еще приковывал моряков Флоренции и Генуи к их тесным морям, венеты и их отчаянные сородичи уже давно плавали по темным водам Атлантики. Ирландские монахи, встретившие викингов в Исландии, были лишь немногими из тех, кто пускался в рискованные путешествия по дальним водам. Многие бретонцы становились корсарами, потому что это давало лучший доход, чем возделывание скудной почвы или рыболовство.

Начался дождь, и Шимас надел шлем. Рядом стоял Петер со своей лошадью. Подошел Иоганнес, чтобы взять у него повод.

— Пленников ко мне сюда, — распорядился гансграф.

Когда они предстали перед ним — их лица уже едва можно было рассмотреть в темноте, — фон Гильстерн сказал:

— Вы говорили, что через потайную калитку легко пройти. Сейчас проверим. Ваша жизнь зависит от того, что произойдет через десять минут.

— Я уверен в этом! — возразил толстяк. — Мне бы только перекинуться словечком с часовым… правда, там не всегда ставят часового.

— Лукка, возьми десяток бойцов. Поскребись в калитку, и, если отзовутся, пусть этот человек назовет себя. Но если скажет или сделает что-нибудь лишнее — заколи, как свинью… Петер, а ты бери Иоганнеса и еще десятерых, что половчее, и перебирайтесь через стену. Кто первый окажется внутри, тот и распахнет главные ворота.

Отряд бесшумно, насколько это было возможно, двинулся во тьму. Наступила угрюмая, устрашающая пора ночи. Семь десятков вооруженных всадников спускались по травянистому склону и пересекали долину, доспехи их поблескивали от дождя. Во мраке неясно вырисовывались темные зловещие крепостные стены. Огней из-за них не было видно. Сколько врагов поджидает внутри? Десять? Тридцать? Сотня?

Шимас чувствовал на лице капли дождя и гадал, в последний ли раз. Глубоко вдохнув влажный прохладный воздух, он почувствовал, как твердо сидит в седле, ощутил, как уверенно лежит в руке рукоять меча. Звезд не было, лишь тускло поблескивал мокрый от дождя металл.

Как тиха ночь! Где сейчас Фатима? И Гелаба?

«Матушка, тепло ли тебе лежать в земле? Знаешь ли ты, что я иду отомстить за тебя? Знаешь ли, как часто в тихие ночные часы я вспоминал о тебе? Знаешь ли, как хотелось оказаться дома в тот страшный час, чтобы защитить, может быть, спасти — или умереть рядом с тобой? Знаешь ли ты, что я все еще люблю тебя?»

Шимас попытался увидеть лицо матери, но память отказала ему в этом. Однако на краткий миг он услышал запах ее волос и ощутил прикосновение шелковистой щеки, как бывало в детстве.

«Должно быть, это и есть твое благословение, матушка… Да будет так!»

Отряд остановил коней. Те слегка подрагивали от озноба: ночь была и влажной, и холодной. Люди безмолвно смотрели вверх, на стены, оценивая силы и надеясь на чудо. От главных ворот вернулся Гвидо.

— Фулкхерст здесь. Они вернулись раньше нас.

— Ну что ж, так даже лучше, — едва слышно откликнулся гансграф.

Отряд двинулся дальше, локоть к локтю, без звука, без шепота. Шимас взглянул на Иоганнеса с копьем. То, что казалось раньше таким простым, стало вдруг трудным и даже опасным, ибо стена была высока, и глаз едва различал контуры зубцов наверху.

Иоганнес соскользнул с седла, Шимас помог ему аккуратно разложить веревку. Стражник держал дротик, пристально глядя на стену, а потом вдруг сделал несколько быстрых шагов, разбегаясь, и сильно метнул его высоко в темное небо. Юноша замер, затаив дыхание, но сверху не доносилось ни звука. Иоган нес взялся за веревку и начал выбирать ее, пока она не натянулась. Копье опустилось за стеной и теперь легло поперек амбразуры: это была удача, оно могло повернуться вдоль и выскользнуть между зубцами.

Младший Гильстерн, маленький и юркий, опоясался надежным канатом, затем, перехватывая веревку руками, стал подниматься, как бы шагая по стене. Из крепости по-прежнему не доносилось ни звука. Вот Петер исчез во тьме, окутавшей верх стены, и вдруг веревка повисла свободно, а канат задергался — он подавал сигнал. Шимас быстро полез вверх, перехватываясь руками.

Почти у самой амбразуры он услышал сдавленный вздох, а потом увидел, что в его сторону бегут по стене с полдюжины вооруженных людей. Теперь уже не было смысла таиться. Он издал свирепый клич: «За Абд-Алишера!» — и рванулся навстречу.

Этот неожиданный, устрашающий вопль ошеломил приспешников Фулкхерста и вынудил замереть на месте. Так испуг, вызванный внезапностью, спас юноше жизнь. Сзади послышался шорох — за спиной Шимаса поднялся с колен Петер, поднимая меч навстречу страже замка. Сам же Шимас ввязался в бой сразу с тремя ближайшими к нему противниками, но дорожка на стене была узка, и его не могли атаковать все одновременно.

Позади них и у потайной калитки, открывавшей доступ в замковый двор, раздались крики и лязг клинков. Люди, противостоящие Шимасу, снова дрогнули, он сделал выпад с отводом клинка и поразил ближайшего противника в горло над железным нагрудником.

Тот упал на колени, мешая тем, кто стоял за ним. Юноша снова закричал: «За Абд-Алишера!» Это был старый боевой клич воинов отца, наводивший страх на его недругов. Он перепрыгнул через раненого и двинулся вперед, делая выпады и рубя наотмашь. А потом к нему на подмогу пришел Иоганнес. Он метнул на стоявших перед юношей большую петлю из каната и резко дернул, затягивая ее. Один из противников упал, а второй, чью руку прижало веревкой, не смог поднять клинок, чтобы отбить выпад.

Теперь люди гансграфа хлынули на стену, и Шимас услышал, как во дворе заскрипели, открываясь, главные ворота. Вспыхнуло пламя — кто-то бросил в костер охапку хвороста.

За спинами защитников стоял враг Шимаса, и свет костра плясал на его отмеченном шрамом лице. Фулкхерст появился в дверях цитадели, выкатив глаза так, словно не мог поверить, что это во дворе его замка идет сражение. В одной руке у него был стакан, в другой бутылка.

— За Абд-Алише-е-е-ера!

Шимас сбежал по лестнице, Фулкхерст отскочил назад и попытался закрыть дверь. Но юноша ударил в нее плечом, и барон повалился на спину. Наконец, после долгих лет, враг Шимаса с ним оказался лицом к лицу.

— Ты — не он, — пробормотал барон, — ты не Абд-Алишер…

— Я Абд-Алишер, и ты носишь на лице мою метку! Его пальцы дернулись к шраму, а потом, метнувшись книзу, сжали рукоять меча.

— А-а, наконец-то я убью тебя!

— Э нет, Фулкхерст, это я тебя убью. Ты осмелился снять столешницу…

Тут барон страшно побледнел. Как обожгло его это оскорбление! Сколько ночей он был вынужден с ненавистью глядеть на доску, которой не смел коснуться, сколько ночей с отвращением смотрел на это свидетельство своей покорности, своей слабости!

Однако теперь барон был вполне уверен в себе. В его глазах Шимас до сих пор был мальчишкой, который когда-то убегал от него через пустоши. Барон двинулся к юноше с презрительной улыбкой на губах. Тот же начал бой осмотрительно, ибо Фулкхерст заслуженно славился как умелый мечник.

Он отбил клинок и сделал выпад, но Шимас парировал и на миг сбил его с позиции. Он мог нанести решающий удар сразу же, но столь краткое мщение не успокоило бы его душу. Потому он лишь хлестнул клинком плашмя барона по щеке — полновесный удар, от которого тот пошатнулся. Шимас намеренно раздразнил его, и барон бросился вперед, взорвавшись яростью. Теперь юноше пришлось биться не на жизнь, а на смерть. Отчаянно, иногда в исступлении, он отражал натиск. Фулкхерст кольнул его в запястье, потом чуть не попал в горло и продолжал атаковать.

Тогда Шимас переступил ногами, делая ложный выпад. Барон среагировал мгновенно, и именно так, как рассчитывал его противник, — и кончиком меча Шимас ткнул Фулкхерсту в лоб над глазом. Юноша почувствовал, как острие уперлось в кость, на лицо врага хлынула кровь.

Барон отступил, а его противник двинулся вперед, стараясь добраться до глотки. Запястье Шимаса кровоточило, и он боялся, как бы от крови не стала скользкой рукоять. Снаружи доносился шум боя. Быть может, воины гансграфа были уже разгромлены — и теперь люди Фулкхерста уже превосходили числом небольшой отряд нападавших.

Шимасу было недостаточно просто убить барона — тот должен был в полной мере ощутить горький вкус поражения, ощутить его в глотке, почувствовать на языке, как безжалостную хину. Юноша хотел, чтобы поражение заскрипело у него на зубах, жаждал, чтобы барон осознал приближение смерти!

Так он теснил Фулкхерста все сильнее, используя мавританский стиль боя на мечах. Кончик его клинка коснулся горла барона, пустив кровь. Одним долгим плавным взмахом клинка распорол ему бедро. Пока что кольчуга спасала Фулкхерста — не давала Шимасу наносить удары в корпус.

Хладнокровно, методично он начал обучать противника тому, чего тот не знал. Пот каплями выступал на лбу барона, смешиваясь с кровью, которая струйкой стекала в глаз и ниже, проложив красную дорожку по щеке.

— Тебе следовало бы и дальше убивать одних женщин, как ты убил мою мать. Скоро ты умрешь, Фулкхерст, и тогда я утоплю твое тело в Юдигской трясине Йен-Элеза.

Да, барон долго жил в Бретани и знал, что Юдиг считают входом в чистилище и что в его бездонную пучину бросают тела предателей и злодеев. Лицо негодяя побледнело, но глаза по-прежнему пылали ненавистью. Он сделал выпад, но Шимас отвел его клинок и ответным уколом раскроил ему щеку.

Дверь распахнулась, вбежали Иоганнес с Гвидо. Их мечи были в ножнах. Значит, победа!

Пора было кончать. Шимас сделал обманный выпад, но рука Фулкхерста устала, и его клинок взметнулся слишком медленно, чтобы отразить удар. Юноша проткнул ему шею насквозь, а потом опустил руку, и тело убийцы его матери соскользнуло с меча на пол.

Вошел гансграф.

— Это он?

— Да, это был он.

Фон Гильстерн молча кивнул. Слова были ни к чему — барон получил то, чего заслужил.

Спустя два дня конь Шимаса ступил на бесплодное безлюдье Арре. Это была сумрачная земля, темная земля, древняя земля холмов, населенная призраками, земля таинственных топей и темных трясин. Здесь друиды отправляли свои таинства под сенью дубов, которых сейчас осталось совсем немного. Здесь они золотыми серпами срезали с сучьев священную омелу, а когда она падала с дерева, подхватывали ее в подолы белых одежд.

Ручей Элез вытекал из устрашающей трясины, называемой Йен-Элез, и убегал тонкой струйкой, чтобы превратиться в более отдаленных землях в веселую, приветливую речку. Никому и в голову не могло прийти, что ее источник лежит у самого жерла преисподней.

Это и был Юдиг — бурлящий, засасывающий провал, в котором бесследно исчезало все, что туда падало. Многие верили, что тут и начинается путь в чистилище или еще куда похуже, и что бретонцы бросали туда ведьм, колдунов и других злодеев. Легенды называли эту предательскую трясину бездонной.

Здесь можно было увидать ужасную Анкоу — духа смерти — женщину-скелет, которую друиды считали пришелицей из седой древности, отголоском веры тех, кто сооружал дольмены. То была их Богиня-Смерть. Элез, это знали все, вытекает из трясины темным угрюмым потоком, берега его кишат черными псами с огненными очами, которые набрасываются на путников, по неосторожности забредающих в эти края. Здесь любимые места оборотней и вампиров, а также всевозможной иной нечистой силы.

Шимас не видел никаких следов — ни человеческих, ни звериных: лишь одинокий ворон, пролетая мимо, издал хриплый предостерегающий крик и махнул ему черным крылом. Унылая, затянутая туманами земля, где почва лежит лишь тонким слоем на скалах, а в островках чернолесья зловеще мерцают глаза «турстов» — грозных черных созданий — или «гориков» — злобных существ ростом не выше фута, стражей при сокровищах, что схоронены в тайных пещерах или в разрушенных замках.

Юноша осторожно переправлялся через каждый ручей, опасаясь «ночных прачек», которые по ночам стирают в ручьях одежды мертвецов и затягивают в воду неосторожных путников, чтобы те помогли им в работе. Если же путник отказывается или пытается бежать, они ломают ему руки и оставляют тонуть. «Прачки» — злобные духи с проваленными глазами, глядящими из черных пустых орбит в самую душу человека.

В эти места Шимаса совсем малышом привозил двоюродный дед, дядя матери, — друид, жрец, предсказатель и волшебник. Говорили, что он обладает не только всеми человеческими познаниями, но и сверхъестественной мудростью. Считалось, что он может насылать бури и болезни. Внуков своих он кое-чему учил, больше всего внимания Шимасу уделяя, — он видел, что мальчик поглощает знания, словно губка.

Спустилась тьма, и молнии зловеще вспыхивали в небе — юноша наконец достиг Юдига. Сойдя с коня, он отвязал тело Фулкхерста и потащил свою отвратительную ношу к камню, ведомому лишь друидам: этим камнем был отмечен единственный путь к водовороту.

Гром перекатывался в долинах меж угрюмых гор, дождь тихо шептал среди темных сосен и над пустынными зарослями вереска. Медленно нес Шимас тело по узкой дорожке, считая каждый шаг, ступая с осторожностью, пока прямо перед ним не разверзлась преисподняя.

Бездна таилась под гладкой, мерзкого вида водой, смердящей гнилью, откуда время от времени поднимались пузыри. Подняв тело Фулкхерста высоко над головой, юноша дождался вспышки молнии и изо всех сил швырнул его. Оно летело медленно, долго, руки мертвеца безвольно болтались в воздухе, а потом наконец упало с громким всплеском в темную, омерзительную воду.

Черное тело ударилось о поверхность, вспыхнувшую зеленым в свете молнии. Некоторое время вода не принимала его, и дождевые капли падали в широко раскрытые глаза, потом мало-помалу труп стал погружаться. Лицо мертвого барона было обращено кверху и скрылось последним — темная вода хлынула в раскрытый рот и в глаза.

Тело уже совсем исчезло, но левая бледная рука все еще оставалась над грязью и водой, и, казалось, в последний раз цепляется за жизнь, прожитую подло и бесславно, и за все, что остается на этой земле.

— Ныне, Фулкхерст, разрушитель жилищ, убийца женщин, злейшее из злых созданий, ныне по моему обету ввергаешься ты в Юдиг, поглощаемый трясиной зла!

Долго стоял Шимас в одиночестве, темная фигура посреди тьмы, потом повернулся и пустился в обратный путь.

Вот он достиг заветного камня, откуда начал свое пешее странствие. Лошади, в этом месте испытывающие панический страх, тихим ржанием приветствовали его возвращение. Юноша опустился в седло и по едва заметной тропе направился к полуночи.

К закату от него лежал в развалинах его родной дом, и в эту ночь дождь стекал на полы, не защищенные более крышей, на обвалившиеся камни. Прежде, столетия назад, там была римская вилла, а что было до нее — никто не знал. В Бретани все существует вне времени, и то, что перед тобой, — лишь одна раскрытая страница среди множества других, недоступных для прочтения.

Он, некогда проникший в глубины древней мудрости, знал предысторию истории, у которой нет начала и не будет конца. Ибо друиды ведали, что существуют тени теней вещей, как видимое в зеркале отражение зеркала. Они знали, что существуют круги внутри кругов и измерения за доступными нам измерениями. Сама действительность — лишь тень, лишь внешность, воспринимаемая людьми, чьи глаза остерегаются увидеть то, что может крыться за внешностью…

По крутой тропе, среди бесплодных холмов, вдоль одиноких вересковых пустошей возвращался Шимас в обитаемые места. Вспыхнула молния, потом погасла, и гром умолк, укатившись с затихающим ворчанием в дальние горы. Дождь прекратился, юноша остановил коня и снял шлем, чтобы насладиться прикосновением последних капель влаги.

Пусто и спокойно было у него в душе: Фулкхерст мертв. Тот, кто узнал, что враг его мертв, ощущает такую же потерю, как и тот, кто погребает друга, — увы, мысли о Фулкхерсте еще долго будут тревожить его память.

Путь Шимаса лежал на полудень. Теперь, он знал это, его судьба подобна судьбе любого воина — долги уплачены, кровь отмщена.

На полудень. Поход предстоял долгий. Через ярмарки и коварные земли.

В торговых компаниях всегда были люди, которые знали каждый шаг предстоящего пути и трудности, которые на нем ожидают. Они предупреждали, что придется высылать вперед разведчиков, которые должны будут подыскивать пастбища для животных, места стоянок и оценивать возможные осложнения и опасности.

Колонна каравана щетинилась оружием всевозможных видов, хотя лучников было больше, чем в любой армии. Были и пращники, искусство которых во владении этим оружием казалось просто неимоверным. Верховые кони и вьючные животные были из самых лучших.

И все это лишь для того, чтобы без потерь странствовать от ярмарки к ярмарке, продавая и покупая, но расплачиваясь только золотом, а не кровью.

Трудности и бури были ежедневными спутниками — они сохраняли тела в бодрости, а дух в постоянной готовности. Стража жила в непрестанном ожидании опасности — маленький отряд, который мог защитить себя и караван — и защищал.

Караван двигался на восток, вернее, и полудень, и восток. По пути менялся цвет листвы: зеленые леса становились ярко-красными и желтыми. Зеленеющие поля сменялись бурыми, и на многих из них злаки были уже сжаты, оставалась лишь щетинистая стерня.

Временами компания задерживалась, устраивала небольшие собственные ярмарки, выставляя на них свои товары. Торговцы под недреманным оком гансграфа покупали или выменивали дополнительные припасы и разузнавали все, что удавалось, о дороге впереди.

Первый раз на караван напали поблизости от Рейна, второй — у Мааса. Оба раза стража каравана выходила победителями. Каждый ночной лагерь был похож на крепость, а колонны напоминали армию в походе. Караванщики поднимались по сигналу трубы, выступали в дорогу по второму. Каждый день начинался с распоряжений гансграфа, восседавшего на одном из нескольких своих гигантских коней. Он часто советовался с дуайенами — старейшинами, управлявшими своими компаниями, и с теми из купцов, чье мнение уважал.

Закаты следовали за восходами, нападения чередовались с днями спокойствия. Шимас, на плечи которого легли в этом походе также и лекарские заботы, всегда был занят. Однако на душе у него было пусто и покойно — как на старом кладбище. Конечно, гансграф видел душевные искания юноши, но он предпочел молчать до тех пор, пока Шимас сам не заговорит об этом.

Заботы о раненых спутниках отвлекали юношу от размышлений о грядущем. Однако, когда все повязки были наложены и пациенты забылись сном, мысли Шимаса возвращались к почти позабытой беседе на перекрестке караванных троп.

«Пора, — как-то вечером услышал юноша внутренний голос, — пора остепениться. Так почему бы не принять приглашение принца Салеха? Он не похож на тех, кто бросает слова на ветер».

Шимас понял, что следует испросить у гансграфа свободы. Тот взглянул на юношу с улыбкой.

— Аль-Миради? Чудесное место… Тишина, благолепие, не показная, но истинная мудрость… Думаю, многие бы с удовольствием сменили уют кибитки на домик в столице такой страны. К тому же сам принц пригласил тебя… Это будет лучшей рекомендацией. Думаю, юноша, сие приглашение следует принять обязательно.

— Но как я брошу раненых?

— Ты их и не бросаешь, мальчик. Впереди еще два дня пути — и только потом тебе нужно будет повернуть на полудень. Потом день пути, переправа через пролив — и перед тобой откроется цель твоего странствия, столица. Мы же продолжим путь на полуночь…

Шимас отрицательно качнул головой — он еще не мог решиться.

— Не откладывай решение в долгий ящик, друг мой, — проговорил гансграф. — Судьба купцов — не твоя судьба. Думаю, что служба у принца Салеха будет далеко не так безоблачна, как кажется тебе сейчас. И, похоже, все, что ты узнал до сего мига, тебе еще не раз пригодится. Отправляйся, Шимас, — там, на полудне, твое грядущее.

В постоянных размышлениях прошли те самые два дня пути, о которых говорил фон Гильстерн. Пора было принимать решение. И оно пришло звездной ночью.

Шимас ушел от лагеря всего на сотню шагов. Шум засыпающего стана стихал. И из ночной тишины пологих холмов пришло к юноше странное видение: каменные стены. Ярко освещенные улицы, звук башмачков, ругань и пьяные голоса мужчин. Звон клинков и запах благовоний, женский смех и детский плач.

— Страница жизни уже перевернута, юноша. Совсем другая жизнь ждет тебя там, на полудне, — пожал плечами гансграф. — Ступай, не оглядываясь, — твои долги уплачены с лихвой. Поверь, лишь добрая память останется в наших сердцах о тех днях, что ты был с нами.

Свиток восемнадцатый

Наутро после этих слов караван отправился дальше, а Шимас повернул скакуна на полудень. После дня пути перед ним открылся пролив и изумительной красоты город вдоль его берега. Ворота городка были широко и гостеприимно открыты.

— Таукерт, город магии и мастеров.

Шимас тронул коня и, более не оглядываясь, въехал в город. Прямо от ворот весьма оживленная улица вела к огромному торжищу, знаменитому базару Газзан, — как говорили, самому богатому и прекрасному на земле.

Куда бы юноша ни посмотрел, везде толпились люди в разноцветных одеждах, и для каждого вида товаров на базаре было отведено особое место. Добравшись до ювелирного ряда, Шимас обнаружил столь роскошное собрание драгоценностей, что остановился поглядеть — и не только на драгоценности, но и на красивых девушек-рабынь, на которых эти украшения были надеты.

Каждую из этих девушек тщательно выбирали по красоте и стройности тела, и теперь эти рабыни стояли, поворачиваясь то так, то этак, чтобы получше показать бусы, серьги и браслеты. Шимасу, закаленному бойцу, было едва за двадцать. Неудивительно, что нежные улыбки девушек волновали его кровь ничуть не меньше, чем предвкушение доброго сражения. Или, быть может, даже больше…

Поблизости от ювелирного начинался другой базарный ряд. Здесь продавались только благовония — запахи нарда, пачули, мирисса, ладана, амбры, мускуса, роз и жасмина смешивались в гармонию, готовую сбить с ног неподготовленного или слабого духом. Была здесь целая улица книготорговцев, еще одна — для торговцев кожами и товарами из оных, а несколько рядов были заняты ковроткачами. Шимас вспомнил, что давно собирался купить молитвенный коврик, ибо бывает, что приходится выдавать себя за магометанина. Однако какой же магометанин странствует без молитвенного коврика?

Совсем рядом юноша услышал:

— О могущественный! Я, Хатиб-проповедник, хотел бы служить тебе! Я, читатель и почитатель Корана, но знающий также все пути зла! Доверься мне, о могущественный, и путь твой будет безопасен!

«Знакомый голос… И знакомые речи…» Шимас обернулся. Перед ним стоял его давний приятель, спутник сражений из Толедо, мудрец Рафиз, человек чести.

Теперь он куда более походил на нищенствующего проповедника. И потому юноше пришлось вспоминать все, чему его научила великая и беспощадная Кордова!

— «Бисмилля!» Во имя Аллаха! — воскликнул он. — Что это за человек, который весь кишит блохами! Ты — ходячий улей кровососов, как может такой ничтожный служить мне, Ибн Ибрагиму, ученому и лекарю?

Рафиз последовал за юношей. Ему неплохо удавалась роль старика, хотя Шимас знал, что Рафиз не намного старше его самого.

— Я ждал здесь, ибо знал, что рано или поздно ты появишься в этом городе, и ты действительно появился!

— А как графиня?

— Графиня, по воле Аллаха, в безопасности! Говорили, что не проходит и дня, чтобы она не вспоминала о тебе…

Шимас пожал плечами — воспоминания о прекрасной Гелабе грели душу, но не вызывали боли.

— Откуда ты знал, что я появлюсь здесь?

— Все пути из Арморики на полудень проходят через прекрасный Газзан… К тому же нет в страну Хинд пути, что не проходил бы через Таукерт! Где же еще мне было ждать тебя, глупца?…

Верный своему решению, Шимас вернулся за молитвенным ковриком.

В Таукерте ткали ковры нескольких видов, но в этих местах «гюрдес», или турецкий узел, начинал приходить на смену персидскому узлу «сехна». Город издавна славился своими ткачами, хотя промысел этот сильно пострадал от турецких вторжений. Теперь турки обосновывались в самом Таукерте и в окрестностях его и вносили в здешнее ремесло свои методы ткачества. «Стеганый» стиль был подходящим для народа, застилавшего коврами полы в шатрах.

Сама идея молитвенного коврика была новой, хотя магометане, будучи вне дома или в дороге, выбирали небольшие открытые площадки, чтобы не подпустить к себе посторонних во время молитвы. Часто такие площадки отмечали прутиками или камешками. Несмотря на то, что магометанская религия имеет много общего с христианской или иудейской, ибо все они — Люди Завета, истинный магометанин никогда не станет молиться там, где почву сделали нечистой стопы иудеев или христиан. Когда нет воды, верующий омывает руки песком или землей, ибо перед молитвой полагается совершить омовение. При нем должен быть «киблех» — небольшой компас, чтобы определить, в какой стороне находится Мекка, и «тесбет» — четки.

Благочестивый магометанин молится пять раз в день, молитве предшествует омовение лица, рук и ступней ног. Водой должны быть очищены уши, которые слышали зло. Омываются глаза и уста, которые видели или произносили зло. Когда магометанин моет руки, он зачерпывает воду ладонями, как чашей, и поднимает их, чтобы вода стекала к локтям. От обычая омовения рук перед молитвой лекари и заимствовали манеру мыть руки именно таким образом — от кистей к локтям, ибо жив обычай сотворять молитву перед каждой операцией.

После омовения правоверный должен опуститься на колени на отмеченное место или на коврик, склонившись ниц так, чтобы коснуться коврика лбом. В годы жизни Мухаммеда существовал обычай поворачиваться при молитве в сторону Иерусалима, но после смерти пророка стали молиться, обращаясь лицом к Мекке.

Приверженцы различных религий с древнейших времен пользуются при молитвах циновками или ковриками, так что идея эта для араба, турка или перса не нова.

Молитвенные коврики, выставленные на продажу в Таукерте, были прямоугольными, с замысловатой отделкой по краям, украшенным изящным растительным узором. В головной части, внутри каймы, часто выполняли полоску шириной с ладонь и длиной не менее двух локтей, где была начертана цитата из Корана. Ниже этой полоски, образуя фон для молитвенной арки, ткачи выполняли поле сапфирово-синего цвета, по которому вился сложный узор. Молитвенная арка, или ниша, на ковриках стиля «гюрдес» имела посредине высокий шпиль, а в центре арки всегда выполняли изображение подвешенного священного храмового светильника.

Коврик, который Шимас купил, только что закончили: он был соткан из шелка с небольшими включениями шерсти. Если бы его соткали только из шелка или, наоборот, из чистой шерсти, то он был бы совершенен, но ничто в мире не совершенно, кроме самого Аллаха, так что добавление узоров из другого материала свидетельствовало о смиренности ткача. Синие, светло-зеленые и желтые тона коврика были чрезвычайно красивы, а когда его поворачивали под разными углами к свету, он начинал мерцать, словно мираж в пустыне. Коврик ткали таким образом, чтобы при молитве ворс ложился в направлении Мекки.

— Почтеннейший, — голос Рафиза-Хатиба был откровенно ядовит. — Отчего мы до сих пор гуляем под обжигающим солнцем вместо того, чтобы искать живительную тень и прохладу в какой-нибудь харчевне?

Шимас пожал плечами.

— Эти ковры меня очаровали, друг мой. Я дивлюсь, рассматривая различные мысли и мотивы, выраженные в узорах и тканье. Вот смотри, почтенный, здесь ясно ощущается чинийское влияние. Уже несколько веков корабли оттуда приходят в залив. И в великом граде Константина, и здесь, рассказывают, все в бóльшую моду входит бронзовая и керамическая посуда из Чины.

На рынке путники видели и самаркандские ковры, некоторые с узором из листьев гранатового дерева — хеттским символом вечной жизни и плодородия. На других основным мотивом узора была сосновая шишка — чинийский символ долголетия, нередко встречался и кипарис, который сажают на магометанских кладбищах. В древности считалось, что кипарисовые ветви, оставленные на могилах, продолжают оплакивать умерших. Кипарис издавна считался священным в Персии, его почитали огнепоклонники, от которых Персия и получила свое имя, ибо высокий, стройный силуэт кипариса символизировал пламя.

В Кордове Шимас видел множество восточных ковров сказочной красоты и высочайшего качества. Просто не верилось, что руки человеческие могут уместить на квадрате размером с палец несколько сотен узелков. Изображение сада довольно обычно для персидских ковров, слово «парадиз», обозначающее во многих языках рай, — персидское и означает «сад, обнесенный стенами».

Наконец огромный базар остался позади, и Рафиз ввел Шимаса в караван-сарай. Двор караван-сарая был полон лошадей и верблюдов: только что прибыл еще один караван — очевидно, свита какого-то важного лица, потому что и верблюды, и лошади были в богатых попонах, а вокруг стояло множество высоких, хорошо сложенных солдат. Это были крепкие бородатые люди с красивыми черными глазами, безукоризненно одетые и хорошо вооруженные, в каждом из них чувствовалась ловкость и сила. Наверняка отборные бойцы. Однако они не походили на людей ни одного из виденных юношей народов — ни на арабов, ни на персов, ни на народов полуночи.

— Хатиб! Кто они?

— Раджпуты, — ответил он, — из Хинда.

В главном зале караван-сарая суетились и шумели рабы, и путникам с трудом удалось найти себе уголок. Рафиз, о нет, Хатиб, сам устроил, почистил и накормил лошадей, а потом присоединился к Шимасу.

Отворилась дверь во внутренние покои, и из нее вышла девушка — девушка такой красоты и утонченного изящества, каких юноше никогда не приходилось видеть. Высокого роста, она двигалась словно под какую-то неслышную музыку, темные глаза окаймляли еще более темные ресницы, ее губы… кожа безукоризненна, волосы черны как вороново крыло.

— Смотри, Хатиб…

Девушка оглядела зал. Ее взгляд уперся прямо в лицо Шимаса. Тот, поднявшись, поклонился в пояс и указал на место рядом с собой. У незнакомки от такой безрассудной смелости глаза широко открылись, а потом она прошла через расступившуюся толпу к стоявшему неподалеку столику, уже накрытому для нее.

Больше красавица по сторонам не смотрела.

Ей прислуживала дюжина рабов, а позади нее, по углам стола, замерли двое солдат-раджпутов. На столе ожидали своего часа не менее двух дюжин блюд с яствами, превосходно приготовленными, судя по запахам.

Она была без паранджи (ибо не в обычае женщин ее народа закрывать лицо), в обтягивающих шелковых шароварах ярко-желтого цвета и плотной короткой кофточке, или «чоли», из такой же ткани. Поверх она набросила темно-оранжевый плащ или халат, свободно спускающийся с плеч. Сандалии были изготовлены из какого-то золотистого материала, на лодыжках едва слышно звенели браслеты.

Посередине лба у нее выделялся «опавший лист», как его называют на санскрите, — «тика». У красавицы этот знак выглядел действительно как крохотный листик искуснейшей работы. Волосы причесаны совершенно гладко, вдоль пробора шла тройная нитка жемчуга, на которой надо лбом, у корней волос, было подвешено украшение из трех золотых цветков с крупным рубином в середине каждого, а с нижнего края свисал ряд каплевидных жемчужин.

Шимас оторвался от созерцания красавицы и перевел взгляд на собственную скудную трапезу. «Кабаб-караза» — блюдо из мяса, приготовленное с вишнями и выложенное на маленькие круглые хлебцы, сопровождали рис в кислом лимонном соусе и бобы в соусе «карри».

Рафиз, о нет, Хатиб, видя столь разительное отличие, хмыкнул в жидкие усы, на миг исчез, а потом вернулся и стал прислуживать Шимасу с подчеркнутым изяществом, даже с жеманством, несомненно повторяя, пусть и с избытком, неестественные манеры евнухов, прислуживающих красавице.

Хатиб снял крышку с блюда с «кабабом», шумно втянул в себя воздух, приподняв при этом свои клочковатые брови, и обратился не столько к юноше, сколько ко всему миру:

— О могущественнейший! Ты должен это попробовать! Это же амброзия! Нектар! Воплощенная мечта!

Продекламировав эту тираду, он положил на край тарелки крохотную порцию и отступил назад с ложкой в руке, ожидая одобрения. Шимас решил включиться в эту игру, ибо его действительно забавляла напускная недоступность девушки.

Он изящно, но усердно, словно производя сложнейшую работу, понюхал, попробовал на вкус, пожевал, нахмурив брови, потом закатил глаза и наконец блаженно улыбнулся:

— Превосходно, Хатиб! Превосходно!

Хатиб продолжал подавать юноше весьма скромный обед, сопровождая каждое свое действие множеством восклицаний:

— О, какое мясо! Ах, что за плов! Да будет трижды благословен Аллах!

Лицо сидящей напротив девушки ничего не выражало. Если она что и заметила, то никак этого не показала.

— Вина, о господин? Подарок великого императора византийцев! Самого Мануила! Вина?

— Вина, Хатиб!

Он налил вина, и тут Шимас поймал, наконец, беглый взгляд недоступной красавицы.

— Послушай, проповедник, — сказал юноша, отодвинув стакан и обратив к «слуге» полный внимания взор, — ты человек зрелых лет, много странствовавший и многое познавший, человек великого здравомыслия и проницательности… скажи мне… где, в какой стране мира женщины наиболее красивы?

— Действительно, где? Как ты сам понимаешь, о великолепный, такие вещи — дело вкуса. Вот, например, турки предпочитают, чтобы женщины были… — Хатиб сделал руками жест у себя перед грудью, — чтобы они были крепки здесь… — после чего его руки указали на бедра, — … и здесь.

Затем снова наполнил стакан юноши, отступил на шаг и продолжил:

— Турки хотят, чтобы их женщины были толстыми, франки желают, чтобы их женщины были сильными, персы предпочитают тонких, а в Катае, говорят, у женщин самые красивые ноги на свете, но они ценят не ноги, а ступни!

— Ну, а женщины Хинда? Знаешь ли ты что-нибудь о женщинах этой отдаленной страны? Я слыхал, что они коротышки, уродливы лицом и ходят, переваливаясь как утки. Правда ли это?

Шимас со «слугой» говорил по-анатолийски и надеялся, что никто из раджпутов-солдат не понимает этого языка. Девушка же, это было видно, прекрасно понимала — юноша, про себя смеясь, увидел, как она вдруг напряглась и вскинула на беседующих негодующий взгляд.

— О женщинах Хинда… — задумчиво протянул Хатиб. — Что могу я сказать о женщинах Хинда?

— Ну, в каждой стране, по крайней мере, некоторые женщины красивы. Неужто во всем Хинде не может быть ни одной — хотя бы одной?

— Да, можно полагать так, о господин. Обычно там, где есть сильные воины, есть и красивые женщины, они всегда появляются вместе, ты же знаешь.

— Я чту твою мудрость, о отец здравомыслия, ибо что знаю я о таких вещах? Ничего я не знаю о женщинах… Прекрасные создания, это несомненно, но моя стеснительность не позволяет мне приблизиться к ним. Я весь сжимаюсь от их взглядов, трепещу от одного слова… Что я, недостойнейший из всех людей, мог бы поведать красивой женщине?

Хитрые глаза Хатиба заискрились смехом, но речь была по-прежнему чрезвычайно серьезна:

— Но как-то ты все-таки придумал, что говорить Гелабе? Той, которую по праву считают красивейшей женщиной Толедо? Или Фатиме, прекрасной как сон графине де Муай-Тай?

— В самом деле, что же я им говорил?…

Шимас делано потупился — его все больше забавляла эта игра.

— Они воспользовались моей застенчивостью, Хатиб! Что ж я мог поделать? Я, беззащитный мужчина? И к тому же такой стеснительный? Но они были красивы, и я чту их за их добрые деяния.

— А та девица из конунгов, в Киеве?

— Она меня запугала, Хатиб. Я весь проникся благоговейным страхом. Ее длинные золотистые волосы, ее внушительные плечи, ее требовательные манеры… что мог я сделать?

— Полагаю, лишь то, что ты сделал… — Хатиб положил на тарелку еще еды из накрытых крышками блюд. — Ешь, о господин, поддерживай свои силы! Кто знает, какие испытания тебе придется еще пройти?

Шимас опустил глаза к трапезе, чтобы не расхохотаться вслух. Внезапно дверь зала отворилась, вошли двое солдат и встали по обе стороны дверей. Между ними прошествовал напыщенный коротышка в очень большом тюрбане и длинном халате. За ним следовали восемь рабов, и каждый нес какой-то сверток. К крайнему изумлению юноши, они остановились перед его столом.

— О благосклонный! О осыпанный милостями Аллаха! Мой господин, прославленный, великий, всемогущий Муксуд ад-дин Синан просит тебя принять эти скромные дары из его рук! О величайший из ученых! Мудрейший из людей! Благородный врачеватель и умудренный читатель небесных знаков Ибн Ибрагим! Мой господин просит тебя посетить его в его дворце!

Двое рабов расстелили великолепный златотканый халат и второй, отделанный соболями, третий раб нес меч, усыпанный самоцветными каменьями по рукояти и ножнам, вдоль роскошного клинка, вынутого из ножен, шла надпись по-персидски золотыми буквами «Душман-куш».

Шимас замер: почти такой же клинок был у него в дни бегства из Кордовы. Где теперь Ибн Айлас и тот прекрасный меч?

Четвертый раб поднес шелковую подушку с тремя кошелями, в которых позвякивало золото, пятый — украшенную драгоценными камнями перевязь для меча, шестой — полный набор одежды, седьмой — пару седельных сумок тисненой кожи, украшенных золотом. Последний раб опустил в руки юноши усыпанные алмазами перо и чернильницу.

— Скажи ему, о достойнейший, — Шимас откинулся на подушки, — что я ступлю в его покои завтра. С восходом солнца я отправлюсь в путь.

Немного помолчав, добавил:

— Сообщи могущественному Муксуду ад-дин Синану, что я с нетерпением ожидаю беседы с ним о тайнах многих наук, ибо дошло до меня известие о его великой мудрости.

Евнух низко поклонился и, пятясь, проследовал через весь зал обратно, не переставая кланяться, за ним ушли рабы. Содержатель караван-сарая уже спешил к столу Шимаса, явно изрядно перепуганный:

— О господин мудрости! Я молю о прощении! Я и не представлял себе… Я и не знал, кто почтил мое убогое…

Хатиб с серьезным лицом собирал подарки.

— Господин, подумай хорошенько о том, что делаешь. У моего народа есть пословица: «Олень может забыть западню, но западня не забывает оленя».

— Я не забуду, Хатиб.

— Есть и другая пословица: «Глуп тот, кто спускается в колодец на чужой веревке».

Что-то подсказывало Шимасу, что Хатиб сам все это и устроил. Но сейчас было не время и не место интересоваться происхождением даров. А заодно и тем, кто такой на самом деле рекомый Муксуд ад-дин Синан.

— При всем почтении к твоему мнению, Хатиб, я должен туда отправиться. Но ты останешься здесь, ибо будущее неясно, а я иду навстречу большим бедам.

На минуту за этим лицедейством Шимас забыл о красавице из Хинда, но она не забыла о странном юноше. Ибо едва лишь Шимас закончил говорить, как перед ним с поклоном предстал ее раб:

— О возвышенный! Госпожа моя просит принять извинения: она не знала, что пребывает в столь выдающемся обществе. Она приглашает тебя присоединиться к ней за столом, моя госпожа, Парвати Деви!

Шимас помедлил лишь столько, чтобы не показать чрезмерной торопливости, и встал.

— Хатиб, присмотри за моими подарками и за лошадьми тоже. Я слышал, здесь, в Таукерте, изготовляют превосходнейшие луки и стрелы, позаботься, чтобы у меня они были. Кажется, нам скоро придется пересекать пустыню, где есть разбойники…

Понизив голос, юноша прибавил:

— И еще позаботься, чтобы в наших вьюках было спрятано достаточно простого, но дорогого женского платья.

Хатиб поклонился. О, он превосходно понимал своего молодого «господина». Понимал и вовсе не осуждал. Однако слова о женском платье заставили его покачать головой.

Шимас же пересек комнату и остановился перед столом незнакомки:

— Меня зовут Ибн Ибрагим.

Она показала место на углу стола, справа от себя.

— Я и думать не могла, что мы находимся в присутствии столь знаменитого ученого.

Еще раз поклонившись, юноша произнес:

— Тень моей учености ничтожно мала перед солнцем твоей красоты.

— Ты лекарь?

— И лекарь тоже. Иногда воин, иногда читаю по звездам… я умею многое.

Красавица взглянула в глаза Шимаса и спросила:

— Ибн Ибрагим, что ты прочел по звездам обо мне? И тот, сам удивляясь тому, что сказал это, произнес нараспев:

— Что ты когда-нибудь станешь моей женой. Наступило молчание — мгновение, когда ни она, ни он не шевелились и ничего не говорили — двое просто смотрели друг на друга, оба потрясенные столь странными словами. Само время как будто остановилось. Наконец Парвати негромко сказала:

— Тебе следует еще раз поглядеть на свои звезды, скиталец, ибо боюсь, что они тебя обманули.

— Ты сейчас едешь в Хинд?

— В Анхилвару, домой.

— Ты из раджпутов?

— Мой отец раджпут, а мать — персиянка. Я гостила в ее семье в Тебризе. Сейчас я возвращаюсь в дом отца.

Девушка вдруг переменила тему:

— Я не ослышалась, ты собираешься в замок к Мук-суду ад-дину? Ведь он чернокнижник, знается с джиннами и, говорят, привечает самого Иблиса Проклятого…

— И что с того? — Шимас пожал плечами. — Разве двум ученым людям не найдется, о чем беседовать? Разве у приверженцев Иблиса Проклятого нечему поучиться?

Девушка замолчала. Шимас же, удивляясь себе сам в который раз за этот странный обед, проговорил:

— Вернувшись от Муксуда, я отправлюсь в Хинд, в Анхилвару.

— Ты знаешь мой город?

— Я никогда о нем не слышал. Никогда до того мига, как ты назвала его.

Пока рабы наполняли стаканы, девушка опустила глаза. Шимаса же занимал вопрос, понимают ли они по-анатолийски?

— Ты не должен приезжать.

— Но если я хочу увидеть тебя снова?

— Магометане, приходившие в мой город, появлялись как враги.

— Значит, меня будут считать врагом? Если необходимо, я могу появиться как христианин, как хинду, как огнепоклонник или просто как… поклонник.

— Это ничего не даст.

— Что может поделать воля там, где приказывает сердце?

На другом конце зала музыканты начали играть на китаре и кимандже, и по комнате поплыла тихая музыка.

— От музыки твоей красоты, — прошептал Шимас, — шелестят листья моего сердца.

Красавица подняла глаза, и юноша с удивлением увидел дрожащий в них смех:

— Однако я тонкая, о ученый, а не такая пухленькая красотка, каких предпочитают турки.

— Но я не турок, Парвати, и даже не перс.

— Так какой же род красоты ты предпочитаешь? Такой, как у… как там ее зовут? Гелаба? Фатима?

— Мужчина, не познавший многих женщин, не может по достоинству оценить одну.

Шимас с наигранной гордостью взглянул на Парвати. Ее глаза искрились.

— Ты, оказывается, не такой уж… беспомощный. Когда ты беседовал со своим слугой, мне было даже больно за тебя. Все эти девушки воспользовались тобой, одержали над тобой верх! Ты не боишься, что я сделаю то же самое?

— Трепещу… от надежды и ожидания. Она расхохоталась:

— Ибн Ибрагим, ты направляешься к Муксуду, я возвращаюсь в Анхилвару. И на том все кончается. Мы не встретимся снова.

— Но ведь есть еще грядущая ночь?

Парвати отвела глаза. Похоже, эта мысль стала для нее неожиданностью.

— Этой ночью я буду спать, а назавтра мы разъедемся.

— А я этой ночью, — сказал Шимас, — буду бродить по саду, гулять под деревьями, наблюдая, как светлячки рассеивают искры в ночи. Но я буду не один — меня не покинут сладкие мысли о тебе.

Девушка грациозно поднялась и оглянулась на Шимаса.

«Ее глаза — как озера тьмы, в которых живет красота. Как похожи на цветок ее губы! Как мягки щеки! Как нежна кожа!» О да, Шимас был околдован. Не понадобились ни заклинания, ни помощь самого Иблиса Проклятого.

— Спокойной ночи, мудрый ученый. Посмотри еще раз на свои звезды.

— Их послания яснее, если читать их вдвоем. Девушка покачала головой:

— Я отправлюсь в Анхилвару, а оттуда в Каннаудж, а в Каннаудже меня выдадут замуж за друга отца, магараджу.

У Шимаса потемнело в глазах — перед ним распахнулась черная бездна отчаяния и пустоты.

— Все равно! Сегодня ночью, — упрямо повторил он, — я буду гулять в саду.

Бледная ладонь лунного света ласкала садовые ворота, и там, где меж деревьев лежали тени, пел соловей. Но сердце Шимаса было гулкой пещерой одиночества, в которой эхом отдавались последние слова прекрасной Парвати. Один, окутанный плащом тени, ступал он меж деревьев, и аромат жасмина отравлял сладкими мечтами его мятущуюся душу. Зашуршал лист, потом все стихло.

«Где же Парвати? Где?»

Шимас, который был неуязвим, сейчас чувствовал себя пораженным смертельным недугом: он узнал, что такое любовь, но узнал слишком поздно. Печаль, он ощутил это, окутала его тугим коконом, но нет такого меча, который мог бы рассечь нить любви, и нет кинжала, которым можно было бы пронзить обрушившееся на него бедствие.

«Придет ли Парвати? Придет ли она ко мне в свете луны, в час, когда поет соловей? И кто эти солдаты-раджпуты — ее защитники или сторожа? А если они увидят ее со мной?… О, как похожи на годы минуты, когда ждешь ту, что любишь! Где Парвати… Где?»

При каждом намеке на звук юноша стремительно оборачивался, руки его были готовы к объятиям, губы к поцелуям, но только листья шелестели, только листья потирали свои бледно-зеленые ладони, шевелили своими бледными губами.

«Я глупец! Она не придет. Зачем ей приходить ко мне? Она — дочь царского рода! А кто я? Некоторые зовут меня ученым, но лишь мне ведомы истинные глубины моего невежества. Я — лекарь, фигляр, купец, бродяга… бездомный, безземельный человечек с мечом…»

О, сколькими словами может пожалеть себя тот, кто не готов сражаться за любовь! Или тот, кто понимает, что в этом сражении лишь сложит голову, но счастья не найдет…

«Кто я таков, чтобы надеяться, что она полюбит меня мгновенно, как я полюбил ее? Я — дурак, ничтожный дурак, несчастный дурак, дурак, бегущий на звук пустого бубна, который он зовет судьбой…»

Звук?! Дальний звук… дверь закрылась? Или что-то упало с дерева в дальнем углу сада? Один, в тени, затаив дыхание, Шимас ждал.

«Придет ли она? Или где-то в своих покоях готовится ко сну, смеясь при мысли обо мне, ожидающем в саду? Действительно ли обещали ее глаза то, что боялось выдать ее сердце? Или обещание, которое я прочел в этих глазах, порождено лишь моим безумным воображением?»

Бросился с небес вниз козодой, где-то в саду упало с дерева яблоко. Шимас раздраженно вышагивал взад-вперед. Он чувствовал, что девушка не придет.

«Может быть, она забыла обо мне через минуту. Или, если и хочет прийти, пытается и не может ускользнуть от своих стражей?»

Тихий ветер зашевелил тени среди листвы. Ночь читала молитвы по четкам звезд.

«Сколько я уже жду? Не пора ли мне уйти — сейчас же? Не сказать ли своей мечте „прощай“? Да что я, мальчишка, влюбившийся впервые?»

Луна спускалась, дорожки в саду уже не белели в ее свете. Темнота окутывала сад, которому так и не повезло стать садом наслаждений.

«Довольно! Хватит!»

Однако он все не уходил. Все медлил, прислушиваясь к шорохам ночи, ждал… и тут она пришла.

«Она пришла!» — Сердце Шимаса запело.

В черном плаще, словно плывущая тень, тьма, появившаяся из еще более глубокой тьмы, шагала по опавшим листьям Парвати.

— О! Ты здесь! Я боялась… Я так!..

Шимас раскрыл объятия, и она упала в них, как бросаются в омут. Юноша держал ее, нежно целуя в губы, чувствуя, как она была испугана, испугана тем, что совершила.

— Ты должна выйти за него?

— Да… — она подняла на Шимаса глаза, — я должна. Если я не стану его женой, он придет к нам со своим войском, и отца моего убьют, а царство его захватят. Он хочет получить не только меня, ему нужно и все, что у нас есть. Он думает получить все это после того, как получит меня.

— Ты его знаешь?

— Я видела его. Он стоит по правую руку правителя Каннауджа.

Что мог сказать на это Шимас? Что предложить? Он любил ее, но может ли найти царство, дабы сложить к ее ногам? Может ли дать ей богатство, чтобы откупиться от магараджи? Или привести войска, чтобы спасти ее отца?

Нет, увы. И Шимас понимал, что у них есть только эта лунная ночь — и что отдать он может лишь свое пылкое сердце.

Свиток девятнадцатый

— Я велела страже проверить первые шесть лиг пути к дому… Ибо великий Ибн Ибрагим сказал мне, что где-то там мой караван будут ждать враги…

Парвати подавила смешок, они с Шимасом стали пробираться среди цветочных клумб под деревьями к тыльной части постоялого двора. Девушка чувствовала себя восхитительно порочной, сбежавшей от пристального взгляда к пылкому любовнику. С удивлением она поняла, что не находит в душе ни капли раскаяния. Благоразумие покинуло ее, все чувства возродились к жизни. Ночь была чудесной, посеребренной лунным светом и свежей от волшебных запахов. А молодой мужчина, крепко державший ее за руку, вызывал в Парвати сладкое предвкушение, волнение и болезненное желание.

Наконец они достигли места, куда не падал даже слабый лунный луч. Шимас прижал девушку к себе и прошептал в самое ухо:

— Я горю так, как не горел никогда, будто никогда не любил и никогда не вожделел.

Парвати смогла ответить на это лишь прикосновением — ибо она горела точно так же.

— Поцелуй меня, любимая, покажи, чего ты хочешь.

Это дерзкое требование застало девушку врасплох. Парвати замерла от ужаса, когда Шимас склонил голову и поймал губами ее губы.

То был потрясающий поцелуй. Неожиданный, коварный, сотворивший какое-то непостижимое волшебство с телом девушки. Шимас ласкал ее губы, проводя сладострастную разведку, нежную, возбуждающую и дико будоражащую кровь. Парвати целовали и раньше, но она никогда не испытывала ничего подобного. Кожа внезапно запылала, словно она стояла слишком близко к костру.

Сердце глухо стучало в груди, когда юноша, наконец, оставил ее губы. Легко коснувшись щеки Парвати, Шимас устремился к ее уху, где его губы задержались на какое-то время.

— Твои губы невинны на вкус, — прошептал он неожиданно хриплым голосом. — Это прелестная, но абсолютно ненужная игра.

— Это не игра, — срывающимся голосом ответила Парвати. — Я действительно неопытна.

Шимас немного отстранился и окинул красавицу скептическим взглядом.

— Не люблю, когда говорят неправду. Парвати почувствовала себя оскорбленной.

— Ты мне не веришь? — спросила она с невольной угрозой.

Шимас провел кончиками пальцев по ее губам.

— Переубеди меня. Иди ко мне, моя мечта…

Он снова склонил голову и поцеловал ее, на этот раз еще более страстно. Встревоженная собственными желаниями, Парвати сделала попытку отшатнуться, но Шимас крепко прижал ее к себе, к своему мускулистому горячему телу.

Потрясенная неукротимой чувственностью юноши, Парвати всхлипнула. Ей не верилось, что объятия мужчины могут так возбуждать. Когда Шимас, наконец, прервал поцелуй и поднял голову, она ответила на его взгляд своим затуманенным взглядом.

Улыбка юноши была печальной.

— Клянусь… ни одна женщина еще не доставляла мне столь сладких чувств. Ты тоже почувствовала это, красавица, признайся.

Он был прав. Парвати никогда в жизни не испытывала ничего подобного — такого молниеносного и ослепительного притяжения, вспыхнувшего между ними. Такого опустошительного жара и желания. Такого вожделения. Но ему она в этом ни за что не признается.

Силясь вернуть некое подобие спокойствия, Парвати прочистила горло.

— Неужели? — весело рассмеявшись, сказала она. — Твоя самонадеянность делает тебе честь.

Такого ответа Шимас явно не ожидал, и Парвати решила продолжать в том же духе.

— Тщеславие затмило твой разум, юноша, если ты решил, что нескольких поцелуев будет довольно для того, чтобы я позволила и все остальное.

Томная колдовская улыбка, которой одарил ее Шимас, была невероятно обольстительной… и до того чувственной, что ею можно было совратить и святую.

— Все остальное? Что же, моя греза, я согласен, раз ты готова… — Шимас оглянулся, словно в поисках удобного ложа.

— Я готова лишь проститься с тобой!

— Быть может, я смогу попросить тебя остаться еще ненадолго.

Юноша скользнул теплыми кончиками пальцев от ямки у основания ее шеи к пышной груди, прячущейся лишь под плотным шелком черной чоли.

— Глупый мальчишка… — прошептала Парвати, но Шимас заглушил остальные слова еще одним поцелуем, нежно, но властно требуя от ее губ повиновения. Когда юноша обхватил рукой затянутую в шелк грудь красавицы, та замерла, шокированная бесстыдностью жеста. Парвати почувствовала тепло ладоней Шимаса сквозь тонкую ткань так же отчетливо, словно никакой одежды вовсе на ней не было.

Возбуждение охватило девушку подобно горячей волне: рука, ласкающая ее пульсирующие груди, излучала жар, губы, мастерски играющие с ее губами, заставляли мечтать о миге спокойствия.

Шимас, не прерывая нежного соития губ, стал гладить пальцами обнаженную кожу под ключицами, медленно спускаясь в ложбинку между грудями. А потом легонько потянул вниз кофточку, лишая нежную пышную плоть последней защиты.

Парвати судорожно вдохнула, когда прохладный ночной воздух коснулся чувствительной кожи, но не смогла вымолвить ни слова упрека, даже когда Шимас прекратил чувственный поцелуй и немного отстранился. Глаза юноши потемнели при виде наготы девушки, ее спелой упругой груди, увенчанной темными сосками.

У Парвати перехватило дух и окончательно отняло дар речи, когда юноша большими пальцами стал медленно обводить затвердевшие холмики. Тихий стон вырвался из ее груди, а шелк черной шали выскользнул из безвольных пальцев. В ответ на это Шимас обхватил руками пышные груди, а между пальцами зажал набухшие соски, то легонько пощипывая, то поглаживая нежную плоть.

Парвати глубоко и судорожно вдохнула, обнаружив, что не в силах пошевелиться. Его властные руки знали, как возбуждать, пленить, дарить наслаждение.

— Глупый варвар, — голос девушки срывался.

— Тише, моя звезда, позволь мне доставить тебе то удовольствие, какого ты, несомненно, заслуживаешь.

Юноша вновь опустил голову и начал сладостную атаку на тело любимой. Та дрожала, предвкушая новые волны желания и гадая, чего еще захочет этот удивительно опытный чужеземец.

Тот, словно подслушав мысли девушки, опустил ее руку к восставшим от желания чреслам. Девушка вздрогнула. Она почувствовала, как сильно ее хочет Шимас, — и сладкая боль разгорелась между ее бедрами, а ответная страсть на мгновение лишила ее возможности дышать.

«О Аллах, что со мной творит ее прикосновение… Как я могу показать ей, на что способна подлинная любовь? Как я смогу дать ей всего за одну ночь такой урок, который навсегда прикует ее ко мне?»

Шимас уголком глаза искал местечко, которое бы подошло для подобного урока, хотя не знал еще, что позволит ему любимая, на что решится.

Губы юноши вновь овладели губами красавицы. Их поцелуй разгорелся настоящим пожаром страсти. Пылкие губы Шимаса заставляли кровь Парвати вскипать в жилах, вызывали в ней дикий голод. Она хотела любви с такой первобытной силой, что боялась сама себя.

Отчаянно стремясь прикоснуться к возлюбленному, Парвати осторожно стала искать завязку на широком поясе шаровар. Шимас, не ожидавший от нее такой решительности, судорожно вдохнул, но тут же поспешил на помощь, желая скорее освободить налившийся кровью жезл своего желания.

Настал черед вздохнуть Парвати — она увидела, сколь желает ее Шимас и сколь устрашающе прекрасно орудие его любви.

— Иди сюда, — голос юноши приказывал и принуждал, звал и ласкал одновременно.

Она повиновалась без лишних слов.

Шимас одним движением распустил пояс ее шелковых шаровар и лишил девушку черных шелковых пут. Его ладони легли на обнажившуюся кожу бедер, а пальцы стали ласкать шелковистые завитки и нежную тайну желания. Парвати застонала от разгорающегося желания, и глаза Шимаса тут же вспыхнули темным огнем ответной страсти. Луна освещала лицо юноши — мужественное, красивое, суровое от желания — и Парвати поняла, что ее черты преобразила такая же ненасытная алчность, когда он стал раздвигать ее тайные складки.

Девушка закусила губу, чтобы не вскрикнуть, когда Шимас прикоснулся к ее чувствительному бутончику, а когда длинный палец глубоко погрузил в тело, она прогнулась навстречу возлюбленному. Только необходимость вести себя осторожно заставила молодую женщину сдержать дикий стон наслаждения.

Однако ответ любимой, видимо, показался Шимасу недостаточным. Обжигая Парвати взглядом, он раздвинул ее бедра ногой, скользнул руками к ее ягодицам и приподнял девушку.

Ошеломленная неожиданными действиями юноши, Парвати вцепилась в его плечи, чтобы удержать равновесие.

— Обхвати меня ногами за талию, — грубо скомандовал он.

— О да!..

Он снова с жадностью впился в ее губы, заглушая всякие протесты, и глубоко проник языком в ее рот. Снизу, она чувствовала это, юноша нашел вход в ее тайную пещеру и теперь неотвратимо стремится внутрь. Тело Парвати стало мягким и податливым, принимая мужскую твердость Шимаса, но она все равно тихонько вскрикнула, ощутив его жгучее вторжение.

Шимас утопил жалобный звук в поцелуе. Широко расставив ноги, юноша крепко прижал к себе любимую и стал проникать еще глубже, пока не вошел полностью.

Парвати трепетала в объятиях возлюбленного, чувствуя, как ее плоть сжимается и облекает его плоть. Как умопомрачительно хорошо было вот так сливаться с Шимасом в единое целое. Хорошо до безумия.

Крепко прижимая к себе девушку, он начал движения бедрами, то отступая, то устремляясь вперед, закрепляя свое господство стремительными мощными толчками. Молодая женщина вздрагивала от каждого столкновения, когда он с силой входил в нее, огромный и властный. Шимас все ускорял ритм, в то время как их губы жадно впивались друг в друга.

Первобытно необузданное желание возлюбленного ошеломило Парвати, его алчное вторжение доводило ее до безумия. Стеная от наслаждения, она извивалась в его руках, двигалась вместе с ним, наполненная безудержной энергией.

Все произошло дико, быстро, захватывающе… и абсолютно необузданно. Огненный взрыв поразил любовников одновременно, выплеснув на них осколки волшебных ощущений. Парвати всхлипнула, а Шимас зашатался от мощных содроганий, обхватив ее руками, словно стальными кольцами. Дрожа от желания, он выпил беспомощные крики молодой женщины и хрипло застонал, наполняя ее своим желанием.

Текли минуты, наконец Парвати обмякла в его руках. Он в последний раз с дикой силой вошел в нее и замер. Неподвижность возлюбленного нарушалась только мучительной дрожью, продолжавшей терзать его тело. Они еще долгое время оставались слитыми воедино, не в силах унять трепет разгоряченных тел.

И даже когда лихорадочная дрожь прекратилась, Шимас продолжал крепко прижимать к себе Парвати, с упоением ощущая себя внутри нее.

Наконец юноша все же поставил молодую женщину на землю. Шимасу пришлось придержать Парвати рукой, когда та безвольно привалилась к нему, слишком ослабевшая, чтобы самостоятельно держаться на ногах.

Тихое проклятье беспощадно прорезало тишину ночи.

— Аллах всесильный и всевидящий, что же я наделал!..

Хриплый, изнуренный смех, сорвавшийся с губ Парвати, согрел сердце юноши даже более, чем ее дикий ответ на его ласки, но себе он дикости простить не мог. Шимас прижался губами к волосам любимой, безмолвно извиняясь.

— Прости меня, Парвати. Я не ведал, что творю, разум отказал мне.

— Тебе не за что извиняться, — прошептала она в его плечо. — Я сама сгорала от нетерпения.

В голосе Парвати слышалась радость, восторг, удовольствие, и Шимаса снова захлестнула волна неудержимого желания. В эту минуту Парвати подняла голову и посмотрела на него. Лунный свет заливал ее прекрасное лицо, и сердце Шимаса чуть не перевернулось от этого волшебного зрелища.

— Понятия не имела, что могу вот так почувствовать мужчину, — почти застенчиво прошептала она.

Он тоже понятия не имел. Шимас никогда не занимался любовью так неистово. Безудержное желание ошеломило его. Он ни с кем, кроме Парвати, не испытывал такого блаженства. Удовольствие от простого прикосновения к этой девушке было просто сокрушительным.

Возможно, секрет кроется в ее неопытности. Каждый миг плотской любви был для нее внове, и ее удивление и восхищение придавали новизну его собственным переживаниям. Она ответила ему пылкой страстью, похитив его дыхание, само его сердце…

Но что же делать теперь? Теперь, когда они из влюбленных превратились в любовников?

— Не бойся, — прошептала Парвати в ответ на невысказанные слова Шимаса. — Девственность не в чести у тех, кто знает учение мудрого Ватьясаны. Не в чести она и у меня.

— Но твой жених…

— Не бойся…

И больше Парвати не сказала ничего. Шимас постарался привести в порядок ее платье, а она помогла ему завязать кушак. Между возлюбленными больше не было сказано ни слова. Они опирались о ствол старой яблони и смотрели на луну, все еще царящую над садом.

Девушка отдыхала. А мысли Шимаса вновь вернулись к первому мигу свидания. Увы, он ничего не мог ей дать, кроме себя и своей страсти. Даже увезя ее сейчас прочь… Что есть у него, кроме ненадежного, полного риска существования бродячего ученого и воина, безземельного и бездомного человека?

Шимас знал, что раджпуты — люди гордые. Тридцать шесть благородных родов поднимали мечи в битвах за сотни лет до того, как первый из дворян изобразил у себя на щите герб. Если бы Парвати не была столь высокого рождения… или он, Шимас, не был столь низким по происхождению…

Да, он мог бы, как и намеревался, нынешней ночью увезти ее… но куда? Обречь ее на годы жизни в шалаше, пока он будет добывать имя и богатство, достойное ее, прекрасной Парвати? Нужно быть поистине необыкновенным глупцом, надменным и ничего не видящим вокруг, чтобы просить любимую женщину решиться на такое.

— Я люблю тебя, Парвати, люблю больше самой жизни, но у меня ничего нет, кроме этого чувства, — сбивчиво и лихорадочно прошептал Шимас. — Завтра я отправляюсь завоевывать для тебя мир, клянусь… Если мне это удастся, я приду в Анхилвару, или в Каннаудж, или в любое место, где будешь ты, и найду способ сделать тебя своей женой. Я обещаю это тебе. Задержи. Задержи свой брак. Дождись меня. Я приду в Хинд… за тобой.

— Ты ничего не сможешь сделать, — печально ответила Парвати, — ничего. И ты не должен приезжать. Тебя убьют, вот и все. Даже если придешь с войском, лучше не будет. Ты не представляешь, какую силу может вывести на битву правитель Каннауджа. Я слыхала, что у него восемьсот боевых слонов и восемьдесят тысяч конников, все в доспехах… и не знаю, что еще.

— Я приду, — упрямо и лихорадочно настаивал Шимас, — и если даже там будет втрое больше слонов и втрое больше всадников в доспехах, я все равно приду.

— Нет… Прошу тебя, нет…

Шимас снова нежно поцеловал ее, и влюбленные еще теснее прижимались друг к другу, удивляясь тому, как снизошло на них столь сильное чувство, пытаясь понять, с какого древа судьбы упал этот лист…

— Я приду, — повторил юноша. — Ибо тот, кто сегодня едет во главе войска, завтра может лежать в пыли, поднятой им. У меня есть только один меч, но сильному человеку нечего желать, кроме меча в руке, коня под седлом и любимой женщины после окончания битвы.

— Благородные речи…

Голос прозвучал в тени деревьев, за спинами влюбленных. Шимас резко обернулся, положив руку на меч.

— В этом нет нужды…

Из темноты вышел раджпут, возглавлявший охрану Парвати, — высокий, крепкого сложения человек, боец от макушки до пят. Он подошел к влюбленным.

— Так мог бы сказать раджпут.

— Рамтас! Ты все-таки нашел меня! — с негодованием воскликнула Парвати.

— Да, госпожа моя, нашел — ибо мог бы я сделать меньшее? Хоть, поверь, мне это так же мало нравится, как тебе. Но твой отец возложил на меня долг защищать тебя, и я делаю лишь то, что он приказал.

Он повернулся к Шимасу:

— Мне жаль и тебя, и ее тоже, но другого пути здесь нет… Честно признаюсь, мне отчего-то кажется, что ты много лучше человека, который должен стать ее мужем. Но… иди теперь своим путем и никогда не входи в Раджпутан, ибо ты не принесешь с собой ничего, кроме беды.

— Если буду жив, то приду.

Рамтас повернул голову, чтобы снова взглянуть на Шимаса, — могучий человек с сильным лицом и холодными глазами. Глаза в глаза, сила против силы, уверенность лицом к лицу с уверенностью.

— Если ты это сделаешь, мне, может быть, придется самому убить тебя. Это Парвати Деви, наша принцесса, чье имя не подобает произносить на одном дыхании с именем странствующего солдата, ученого, или как ты там еще себя называешь. И уж никак не с именем магометанина.

Не обращая на него внимания, Шимас обернулся к Парвати:

— Задержи брак… Я не подведу. Повернувшись к Рамтасу, он добавил:

— Раз уж ты знаешь, что я приду, и ты мне нравишься, запомни: не становись на моем пути. Мне бы очень не хотелось всадить локоть стали тебе в живот.

Раджпут ухмыльнулся.

— Если бы мне не нужно было охранять принцессу и впереди у нас не лежал долгий опасный путь, я померялся бы с тобой силами, мальчишка… Но сейчас не то место, да и времени у нас нет — ни у тебя, ни у меня.

Он повернулся к караван-сараю, отойдя так, чтобы влюбленные смогли обменяться последними словами почти наедине. Парвати шагнула к Шимасу, положила руки ему на плечи и поцеловала в губы.

— Так приходи же! Я буду ждать тебя, хотя бы даже мне пришлось всадить в него кинжал во время нашей свадьбы…

Она повернулась к Рамтасу:

— Ты был мне вместо дяди, но если ты будешь биться с ним и ему не удастся тебя убить, то это сделаю я!

Резко повернувшись, она прошла мимо стражи к караван-сараю, и изумленный раджпут уставился ей вслед.

— Клянусь всеми богами, — негромко воскликнул он, — такой может быть лишь настоящая женщина!

Мужчины стояли лицом к лицу, словно оценивая друг друга. Рамтасу было лет пятьдесят, телосложением он напомнил Шимасу деда-пирата, да и нравом, должно быть, был похож на него.

— Ты держишься хорошо и твердо стоишь на земле, — сказал Рамтас. — У меня нет ни крохи сомнений, что драться ты умеешь. Но лучше отступись от Парвати. Ее будущее начертано звездами.

— Звездами? Или планами ее отца?

Рамтас потемнел — наглости Шимаса он мог противопоставить лишь меч, но делать этого не хотел, да и был не вправе:

— Не планами ее отца, а планами, которые он не осмеливается отвергнуть! Отступись. Я тебя предупредил.

Его лицо стало более дружелюбным:

— Я тебе сказал — отступись, и повторю это сто раз… Но если ты отступишься, то будешь последним глупцом на земле.

Раджпут повернулся. Он уходил все дальше от Шимаса, вновь и вновь повторяя:

— «…кроме меча в руке, коня под седлом и любимой женщины после окончания боя». Клянусь всеми богами, это было хорошо сказано!

Вот его спина исчезла за деревьями, там, куда канула и Парвати. Шимас же отвернулся от караван-сарая и посмотрел на звезды.

Вновь в его ушах зазвучали слова гансграфа: — Не откладывай решение в долгий ящик, друг мой, — сказал тогда гансграф. — Судьба купцов — не твоя судьба… Отправляйся к Салеху!..

Свиток двадцатый

Вот уже два месяца Шимас жил в Аль-Миради. Соратники принца Салеха приняли его с распростертыми объятиями. Тишина и спокойствие маленькой страны удивляли юношу. Он с трудом привыкал к тому, что нет необходимости поминутно оглядываться и защищать спину. Более того, он с улыбкой вспоминал слова гансграфа об опасностях на службе принца.

Дни складывались в недели, те — в месяцы. Наступил день передачи власти.

Шимас недоумевал, отчего столь печален стал принц Салех и почему замерли в ожидании царедворцы.

— Друг мой, — проговорил Фархад, суровый воин и, похоже, лучший друг Салеха, — это давняя традиция. Не первый из халифов передает власть сыну, будучи в здравом уме и твердой памяти. Не первый… Салех будет двадцатым. Однако он этого совсем не желает — ему, как и многим из нас, куда более радостны странствия и поиски чудес. Однако сделать ничего нельзя — традиция есть традиция. Вот потому и печален принц. Смотри внимательно, постарайся увидеть не то, что само бросается в глаза, а то, что происходит на самом деле. Подумай, каково сейчас халифу Мирзе, батюшке Салеха…

Да, для халифа Мирзы это было настоящее событие. И готовился он к нему долго и весьма вдумчиво. Почти целый месяц он составлял письмо, которое должно было бы пусть недолго, но послужить шпаргалкой для начинающего правителя.

К сожалению, он знал, что принц Салех вовсе не мечтает о престоле, с удовольствием отдав бы отцу все почести до самой его смерти. Хотя вряд ли это знание могло что-то изменить в поведении Мирзы — он был приверженцем традиций и педантично соблюдал даже самые мелкие церемониалы, вроде ритуала отхода ко сну или торжественного похода в баню по вторникам, пятницам и воскресеньям.

И потому в заранее определенный день закончил халиф Мирза составлять длинное-предлинное письмо-подсказку. Перечитал его и… И, конечно, остался недоволен. Ибо понял, что предусмотрел далеко не все. Более того, халиф убедился, что все предусмотреть, от всего уберечь, все предсказать просто невозможно. Но письмо не сжег, здраво решив, что даже неполная подсказка значительно лучше, чем никакая.

— Аллах всесильный, — вздохнул, потянувшись, халиф Мирза. — Ведь я вовсе не собираюсь умирать, передав трон мальчику. Если у него что-то пойдет не так, он знает, что всегда может спросить у меня совета.

О, халиф Мирза был мудр! Столь мудр, что не произнес, но подумал, сколь редко молодые прислушиваются к советам стариков, предпочитая «жить по-своему» и по-своему набивать шишки на тех же местах, на которых это уже сделали когда-то их отцы и деды.

Итак, письмо было составлено, день передачи власти назначен. И оставалось теперь только дождаться того мига, когда халиф Мирза станет просто почтенным Мирзой, а юный Салех станет халифом Салехом Ас-Юсефом, двадцатым халифом династии Ас-Юсеф, правителем прекрасной страны Аль-Миради.

Вечером того дня, когда халиф закончил, наконец, свое послание, в его покои вошел, о нет, воистину ворвался Салех.

— Батюшка, — упал он к ногам отца. — Прошу тебя, отсрочь коронацию. Ты силен и мудр, а я вовсе не стремлюсь воссесть на трон… Я задумал экспедицию… в дальние страны. Она может занять не один месяц и, быть может, растянуться даже на годы. Как же страна будет без правителя все это время?

— Мальчик мой, — халиф посмотрел на сына из-под широких бровей. — Думаю, тебе придется отменить свое странствие. Или перенести его на более поздний срок. Традиции нашей страны нерушимы, и день коронации, назначенный один раз, перенести или отменить уже нельзя. Надеюсь, что ты, приняв власть и разобравшись с делами, сможешь найти того, кто поможет тебе править страной, когда ты все же соберешься в свою экспедицию…

И про себя подумал: «Если вообще такое случится…» Ведь когда-то и он, молодой Мирза, готов был просить своего отца о том, чтобы коронацию перенесли лет на пять… или десять. Ибо и ему, Мирзе, некогда хотелось отправиться в далекую полуночную страну, дабы насладиться несметными сокровищами ее природы и увидеть наконец огромных лохматых зверей, которые превратились в камень и теперь безмолвными громадами возвышаются там, где некогда паслись они сами и их предки. Но, увы, его отец был столь суров и непреклонен, что Мирза даже не решился заговорить об этом.

Теперь же все его поступки, и глупые, и умные, повторяет его сын. Ну что ж, должно быть, есть в этом некая высшая справедливость… Но если она действительно есть, то и Салеху не время сейчас отправляться в долгое странствие…

И халиф вновь посмотрел на сына. О, тот отлично знал, что значит этот взгляд, — так отец давал понять, что решение окончательное и что ничего меняться не будет, как бы сильно он, Салех, ни просил об этом.

И потому юноша лишь поклонился отцу и со вздохом произнес:

— Да будет так, повелитель! Я приму титул и буду править до того дня, когда смогу оставить страну на некоторое время, не опасаясь за ее благополучие.

— Благодарю тебя, мальчик! — Голос отца потеплел.

О да, Салех вырос настоящим наследником всей славы и всей мудрости правителей страны Аль-Ми-ради. И воистину глупо растрачивать такие богатства на долгие странствия, которые могут и увенчаться успехом, и навлечь на голову странников несмываемый позор…

О нет, сейчас не время думать о каком-то глупом позоре. Как не время думать вообще о чем-то, кроме, конечно, церемонии передачи власти. За двадцать поколений и более чем пять столетий она была отработана до мелочей. Но все же халиф Мирза понимал, что иногда следует ее слегка нарушить. Что бросать мальчика одного в бурные воды политики и интриг неразумно, да и нецелесообразно. Пусть ему предстоит испытать все это на собственной шкуре, но все же пара-тройка советов, надеялся халиф, помогут избежать совсем уж глупых ошибок.

И потому он, усадив сына рядом с собой, проговорил:

— Мальчик мой, помни, что традиции помогают нам управлять страной мудро и справедливо. И потому следует их соблюдать для блага наших подданных, равно как и для собственного нашего блага.

Салех кивнул. О, эти слова он слышал уже, должно быть, тысячу раз… А быть может, и дюжину тысяч раз. Но спорить с отцом не стал — время, надеялся Салех, все расставит по своим местам. И через пару-тройку месяцев сможет он отправиться в древнюю восходную страну, дабы… Но надежда принца была так велика, что он позволил себе переспросить:

— Но, быть может, отец?…

Халиф Мирза отрицательно качнул головой.

— Нет, мальчик, этому не бывать. Но сейчас я хочу сказать, что вместе с прочими регалиями ты получишь и ключ от вот этого шкафчика. В нем не хранятся никакие драгоценности, кроме, быть может, драгоценной мудрости твоего отца, и его отца, и его деда, и…

— Мудрости, отец? Должно быть, какое-то послание? Ты собираешься покинуть меня? Покинуть страну? Ты…

Тут страшная мысль пронзила Салеха.

— Ты… болен, отец? Твои дни сочтены? Смертельная бледность сына бальзамом пролилась на душу халифа.

— О нет, мальчик мой, — рассмеялся Мирза и потрепал сына по плечу. — Не тревожься за меня. Я здоров, хотя, конечно, и не молод. Я не собираюсь превращаться в отшельника, я буду жить рядом со столицей в доме отца твоей прекрасной матушки.

— Но зачем тогда все это?

— Все просто, мой друг. Каждый раз, когда жизнь будет ставить тебя в тупик, тебе придется принимать некое решение. Зачастую же подобные решения уже принимал и твой отец, и твой дед, и его отец… И потому я просто собрал вместе все советы, которые могут пригодиться начинающему правителю для того, чтобы ты каждый день по три раза не ездил ко мне советоваться…

— Ты запрещаешь мне это, отец? Халиф улыбнулся и покачал головой.

— О нет, более того, я мечтаю о том, что ты будешь со мной советоваться. Но согласись, мальчик, если ты из-за каждого пустяка станешь отправлять ко мне гонцов или появляться сам… Подданные могут подумать, что ты не в силах принять разумного решения сам… ты, двадцатый из справедливых и мудрых халифов…

Салех подумал, что, безусловно, не стал бы из-за каждой мелочи отправлять гонцов к отцу. Но… «Аллах всесильный, — подумал юноша с облегчением, — отец просто оставил мне учебник!»

— Да, мой мудрый отец, это было бы неразумно. И я благодарю тебя за этот дар. Ибо подсказка всегда может пригодиться… Даже двадцатому из мудрых халифов…

И халиф Мирза Мудрый с пониманием улыбнулся будущему халифу Салеху. О, он всегда радовался, когда сын понимал его. И прекрасно знал, что юноше нужно время для осмысления каждого факта, что его первые порывы порой бывают несколько… опрометчивы.

— И еще одно, мальчик мой… Завтра, в преддверии коронации, я не смогу сказать тебе этого… Могу забыть, а могу и передумать. Но… Прошу тебя, мой друг, перед принятием любого решения, повторяю, любого, всегда бери время на размышление. Даже у самого себя, даже для того, чтобы решить, желаешь ты жениться или еще походить свободным… Отвлекись от задачи, подумай… да о чем угодно, пусть даже о красавице, с которой провел ночь… Одним словом, отвлекись. И лишь потом, очистив разум от суеты, принимай решение…

Салех кивнул. О да, он знал за собой это, знал, что ему действительно следует брать время на размышление. Так, выходит, и отец таков, раз уж он дает этот совет?

— Благодарю тебя, батюшка… — Юноша склонил голову к руке отца.

— А теперь отправляйся отдыхать, мальчик мой. Завтра тяжелый день…

— Повинуюсь, батюшка…

— А послезавтра утром мы вернемся к нашей беседе.

Юноша еще раз поклонился отцу и покинул царские покои. Но халиф Мирза не торопился уходить отсюда. Ибо у него было еще множество дел…

— Аллах всесильный! — почти простонал Салех, опускаясь на шелковые подушки у ног отца. — Никогда не думал, что могу так устать… И от чего? От церемонии передачи власти! Не от скачки, не от тяжкой работы, не от долгого перехода через горы, не от ночи с прекрасной пери! Просто от того, что буду стоять и повторять за отцом и имамом какие-то пустые слова!

— Нет, малыш, — покачал головой Мирза, уже не халиф, а лишь отец халифа. — Слова эти вовсе не пусты. Просто ты еще не понимаешь, что каждое из них выверено пятью сотнями лет царствования нашей семьи… С годами ты убедишься в этом. А сейчас с тебя должно быть довольно и того, что ты выучил их наизусть… Они тоже когда-нибудь станут подсказкой тебе, как многократно становились подсказкой мне в тех случаях, когда я колебался, не зная, какое решение принять…

Халиф Салех сейчас почти не слушал своего отца. Он был утомлен долгим церемониалом и, конечно, еще не осознавал, какая ответственность теперь легла на его плечи. Но уже понимал, что все мечты о странствии, еще вчера почти настоящие планы, теперь сбудутся очень и очень нескоро… Что отныне его будет вести по жизни не то, чего он хочет, а то, что он должен сделать.

— Отец, — проговорил Салех в ответ на собственные мысли, — но что же письмо?

Мирза, уважаемый и почтенный отец халифа (о, как сладко и горько одновременно ему произносить про себя свой новый титул!), торжественно встал и с поклоном вложил в ладони сына ключ от чинийского шкафчика, черного, расписанного драконами и райскими птицами, парящими среди облаков.

— Здесь, мой мальчик, вся мудрость, какую собрал я за долгие годы царствования. Она изложена, быть может, и витиевато, но я все же прошу дочитать мое письмо до конца. Думаю, сейчас ты не сможешь запомнить все, что понадобится тебе для мудрого и справедливого правления. Но ты хотя бы будешь знать, куда подсмотреть, чтобы найти верный ответ…

— Благодарю тебя, отец, — проговорил Салех, вдруг осознав, что теперь он правитель, верховный разум и честь страны. О, это ощущение было воистину пугающим — на его плечи словно возлег весь дворец, вместе с поварами, слугами и наложницами.

— Не благодари меня, мальчик. Я переложил на твои плечи столь чудовищную ношу… И письмом этим просто пытаюсь оправдаться за такой суровый шаг.

Отец и сын улыбнулись друг другу, и внезапно халиф Салех почувствовал невероятную, удивительную душевную близость с собственным отцом. О, это было настоящее откровение — он в единый миг понял все: и почему отец зачастую был неразговорчив, почему отсылал его, мальчишку, от себя, почему поучал его, должно быть, мечтая, что сын переменится от одних суровых слов родителя… И халиф Салех склонил голову перед мудростью отца. И перед тем, сколь достойно нес он все эти годы более чем тяжкое бремя ответственности за страну и всех ее обитателей, от младенцев до стариков.

Закончились коронационные празднества, утихли песни и пиры. И после всего этого решился наконец халиф Салех развернуть длинный свиток, запечатанный синим сургучом и отцовской печатью.

«Мальчик мой, — так начиналось письмо. — Далее ты найдешь более чем длинный список советов, каждый из которых сможет пригодиться в трудную минуту. Хотя я бы предпочел, чтобы никогда мой сын и наследник не знал трудных дней, чтобы его решения приходили к нему как озарения и были осенены истинной мудростью и подлинной заботой о благе страны, ее подданных. Да и о твоем собственном благе, мой друг…»

Нет, слезы не навернулись на глаза молодого халифа. Отец, к счастью, был жив и здоров. Но вот эта забота, выраженная пусть и суховато, тронула сердце Салеха, и он принялся изучать письмо отца так, как совсем недавно изучал карты и планы военных действий.

Юному халифу стало сразу ясно, что прочитать и запомнить сразу все он не сможет, да, пожалуй, и не должен. Что к письму этому следует обращаться неоднократно до тех пор, пока мудрость девятнадцати халифов не станет его, Салеха, мудростью.

«Мой юный друг, мой сын и наследник! Первый совет, какой я хочу тебе дать, поставит тебя в тупик. Не удивляйся глупости своего отца и не торопись назвать его выжившим из ума болтуном. В тот день, когда ты взойдешь на трон, халиф Салех, я буду рядом. Но сказать тебе этого не смогу. А потому призываю тебя, юный правитель, после воцарения приблизить к себе друзей своей юности и им передать должности, которые сейчас занимают люди, прошедшие через эти двадцать лет власти вместе со мной. О, пусть они опытны и разумны. Но они привыкли к почестям, пусть не всегда заслуженным, к привилегиям, которые достались им не за их светлый разум и усердное служение, а лишь как атрибут их власти. Они устали радеть о благе страны и теперь радеют лишь о благе собственного тугого кошеля. А потому тебе следует заменить их всех — и первого советника, и казначея, и визиря, и главнокомандующего, и… Всех, до последнего писца последнего из письмоводителей последнего из советников. Ты также должен понимать, друг мой, что те, кто придет вместе с тобой к власти, будут всецело преданы тебе — ибо всем они будут обязаны двадцатому халифу Салеху. Разумно будет надеяться, что юноши эти не возмечтают воткнуть тебе нож в спину или подсыпать яда в шербет — тогда они потеряют свои должности и все причитающиеся с ними почести столь же быстро, как и обрели их.

Разумно было бы предположить, мальчик мой, что те, кого ты сместишь, могут воспылать гневом на несправедливость судьбы. И ты должен быть к этому готов. Ведь чем дольше ты будешь медлить с этим болезненным, но необходимым деянием, тем более сильный гнев вызовет оно у каждого, кто в единый миг лишится всех постов и почестей.

Провожай их с поклонами, но смести всех, решительно и неуклонно…»

— Ох, отец, как же это будет непросто, — прошептал халиф Салех. — Да и не смогу я, пожалуй, сразу изгнать и казначея, и первого советника, и всех смотрителей, и попечителей… К сожалению, не так многочисленны ряды моих друзей, как было бы необходимо для этого сурового деяния.

Увы, это было так. Ибо близкие его друзья, на которых всегда можно положиться, и впрямь были немногочисленны. А для столь полной замены даже одного дивана полагалось бы, чтобы друзья исчислялись десятками. А такого не может быть ни у одного живого человека и уж тем более у наследника правителя.

— И потому, отец, мне придется менять каждого из советников лишь после того, как найду я на его место человека доверенного, молодого и достойного. А это, увы, потребует весьма и весьма немалого времени. Увы, куда большего, чем ты пишешь в этом письме…

Стражники, стоявшие за дверями покоев, конечно, слышали все — от первого до последнего слова молодого халифа. Должно быть, любой из советников дивана отвалил бы им немало золота, если бы знал, что их уютные должности им более не принадлежат. Что очень и очень скоро они услышат велеречивые слова церемониймейстера, которые будут провожать их на заслуженный отдых, отлучая тем самым от насиженных и таких хлебных мест.

Но, увы, ничего этого не знали ни казначей, ни старый визирь, ни первый советник дивана, ни смотритель закромов прекрасной страны Аль-Миради. И потому спали спокойно.

Халиф же вовсе не спал. Вновь и вновь перебирая воспоминания и придирчиво анализируя их, он решал, кто из его друзей сможет быть лучшим на том или ином посту.

И наконец к утру решение было принято. Фархад, сильный и мужественный, должен сменить главнокомандующего. И это должно стать единственным безболезненным шагом — ибо командующий был уже столь немолод, что давно мечтал об отставке, не стараясь удержаться на своем посту ни одной лишней минуты.

Джалал ад-Дин, упорный и въедливый, сменит на посту смотрителя всех школ страны. Ибо за учеными, как был свято убежден Салех, будущее страны. И потому неразумно, да и невыгодно учить детей спустя рукава.

Шимасу[1] же, появившемуся в стране лишь недавно, многоликому и повидавшему более чем достаточно за свой недолгий век, отличному игроку в шахматы, самому изворотливому и хладнокровному, халиф Салех отвел пост визиря. О да, иногда хитрость, умение интриговать и просчитывать ходы визирю нужны куда больше, чем знание сотен и тысяч законов, уложений и правил.

Свиток двадцать первый

Он стоял посреди комнаты и решал, кем же станет сегодня — пустым вертопрахом, отправившимся на прогулку в поисках новых приключений, или пиратом, ступившим на берег в поисках большой, но чистой любви до самого утра… Быть может, стоило бы одеться солдатом?… И просто нести стражу у какой-нибудь харчевни, чтобы в нужный момент наказать воришку… Или, быть может, спасти из злых рук юную прелестницу, которая по недоразумению выйдет на улицу в поздний час без сопровождения…

О, он был воистину многолик. Высокому этому искусству он научился за годы странствий. Вернее, годы следования первой из избранных целей подарили ему бесчисленное множество ликов, научили преображаться столь полно, сколько это было вообще возможно. И пусть это была всего лишь игра, в которую он играл с самим собой, пусть о ней не знал никто, лишь его самые близкие друзья… Правильнее сказать, что игра эта была именно тем и хороша, что о ней никто не знал.

О да, каждый свободный вечер он посвящал своей игре и своим прогулкам по городу. Сейчас он уже был куда более умелым, чем даже самый умелый лицедей. Ибо он играл не так, чтобы поверила глупая легковерная публика, а так, чтобы он сам верил в каждый свой поступок и в каждое свое слово.

Его лицедейство воистину было лишь игрой — он не играл в разбойника, мечтающего опустошить сундуки богатого купца, он не играл в убийцу, получающего щедрое вознаграждение за то, что лишил жизни какого-то беднягу. О нет, ибо тогда, на войне, он видел вполне достаточно самых настоящих ран и смертей, чтобы навсегда воспылать отвращением даже к игре в убийство.

Более всего ему-вечернему более всего подошло бы имя справедливого разбойника или, если угодно, Справедливого Мстителя. О, это была для него самая уютная и приятная маска. И, к превеликому его сожалению, почти каждый его выход в город под чужой личиной заканчивался потасовкой.

— Увы, — пробормотал он, натягивая черный, расшитый черным же бисером кафтан. — Род человеческий несовершенен… Но удивительнее всего то, что человеку удается это несовершенство скрывать днем. А вот вечером, должно быть, у него уже нет сил на то, чтобы быть сильным и справедливым… И пред светом вечернего фонаря или горящего костра предстает воистину отвратительная личина лжеца, подлеца или мздоимца. Или так действует на них красавица луна…

Не договорив, он надел перевязь со шпагой, превращаясь во франка-гуляку, решившего в этот вечер не сидеть в духоте постоялого двора, а прогуляться по улицам прекрасной столицы великолепной и спокойной страны Аль-Миради.

Ибо не прогуляться по ярко освещенным улицам столицы было просто необыкновенной глупостью. Сотни и тысячи фонарей и фонариков окрашивали бархатный вечер во все оттенки синего, над головами сияла луна, полная и необыкновенно близкая. Распахнутые двери харчевен и постоялых дворов звали присоединиться к пиршеству или попировать самому. Речушка, протекающая через весь город и взятая в каменные берега, отражала все это буйство света, но отвращала от сидения в четырех стенах, пусть даже самой уютной из харчевен. Ибо глупо было бы прельститься запахом горящих дров и подгорающего бараньего бока, когда благоухают магнолии и сотни цветов дарят любому прохожему головокружительные ароматы.

Ноги сами вынесли его на главную площадь — тихую в этот поздний час. Темен был дворец — ни одно окно не горело сейчас в церемониальных покоях, глядящих на площадь. Он знал, что вся жизнь переместилась во внутренние комнаты, куда есть вход лишь немногим посвященным и войти в которые может лишь человек, которому халиф и его стража доверяют полностью.

Он пожал плечами и неторопливо пошел через площадь в сторону базара, не умолкающего ни в сумерках, ни даже ночью. Непонятно почему, но сейчас он вдруг пожелал найти новую перевязь к своей шпаге — с вышивкой побогаче и с каменьями построже. Такое бывало и раньше, когда его личина становилась частью самой его натуры — у него появлялись желания, ему самому присущие мало, но свойственные всецело тому, в кого он обращался.

Но сегодня поиски были тщетны — все, что он видел, вызывало у него лишь брезгливое отвращение. Он даже позволил себе презрительные слова:

— Варварская страна… Варварские вкусы… Никакой утонченности…

И сам этим словам усмехнулся. О, сейчас он был уроженцем Лютеции куда более, чем могли себе позволить быть настоящие франки, уважающие, или делающие вид, что уважают, законы и вкусы той страны, которая дала им приют.

Он хотел было задуматься об этом, но его размышления прервали звуки, менее всего присущие и кожевенным рядам, и степенному базару вообще — неподалеку коротко вскрикнула женщина и раздались более чем торопливые шаги…

— Ох, друг мой, — прошептал он. — И вновь кому-то в этот час может понадобиться твоя помощь…

И это было прекрасно, ибо он был молод и силен как бык… И потому готов был вытащить из бед не одну девушку, а целую сотню… Кровь заиграла в его жилах, и он поспешил на звук.

Буквально через миг он увидел серый в сумерках чаршаф девушки, убегающей от двух дюжих иноземцев, не имеющих понятия о шариате и об уважении. Их грубые голоса звучали в тишине переулка более чем отчетливо, выдавая и без того вполне понятные грязные намерения.

— Фи, господа, — пробормотал он, почти бесшумно настигая преследователей. — Нехорошо быть столь грубым по отношению к прекрасной незнакомке…

— Проваливай, вонючий франк, — развернулся к нему тот, кто бежал вторым. — Не видишь, красотка наша…

— Я вижу, мой друг, что ты непочтительно обходишься с женщиной, — проговорил он, легко уворачиваясь от удара могучего кулака. — А еще я вижу, что ты невежественен в драке.

Его поистине невероятная сила позволила ему одним ударом свалить противника наземь. А тренированное настоящими битвами дыхание даже не сбилось.

— Да что тебе надо, урод?! — развернулся в его сторону первый из преследователей.

— Друг мой, я призываю тебя отказаться от своего намерения… — успел проговорить он, но тут первый бросился на него.

Увы, и этот вонючий наглец не имел понятия ни о красивой драке, ни об уважении к самому себе. Броситься-то он бросился, но подставил свой более чем уязвимый живот под удар.

И, конечно, нельзя было не воспользоваться этим. Двух ударов, которым Шимас научился еще в Кордове (ах, сколь давно это было!), вполне хватило для того, чтобы утихомирить наглеца. Он не сомневался, что оба преследователя выживут, но надолго потеряют желание охотиться за девушками в темных переулках. Ему же предстояло догнать девушку и проводить ее домой, чтобы новые наглецы не захотели воспользоваться ночной тьмой с недостойными намерениями.

И вот серый чаршаф показался впереди. Он уже почти догнал ее, когда она вдруг развернулась прямо к нему и выпалила:

— Кто ты такой, вонючий бурдюк, и почему преследуешь меня?

«Ого, да девчонка-то не из трусливых…»

— Я просто провожаю тебя, незнакомка…

— Так, как провожали меня эти презренные, мечтавшие похвастать передо мной цветом своих исподних рубах?

«Да она и неглупа… Ах, как бы мне увидеть ее лицо… Быть может, здесь, в переулке у базара, встретил я свою судьбу?»

— О нет, уважаемая… Я не из хвастливых… Просто улицы вашего города освещены столь скверно… А ты столь слаба…

— Скверно?! — В голосе девушки зазвенел гнев. — Улицы нашего города скверно освещены?!

«Ну вот, теперь она рассердилась… Какое счастье — именно такую жену мне бы и хотелось найти!»

— Да как смел ты, ничтожный франк, так непростительно говорить о нашем прекрасном городе?! Да наша столица лучше всех в мире! Она прекрасна, богата… В ней живут счастливые люди…

— Прости мои слова, прекраснейшая… Но они же преследовали тебя!

— Эти шакалы, должно быть, такие же иноземцы, как и ты… Ибо только иноземцы могут преследовать женщин на улицах нашего спокойного города…

— Ну что ж, иноземцам дано право и защищать обиженных, ведь так, уважаемая?

И тут наконец девушка перестала на него кричать. Она подняла голову, и в ее голосе зазвучали слезы.

— Прости меня, уважаемый иноземец. Я так перепугалась… И их, и тебя…

— Не плачь, моя греза. Позволь мне только проводить тебя до ворот твоего дома. Я не буду хвастаться цветом своей исподней рубахи, даю тебе слово дворянина…

И они пошли рядом, мирно беседуя. Девушку звали Халидой, она была дочерью Рашада, мастера золотых дел, человека, знаменитого по всей стране. Он с удовольствием вспомнил, что рукоять его церемониального клинка тоже сверкает золотой инкрустацией, созданной в мастерских уважаемого отца Халиды.

— А вчера занемогла моя матушка. Она долго упрямилась и не хотела звать лекаря.

— О да, — кивнул он, — матушки иногда упрямее сотни ослов. Они думают, что знают об этом мире все…

— О, как хорошо, уважаемый, что ты это понимаешь! И лишь сегодня вечером мне удалось ее уговорить, что следует позвать хотя бы знахарку… Вот поэтому я и побежала к уважаемой Зухре, которая всегда пользует мою упрямую матушку…

— Но как же ты не побоялась ночной тьмы?

— Но почему я должна бояться ночной тьмы, глупый ты иноземец? Никто не оскверняет наших улиц. Кроме, увы, невоспитанных заморских гостей с их низменными желаниями…

— Никто-никто?

— Никто, поверь мне…

— Должно быть, я живу в вашем городе совсем недолго. И потому поверить в такое мне очень непросто. Ведь даже в столице мира, великом городе Константина, ночные улицы не предназначены для прогулок.

— Наша страна не такая… — с гордостью произнесла Халида. — Нет страны спокойнее и прекраснее нашей, как нет уютнее и чище города, чем ее столица.

Он не стал спорить, хотя отлично знал, что улицы ночных городов всего мира одинаково не приспособлены для одиноких прогулок… Вместо этого он лишь склонился в поклоне, соглашаясь со словами девушки.

— Прости глупого иноземца, прекрасная Халида, который посмел спорить с очевидным…

— Но ты так и не назвался, учтивый гость. Вот мой дом, через миг мы расстанемся, а я даже не знаю, как зовут того, кого следовало бы поблагодарить за спокойную прогулку и почтительную беседу.

— Матушка, добрая душа, дала мне много имен при рождении. Я же буду признателен тебе, прекраснейшая, если ты станешь звать меня Жаком-бродягой.

— Да будет так, — проговорила Халида. — Прощай же, Жак-бродяга. Я благодарю тебя за то, что ты заступился за меня. И прости мне неучтивые мои слова…

— Ты была напугана, уважаемая Халида. До скорой встречи.

За девушкой закрылась калитка в дувале. Он же остановился всего в двух шагах, радуясь, что, пусть и под личиной бродяги-франка, нашел, должно быть, свою судьбу.

— …И потому я, имам Абд-аль-Рахман, объявляю этого достойного юношу, Шимаса, воина и визиря, мужем прекрасной Халиды, дочери мастера Рашада и жены его Зульфии. И да пребудет над вами во веки веков милость Аллаха всесильного!

«Наконец я увижу лицо моей любимой! — подумал Шимас, визирь халифа Салеха и самый влюбленный из всех влюбленных безумцев мира. — Неужели Аллах накажет меня, не подарив умной и сильной Халиде лика столь же прекрасного, как ее душа?…»

У юноши едва хватило сил дождаться, когда все, присутствовавшие на тихой семейной церемонии, покинут комнату. Их ждал сад, уставленный столами с яствами и освещенный тысячами фонарей. Музыканты старались вовсю, радуя гостей веселыми мелодиями и приглашая пуститься в пляс. Но ему, Шимасу, не хотелось сейчас ничего — ни танцев, подаренных утонченными франками, ни лакомств со всего мира. Ему хотелось увидеть лицо любимой и наконец прижать ее к себе, ощутив сладость первого поцелуя.

Он решительно встал и подошел к девушке. Подал ей руку, помогая подняться, и с радостью ощутил, как ту бьет дрожь.

«Аллах всесильный! Какое счастье… Должно быть, она не менее, чем я, ждет этого мига…»

— Позволь же мне, прекраснейшая из женщин мира, прикоснуться к твоим устам!

— Я так долго ждала этого, о муж мой.

Девушка решительно откинула от лица вуаль. Дыхание Шимаса замерло, он не мог произнести ни звука. Ибо Халида оказалась не просто хороша. Она оказалась воистину прекрасна. Светло-карие глаза, большие и смеющиеся, были опушены длинными черными ресницами, бросающими слабую тень на персиковые щеки. Вишневые губы горели желанием, щеки алели нежным румянцем. Но кроме совершенных черт, лицо Халиды поражало и ярким характером. О, глядя в лицо своей жены, он, Шимас, не мог поверить в свое счастье. Ибо женой его стала красавица с сильным духом и острым разумом.

— Здравствуй, моя греза, — проговорил потрясенный Шимас. — Нет и не будет в целом мире мужчины счастливее, чем я!

— Здравствуй, муж мой, мой любимый, мой защитник…

Шимас лишь улыбнулся этим словам. Да, совсем недавно он защитил ее. И так обрел дом, семью и любовь. И единственного человека, посвященного в его сокровенную тайну.

Но сейчас, должно быть, не время было думать о каких-то тайнах. Он наконец мог насладиться ею, самой прекрасной, самой желанной, воистину единственной из женщин, и больше не собирался тратить на размышления ни секунды. Он прикоснулся губами к губам Халиды. Она попыталась ответить, но, еще ничего не умея, лишь насмешила мужа.

— Не бойся меня, моя греза. И не торопись. Теперь мы вместе. И вместе пойдем по этой дороге до самого конца.

Халида улыбнулась, и губы Шимаса завладели ее губами, поймали их в нежный плен, а языки мужа и жены сошлись в непримиримой дуэли. Однако этот головокружительный поцелуй длился всего несколько коротких мгновений.

— Ты жаждешь меня, Халида. Я чувствую это. Столь же сильно, сколь я жажду тебя…

Она действительно его хотела, призналась себе Халида, в то время как Шимас еще крепче обнял ее. Она безрассудно, отчаянно, неимоверно сильно его хотела. Дыхание остановилось, когда по телу вихрем пронеслась дикая жажда… страсть, желание и огонь.

Она знала, чувствовала, что Шимас чувствует то же самое — он замер в абсолютной неподвижности. Время как будто остановилось, воздух накалился и вибрировал от напряжения. Шимас смотрел в глаза Халиды, и, казалось, этот взгляд способен обжечь.

Молодая женщина стояла, не шевелясь, не в силах побороть околдовавший ее свет любимых глаз.

Черты Шимаса смягчились, он протянул руку и погладил нижнюю губу Халиды подушечкой большого пальца.

— Я хочу, Халида, чтобы ты от сего мига и всегда жаждала меня. Хочу подарить годы наслаждения. Открыть радости, о которых ты не могла даже мечтать.

Страсть пульсировала между ними, кровь шумела в ушах молодой жены. Перестав даже делать вид, что сопротивляется, Халида подняла голову.

— Довольно болтовни, глупый франк. Поцелуй меня, — хрипло сказала она.

Больше ничего не потребовалось говорить. Склонившись, Шимас снова завладел ее ртом, беспощадно лаская, и Халида ответила такой же лихорадочной пылкостью. Они неистово целовались, дни неудовлетворенного ожидания вулканом извергали в их тела жар и страсть.

Где-то на задворках затуманенного разума молодой женщины проскользнуло осознание, что платья на ней уже не осталось и что теперь ее увлекают к центру комнаты, на раскрытое в ожидании ложе. Не прерывая поцелуя, Шимас начал опускать Халиду на подушки, но в последний момент повернулся и лег на спину, так что возлюбленная упала на него сверху, а ее волосы закрыли обоих, словно черная шелковая занавесь.

Язык и губы Шимаса терзали нежный рот наслаждением. Халида всю себя, без остатка, бросала в огонь его страсти, урывками глотая воздух. Она не могла насытиться его поцелуями, не могла отгородиться от желания и плотского голода, заставлявших кровь вскипать в венах, подчинявших себе каждый нерв, каждую мышцу ее тела. Халида нуждалась, до безумия остро нуждалась в чем-то, и губы Шимаса уже не могли ей помочь. Она хотела от него большего, гораздо большего.

Чуть ли не хныча, Халида отчаянно прижалась к сильному, прекрасному мускулистому мужскому телу, лежащему под ней, и внезапно поняла, что муж обнажен так же, как и она сама. Что ей открыто все — и его горячая кожа, и его нагие чресла… и налившаяся твердость, прижатая к ее животу. Девушка инстинктивно обхватила Шимаса бедрами, силясь еще крепче прижаться к нему.

Со сдавленным стоном юный муж оторвался от губ любимой. Его пальцы запутались в шелковых волосах, а глаза поймали замутненный взгляд Халиды.

— Если ты боишься меня, скажи это сейчас.

Девушка прекрасно поняла, о чем ее спрашивают. В горле у нее пересохло, дыхание окончательно сбилось, сердце вырывалось из груди. Халида медленно подняла глаза и ответила на взгляд Шимаса:

— Я хочу этого… хочу всего… хочу тебя.

Пламя вспыхнуло в его глазах. Шимас перевернулся, прижав собой любимую к подушкам. Миг — и он уже склонился к ее груди, обхватил губами одну упругую вершину. Халида едва не лишилась чувств от сладостного ощущения.

Сжав оба затвердевших соска вместе, Шимас одаривал вниманием пульсирующие бугорки, пока молодая женщина хрипло не застонала от невыносимого желания:

— Шимас… пожалуйста…

Халиде казалось, что она сгорит, если Шимас не овладеет ею прямо сейчас, само ее женское существо изнывало от испепеляющего голода.

Поднявшись над возлюбленной, юный муж замер, дав девушке несколько секунд любоваться собственным сильным телом. Затем, опустившись на колени между расставленных ног Халиды, Шимас обхватил руками нежные бедра и склонился над ней.

Когда волшебные губы Шимаса нашли ее женскую сердцевину, девушка ответила полустоном, полуплачем — беспомощным, молящим звуком, превратившимся в пронзительный крик, когда муж начал со сладострастным умением терзать ее, лаская губами, глубоко проникая внутрь языком. Пальцы сами собой вцепились в черные волосы Шимаса, всепоглощающий огонь превратился в геенну огненную и наконец взорвался у нее внутри.

Когда Халида немного пришла в себя, то увидела, что Шимас по-прежнему стоит на коленях, с нежностью наблюдая за ней. Его лицо раскраснелось и стало напряженным — так тяжело ему уже было сдерживаться.

— Пожалуйста, не останавливайся… — хриплым шепотом взмолилась Халида.

Шимас замер. Долгое мгновение они смотрели друг другу в глаза. Время остановилось, и Халида слышала только, как стучит сердце супруга, эхом повторяя дикий ритм ее собственного пульса. Она понимала, почему тот мешкает. Он ее первый, единственный, ее любовник, ее муж.

— Шимас, — снова прошептала молодая женщина, протягивая к нему руки.

Улыбка юного супруга была многозначительной и неотразимой, а голос низким и хриплым, когда он ответил:

— Я не остановлюсь.

Шимас опустился на Халиду, закрыв ее собой, и еще шире раздвинул ее ноги своими бедрами. Во взгляде стало еще больше нежности, а его губы снова прильнули к губам молодой женщины. Поцелуй Шимаса, бывший до этого неистовым и голодным, смягчился и не терзал теперь, а околдовывал и обольщал.

Халида почувствовала, как муж ищет вход в ее тело. Когда Шимас вторгся на долю сантиметра, она замерла.

— Постарайся расслабиться, любимая. Я буду очень осторожен.

С изысканной заботой Шимас начал продвигаться вперед, медленно, медленно скользя внутрь… В какой-то момент Халиде стало больно, но неприятные ощущения быстро утихли. Она ощущала только пульсирующую целостность, когда Шимас, наконец, вошел полностью.

Ее супруг замер, чтобы она смогла привыкнуть к чужеродной твердости у себя внутри, лаская нежными поцелуями ее лоб, щеки, губы.

Однако замер всего на миг. И вот уже он начал двигаться, то немного отступая, то снова устремляясь вперед. Руки тем временем играли с ее грудью, лаская большими пальцами затвердевшие чувствительные холмики. Халида задрожала и вскрикнула, когда новая вспышка пламени родилась глубоко внутри, внизу ее тела.

Девушка не ожидала, что настолько сильно возбудится, так скоро после предыдущей опустошительной атаки на ее чувства. Но, к изумлению Халиды, внутри нее снова стал нарастать огненный вихрь. Внезапно все ее тело охватило пламя. Обнаженная кожа Шимаса обжигала ее, его тело заставляло ее пылать. Дыхание превратилось в короткие судорожные глотки воздуха, а бедра сами по себе начали двигаться, пытаясь слиться с Шимасом в едином, старом как мир ритме.

Как и Халида, мучительно задыхаясь, Шимас поднял голову, чтобы взглянуть на прекрасное лицо возлюбленной жены. Он хотел видеть пик счастья Халиды, хотел видеть, как пылает от страсти ее кожа в самом первом для их союза соитии. Однако чувствовал, что уже почти не в силах контролировать себя, что его голод и желание больше ничем не сдержать. Шимас изо всех сил старался не спешить, когда Халида извивалась и стонала под ним, но когда она выгнулась ему навстречу и закричала в экстазе, он с хриплым криком отдался на волю страсти, изнемогая и содрогаясь от такого же испепеляющего наслаждения, какое испытывала она.

Сокрушительный, обжигающий взрыв заставил Шимаса судорожно ловить губами воздух. Прошло еще много времени, прежде чем молодые супруги смогли хоть немного восстановить дыхание. Тогда медленно, с огромной осторожностью, Шимас вышел из Халиды… вздрогнув, когда та немного поморщилась.

— Я сделал больно? — обеспокоенно спросил он. Покачав головой, Халида взглянула на мужа с рассеянной, мечтательной улыбкой.

— Я опасалась, что первое любовное свидание будет неприятным. Но со мной все иначе. Не знаю, как и назвать это счастье…

Почувствовав облегчение, Шимас откинулся на спину и притянул к себе Халиду, пряча ее в объятиях.

Прижавшись к мужу, Халида глубоко и сладко вздохнула. Через некоторое время голос вернулся к ней.

— Это всегда так?

— Как?

— Как пламя. Как огненное… чудо. Шимас слабо улыбнулся.

— Иногда воистину так.

Халида уткнулась в плечо мужа, внезапно почувствовав себя смущенной.

— Боюсь, что ты ничего такого волшебного не испытал… Я так боялась, что разочарую тебя.

— Мое сокровище, нет другой женщины, более прекрасной, чем моя жена. Ты — единственная… И так будет всегда.

Халида бессильно уронила голову на грудь Шимасу, еще раз блаженно вздохнув.

— Всегда… Должно быть, всегда.

Юный супруг вздохнул, наслаждаясь тем, что Халида, горячая и обнаженная, нежится в его объятиях. Огненное чудо. Впервые не тело, а слово вызвало в нем такую искреннюю радость. Страсть Халиды оказалась такой же пламенной и восторженной, как и она сама, она возбудила в нем не менее сильные чувства. Никогда ему не было так пронзительно хорошо на ложе, ни одна женщина еще не дарила ему такого полного удовлетворения.

Крепко обнимая Халиду, Шимас уткнулся в ее волосы и вдохнул нежный аромат. Он мимолетно подумал о прошлых возлюбленных — о нежной Фатиме, сильной Гелабе, пылкой Парвати… Ни одной из них не удалось пробудить в нем эту радость — радость спокойного обладания, сплетающуюся с радостью удивительного огненного голода… Желания обладать ею, всегда…

Он никогда ее не отпустит. Никогда еще он так сильно не желал сделать женщину своей. Теперь ты моя, подумал Шимас, рассеянно гладя обнаженное плечо Халиды. Моя …

Свиток завершающий

Ночь истекала. Равнодушные звезды свысока смотрели на мир, охлаждая безумство любви и ненависти, даря всем пусть и короткую, но столь долгожданную передышку.

Спали, разделенные сотнями и сотнями фарсахов, Фатима, Парвати, Гелаба, Халида. Спал и Шимас — искренний и сильный, любящий и любимый. Тот, кто ненадолго или навсегда вошел в жизнь каждой из них и оставил незабываемые воспоминания о мгновениях, когда они были вместе.

И пусть молва частенько называла нынешнего визиря Грешником Шимасом, но то было лишь беззлобное прозвище. Ибо Шимас готов был броситься на защиту всего, что любил, готов был отдать жизнь за дорогих ему людей так, будто только от его усилий и решимости зависело все в их судьбе. Готов был и саму жизнь отдать за всех, кто вошел в его судьбу и оставил в ней свой след.

Быть может, сие и есть грех. Но не лучше ли, чтобы таким грешником был и любой из нас?…

Примечания

1

Мудрый читатель, конечно, вспомнил о «Тайне визиря Шимаса».

Content

Шахразада
Грешник Шимас

Свиток первый

Свиток второй

Свиток третий

Свиток четвертый

Свиток пятый

Свиток шестой

Свиток седьмой

Свиток восьмой

Свиток девятый

Свиток десятый

Свиток одиннадцатый

Свиток двенадцатый

Свиток, как это ни пугающе, тринадцатый

Свиток четырнадцатый

Свиток пятнадцатый

Свиток шестнадцатый

Свиток семнадцатый

Свиток восемнадцатый

Свиток девятнадцатый

Свиток двадцатый

Свиток двадцать первый

Свиток завершающий

Примечания