Радек Кнапп

Советы пана Куки

1

Если бы я вдруг задумался, почему птицы не летают задом наперед, мне достаточно было бы просто посмотреть в окно. События двух последних месяцев пронеслись бы тогда у меня перед глазами с такой ясностью, будто я уже на смертном одре. Я разглядел бы такие вещи, что сам бы не смог сказать наверняка, было это на самом деле или нет, а все действующие лица предстали бы перед моим внутренним взором как наяву. Отчетливее всего я, конечно, увидел бы себя, сомнительного героя длинной истории, которая началась в тот самый день, когда я постучал в дверь пана Куки — мошенника и хитрована, заварившего всю эту кашу.

Хотя дверь у пана Куки была ничуть не толще, чем все прочие двери в нашем доме, прошло немало времени, прежде чем он услышал мой стук. Лишь через несколько минут дверь слегка приоткрылась, и показалось лицо пана Куки, который с недоверием оглядел меня с ног до головы.

— Ты пришел на десять минут раньше, — сказал он, пропуская меня в квартиру.

Несмотря на то что было уже пять часов, на нем красовалась пижама — котята на его животе без устали гонялись за бабочкой.

Я собрался было пройти в комнату, но пан Кука меня остановил:

— Минутку, ты что, забыл, о чем мы договаривались?

Я вытащил из сумки бутылку водки и отдал ему. С видом знатока осмотрев ее со всех сторон, он кивнул:

— Ладно… Входи.

Мы прошли через кухню, где по какой-то непонятной причине пахло бензином, а потом попали в комнату, обставленную весьма скудно: круглый стол да четыре стула.

Пан Кука снял с полки два стакана и поставил на стол. Передо мной оказался стаканчик размером не больше солонки, а перед ним — с хорошее ведерко. Взявшись за пробку, он заговорил:

— Твои родители, люди культурные, считают меня пьяницей. Поглядели бы лучше, что вытворяет нынешняя молодежь. Новые богачи — биржевые маклеры — клюшками для гольфа до смерти забивают собак. А посмотри на голубых! Ничего не боятся, разгуливают в женских платьях и гоняют с качелей малышню. Эти-то как раз не пьют ничего, кроме кока-колы. А знаешь, что в ней содержится? Углекислота, — он слегка коснулся пальцами висков. — Она вредна для клеток серого вещества. В Америке, где изобрели эту штуку, нормальных мозгов давно не осталось. Если не хочешь к началу следующего тысячелетия позабыть, сколько будет дважды два, беги от нее как черт от ладана.

Он уселся на стул и уставился на меня.

— Что стоишь, как пень? — спросил он. — На что тебе задница? Кто пьет стоя, рискует заработать инфаркт.

Я сел. Стулья у пана Куки были рассчитаны на великанов, хотя сам он ростом не больше метра пятидесяти.

Он налил свой стакан до краев и потер ладони, будто мы в Антарктиде:

— На таком горючем можно три раза облететь вокруг света. Ну выкладывай, что тебе нужно от старого Куки.

— Хочу вот смотаться на Запад.

— Да ну? И на черта тебе понадобился их дерьмовый Запад?

— Интересно, как там у них. Тянет туда чуть ли не с первого класса.

— А чем же тебе, такому культурному юноше, может помочь старый Кука?

— Да хотя бы тем, что пан Кука знает Запад вдоль и поперек. Как никто.

На столе стояло маленькое зеркало. Пан Кука глянул в него и сказал своему отражению: «Да, я и сам не смог бы сказать лучше». Потом вдруг подозрительно глянул на меня:

— Странно, что твои культурные родители не протестуют. Или нет, постой-ка, пару дней назад я, кажется, слышал у вас ссору?

Пан Кука жил как раз под нами. В нашем доме не только двери тонкие, как облатки, но и потолки. Когда в квартире тремя этажами выше, позвякивая чашками, садятся пить чай, мы слышим все, что там происходит.

— Они ничего не имеют против, — соврал я.

— Гм, ясно, — он взял стакан с водкой, поднес к глазам и посмотрел сквозь него. Нос его стал раза в три длиннее. — Будем считать, что ты уже подготовился к путешествию: накупил всяких путеводителей и выучил наизусть все, что там написано. Значит, о Франции знаешь уже больше, чем французы, помнишь, сколько стоит билет в любой музей Амстердама, и легко отыщешь камень, на который мочился Пикассо, пятьдесят лет назад оказавшийся в Берлине. Правильно?

Я покраснел.

— О камне там, кажется, ничего не написано, но вообще-то я, конечно, кое-что почитал.

Пан Кука махнул рукой, словно перечеркивая что-то невидимое.

— Все забудь. Это годится для туристов, новых богатеев и биржевых маклеров, а того, что следует знать нормальному человеку, в путеводителях нет. Там ты не найдешь трех советов пана Куки. А не усвоив их, не стоит даже садиться в поезд. И раз уж ты мне нравишься, парень, так и быть, расскажу тебе все совершенно бесплатно. Первый совет на твой благовоспитанный слух прозвучит странно: «Важно, не куда именно ехать, — Запад, он везде Запад, — а как вернуться назад». Ни в коем случае не возвращайся в футболке с надписью «Чем могу служить?», даже если тебе это будет стоить переднего зуба. Как вышло, например, со мной. Гляди…

Пан Кука осклабился и продемонстрировал, что имеет в виду. Но так как спереди у него не было вообще ни одного зуба, я так и не понял, какой из них остался на Западе.

— Этот урок я усвоил в Англии. Цепочка малоприятных событий привела к тому, что мне пришлось некоторое время поработать в супермаркете. В свои пятьдесят шесть лет я носился на роликах, словно сопляк какой, напялив на себя футболку с надписью по-английски «Чем могу служить?». Моей работой было перевозить замороженных индюшек с термометрами в задницах и складывать их в морозильник. Однажды я слишком долго раскатывал по магазину с очередной индюшкой под мышкой, и птица начала подтаивать. Термометр выскользнул у нее из задницы, и я, как дрессированный пес, нагнулся за ним… На следующий день, когда я рассматривал в зеркале место, где еще вчера был зуб, мой взгляд упал вдруг на надпись «Чем могу служить?». И тут до меня дошло, что я не только складываю тушки, но и телевизор смотрю, и сплю иногда в этой футболке, и в один прекрасный день, может статься, прямо в ней и помру. Тут моя славянская душа ушла в пятки, и я сказал себе: «Мало что ли на свете идиотов, готовых напяливать на себя такие футболки? Неужели тебе обязательно быть одним из них?» На следующий день я собрался с силами, пошел к директору и уволился. Первое, что я сделал, вернувшись домой, — натянул пижаму и почистил оставшиеся зубы. И знаешь, оно того стоило: посмотри на меня, — пан Кука с гордостью ткнул себя пальцем грудь, — никакого «Чем могу служить?» Невинные котята, мечтающие сцапать бестолковую бабочку.

Пан Кука поднес стакан ко рту. И стало ясно, что не все в Англии было так плохо — ведь он выпил не залпом, а сидел и потягивал водку, как настоящий англичанин — свой пятичасовой чай. Он вообще был одним из самых утонченных ценителей водки, каких мне когда-либо доводилось видеть.

После паузы он продолжил:

— Следующий урок я усвоил уже на обратном пути. Решил на пару дней задержаться в Париже. Хотел поглазеть на Эйфелеву башню и на квартал проституток, но мои глубокоуважаемые земляки зачем-то потащили меня на могилу Шопена. И вот — погода мерзейшая, мы стоим под дождем и пялимся на надгробье. Тут кто-то говорит, какое, мол, счастье для Шопена, что его сердце покоится на родине. Я было подумал, его просто на поэзию потянуло, ан нет, парень начинает в деталях расписывать, как у того после смерти вырезали сердце, положили в стеклянную колбу и привезли к нам. Так вот, значит, пока мои земляки потчуют меня байками, я вдруг замечаю, что стою в огромной куче дерьма. Меня чуть удар не хватил! Ведь я приехал в Париж вовсе не затем, чтобы стоять в дерьме у могилы Шопена. Тот, кто рассказывал про сердце Шопена, тоже заметил кучу. Он подошел ко мне и сказал: «Знаешь, Кука, французы считают себя избранной нацией, но французское дерьмо воняет точно так же, как наше. Мне понадобились годы, чтобы это понять. Ты узнал это сразу и даже не представляешь, как я тебе завидую». Я навсегда запомнил его слова. Это и есть мой второй урок: и на Востоке, и на Западе дерьмо абсолютно одинаковое.

— Честно говоря, я не собирался ни в Англию, ни во Францию, — перебил я пана Куку. — Я ведь сказал вам по телефону, что хочу в Германию. Во-первых, близко, и потом, в школе я все же учил немецкий…

— Именно поэтому я и оставил Германию напоследок, — кивнул пан Кука. — Там я усвоил третий, самый важный урок.

Пан Кука вновь оценивающе посмотрел на меня:

— Что ты за человек, Вальдемар? Знаешь, вот я встречаю тебя в лифте, вижу, как ты несешь газету отцу, но, по сути, я ведь ничего о тебе не знаю. Ты случайно не из этих самых патриотов, которые за стол не сядут, не взмахнув прежде три раза государственным флагом? Ты способен выслушать правду?

— Я где-то читал, что патриотами становятся обычно лет в тридцать. Для этого нужно сперва обзавестись женой и детьми…

— А у тебя что, нет детей?

— У меня и жены-то нет.

— Тогда слушай внимательно. Того, что ты здесь услышишь, не найти в путеводителях, вообще нигде не найти. А зря. Раньше, пока наш электрик Валенса не коротнул как следует поганых коммуняк, немцы относились к нам очень даже неплохо. Может, их мучила совесть из-за Второй мировой, не знаю. Во всяком случае, едва заслышав, что ты из Польши, они тебя окружали вниманием. Повсюду на Западе. Но все изменилось, когда крестьяне из польской глубинки в одну ночь сделались европейцами. Они стали повсюду ездить и тырить, что плохо лежит. Люди на Западе поняли, что просто так им за добром не уследить, и ввели для нас обязательные въездные визы, а то ведь их «мерседесы» скоро оказались бы в Красной книге. Теперь-то уж все в Европе поняли, что мы кто угодно, только не европейцы. Так что, никогда никому не говори, откуда ты приехал. Даже под пытками. Говори, что из Англии или, на худой конец, из Китая. Стоит тебе признаться, что ты поляк, можешь собирать манатки и топать домой. Это и есть мой третий совет.

Пан Кука замолчал и, меланхолически уставившись в зеркальце, стал разглядывать свою челюсть.

— Я полагаю, первые два совета подходят и для Германии?

— Как закон притяжения. Действуют даже на Луне, — он оторвал взгляд от зеркала. — Но существует еще одна причина, четвертая, почему не надо ехать в Германию. Совсем недавно немцев стало больше на двадцать миллионов, куда более капризных, чем моя вторая жена. И дела там сейчас обстоят хуже некуда. Будучи славянином, я бы туда ни за что не поехал.

— Понятно.

И все-таки мне трудно было скрыть разочарование: неужели я не увижу Берлин и камень, на который мочился Пикассо? Я взял свой стакан, но, едва почуяв запах водки, поставил обратно. Я не люблю водку. Что ж, теперь могу лелеять разочарование, сколько захочу. Я сказал:

— Но мне нужно туда, где говорят по-немецки. В Швейцарию, что ли?

— Про Швейцарию ничего не скажу. Там почти нет иностранцев, но все три совета остаются в силе. Да еще как!

— Что ж тогда? Других вариантов нет.

— Есть. Ты никогда не слыхал об Австрии? Правда, в Вене, конечно, говорят на каком-то своем языке, но, если знаешь немецкий, это немного помогает. Вопрос только в том, не слишком ли ты молод для такого огромного музея, как Вена? На маленькой территории там живут два миллиона музейных смотрителей, постоянно говорящих о смерти. И ведь они не такие, как мы, славяне. Они не просто сотрясают воздух, но кое-что и воплощают в жизнь. Как раз когда я там был, нашли труп какого-то пенсионера — он прострелил себе голову. Три дня провалялся в квартире, и хотя у него уже не было головы, и читать он не мог, ему по-прежнему регулярно доставляли рекламные проспекты из магазинов. Ты уж только, пожалуйста, не своди там счеты с жизнью. Твои родители мне этого не простят.

— Знаю, что вы невысокого мнения о путеводителях, — сказал я. — Но и в них есть кое-что о соборе Святого Стефана, о Шенбрунне и о конфетах «Моцарт».

— Это аргумент. Конечно, помимо самоубийц, в Вене довольно много достопримечательностей и деликатесов. Не говоря уже о липиццанерах.

Пан Кука снова спрятался за стакан, и нос его вытянулся, как огурец.

— Это такой австрийский десерт из мороженого. Обязательно закажи, когда зайдешь в кафе. Да, пока не забыл, есть еще довод в пользу Вены. Один мой приятель организует туда довольно приличные и дешевые автобусные туры. Его фирма называется «Dream Travel», «Мечта путешественника».

— Та самая «Мечта путешественника»?

— Нет. Если ты о знаменитой немецкой турфирме. Мой приятель просто позаимствовал у них название.

— А разве так можно??

— Все можно, если есть желание. Знаешь, как это вышло? Он сидел в очереди к зубному, хотел взять со стола майский «Плейбой». Но из-за боли промахнулся и ухватил лежавший рядом каталог Неккермана. И вместо голой Саманты Фокс верхом на огромном банане увидел двухэтажный автобус с надписью «Мечта путешественника». Килограмм масляной краски, и все дела.

Я задумался. Почему бы и впрямь не отправиться в Вену? В конце концов. Запад — везде Запад. К тому же выбор у меня невелик. В Германию мне, славянину, напрашиваться не хотелось, да и в Швейцарии я ощутил бы враждебность, едва переехав границу. Не стоило забывать и о дешевом автобусе. Я ведь не сын миллионера. И я сказал:

— Предположим, я действительно поеду в Вену. Может, вы знаете там какую-нибудь гостиницу?

— А на какую сумму ты рассчитываешь?

— Поменьше бы. А лучше совсем ничего.

— Ну тогда — гостиница «Четыре времени года».

— А что насчет работы? Я хотел бы немного подзаработать.

— С этим уж сам разбирайся. Работы там, как в море ракушек. Но только не говори таможенникам, что собираешься работать. И если они станут тебе улыбаться, не улыбайся в ответ! Они могут устроить личный досмотр. Скажи спокойно «jawohl» несколько раз. Идиоты в форме это любят. Да, когда попадешь в Вену, не пугайся оттого, что у них горят сразу все световые рекламы. На Западе так везде. Не удивляйся и тому, что конечная остановка автобуса как раз рядом с польским костелом. Кстати, мне вдруг подумалось, что ты мог бы оказать мне любезность — передать кое-что моему другу.

— Конечно. Но как я найду его среди двух миллионов музейных смотрителей?

— Он священник в костеле.

— Вы дружите со священником?

— Когда приспичит, и черт дышит ладаном. Так вот, увидишь его, скажи: «Пакет давно прибыл». Запомнишь?

— Легко. Нет проблем.

— Ну вот, я поведал тебе все, что знал сам. Вернешься, расскажешь.

— Конечно.

Пан Кука меланхолически указал на полупустую бутылку.

— На этом месте и прервемся. И если тебе больше ничего от меня не нужно, иди собирай чемоданы. Что-то я подустал.

Я поднялся и поблагодарил его.

— Я слышал, что люди о вас говорят. Они неправы. Когда я вернусь, я непременно все вам расскажу, да еще и бутылку принесу.

— А иначе я тебя на порог не пущу, — пан Кука устало махнул рукой в сторону кухни. — Выход найдешь. Твой старый приятель Кука живет не во дворце, верно?

Я хотел было пожать ему на прощание руку, но он, очевидно, не придавал значения такого рода формальностям и спрятал руки под стол. Я только сказал «до свиданья» и двинулся к двери.

Когда я уже поворачивал ручку, он вдруг крикнул:

— Постой! Чуть не забыл самое главное.

Он выкарабкался из-за стола и подошел ко мне.

— Раскрой ладонь, — попросил он.

Я выполнил его просьбу, и пан Кука вложил в нее какую-то серебристую вещицу.

— Бензиновая зажигалка, — сказал он. — Она сломалась, но как талисман работает отлично. Совет номер четыре гласит: не езди на Запад, не подстелив соломки.

Я хотел отказаться, но пан Кука так настаивал, что взять подарок пришлось.

— Спасибо огромное, — сказал я. Мне не удалось выдавить из себя ничего, кроме этого самого «огромного спасибо». Но я был просто сражен: пан Кука, бедный, как церковная мышь, делает мне подарок! Все остальные слова просто вылетели у меня из головы. Я сунул зажигалку в карман и покинул его жилище, не подозревая, сколь тяжкими окажутся последствия его советов.

2

Два дня спустя в теплый июньский вечер я уже стоял на автовокзале. Чтобы отыскать «Мечту путешественника», рекомендованную паном Кукой, пришлось обойти всю площадь. И меня чуть не хватил удар: ведь рюкзак, набитый банками с консервированным тунцом, которым я собирался питаться в Вене, весил целую тонну, а я отнюдь не штангист.

В конце концов, я обнаружил нужный автобус возле рекламного щита кока-колы. С первого же взгляда стало ясно: пан Кука кое о чем умолчал. По виду автобус больше всего походил на опрокинутый холодильник, к которому кто-то по-быстрому приделал четыре колеса. Кузов во многих местах был покорежен, а сзади вообще имелась очень странная вмятина, по форме в точности совпадавшая с человеческой головой. Мне захотелось убедиться, что я пришел по адресу, и я обошел вокруг автобуса. Сбоку под толстым слоем грязи виднелась надпись: «·еч·а ····шест·ен··ка».

Догадаться, что это значит, почти так же просто, как и вычислить, что неоновые буквы над входом в автовокзал — «·аршав···· в··во··ал» — означают «Варшавский автовокзал». Было похоже на какую-то детскую игру. По статистике, мы, славяне, самые тренированные кроссвордисты в Европе.

Шатаясь, я влез по ступеням в автобус. В нем оказалось полно народу, хотя снаружи никого видно не было. Как всегда я оказался последним. Я подошел к водителю, совершенно лысому мужичку лет сорока, который, глядя в зеркальце заднего вида, самозабвенно выдергивал пинцетом волосы из ноздрей, и сказал:

— Простите… Я хотел бы купить билет до Вены.

— Восемьдесят шиллингов, — пробормотал тот, не отрываясь от зеркала. Мне показалось странным, что приходится расплачиваться шиллингами, — ведь мы пока никуда не уехали. Но, может быть, так и надо. Я достал деньги и отсчитал нужную сумму.

— А туда и обратно сколько? В два раза больше?

— Кажется, у нас свой Эйнштейн объявился!

Он выдрал из носа особенно толстую волосину и стал рассматривать ее на свет.

— Куда положить деньги? — спросил я.

— Все равно.

Я положил их возле руля. Хотел было еще спросить, когда мы прибудем в Вену и все такое, но он, похоже, принадлежал к тем натурам, которые не любят, когда их отвлекают во время косметических процедур.

Я развернулся и прошел в хвост автобуса в надежде отыскать свободное место. Мне пришлось продираться через кучу сумок, загромоздивших проход. Изо всех сил я старался на них не наступать — ведь мы, славяне, чертовски трепетно относимся к личной собственности. А пассажиры этого автобуса, как мне показалось, относились к своим вещам еще трепетнее, чем в среднем по стране. Особенно некоторые мужчины в серых шерстяных свитерах. Эти, все как один, были отлично сложены и сидели друг за другом вдоль прохода. Двое или трое из них мне улыбнулись, показав, что ценят мою осторожность, и я заметил, что кое у кого не хватает зубов, совсем как у пана Куки. Правда, было непохоже, что они потеряли зубы, гоняясь на роликах по универмагу с замороженными индюшками под мышкой.

Когда я добрался-таки до конца автобуса, выяснилось, что талисман пана Куки и в самом деле приносит счастье.

Рядом с женщиной, занятой подпиливанием ногтей, имелось свободное место. Дама была настолько погружена в свое занятие, что даже не взглянула на меня, когда я плюхнулся рядом.

Я хотел было сказать «добрый день» или что-нибудь в этом роде, но почему-то не смог произнести ни слова.

Нет-нет, вообще-то я очень люблю женщин и все такое. Но я не люблю им мешать, когда они заняты. И потом, у нее была очень густая и длинная челка, скрывавшая от меня лицо, — и я никак не мог понять, сколько ей лет. Если бы я вдруг ни с того ни с сего заговорил с пятидесятилетней дамой, она, скорее всего, тут же захотела бы узнать, почему это я один еду в автобусе, и задала бы мне кучу других трудных вопросов, на которые так сразу и не ответишь.

Удобно устроившись, я огляделся по сторонам, чтобы получше рассмотреть попутчиков. Они все явно были старше меня. Похоже, я оказался самым юным в автобусе. Но меня удивило, что никто, кроме меня, не походил на туриста. Почти все в джинсах и толстых свитерах — что само по себе довольно странно в такую жару. Мужчины, мимо которых я только что пробирался, передавали друг другу двухлитровую бутыль «кока-колы». Сделав глоток, каждый протягивал ее дальше, за спинку сиденья. Очевидно, углекислоты там не было, потому что, прикладываясь, они приговаривали что-то вроде: «Вот покажу я сейчас моим микробам…»

Среди них был один в красной кепке с надписью «Тойота». Другие обращались к нему с подчеркнутым уважением, а один, передавая бутыль, сказал: «Хлебни, Арнольд. Пока до границы доедем, дыхание вновь станет чистым, как у младенца».

Но мужчина в кепке, и впрямь немного похожий на Арнольда Шварценеггера, молча помотал головой. Он то и дело оглядывался по сторонам, будто ему угрожала какая-то загадочная опасность, известная ему одному. Похоже, он постоянно был начеку — потому что, когда я от нечего делать стал пересчитывать сумки, стоявшие рядом с ним, он вдруг повернулся ко мне и процедил: «Следи лучше за своими зубами, чтобы не растерять».

Я покраснел и отвернулся к окну. Если не вышел ростом, дипломатию осваиваешь быстро, — не хуже, чем в министерстве иностранных дел США, Но с этого момента я точно знал, что кое-что пан Кука от меня намеренно скрыл.

Водитель вдруг оторвался от зеркала заднего вида, убрал пинцет в небольшой черный футляр, извлек из него же ключ и вставил в зажигание.

Сначала мне показалось, что заработала целая фабрика. Потом на первой передаче автобус медленно объехал всю площадь автовокзала — отчего все, кто в радиусе километра от нас еще спал, вне всякого сомнения, проснулись. Правда, когда через полчаса мы выехали на шоссе, мотор стал работать гораздо тише. Таблички на обочине теперь сообщали нам преимущественно смешные названия местечек, которыми так богата наша страна.

Я с облегчением вздохнул. Мне просто повезло, что родители не пошли меня провожать. Стоило им увидеть этот «холодильник» на колесах, и мое путешествие закончилось бы, не успев начаться.

Вообще-то мои родители — самые безобидные люди на свете. Отец сидит по вечерам в плетеном кресле и читает газету, а мать где-нибудь рядом перебирает своими спицами. Так, год за годом, течет их семейная жизнь, и они никому не сделали ничего плохого. Когда я сообщил им, что хочу поехать в Вену, причем самостоятельно, отец отложил газету, а мать замерла, уставившись в самую середину только что связанной розочки. С того вечера и до моего отъезда не было ни дня, когда они не пытались бы меня отговорить.

Отец умело целился в самое слабое место.

— Мы беспокоимся о тебе, — говорил он, — впрочем, это не так уж важно, но ты подумай: денег тебе едва ли хватит и на неделю. А здесь на те же самые деньги ты можешь жить, как барон, целых две.

— Я стану изо всех сил экономить, — отвечал я, — и найду работу. Я так и хотел с самого начала.

Тут мой отец демонстративно подносил ладонь к уху, делая вид, что не расслышал:

— Что-что? Когда я в прошлое Рождество посоветовал тебе открыть накопительный счет, чтобы «сэкономить» на собственный дом, тебе пришлось заглянуть в словарь, чтобы понять, о чем я толкую. А работал ты, насколько мне известно, всего один раз в жизни.

В этом месте, самое позднее, в разговор вступала мать, приводя возражения чисто практического характера:

— Ты хоть подумал, где будешь ночевать? Нельзя же ехать в чужую страну просто так, не обращаясь в турфирму, которая позаботится о твоем ночлеге.

— Пан Кука посоветовал мне гостиницу. Она называется «Четыре времени года». Конечно, гостиница не роскошная, но уж точно лучше, чем большинство наших.

Тут отец складывал газету, шурша страницами, и переводил взгляд на мать:

— Так я и знал, что сам он не мог до этого додуматься. Алкоголик его с толку сбил. Что он там еще тебе насоветовал?

— Рассказал, как подешевле добраться, дал пару советов, как себя вести на Западе. А на прощание даже подарил мне талисман.

— Похоже, придется серьезно с ним поговорить, — сказал отец.

А мама добавила:

— Твой пан Кука ни разу в жизни не сказал правды. Его вторая жена только через три года узнала, что он так и не развелся с первой.

Отец, чувствуя, что разговор отклоняется от темы, вернулся к сути:

— Даже если тебе удастся найти работу и гостиница «Четыре времени года» действительно существует, случиться с тобой может все, что угодно. Жизнь на Западе — вовсе не сплошное мороженое с каруселью.

— Я не люблю мороженое, а на карусели катался в последний раз десять лет назад.

— Ты прекрасно понимаешь, что имеет в виду отец, — сказала мама. — Просто мы не можем понять, почему, впервые отправляясь в самостоятельное путешествие, нужно непременно ехать за тысячу километров от дома: отпуск можно было бы провести, не выезжая из страны.

— Каникулы. У меня каникулы, а не отпуск, — по какой-то непонятной причине я терпеть не могу слова «отпуск». — А до Вены отсюда меньше семисот километров.

— Не надо ловить меня на слове, малыш. Ты отлично знаешь, о чем я говорю. Почему бы для начала не съездить в Гданьск, или в Краков, или просто в летний лагерь вместе с друзьями?

— Все мои друзья в этом году поехали в Германию или Швецию. А мне чего ждать? Того и гляди, окажешься в кресле-качалке с вязальными спицами в руках или, того хуже, проснешься однажды утром, а ты уже покойник…

С моей стороны это было очень резко. Но родители казались слишком расстроенными, чтобы обращать внимание на грубость.

И так каждый день. Потом мать снова вцеплялась в спицы, а отец углублялся в газету. Но когда они все-таки осознали, что отговорить меня не удастся, они вдруг растрогали меня до слез — до сих пор ком стоит в горле.

Вечером перед моим отъездом отец вошел ко мне в комнату и положил на кровать конверт. Там была тысяча шиллингов — на первые дни в Вене. Половина его зарплаты. Обычно не склонный к проявлению отцовских нежностей, он положил руку мне на плечо и сказал:

— Когда доберешься, пошли матери открытку с собором Святого Стефана. Это ее порадует.

Потом он встал и как-то странно уставился в пол, будто что-то потерял.

А я смотрел в окно автобуса: мимо проплывала моя страна. Дома медленно росли, потом на какой-то момент замирали и снова исчезали вдали. В небе уже появились звезды, а из лесов ветер доносил теплый запах смолы. Нигде леса не пахнут так, как у нас. Вдруг прямо в мое окно стукнулся ночной мотылек. Он застрял в оконной щели и погиб. Но его крылышки долго еще трепетали на ветру, словно он все еще жив. Внезапно я ощутил прилив счастья. Теперь я за все отвечаю сам.

3

Приключения начались раньше, чем я ожидал. До Вены еще ехать и ехать. Около девяти утра, когда до австрийской границы оставалось несколько километров, я очнулся от дремы и заметил, что место, где прежде сидел Арнольд, пустует. Его самого я вскоре засек в самом конце автобуса, причем за очень странным занятием. Он стоял на коленях посреди прохода и тихонько откручивал что-то в полу. Потом сдвинул в сторону одну из панелей и принялся быстро запихивать внутрь тайника содержимое своих сумок. Оказалось, он везет с собой по меньшей мере годовой запас водки и сигарет, достаточный для небольшого городка. Блок за блоком засовывал он в люк сигареты, а потом аккуратно выкладывал сверху бутылки. Все остальные еще спали, и, кроме меня и водителя, никто его манипуляций не видел. Водитель наблюдал за процессом в зеркало заднего вида и даже немного сбросил скорость, чтобы Арнольд успел все как следует спрятать. Это заняло не более пяти минут. Потом Арнольд прикрутил панель на место и вернулся туда, где сидел. Вскоре стали просыпаться остальные, и все повторялось снова и снова, хотя и чуть-чуть иначе. Вытащив из сумок сигареты, они засовывали их под сиденья или прятали в небольшом желобке над багажной полкой.

Оказалось, что всем, кроме меня, в этом автобусе есть что прятать. Это контрабандисткое безумие не обошло стороной даже мою соседку. Она вытащила из сумки блок сигарет «ким» и сунула себе под задницу. И села сверху, как курица на яйца. При этом она, похоже, не сомневалась, что это самое надежное место на земле. Поймав мой взгляд, она покраснела и, пожав плечами, сказала:

— Всего два блока, но рисковать все равно не хочется.

Тут-то я и увидел впервые ее лицо. Она была всего лишь на пару лет старше меня и красотой не блистала. Правда, у нее были зеленые глаза, а более мощного женского оружия я не знаю. Я хотел было с ней заговорить, но, заметив, сколь сосредоточенно она высиживает свой блок сигарет, решил отложить беседу на потом.

Когда через десять минут мы доехали до австрийской границы и остановились перед полосатым красно-белым шлагбаумом, ничто в нашем автобусе уже не напоминало о недавней суете. Пассажиры мирно сидели на своих местах и смотрели в окно. Арнольд с непонятным выражением лица внимательно разглядывал надпись на своей кепке, его товарищи тоже придумали себе занятие: считали птиц, влетавших в Австрию. Когда мимо нас в западном направлении пролетала птица, они хором кричали: «Пятнадцать! Шестнадцать! Семнадцать!» — и так далее. Всего, пока они считали, в Австрию влетело тридцать три птицы. И ни одна не вернулась.

А меня больше всего занимал пейзаж, открывавшийся за шлагбаумом. Там раскинулось поле — ни единого строения, только вороны разгуливают. И все же оно сильно отличалось от всех полей, виденных мною до сих пор. Ведь это был первый кусочек Запада, увиденный мною собственными глазами, и мысленно я сделал запись в путевом дневнике: «В одиннадцать тридцать по средне-европейскому времени я впервые увидел Запад. Не собор Святого Стефана и не дом, а обыкновенное поле, которое ничем не отличалось от наших. И все же оно было другим. Я не знаю, в чем разница. Но знаю точно, что именно ради этой разницы я сюда и приехал».

Открылась дверь будки, и к нам направились трое таможенников. На них была темно-зеленая форма, а через плечо свешивались сумки. Последний вел на поводке немецкую овчарку. Едва завидев автобус, собака изо всех сил рванула к нам. Потом со скрипом дверь автобуса открылась, и все трое вошли внутрь так неторопливо, будто у них в запасе был целый месяц. На поясах у них ненавязчиво висели наручники и пистолеты. Оружия не было только у овчарки, но зато она, видно, выдрессирована была здорово и грозно скалила зубы на каждого, кто не имел гражданства какой-нибудь из стран Западной Европы. При столь явном превосходстве в силах сразу стало понятно, что рано или поздно все сигареты и водка будут извлечены на свет божий и попадут в руки таможенников — это только вопрос времени. Тогда я еще не подозревал, какие способности дремлют в моих попутчиках.

Двое таможенников прошли в хвост автобуса, третий, с собакой, остался на входе и бдительно следил за происходящим. Сначала таможенники потребовали предъявить паспорта и внимательно сверили каждое лицо с фотографией. Так как все пассажиры были в джинсах и смиренно опускали глаза под взглядом офицеров, паспортный контроль прошел без сучка без задоринки. В отличие от таможенного. Для начала каждый пассажир должен был открыть сумку и показать содержимое. При этом почти в каждой сумке оказывалось на один блок сигарет и на одну бутылку водки больше, чем разрешалось провозить через границу. Сперва я принял это за простое совпадение, но потом понял, что это своеобразный отвлекающий маневр, призванный уберечь истинные сокровища, спрятанные под сиденьем. За первые десять минут досмотра таможенники изъяли более тридцати блоков «Мальборо» и кучу бутылок водки, что, казалось, стало для них приятной неожиданностью.

Однако вскоре выяснилось, что первая ступень защиты сработала не вполне: таможенник продолжал проявлять любопытство, — и настала очередь второй ступени. Откуда ни возьмись, появилась какая-то подозрительная сумка, до отказа набитая водкой и сигаретами. Ее содержимого уж точно должно было хватить, чтобы надолго отвлечь таможенника. Он прямо-таки набросился на нее, а потом стал искать владельца. Но владельца не оказалось. Он было заподозрил того, кто сидел к нему ближе всех. Но выяснилось, что подозреваемый не понимает ни слова по-немецки, как и ни на одном из других языков мира. Через некоторое время он ударил себя ладонью в грудь, при этом, правда, трудно было понять, то ли он таким образом доказывает свою невиновность, то ли хочет сообщить о серьезной сердечной болезни, которая, если все это немедленно не прекратится, чревата самыми тяжелыми последствиями. Глядя на него, таможенник криво усмехался. Но так как инфаркт на австрийской границе ничуть не менее вероятен, чем в любом другом месте, и к тому же в правилах нет специального параграфа, запрещающего симулянтам въезд в Австрию, в конце концов, от него отстали. Я смотрел на это представление, раскрыв рот, пока очередь не дошла до меня.

Сперва таможенник долго меня рассматривал — ведь я, единственный во всем автобусе, был не в джинсах и не в свитере. Кроме того, я нервно жевал жвачку. Я совершенно не помнил, как она оказалась у меня во рту. Скорее всего, это произошло, когда Арнольд отвинтил крышку люка и превратил наш автобус в сигаретный блок на колесах.

Потом таможенник протянул руку и сказал:

— Паспорт.

Я протянул паспорт. Пока он медленно листал его, я молился, чтобы он поскорее перелистнул первую страницу. Заполняя анкету в паспортном столе, я по ошибке указал, что во мне сто восемьдесят сантиметров роста вместо ста семидесяти. Я думал, паспортист потом это исправит, но он механически переписал в паспорт то, что стояло в анкете. Там просто какие-то автоматы сидят — точно так же, не моргнув глазом, он написал бы, что я ростом с Эйфелеву башню, если бы так было написано в анкете.

По счастью, таможенник, как оказалось, решал совсем другую проблему.

— Не жевать жвачку, — сказал он. — Иначе личность не установить, остаться здесь.

— О да, — ответил я. Хотя пан Кука велел мне отвечать им исключительно «да», но я решил, что «о да» прозвучит менее назойливо. Зубами я прилепил жвачку к небу. В таком положении жвачка может находиться целую вечность и не падать. Это объясняется химическими законами. Теперь он мог установить мою личность.

Потом закрыл паспорт, но мне не вернул. Похоже, это нужно было еще заслужить.

— Что в Австрию ввозить?

— Личные вещи и немного еды.

— Сигареты — нет? Водка — нет?

— Нет.

Почему-то из нас двоих более правильное произношение было у меня.

— Открыть багаж.

Я вытащил рюкзак и широко раскрыл его, чтобы показать, что прятать мне нечего. Чистосердечный жест его, однако, не убедил. Рука таможенника по локоть погрузилась внутрь. Мне оставалось только надеяться, что он схватится там не за мой носовой платок или зубную щетку, потому что, кто его знает, где сегодня уже шарила и за что по долгу службы хваталась его рука.

Но, похоже, рука его чувствовала себя в моем рюкзаке, как рыба в воде. Она избегла всех опасностей и вылезла на поверхность, прихватив пять банок консервов.

Он посмотрел на меня:

— Сколько банок иметь?

— Двадцать пять, — солгал я. Их было тридцать.

Он снова принялся листать мой паспорт.

— Зачем хотеть в Австрия?

— Как турист.

Он посмотрел на меня, будто только что проглотил какую-то гадость.

— А я думать, нелегально работать. Показать руки. Ладони вверх.

Я исполнил все, как он просил. Должен признаться, никто еще не рассматривал так внимательно мои ладони. На нас уже пялился весь автобус.

Таможенник сказал:

— Опустить.

Потом в задумчивости уставился на меня. Когда я опустил глаза, губы его скривила многозначительная усмешка. Он швырнул мой паспорт на сиденье, туда, где уже лежали банки с тунцом, и сказал:

— В следующий раз ты туристом не быть, до свиданья.

Потом пошел дальше, и я перестал для него существовать. При том, что всего секунду назад он вел себя так, будто я — самый важный человек в его жизни.

Тем временем проверка медленно подходила к концу, приближалась взаимовыгодная ничья. Таможенники обогатили свою страну на тридцать три блока сигарет, десять бутылок водки и семь свитеров из овечьей шерсти, при этом большинство моих попутчиков благополучно сохранили свои заначки.

Но когда таможенники уже шли к выходу, произошло нечто, что могло бы украсить любую передачу «Скрытой камерой». Овчарка, все это время спокойно лежавшая у входа, коротко гавкнула и рванула с места. Она неслась в конец автобуса. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что она учуяла потайной люк Арнольда. В автобусе мгновенно установилась мертвая тишина. Потому что, когда в дело вступает таможенная собака, добра не жди. Именно это было написано на лице Арнольда. Взгляд его стал таким, будто к его виску приставили пистолет.

И тут он с молниеносной быстротой достал из сумки длинную палку краковской колбасы. Он соскочил с места и протянул колбасу наперерез бегущей собаке:

— Смотри, как вкусно! Ты только понюхай! — возбужденно закричал он.

Собака остановилась и зарычала. Любой другой на его месте тут же выпрыгнул бы в окно от страха, но не Арнольд, он не двинулся с места.

— На, ты только понюхай это, только понюхай, — повторял он с мольбой в голосе.

Собака недоверчиво глядела на него. У нас перехватило дыхание. Такого даже бывалым таможенникам видеть еще не приходилось. Не говоря уже о пассажирах.

Овчарка наклонила голову, будто стала вдруг близорукой, коротко гавкнула, поднялась на задние лапы и прыгнула.

— Шимански, ко мне! — заорал таможенник, но было поздно. Собака вцепилась в колбасу, вынула ее из рук Арнольда и положила перед собой на пол. Потом с особой сосредоточенностью, как это часто делают звери в фильмах о дикой природе, стала ее пожирать.

— Вот черт! — закричал таможенник. Ведь всем известно, что после того как собака съела что-нибудь пахучее, чутье у нее притупляется на несколько часов. Знал об этом и Арнольд, и таможенники тоже знали. Только Шимански не догадывался. Мне никогда еще не доводилось видеть собаку, пожиравшую что-нибудь с такой скоростью.

Таможенник наклонился над псом и сказал:

— Ты с ума сошел? С ума сошел?

Но тот не двинулся с места.

Таможенник повернулся к коллегам:

— Дело дрянь. Всю ночь будет думать только о польской колбасе.

— Выведи его, — приказал тот, что проверял меня, и пошел к Арнольду.

Схватил его сумку и начал методично опустошать ее.

— От собаки ты можешь что-то спрятать, но мы-то не такие дураки! — заорал он и вытащил одну за другой пять палок краковской колбасы. Это слегка умерило его ярость. Но он не остановился, пока не вывалил из сумки все — на сиденье и на пол.

В конце концов отыскал нечто, что очень ему понравилось. Это был радиобудильник. Он потряс им перед лицом Арнольда.

— Это старье в Австрии никому не нужно. Посмотрим, на что он еще годится.

Он стал вертеть регулятор, пока на экране будильника не появились цифры 12.02. Точное время.

— Запомни, в котором часу я в последний раз в твоей жизни пропустил тебя в Австрию! Всех вас касается!

Исполненный боевого задора, он оглядел пассажиров автобуса и бросил будильник на сиденье.

— Пошли. Здесь воняет.

Выходя из автобуса, рявкнул водителю:

— Езжай!

Дважды повторять не пришлось. Водитель завел мотор, и через несколько мгновений мы медленно пересекли границу.

И только когда мимо проплыла табличка «Добро пожаловать в Австрию», обстановка стала потихоньку разряжаться. Люди начали перешептываться, а Арнольд — собирать вещи.

Одна из батареек от будильника закатилась под мое сиденье. Поднимая ее, Арнольд перехватил мой взгляд. Вместо того чтобы наехать на меня, как в прошлый раз, он покраснел и пробормотал:

— Видал, как эта сволочь ко мне прикопалась?

Я был поражен, что такой шкаф оправдывается перед коротышкой вроде меня.

— Ну да, взбесился из-за собаки.

— Тебя-то они тоже чуть не вышвырнули, верно?

— Может быть. Но мне было все равно.

— Все равно, скажите пожалуйста, — он усмехнулся, повернулся к своим приятелям и крикнул:

— Эй, передайте бутылку!

К нам прилетела бутылка из-под кока-колы. Арнольд уселся рядом со мной на подлокотник и сказал:

— Если бы было все равно, мы не сидели бы в этом автобусе, а птицы летали бы задом наперед, сечешь?

Мне сразу вспомнилось, как его приятели считали птиц, влетавших в Австрию, и как ни одна из них не вернулась.

— Оставим это, — сказал он. — Ты первый.

Он протянул мне бутыль. Я терпеть не могу водку, но таким парням, как Арнольд, не перечат. В том, что касается выпивки, они очень чувствительны.

— За здоровье или так просто? — спросил я.

— Слыхали? — крикнул он товарищам. — Мальчику нужен повод, чтобы выпить. Такое я здесь слышу впервые.

Некоторые смотрели на меня с ухмылкой, будто отлично понимали, что я чувствую.

— Думаю, нам есть что обмыть, — сказал Арнольд.

Он помолчал секунду, потом, указав назад, сказал:

— Пьем за собаку, которая только что пропустила нас в Австрию.

4

Пан Кука оказался прав. Нас, жителей Восточной Европы, на Западе сильнее всего поражает именно то, о чем не пишут в путеводителях. Два часа спустя автобус въехал в Вену, и первое, что бросилось мне в глаза, была невероятная чистота. А я ведь вовсе не помешан на чистоте, как, например, моя мама, которая целыми днями не выпускает тряпку из рук. Просто на улицах ничего не валялось, совсем ничего, — не видно было ни единой бумажной салфетки, даже случайно выпавшей из чьей-нибудь сумки. Казалось, по улицам города только что проехал гигантский пылесос и всосал все, что не успели намертво прикрутить к мостовой.

Потом я обратил внимание на деревья, которые росли вдоль улиц. В точности как фонарные столбы. Вокруг каждого ствола в асфальте аккуратно вырезано квадратное отверстие, заполненное землей и удобрениями, чтобы дерево чувствовало себя, как в лесу. Догадаться, что эти деревья никогда не видели леса, можно было только по их веткам, которые вопреки всем законам природы росли под прямым углом к стволу. Зато они не нарушали общей симметрии и идеально сочетались с домами, вывесками и рекламными щитами.

Мы въехали в центр города, и я тут же вспомнил то, что пан Кука говорил о неоновой рекламе. Горели и в самом деле все буквы, ни одна не была пропущена. Над кондитерской высвечивалось слово «Кондитерская», а над супермаркетом действительно сияло слово «Супермаркет». И так повсюду, насколько хватало глаз. Это впечатляло: ясно, что в этом западноевропейцы опередили нас лет на двадцать. Но я утешал себя мыслью, что зато уж они нам в подметки не годятся в умении разгадывать кроссворды.

Когда автобус въехал на Ринг, я увидел первых жителей Вены. Они производили впечатление людей отдохнувших и безобидных. Правда, мало чем отличались друг от друга. У нас, например, с первого взгляда видно, кто рабочий, а кто банкир. В Вене же люди в общем-то одинаковые. Все они одеты в однотипные модные вещи и двигаются с некоторой медлительностью. До сих пор я думал, что Запад прямо-таки сотрясается от человеческой активности. Как при ускоренной киносъемке, когда люди, словно муравьи, бегут по пешеходной зебре, самолеты садятся, едва взлетев, а цветы за несколько секунд распускаются и вновь увядают. Но в этом городе люди передвигались так медленно, что казалось, им совершенно неважно, куда идти, будто у них вообще нет дома. Казалось, люди шагают исключительно для того, чтобы размять мышцы. И машины тоже — прямо-таки ползают по асфальту. В том числе самые настоящие «мерседесы» и прочие чудеса техники, которые вроде бы придуманы как раз для того, чтобы носиться со скоростью двести километров в час.

Необъяснимая медлительность вскоре напала и на наш автобус. После десяти часов довольно быстрой езды мне вдруг показалось, что мы стоим.

На первом же большом перекрестке я заметил настоящий западный универмаг. Над входом висел огромный позолоченный термометр — для того, наверное, чтобы покупатели точно знали, при какой температуре по Цельсию они потратят сейчас свои шиллинги. Под термометром — большая стеклянная дверь, створки ее открывались и закрывались сами по себе при приближении посетителя. Мне почему-то представился чудовищных размеров сейф, вдыхавший и выдыхавший довольных покупателей.

Но больше всего поразил меня мраморный фасад магазина, метров десяти в высоту. Мрамор сам по себе волнует меня не больше, чем американский флаг на Луне, просто я знаю, сколько он стоит. Мой дедушка перед смертью высказал пожелание, чтобы надгробную плиту для него непременно сделали из мрамора. Всегда так. У нас каждый, кто оказывается при смерти, требует себе мрамор. А ведь два квадратных метра мрамора стоят примерно столько же, сколько машина среднего класса. Когда дедушка умер, перед нами встал выбор: не исполнить его последнее желание или в последующие три года питаться исключительно овсяными хлопьями. В результате ему установили бетонную плиту. Как и всем нашим родственникам.

Я искренне порадовался, что дедушка не видел этого магазина. Одного фасада хватило бы на пятьдесят дедушек. Но мне очень захотелось, чтобы его увидели родители. Тогда у них сразу пропали бы все возражения против моего путешествия. В городе, где мрамора с фасада одного супермаркета хватит на целое кладбище, не пропадешь.

— Шею свернете, — произнес вдруг кто-то возле меня.

Это оказалась моя соседка. С того момента, как перед самой границей я застукал ее за высиживанием сигарет, она не произнесла ни слова, а сейчас вдруг заговорила.

— Стыдно на вас смотреть, — сказала она.

— А что я такого делаю? — спросил я, не отрывая глаз от окна. Мне стало любопытно, с чего это вдруг смотреть в окно — неприлично.

— Сразу ясно, что вы на Западе впервые.

Я повернулся к ней спросить, как она умудрилась это увидеть, если я сидел к ней спиной. Но тут же заметил у нее на щеке отпечаток узора со спинки и вытаращил глаза — она вдруг стала чертовски привлекательной.

— Готов поспорить, что в первый раз вы точно так же таращились по сторонам, — проговорил я наконец и снова отвернулся к окну.

— Боюсь, проиграете.

Автобус замер в пробке возле дорогих бутиков. Вообще-то я не разбираюсь в экономике — знаю только, что такое «галопирующая инфляция», — но даже мне стало очевидно, что содержимого любого из этих маленьких магазинчиков с избытком хватит, чтобы на целый год обеспечить жителей небольшого польского городка. Хотя каждый магазинчик был не больше пивного ларька. Из одного такого бутика как раз вышла элегантная пара. Мужчина с женщиной, бронзовой от загара, одетой в черное платье. Ее спутник был в очках в тонкой оправе, к тому же небрит. Еще ни разу не доводилось мне видеть небритого мужчину, который бы так здорово выглядел. Он и она переглянулись и улыбнулись друг другу. Потом поцеловались. Все это напоминало сцену из фильма «Касабланка».

Моя соседка наклонилась вперед. При этом слегка коснулась меня плечом. Я бы соврал, если бы сказал, что мне стало очень неприятно.

— Перестаньте на них таращиться, — сказала она. — Они именно этого и добиваются. Как вы думаете, кто они?

— Откуда мне знать? Она выглядит, как оперная дива, он похож на летчика-испытателя.

Она горько усмехнулась.

— Ваша оперная дива в лучшем случае работает секретаршей в фирме по торговле недвижимостью, а летчик-испытатель каждый день ездит на велосипеде в муниципальную школу, где преподает физкультуру.

— Вы ясновидящая?

— Нет. Всего лишь уборщица.

— Ну тогда все ясно.

Она завелась с полоборота:

— Ваши представления так же далеки теперь от «ясности», как голос вашей оперной дивы от сопрано. Придется открыть вам глаза.

Она указала на здание слева от нас: большой желтый доходный дом, на крыше которого сияла реклама страховой компании. По-видимому, именно этот дом должен был открыть мне глаза.

— Так вышло, что этот дом я знаю очень хорошо, — сказала она. — Убираю здесь раз в неделю. На верхних этажах целая куча фирм, где работают ребята вашего возраста. Сидят за компьютером по четырнадцать часов в день, и единственное их развлечение — три раза в день посетить туалет. Еду покупают внизу в автомате. Жуют прямо над клавиатурой, так что крошки, падая, застревают между клавишами. Они этого даже не замечают. В карманах своих костюмов от Армани таскают целую аптеку — средства от головной боли и гастрита. После рабочего дня они похожи на зомби. И что, вы думаете, они хоть чем-нибудь недовольны? Отнюдь. Чем сильнее болит у них живот, тем счастливее улыбки. В выходные они берут с собой такую вот секретаршу и отправляются в бутик Келвина Кляйна — чтобы оторваться на всю неделю. Такую-то парочку вы и видели.

— А вы случайно не сгущаете краски? Ну, потому что вы там убираете и все такое?

Это было грубо с моей стороны. На самом деле я хотел только чуть-чуть ее поддразнить. Но вышло иначе.

— Если останетесь здесь, с вами произойдет то же самое, — сказала она.

Она смотрела в окно и молча переваривала мою грубость. Я чувствовал себя, как последний дурак. Со мной так часто случается — когда спорю с женщинами, нет-нет да и вырвется вдруг какое-нибудь совершенно неуместное замечание. А ведь женщина — последний человек на земле, которого я хотел бы обидеть.

К счастью, мы как раз проезжали Венскую Оперу, единственное здание, известное мне по фотографиям, и я попытался немного развеселить соседку.

— А вы знаете, что люстры в оперном театре делаются не из стекла? — спросил я. — Потому что когда какое-нибудь особенно сильное сопрано берет верхнее «до», стекло может разлететься вдребезги, и осколки посыплются в публику. В мире происходит до тридцати подобных несчастных случаев в год. В прошлом году, например, осколок разрезал платье супруги японского посла, и она предстала в нижнем белье с изображением дерущихся самураев.

— Вы это сейчас придумали?

— Клянусь, так все и было.

Она улыбнулась так, что стало ясно: не поверила. Однако уже не казалась такой расстроенной.

— Всякая работа хороша, — сказала она. — Это вы тоже скоро поймете.

— Трудно найти работу? — спросил я, пользуясь случаем что-нибудь разузнать. Тысяча шиллингов, данная мне отцом, отнюдь не превратила меня в сына миллионера.

— Считайте, вам повезло, если устроитесь разносить рекламу.

— А мне говорили, работы здесь, как в море ракушек.

— Вот как? — она указала на мостовую. — Покажите мне море, и я найду вам ракушки. Только вот что вам следует знать. Если в один прекрасный день вы дойдете до того, что решитесь отправиться на «ярмарку поденщиков», возвращайтесь-ка лучше домой.

Внезапно нас перебил громкоговоритель. Это был водитель. Из «бардачка» он достал микрофон и теперь вещал в него.

— Уважаемые пассажиры, — сказал он. — Наше путешествие подходит к концу, и от имени фирмы «Мечта путешественника» я хочу попрощаться с вами и пожелать приятного пребывания в Вене. Подумайте вот о чем: раз уж «Мечта путешественника» доставила вас сюда, то и отвезти обратно для нее раз плюнуть.

Арнольд и его дружки зашумели, как стадо лосей.

— Я и не подозревал, что наш водитель такой юморист, — вслух подивился я.

— Погодите, то ли еще будет, — прошептала соседка.

— Некоторые из вас не в курсе последних событий, — продолжал водитель. — На прошлой неделе в городе объявились юги, и цена на блок сигарет упала до тридцатника. Но начиная от сотни блоков, можно говорить о старой цене.

— Кто такие юги? — тихо спросил я.

— Юги — югославы. Мы — пшеки. Турки — канаки, а немцев здесь зовут «пифке». У всех свое прозвище. Смотрите, — она указала на громадное здание, мимо которого мы как раз проезжали. Перед зданием стояла статуя с весами в руке. — Парламент. Здесь австрийцы принимают законы против югов, пшеков и самих себя.

Водитель снова нас перебил:

— Но есть и хорошие новости. Цена за литр увеличилась. Плачу семьдесят шиллингов за бутылку. Прием ограничен. Желающим сразу же по прибытии подойти ко мне.

Дружки Арнольда внимали его словам, словно проповеди. Многие достали карманные калькуляторы и вполголоса обменивались репликами вроде: «Могло быть хуже» или: «В следующий раз пошлем их подальше».

Так продолжалось все время, пока мы ехали по Рингу. Водитель что-нибудь изрекал, и все начинали щелкать калькуляторами. Возле Хофбурга мы узнали цену на шоколад, возле Бургтеатра — на краковскую колбасу, а возле ратуши — текущий курс доллара. У Арнольда и его приятелей просто не было времени глядеть в окно.

Моя соседка вытащила из сумки пачку сигарет.

— Хочу покурить. Есть у вас зажигалка?

— К сожалению, нет. Я не курю.

Она глубоко вздохнула.

— Куда подевались мужчины девятнадцатого столетия? — спросила она, оглядываясь по сторонам. И не обнаружив вокруг ни одного, извлекла зажигалку из собственной сумки. Зажигалка была похожа на маленький космический корабль. Целиком позолоченная. Она протянула ее мне.

— Вперед, почувствуйте себя джентльменом. Предложите огоньку одинокой даме.

Я щелкнул зажигалкой. Огонек был очень слабеньким. Наверное, зажигалка была не в порядке.

Потом она снова протянула руку.

— А теперь отдайте обратно. Это подарок.

— Вот оно что. И чей же?

— Моего друга. Он уже некоторое время живет здесь и неплохо ориентируется. Он бы вам сразу открыл глаза. Если хотите, могу познакомить. Он меня встретит.

— Спасибо. Вовсе не обязательно.

Я вернул ей зажигалку, и в ответ она выпустила в мою сторону целое облако дыма. Потом попыталась разогнать его рукой. Но только для проформы. Скорее всего, она не совсем еще простила меня за грубость.

Некоторое время она наблюдала, как приятели Арнольда подсчитывают возможную прибыль.

— Вот мерзкие, — сказала она наконец, — из-за таких, как они, нам здесь ничего и не светит.

— А я где-то читал, что жители Вены относятся к туристам очень дружелюбно.

— Да вы посмотрите на наших туристов. Как можно относиться к ним дружелюбно? В Вене никто и не сомневается, что вся наша страна мало чем отличается от этого вонючего автобуса.

Мы замолчали, глядя в окно. Наш «Икарус» остановился на светофоре возле университета. Рядом встал туристический автобус из Бельгии. Два автобуса стояли рядом, окно в окно, на расстоянии вытянутой руки. У них были тонированные стекла, кондиционер и туалет. За стеклами можно было разглядеть лица бельгийских туристов с видеокамерами, они внимательно слушали гида.

Все — пенсионеры. На многих одинаковые смешные футболки с Микки Маусом — супермышонок гладит по голове Плуто и говорит: «Путь к сердцу лежит через желудок». Скорее всего, футболки они выиграли в благотворительную лотерею. Когда пенсионерам что-нибудь достается бесплатно, они тут же напяливают это на себя.

И рядом — мы. Опрокинутый «холодильник» с открытыми окнами вместо кондиционера. Причем ни раскрыть эти окна пошире, ни толком закрыть невозможно.

Мы были измучены бессонной ночью, а глаза у всех так покраснели, что можно было подумать — до Вены бежали бегом. Некоторые из наших персонажей, которые сделали бы честь любому фильму про пиратов, среди них и сам Арнольд, тоже заметили бельгийский автобус и на секунду оторвались от калькуляторов. Они принялись делать неприличные жесты, понятные везде в мире.

Бельгийцы отплатили по-своему. Они навели на наш автобус видеокамеры и снимали без передышки.

Арнольд и его дружки отпустили пару скабрезных замечаний по этому поводу и снова уткнулись в калькуляторы. Бельгийцы это тоже засняли. Некоторые даже привстали с мест, чтобы в кадр попала надпись «·еч·а ····шест·ен··ка» у нас на боку.

И тут впервые за весь день Арнольд стал обнаруживать признаки некоторой неловкости. Будто случайно, он повернулся к бельгийцам спиной и сделал вид, что его страшно заинтересовал дом напротив. Тут он — вероятно, впервые в жизни — заметил здание Бургтеатра. Остальные последовали его примеру.

Зрелище потрясающее. Оказывается, мужики, которые вообще не знают страха и могут найти управу даже на австрийских таможенников, панически боятся объектива. Ситуация становилась невыносимой, и все с нетерпением ждали, когда наконец загорится зеленый. Но светофоры в этой стране оказались столь же медлительными, как и все остальное, — по-прежнему горел красный.

И вдруг Арнольд не выдержал и заорал водителю:

— Что за дела! Мы же тут с голоду подохнем!

И из всех углов посыпалось: «Оглох, что ли?» и «Жми на газ, ты, Мечта путешественника!»

Водитель, которого собственное здоровье беспокоило ничуть не меньше, чем репутация фирмы, нервно поглядел по сторонам. Потом включил передачу, и наш «Икарус» переехал перекресток на красный свет. По счастью, никто этого не заметил. Кроме, разумеется, бельгийцев. Их камеры были неотрывно нацелены на нас. И наш автобус, едущий на красный свет, попал на их кассеты вместе с другими достопримечательностями Вены. Самое позднее через неделю он вместе с растерянной физиономией Арнольда попадет на экраны всех видеомагнитофонов их городка.

— Сами видели, — сказала моя соседка. — Я не смогла бы объяснить лучше.

5

Всем известно, что поляки — народ католический. И все равно мне никогда бы не пришло в голову, что конечная остановка нашего автобуса должна находиться непременно рядом с костелом. С другой стороны, костел этот, вообще говоря, мало походил на костел. Со всех сторон его окружали прилавки, ломившиеся от всякой всячины, включая сигареты, консервные ножи и прочие мелочи, без которых вам в Вене никак не обойтись. Покупатели — в основном, сельский люд, — ходили по кругу, то и дело останавливаясь, крутили головами в разные стороны. Как на ярмарке у нас, в Польше.

Когда, втиснувшись между двух машин, наш автобус остановился перед костелом, несколько человек отделились от толпы и направились к нам. Очевидно, они ждали знакомых или партнеров. Я поискал глазами друга моей соседки, но он, похоже, еще не приехал, иначе она бы уж, конечно, бросилась к нему.

Зато я увидел священника. Все было в точности так, как предсказывал пан Кука, — мне, мол, не придется искать его, он найдет меня сам. Когда автобус встал, священник подошел и перекрестил его, словно какую-нибудь святыню. Наверное, здесь так принято. Но мне стало любопытно, повторил бы он свое благословение, если б знал, что освящает контрабандные сигаретные блоки на сумму в пятьдесят тысяч шиллингов?

Потом он развернулся и пошел назад, к костелу. Но не прямиком, сперва ненадолго задержался возле маленькой боковой дверцы и в последний раз взглянул на автобус, давая понять, что ждет меня.

Тем временем двери автобуса открылись. Точнее, открылась только задняя, переднюю вдруг заклинило. Началась толкотня, и я предпочел подождать. В конце концов, несколько минут ничего не решают. Я пропустил вперед всех. Арнольд и его приятели выглядели измотанными, но, волоча свои сумки, так счастливо улыбались, будто там было чистое золото.

Проходя мимо меня, Арнольд не удержался:

— Удачи, миллионер. Скоро ты тоже поймешь, что одними хорошими манерами здесь сыт не будешь.

Потом похлопал меня по плечу и пошел прочь. Его дружки по-шакальи усмехнулись и засеменили за ним.

Вскоре в автобусе остались только я да любительница красивых ногтей. Я помог ей снять сверху сумку и решился задать пару вопросов на личные темы.

— Позвольте спросить, чем занимается ваш жених?

— Работает на железной дороге. И он мне не жених.

— Почему же он не купил для вас билет на поезд? Тогда бы вам не пришлось трястись в автобусе. Если бы я был вашим другом, я бы каждый день покупал вам билеты.

— Я поговорю с ним об этом. Спасибо за совет.

Она подхватила сумку и пошла к дверям. А я все говорил и говорил, почему-то никак не мог остановиться.

— Думаю, вам нужно было выбрать летчика. Летать — это здорово.

— Языком вы треплете тоже здорово.

— Послушайте, я не хотел вас огорчить. Вы обиделись?

Она остановилась и посмотрела на меня.

— Нет. Просто хочу наконец выйти из автобуса. А вы?

— Знаете, дело в том, что я бы очень хотел снова с вами встретиться, если вы, конечно, не против. Может быть, вы показали бы мне город. Судя по вашим рассказам, вы прекрасно тут ориентируетесь.

Она усмехнулась.

— Сейчас мне надо идти. Он меня уже ждет.

Она протянула мне на прощание руку. Я взял ее и от волнения, наверное, слишком сильно сжал. У нее оказалась очень маленькая рука.

— Было приятно с вами познакомиться, Вальдемар, — сказала она.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Случайно заглянула в ваш паспорт, когда его проверяли на границе. Еще раз всего хорошего. И не забудьте, что я говорила о «ярмарке поденщиков». Держитесь от нее подальше.

— А как же встреча? Ничего такого, клянусь.

Она помотала головой и развернулась, оставив меня стоять посреди прохода. Очень обидно. Хотя, вообще-то, не так уж и обидно. По правде говоря, мне уже случалось оставаться вот так вот стоять в проходе.

Я вернулся к своему месту и взял рюкзак. Опять последний. Когда вылез, стало немного грустно. Все-таки ведь именно в этом автобусе мне довелось увидеть то, чего не показывают по телевизору.

Несколько шагов по австрийской земле, и со мной приключилось вдруг что-то странное. Пропало всякое желание покорять Запад. Торжище вокруг создавало иллюзию, что я никуда не уехал. К тому же я искал глазами свою блондинку. Хотел еще раз поблагодарить ее и попытаться все-таки уговорить встретиться. Когда я ее увидел, она была уже в целом квартале от меня и как раз обнимала своего друга. Конечно, я предполагал, что он совсем не такой коротышка, как я, но что он по комплекции окажется под стать Арнольду, оказалось для меня сюрпризом. На нем была расстегнутая до пупа широкая рубаха, чтобы все могли видеть волосатую грудь и золотой медальон. Типичная грудь настоящего мужчины конца двадцатого столетия. Он так крепко обхватил лапищами любительницу маникюра, что у нее, должно быть, затрещали кости. Но выглядела она вполне счастливой. Я слышал, как он сказал, что ждет ее уже пятнадцать минут. Он говорил так громко, что и через два дома все было слышно. Она покраснела от удовольствия и спрятала лицо на его омерзительной груди.

Потом они вместе перешли улицу и направились к его машине. Она ни разу не оглянулась. После десяти часов сидения бок о бок и стольких приключений у нее не возникло потребности даже мельком посмотреть в мою сторону. Правда, она только что встретилась с мужчиной своей мечты. Ну настоящий Кинг-Конг. Только вот сумку ей пришлось нести самой.

6

В ризницу вела очень толстая дубовая дверь. Я постучал изо всех сил. К моему удивлению, священник открыл сразу, будто глядел в замочную скважину. Вблизи он выглядел старше, чем мне показалось из окна автобуса.

— Служба начнется через полчаса, — сказал он.

— У меня послание от пана Куки, — сказал я.

Я собирался быстренько все ему передать и топать дальше. Мне было чем заняться. Кроме того, ярмарочный балаган вокруг действовал мне на нервы.

Священник смерил меня взглядом с ног до головы и сделал приглашающий жест:

— Если так, вам непременно следует войти.

В его комнате было довольно уютно. Там стояла кровать, которой, очевидно, не пользовались, и огромный письменный стол — над ним висело распятие. Священник уселся и предложил стул мне. Но я достаточно насиделся и теперь предпочел постоять.

— Так что же просил передать пан Кука? — спросил он.

— Он просил передать привет и сказать, что пакет давно прибыл.

Выражение лица священника вдруг изменилось. Если до сих пор он смотрел на меня просто дружелюбно, то теперь взгляд стал сияющим. До сих пор мне ни разу не приходилось видеть духовное лицо до такой степени довольным. А это кое-что значит. Ведь одно время я работал церковным служкой и священников повидал в жизни больше, чем любой другой нормальный человек.

— Хорошая новость, — сказал он. — Может, все-таки присядете?

— Спасибо. В данный момент мне меньше всего на свете хочется сидеть.

— Ну как угодно. И где же пакет?

Я пожал плечами.

— Откуда мне знать? Об этом пан Кука ничего мне не сказал.

Священник все еще улыбался.

— Кука должен был передать его вам. Таков уговор.

— Сожалею. Кроме этих слов, он ничего не передавал.

Священник сложил руки, будто для молитвы.

— Вспомните, пожалуйста. Он совсем ничего вам не давал? Совсем-совсем?

— Ничего. Абсолютно. Только талисман.

— Можно взглянуть?

— Допотопная зажигалка. К тому же не работает.

— И все-таки можно взглянуть?

Я достал из сумки зажигалку и через стол протянул ему. Он взял ее в руки, повернул к свету и принялся разбирать. С поразительной для священника сноровкой. Я едва успевал следить. Вдруг из зажигалки выскочил небольшой металлический кругляшок. Священник спрятал его в ящик стола и снова собрал зажигалку.

— Возьмите, она как новая, — и он через стол вернул ее мне.

— Минутку, — сказал я. — По-моему, там что-то было.

Я ясно видел, как что-то оттуда выпало.

Священник махнул рукой.

— Не стоит и говорить. Небольшой сувенир для католической церкви.

— На сувенир как-то мало похоже. Что это было, черт возьми?

Я был вне себя. Что я провез через границу? Десять граммов плутония?

— Ладно, придется раскрыть секрет, а то юношу хватит удар прямо у меня в кабинете, — сказал он. — Всего лишь монетка. И она не стоит того шума, который вы поднимаете.

— Почему же пан Кука ничего мне не сказал?

— Не хотел, чтобы вы нервничали на границе. И так все только и говорят о том, какие там кипят страсти.

Я взял зажигалку и осмотрел ее со всех сторон. В голове вертелся один вопрос. Он не имел отношения ни к границе, ни к подарку пана Куки. Я посмотрел священнику в глаза так испытующе, как только можно глядеть в глаза священнику, и спросил:

— Значит, в Вене я оказался именно из-за этой монетки? Все было подстроено паном Кукой лишь для того, чтобы я переправил ее вам?

— Ну не надо драматизировать, это уж слишком, вам не кажется? Насколько я знаю, вы сами никак не могли решить, куда ехать.

— И откуда же вы это знаете?

— В католической церкви тоже есть телефоны, — он несколько смущенно улыбнулся. — Я понимаю, конечно, что, с вашей точки зрения, ситуация несколько не соответствует моральным нормам. Но не надо слишком плохо думать о пане Куке. Вам, например, известно, что до распада соцлагеря он был одним из лучших шахматистов в стране? У него был собственный шахматный клуб, его уважали. Он всегда носил галстук-бабочку, ходил с тростью. Во время известных событий он сперва лишился клуба, потом бабочки и наконец продал трость. Если бы у него не осталось коллекции старинных монет и возможности время от времени передавать ту или иную из них мне, он давно бы оказался на улице. Того, что вы привезли, хватит ему еще на несколько месяцев спокойной жизни. С этих позиций ваш поступок выглядит вполне добродетельным. Я благодарю вас и уверен, что пан Кука также преисполнен признательности.

Я был по-настоящему рад, что по поводу столь добродетельного поступка мне не пришлось объясняться с таможенником. Сам-то доблестный офицер, без сомнения, был католиком, но вот действовала ли в духе католической церкви его рука? Хотя если священник этого не понимает, то никогда и не поймет. В следующий раз, прежде чем положить в карман подарок пана Куки, я разберу его по частям и рассмотрю под микроскопом. Я глубоко вздохнул, сделав вид, что побежден его доводами, и сменил тему.

— Вы случайно не знаете гостиницу «Четыре времени года»? Ее посоветовал мне ваш друг пан Кука.

— О, это совсем близко, — он показал рукой на стену, где висело распятие. — Через улицу.

— Но там ведь только какой-то дворец. Я из автобуса видел.

— Ну да, Бельведер.

— И там же отель «Четыре времени года»? Пан Кука говорил, он очень дешевый.

— И это верно. Дворец окружен парком. В западной части парка имеется фонтан с четырьмя статуями, символизирующими времена года. Позади него за живой изгородью скамейка. Ее-то и имел в виду пан Кука.

Ноги у меня подкосились, я чуть не сел прямо на пол. Это уж слишком. Все, что наговорил мне этот мошенник, каким-то образом превращалось в полную противоположность. «Мечта путешественника» — в опрокинутый холодильник, талисман — в контрабандный контейнер, гостиница «Четыре времени года» — в парковую скамью.

— То есть пан Кука полагает, я должен ночевать под открытым небом? — совершенно обескураженно спросил я.

— Сейчас лето. Вы молоды и здоровы. Почему бы нет?

— Нет, это невозможно! Сейчас же пойду в нормальную гостиницу или общежитие.

— Надеюсь, у вас хватит денег. Ночь в гостинице стоит около тысячи шиллингов, а общежития переполнены, потому что как раз в эти дни студенты со всего мира съехались сюда на гитарный концерт, организованный католической церковью. Это я знаю из первых рук, — он указал на себя, имея, видимо, в виду, что именно его руки и были в данном случае первыми.

Впечатляюще. Жаль только, мне было не до смеху. До сих пор только один раз мне пришлось спать под открытым небом, и всю ночь я не сомкнул глаз. Все время высматривал поблизости ночную живность: крыс, ежей, муравьев. А в Вене нельзя упускать из виду еще и полицейских. Они, уж конечно, охотятся за туристами вроде меня.

Должно быть, на лице у меня отразились все эти опасения, потому что священник покивал головой и сказал:

— Не волнуйтесь. Скамейка надежно укрыта от глаз. Пан Кука спал на ней целый месяц, и ни одна живая душа его не засекла. Кроме того, по ночам Бельведер закрыт. Вы будете там в полном одиночестве. Можете бегать голышом по всему парку. А летние ночи в Вене гораздо теплее, чем у вас дома. Когда выпадает особенно душная ночь, мне и самому хочется перейти дорогу и провести ее на природе, под отрытым небом. Особенно летом. К сожалению, не могу себе этого позволить. Все-таки священник. Какой пример подал бы я своей пастве?

Я указал за окно, на торговцев.

— Под своей паствой вы имеете в виду мужчин в свитерах из овечьей шерсти? И где же они ночуют? В овчарне? — не смог удержаться я. Ведь за последние пять минут выяснилось, что пан Кука облапошил меня как минимум дважды.

Священник пропустил замечание мимо ушей. Казалось, он даже обрадовался. Теперь он мог с чистой совестью со мной распрощаться.

— А вы попробуйте на одну ночь, потом решите. Ну если это все, — он посмотрел на часы, — то я бы хотел побыть один: скоро начнется служба, а мне еще надо принять душ. Хотите узнать еще что-нибудь про Вену?

— Нет, спасибо. Теперь, пожалуй, я буду добывать информацию самостоятельно.

— Тогда не смею задерживать. Скоро закроют ворота Бельведера. Вам лучше поторопиться.

Он пошел к дверям. Я с рюкзаком на спине пошел следом, стараясь двигаться как можно быстрее.

Когда я уже был на улице, он, стоя в дверях, сказал вдруг странную вещь:

— Похоже, талисман вас разочаровал. Однако не выбрасывайте его. Вы еще скажете пану Куке спасибо. Да, чуть не забыл самое главное: добро пожаловать в Вену, молодой человек.

И тут он сделал то, чего духовные лица не делают никогда: протянул мне руку. Мягкую и потную, Совершенно не похожую на руку таможенника. Да уж, он оказался психологом, что для священников вообще-то не характерно. Я и в самом деле хотел при первой же возможности избавиться от зажигалки. Просто из чувства мести, А он пресек мое поползновение.

7

Я вошел в парк со странным чувством: а вдруг здесь все-таки есть что-нибудь наподобие подземного гаража. Я уже не доверял никому, кто хоть каким-то образом был связан с паном Кукой. На сей раз, однако, я испытал приятное удивление.

Бельведер оказался не просто парком, а настоящим туристическим раем с аллеями и огромным дворцом. Здесь и вправду было на что посмотреть: посетители только головами вертели.

Я дождался восьми вечера. Старик-сторож выпроводил последних туристов и запер ворота. Потом скрылся в сторожке и больше не показывался. Тогда я приступил к поискам гостиницы «Четыре времени года» и с огромным трудом обнаружил ее в самом отдаленном уголке парка. Хороший знак. Тот, кто не знает о ее существовании, никогда на нее не наткнется. Скамейка закрыта плющом и со всех сторон окружена живой изгородью. Невольно возникла мысль, не пан ли Кука посадил все эти растения? Дорожки, которые вели к скамейке, были посыпаны гравием, и непрошеного гостя слышно было метров за двадцать, не меньше. Поблизости рос и очень густой кустарник, именно в него я запихнул рюкзак. Он исчез бесследно, и когда чуть позже мне понадобилась зубная щетка, я с трудом отыскал его. Заросли оказались достаточно вместительными, как хороший встроенный шкаф.

Потом я вытащил спальный мешок и разложил на скамейке головой к Востоку. Вовсе не потому, что я из Восточного блока. Просто я всегда сплю головой в эту сторону. Я прилег, чтобы прочувствовать, каково это — спать на скамейке, и понял, что западные скамейки не чета нашим. Наши начинают скрипеть и качаться, стоит на них посмотреть, а эта была основательной и прочной, как металлическая кровать. Только вот надпись на спинке слегка раздражала. Лежа на правом боку, я неизменно натыкался на нее глазами: «Собственность города Вены». Оставалось надеяться, что слишком серьезного воздействия на мою психику эти слова не окажут. Стоило повернуться на левый бок, и перед глазами открывался чудесный вид на Бельведер. Подсвеченный со всех сторон прожекторами, дворец казался сказочным замком. Впервые помянул я пана Куку не самыми плохими словами. Вид и в самом деле едва ли не лучший во всем городе, что хоть в какой-то мере оправдывает ночевку под открытым небом.

Когда стемнело, я подошел к фонтану, чтобы попытаться рассмотреть скульптуры. И в самом деле, четыре женщины, а на бортике стоял еще маленький Амурчик, вот уже триста лет писавший водой в одно и то же место. Попробовав воду на вкус, я обнаружил, что она во много раз лучше той, что течет у нас из-под крана.

Я подошел к бортику. Мраморные статуи были вполне во вкусе моего деда. Молодые девушки примерно моего возраста, обнаженные. Догадаться, какая из них какое время года представляет, можно было только по прическам. У Осени в волосах была виноградная лоза, у Весны — цветы, ну и так далее. Все они стояли, чуть склонив головы и уперев одну руку в бок, словно пытаясь удержать равновесие на скользком полу.

И вдруг я повел себя, мягко говоря, странно. Закатал брюки до колен и вошел в воду. Вода оказалась на удивление теплой. По воде я прошлепал к Осени — она была ближе всех — и приник щекой к ее животу, еще теплому от солнца. Тепло проникло в меня, и злость на пана Куку начала постепенно рассеиваться. Черт с ним, пусть это он подговорил меня ехать именно в Вену, все равно мое путешествие имеет и какой-то иной смысл. Да, пока что мне не известный. Я знал, что приехал сюда не только для того, чтобы передать священнику старинную монету. Не только для этого. И у меня есть еще два месяца — вполне достаточно, чтобы произошло много всего.

Тут я заметил, что на дне фонтана в лунном свете сверкают сотни точек. Поначалу я было подумал, что в воде отражаются звезды, но оказалось, это монеты, брошенные в воду туристами. Каждая монета — турист. По старинному поверью, это приносит счастье. Все дно сверкало, как маленькая Вселенная. А ведь я оказался в лучшем положении, чем эти туристы. Удачу мне обеспечивала зажигалка. Монета же принесла одни неприятности и теперь осталась в католической церкви.

8

Я так и остался в «Четырех временах года». Отложив на неделю поиски работы, решил поначалу побыть просто туристом. Правда, у меня не было видеокамеры «Сони», фирменной куртки и темных очков, и я мог поставить на службу великому делу иностранного туризма в Вене лишь два зорких глаза да пару кроссовок польского производства с черным кантом. Кант появился прошлым летом, когда я вдруг как вкопанный остановился прямо на раскаленном асфальте перед витриной обувного магазина. Через пять минут въевшийся гудрон уже ничем нельзя было вытравить. Зато сами кроссовки приобрели такую прочность, что даже если бы я пять раз взобрался на Эверест, с ними бы ничего не случилось. Трудно представить себе более подходящую обувь, особенно учитывая, что денег на общественный транспорт у меня не было.

Встал я в восемь утра, съел тунца с булочкой, купленной, как и все последующие, в магазине с вывеской «Анкер», и смешался с толпой посетителей, чтобы, выходя из парка, не привлекать ненужного внимания сторожа. Несколько раз японцы и итальянцы просили меня щелкнуть их вместе с семействами на фоне Бельведера, и постепенно я освоил «Никон» почти как профессионал, вдобавок запомнив несколько слов по-итальянски.

Случалось, туристы принимали меня за садовника и фотографировали. Я страшно гордился — вот, я здесь всего несколько дней, а мой портрет уже пошел гулять по свету. Кто знает, может, мне повезет, и он попадет в японский календарь садовода — как-никак европейский садовник.

Каждое утро, покинув Бельведер, я шел в город, чтобы в спокойной обстановке изучить виденное из окна автобуса. Вскоре я знал центр, как свои пять пальцев, и мог подсказывать дорогу другим туристам. Насытившись впечатлениями, я придумал себе новое развлечение: пытался угадать, кто из прохожих постоянно живет в Вене, а кто просто ненадолго приехал. Узнать жителя Вены с первого взгляда не так-то просто. Несмотря на то что сами венцы придают огромное значение тому обстоятельству, что живут именно здесь, на самом деле они мало чем отличаются от прочих людей. Легче всего опознавать тирольцев, одетых в национальные костюмы, — их всегда показывают по телевизору, когда речь заходит о дойности австрийских молочных коров. Вообще — то безукоризненно выглаженные костюмы тирольцев выглядят столь элегантно, что невозможно представить себе так одетых людей рядом с коровой. У венцев имеется странная привычка: ревностно отстаивать как свои, так и чужие особенности.

Однажды я остановился возле витрины ювелирного магазина — хотел получше рассмотреть наручные часы. На самом деле меня заинтриговало количество нулей на ценнике — их было так много, что пальцев едва хватало, и я хотел еще раз спокойно пересчитать их. При этом я не заметил, как рядом остановилась пара тирольцев, — с таким же, примерно, любопытством они разглядывали меня. Увидев выражения их лиц, я понял, что сейчас они чего доброго вызовут полицию, — так напугал их мой вид.

В первый день я бы, наверное, просто побыстрее оттуда смылся. Но к тому времени я уже немножко знал жителей города и представлял, как вести себя с ними. Достаточно сказать венцу «Gruess Gott»[1], и он растает. Едва я сказал парочке «Gruess Gott», они, как автоматы, в ту же секунду ответили «Gruess Gott» мне, потом улыбнулись, хотя и довольно настороженно, и я спокойно пошел своей дорогой. Жители Вены — самые вежливые люди в Европе. Первым делом они приветствуют Бога и только потом уже разбираются, с кем имеют дело. Однажды я наблюдал, как какой-то бродяга зашел в дорогой отель «Захер». Прежде чем его вышвырнули, он успел добраться до регистрационной стойки. Но и после того как его выставили вон, носильщики долго еще, сняв шляпы, повторяли ему вослед: «Всего доброго, господин, всего доброго».

Их дружелюбие таинственным образом перекликается с запретительными табличками, коих в этом прекрасном тихом городе просто не счесть. Стоит выйти на улицу, тебя тут же извещают, что ни в коем случае нельзя делать того, другого, третьего, пятого и десятого. Ходить по газонам, стоять слева, проходить справа, переступать через желтую линию, заходить за красную — в Вене все это строго запрещено. Даже для детей есть специальные запретительные таблички. Однажды я проходил мимо детской площадки, так у входа их было вывешено просто несметное количество: нельзя было играть в футбол, качаться на качелях, кататься на роликах и на велосипеде. Во время гололеда входить на площадку разрешалось, лишь приняв на себя всю ответственность за возможные последствия. Все это кажется весьма странным, особенно учитывая, что жители Вены не производят впечатления людей, склонных к нарушению законов. Большую часть времени они сидят в уютных кафе, листая газеты и потягивая «меланж» — кофе со сливками. Лишь изредка тот или иной смельчак решается заказать что-нибудь покрепче и тут же впадает в задумчивость, пытаясь придумать, как же ему потом, по дороге домой, благополучно миновать многочисленные таблички.

Надо сказать, насмотрелся я не только на жителей города. В первые же дни я посетил целую кучу музеев и памятников, и всюду было полно иностранцев. Катаясь в Пратере на чертовом колесе, — мне хотелось увидеть сверху весь город, — я опрометчиво уселся в одну корзину с итальянским семейством. По непонятным причинам они решили, что я русский. А у них было одно необъяснимое, но очень прочное убеждение, что все русские без ума от шоколадных батончиков. Наверное, на родине у них собственная фабрика этих батончиков, потому что каждую минуту они совали мне по конфете. В самом конце, когда все члены семейства уже всучили мне по одной, ко мне тихонько подошла итальянская бабушка и с сияющими глазами всунула в руку твердокаменный батончик весом с хорошую гирю. Из-за этих конфет нам так и не удалось рассмотреть город. Когда мы спустились, итальянцы сразу решили прокатиться еще раз и настойчиво звали меня с собой. По счастью, мне удалось объяснить им жестами, что теперь мне необходимо срочно вернуться в Россию, чтобы поделиться батончиками с родными.

На следующий день в Шенбрунне я решил прибиться к группе немецких туристов. Мы шли за гидом, который был настолько хорош собой, что женщины не видели вокруг ничего, кроме его особы. Их совершенно не раздражало, что ногти у него невероятно грязные и это бросается в глаза. Он размахивал руками, будто дирижировал происходящим во дворце, а дамы только вздыхали. Наверху на террасе мужчины все-таки взяли реванш. Гид наклонился над прудом и, не слишком галантно ткнув пальцем в розовых рыб, сказал:

— Дамы и господа, среди этих карпов есть тот, которого кормил еще сам император Франц-Иосиф. Кто мне его покажет? Может быть, вы, девушка в пестром платье?

Девушка в пестром платье, не раздумывая, указала на какую-то рыбу.

Гид усмехнулся:

— Нет-нет. Тот, что рядом.

И указал на точно такого же карпа. Дамы, сгорая от любопытства, склонились над бассейном и уставились на рыбину, которую кормил сам император.

Тут кто-то из мужчин, не сдержавшись, заметил:

— Молодой человек, этому карпу от силы пять лет.

Гид, сладко улыбнувшись, спросил:

— Вот как? У него на спине что ли написано?

— Я всю жизнь развожу карпов. Разбуди меня ночью и покажи карпа — я назову вам его возраст. И потом, карпы живут не больше двадцати лет.

— Мы все тут из Дортмунда, карпов разводим, — поддержал его другой.

Гид снова сладко улыбнулся себе самому и сделал вид, что не произнесет больше ни слова. Я незаметно отделился от группы и сбежал с террасы вниз. По пути я разглядывал тюльпаны, высаженные в форме скрипичного ключа и нескольких нот, — можно было даже прочесть мелодию. Позже, едучи зайцем в метро и внимательно следя, не появится ли контролер, я все время напевал эту мелодию.

В конце первой недели я наконец добрался до собора Святого Стефана. Вообще-то я сознательно откладывал его посещение — поблизости там было одно кафе, где я очень хотел посидеть, потягивая «меланж», как настоящий венец. Купив в табачной лавке возле Оперы открытку для родителей, я наконец свернул на Кертнерштрассе. И так как на этой улице полно магазинов, то и дело застывал перед витринами.

Когда я рассматривал женское белье, кто-то вдруг похлопал меня по плечу. Обернувшись, я увидел перед собой самого настоящего двадцатилетнего Моцарта с каталогом под мышкой.

Он улыбнулся и вежливо спросил:

— Позвольте отнять несколько минут вашего драгоценного времени?

Я кивнул, потому что мое время точно не было столь уж драгоценным. К тому же до сих пор мне не так часто выпадала возможность попрактиковаться в немецком.

Моцарт раскрыл каталог и провел по нему рукой, словно разглаживая бумагу:

— Сегодня у нас восхитительно представление, — сообщил он, — «Аида». Опера, исполненная романтики и драматизма. Для тех, кому меньше двадцати пяти, есть ложи за восемьсот пятьдесят шиллингов.

И хотя он, конечно, произносил заученный текст, все-таки это было первое полное предложение на литературном немецком, которое мне довелось услышать в Вене.

— Что за опера? — Спросил я.

— Как я уже сказал, «Аида».

— Да, понятно. Ну и в чем там дело?

Тут Моцарт утратил вдруг выправку бравого продавца. Он почесал затылок, парик его сдвинулся набок, и из-под него показались темные волосы.

— Все как обычно, — подмигнул он мне. — В первом действии закалывают кого-нибудь кинжалом, а остальное время об этом поют.

Потом тон его снова стал несколько более официальным:

— У меня тут должно быть либретто, которое вы, конечно, бесплатно получите вместе с билетами. Обычно содержанием никто не интересуется, только солистами.

И он снова принялся листать каталог. А я рассматривал его самого: на лице полно прыщей, а на шее блестят капельки пота. Он определенно разгуливает в этом костюме уже несколько часов. И под париком жарко, как в хорошей духовке, иначе бы тот не сползал с такой легкостью. Во мне тут же заговорила совесть: к чему напрасно пробуждать в нем надежду. По правде говоря, уж я-то точно на «Аиду» идти не собираюсь.

Он вытащил нечто, похожее на тетрадку.

— Вот текст. Могу коротко пересказать, если вам интересно.

— Я бы, конечно, с радостью послушал «Аиду», — перебил я его, — но нужно посоветоваться с женой. Она ждет меня у собора Святого Стефана.

— Послушайте, — сказал он, — возьмите хотя бы один билет. Триста шиллингов. Ну как?

— Очень жаль. Мне в самом деле…

— Черт возьми, — пробормотал он. — Что же я делаю не так?

Он уставился на меня, будто я мог ему ответить. Но я думаю, он все делал правильно. Неправильно вел себя я, а не он. Он уставился в каталог и медленно побрел прочь в смешном костюме. Он шел туда, где в тени деревьев сидели уже два других Моцарта. Уселся между ними и уставился на мостовую у себя под ногами. Я был близок к тому, чтобы за триста шиллингов купить билет на «Аиду», но вовремя заставил себя уйти. И лишь миновав несколько магазинов, решился оглянуться. Разочарование Моцарта прошло на удивление быстро. Он уже вскочил на ноги и энергично выискивал нового любителя оперы.

Перед собором Святого Стефана толпились очарованные туристы. Я, наверное, был единственным, кто не испытывал восторга. Хотя внутреннее убранство собора произвело, конечно, впечатление и на меня, однако мои ощущения походили, скорее, на те, что испытывает рабочий, возвращаясь к станку. Прошлое церковного служки вновь нахлынуло на меня острым неприятием всех на свете церквей и соборов.

По пути к алтарю, куда я инстинктивно продвигался, я рассматривал лишь некоторые мемориальные доски, установленные в честь знаменитых людей прошлого. В них не было ничего необычного, но меня всегда удивляло, как много великих людей на земле уже умерли, а ведь мы о них даже ни разу не слышали.

Подойдя к алтарю, я обошел вокруг, изучая с точки зрения специалиста. Очень солидный цоколь. Дилетанту трудно даже представить себе, насколько важен цоколь для алтаря. Этот же был лучше всех виденных мною в жизни. Снизу доверху — настоящее западное качество. Лично я не верю, что для Бога цоколь имеет значение, но священник, у которого я служил, наверняка порадовался бы, увидев такой. Вообще-то он был материалистом высшей пробы. И в те два месяца, когда мне приходилось изредка подносить ему гостию во время службы, я усвоил несколько интересных вещей. Сам он, к примеру, вообще не верил в жизнь после смерти: мол, соборовал уже стольких подонков, что, даже представив себе их продолжающими жить и после смерти, лишился бы сна. Он лично предпочел бы умереть окончательно, а не оставаться бесплотным духом. Ибо жизнь без тела для человека — катастрофа. Достаточно поглядеть на тех несчастных, кто потерял руку или ногу. Годы спустя они все еще так и норовят почесать утраченную конечность — ведь она продолжает зудеть. Как же тогда зудит у человека, утратившего все тело?

Внимательно осмотрев алтарь и все вокруг и окончательно утвердившись в убеждении, что церкви по всему миру одинаковы, я стал пробираться к выходу. На выходе кто-то сказал мне: «Вам воздастся». Это прозвучало так, словно сам собор благодарит меня за посещение. Только я убедил себя, что, наверное, мне все-таки послышалось, как вновь раздался голос: «Вам воздастся».

Я осторожно поднял глаза. Не находя другого объяснения, человек в конце концов смотрит вверх. И только услышав те же слова в третий раз, наконец вычислил преступника. Возле входа стояла стеклянная коробка для пожертвований, и когда кто-нибудь опускал в нее деньги, оттуда очень отчетливо и незатейливо раздавалось: «Вам воздастся». Коробка была уже почти заполнена банкнотами всех стран света. Лежали там и несколько салфеток из «Макдональдса» — наверное, кто-то пожелал слушать «Вам воздастся» снова и снова. Мне тоже вдруг ужасно захотелось что-нибудь туда бросить, но, к сожалению, в карманах были только деньги. И я пошел дальше. По правде говоря, эта штуковина повергла меня в ужас. Ничего себе — проявление вежливости. И ведь так тут во всем.

9

Решив, что на сегодня с меня хватит, я приступил к реализации давнишней мечты — направился в кафе. Таким способом я намеревался проститься с ролью туриста, ибо со следующей недели планировал вплотную заняться поисками работы. Кроме того, в кафе имелись все условия, чтобы написать наконец открытку родителям.

Кафе называлось «Аида», и это мне тоже понравилось: уменьшалось чувство вины перед давешним Моцартом. Я выбрал столик с видом на улицу. Такая уж у меня заморочка. Понятия не имею, откуда она взялась — ведь я почти не хожу в кафе.

В «Аиде» все было розовым. Стены, столы, даже шариковые ручки у официанток. Это стало моим первым посещением кафе на Западе, и меня поразила скорость обслуживания. Официантки все время что-то делали: разносили огромные подносы с напитками да еще улыбались, словно это их охотничьи трофеи.

Нашим работникам сферы обслуживания есть чему у них поучиться.

Ровно через десять секунд перед моим столиком выросла официантка. Как и на всех остальных, на ней был розовый фартук. Она была чуть старше меня. Красавицей ее, конечно, не назовешь, но целое море веснушек на щеках делало ее очень милой. Она вытерла мой столик, склоняясь над ним так низко, будто собиралась лечь. Даже вытряхнула пепельницу (вообще-то я не курю, но совершенно не склонен терроризировать курильщиков). И она тоже проделала это просто, стараясь не привлекать особого внимания.

Потом вытащила розовую ручку и сказала:

— Здравствуйте, меня зовут Сильвия. Что будете пить?

— Чай, — выпалил я. Я хотел заказать меланж, но меня совершенно выбило из колеи, как она назвала свое имя. Голос тоже оказался очень приятным. Никакого вам манерничанья. А ведь многие девушки разговаривают так, словно перед ними установлен невидимый микрофон.

Официантка записала заказ и провела кончиком ручки по волосам, поправляя заколку, которая соскользнула ниже, чем нужно. Я успел рассмотреть ее заколку в форме кита, выпускающего фонтан воды.

— Кушать будете?

— Я бы, пожалуй, съел пару сосисок.

Обычно я не веду себя, как миллионер, но сегодня у меня с самого утра маковой росинки во рту не было.

Она раскрыла меню.

— У нас только десерты и мороженое. Выбирайте.

Я внимательно изучил множество профессиональных фотографий, изображавших всевозможные торты и десерты. И вдруг мне пришло в голову, что сейчас самое время попробовать изысканный десерт из мороженого. Я пролистал меню, но того, что искал, не обнаружил.

— А почему в меню нет «липиццанера»? — спросил я.

Она улыбнулась, будто я удачно пошутил, и сказала:

— Великоват для меню, вы не находите?

Я понимающе улыбнулся в ответ. Но в душе поклялся задушить пана Куку сразу же по возвращении. Я снова склонился над меню и указал на весьма аппетитный кусок торта.

— Тогда вот это.

— Один «кардинал», — сказала она. — Все?

— Пока да, спасибо.

— Отлично, — она развернулась и прошла за стойку.

Это была самая милая официантка, какую мне когда-либо доводилось видеть. Я бы с радостью поболтал с ней еще и, кстати, спросил, что же такое этот чертов «липиццанер» на самом деле. Похоже, она не из тех, кто тут же поднимет тебя на смех, если ты чего-то не знаешь.

К сожалению, торт принесла другая. С черными крашеными волосами и яркой косметикой на лице. Как у всех этих раскрепощенных дам, которых показывают в ток-шоу. Перед камерой они одной рукой поглаживают колено соседа, а другой тянут в рот орешки со стола. Эта, например, все стояла и стояла у моего столика, теребила свои черные крашеные волосы, а когда я просто начал есть торт, смерила меня таким взглядом, словно я самый большой невежа, когда-либо вступавший в эти стены. Может, она ожидала, что я захочу ее поблагодарить? С ними не угадаешь.

Некоторое время я следил глазами за официанткой с заколкой в виде кита, но у нее было много работы за стойкой, и не было похоже, что она скоро освободится. Жаль. Уж если не вышло поболтать, так хотя бы дать чаевые. Она точно не дочь миллионера.

Я вытащил из сумки открытку и прислонил ее к вазе с цветами, чтобы не запачкать тортом. Закончив есть, взял салфетку, чтобы набросать письмо родителям. Писатель я не великий, и мне требуется время, чтобы придать написанному хоть какой-то смысл. Вот что я написал:

Дорогие родители,

я уже несколько дней в Вене и неплохо устроился. Город великолепный. То ли потому, что на Западе все города такие, то ли потому, что это именно Вена. Не знаю — ведь пока я нигде больше не был. Один человек в автобусе сказал, что мне скорее всего будет здесь трудно. Такое впечатление, что люди тут моментально замечают, что у тебя хорошее настроение, и вместо того чтобы попытаться им заразиться, стараются его испортить. И все же я доволен, можно даже сказать, счастлив. А прошло всего лишь несколько дней. Знаю, это звучит высокопарно, зато верно отражает положение вещей. Сейчас, например, я сижу в кафе в центре города, дышу тем же воздухом, что и западные миллионеры, и ем очень вкусный торт. Мне здесь нравится, и нравится не просто Запад, и не просто Вена. В самую первую ночь со мной произошло нечто странное. Я забрался в фонтан и прижался щекой к животу мраморной статуи. Не спрашивайте, с чего вдруг, — сам не знаю. Только с тех пор у меня прекрасное настроение. И если поначалу мне хотелось просто увидеть Запад, то теперь — скорее понять причину хорошего настроения.

Правда, сплю я в парке на скамейке — пан Кука надул меня по полной программе. Автобус до странности напоминал перевернутый холодильник на колесах, а из-за талисмана я чуть было не угодил за решетку. Скоро пришлю вам еще одну открытку. А пока любуйтесь собором Святого Стефана.

Ваш Вальдемар.

P. S. Кстати, открытки здесь дешевле, чем почтовые марки.

Я пробежал глазами текст и решил, что просто сошел с ума. Если родители это прочтут, через два дня возле моей скамейки возникнет отец и немедленно увезет меня домой. Я взял еще одну салфетку и написал:

Дорогие родители,

добрался нормально, без сложностей. Мне повезло — я ехал вместе с оркестром Польской государственной филармонии. По-моему, они дают в Вене концерт. На границе я втянул таможенника в беседу об экономике. Он был в восторге от моего немецкого! Сразу же по прибытии устроился в гостинице «Четыре времени года», за что отдельное спасибо пану Куке. Его талисман неизменно приносит удачу. Город я знаю уже как свои пять пальцев, иногда даже ощущаю себя местным жителем. Это письмо я пишу, сидя в знаменитом венском кафе, со своими традициями, — меня обслуживают сразу три официанта. Вскоре начну искать работу, чтобы поправить финансы, хотя пока в этом нет необходимости. Но ведь вы меня знаете. Кашу маслом не испортишь. Так что, до следующего раза.

Ваш Вальдемар.

Этот вариант понравился мне гораздо больше. Особенно удалась шутка по поводу предстоящих поисков работы. Но я же не мог написать, что у меня осталось всего четыреста шестьдесят шиллингов. Да и то — пока я не заказал «кардинал».

10

Мои представления о приемлемой работе были весьма смутными. Возможные варианты покрывали чуть ли не весь спектр возможных предложений: от директора зоосада и почтальона до козьего пастуха.

В действительности это значило, что я готов взяться за любую работу — лишь бы платили. Каждое утро за завтраком, состоявшим из неизменного консервированного тунца, я просматривал газету «Кроненцайтунг». Помимо новостей, там содержалась масса другой полезной информации — например, оказывается, киты перед совокуплением нарезают по воде круги, а самый старый в мире человек связывает свое долголетие с давней привычкой съедать на завтрак вареный банан — плюс еще целая куча объявлений о найме на работу. Я отзывался на каждое.

Первая моя встреча с западными работодателями состоялась в колбасном магазине. Сам я не большой любитель мяса, можно сказать, почти вегетарианец, но едва мне на глаза попалось это объявление, я почувствовал, что именно туда и следует отправиться в первую очередь. Магазину требовался «молодой, энергичный продавец». Может, я и не особенно энергичный, но, несомненно, молод, а учитывая, что весь мой капитал на тот момент составлял четыреста шиллингов, в моей покладистости можно было не сомневаться. Колбасный магазин находился в четырнадцатом районе. Когда я туда добрался, выяснилось, что продажа колбасы — дело не столь уж и энергичное, как могло показаться на первый взгляд. Передо мной предстал небольшой магазинчик; снаружи над его дверью висел круглый щит из матового стекла и вывеска — «Колбасы всех сортов. Братья Влачек».

Войдя внутрь, я попал в помещение, по площади составляющее приблизительно половину вагона метро. Выкрашенные в желтый цвет стены были утыканы многочисленными крюками, на которых висели всевозможные колбасы и окорока. Шимански здесь бы определенно понравилось, ибо копченой колбасой пахло повсюду. Возле окна между двумя колбасными палками висел портрет президента Австрийской Республики, над ним в огромном количестве вились мухи. Под портретом стоял мясник, на вид лет пятидесяти, в окровавленном фартуке и с совершенно седыми волосами. Он колошматил мясо, словно хотел его изничтожить. Моего приветствия он попросту не услышал. Трудно сказать, как долго могла бы продолжаться немая сцена, если бы из соседнего помещения не вышел второй. Он оказался почти точной копией первого, немного, правда, моложе, и во взгляде у него нельзя было прочесть столь же глубокой концентрации, необходимой для разделывания мяса, — несомненно, она приобретается годами рубки шницелей.

Он вытер руки о фартук и подошел к конторке, возле которой я стоял.

— Что привело вас к нам, молодой человек? — вежливо спросил он.

Как и все жители Вены, он говорил на диалекте. Из-за их проклятого диалекта в первые дни я испугался, что мой школьный немецкий здесь совершенно ни к чему.

— Бог в помощь, — поздоровался я на австрийский манер. — Я пришел по объявлению.

Эту фразу я доводил до блеска все время, пока ехал в метро.

Мясник снова вытер руки о фартук и наморщил лоб.

— Из магистрата?

— Нет, по объявлению в газете «Кроненцайтунг».

— Ах, вот как. Тогда вам лучше поговорить с моим братом. Он тут главный.

И он закричал, обращаясь к мяснику с седыми волосами, будто хотел его разбудить:

— Роланд, пойди-ка сюда! Тут насчет места ученика.

Старший мясник положил топор и зашевелился, как в замедленной съемке. Несколько мух снялись с президентского портрета и сели на его окровавленный фартук. Роланд даже не попытался их согнать.

— Бог в помощь. Можно узнать, сколько вам лет?

— Двадцать пять, — соврал я, боясь спугнуть его слишком юным возрастом.

— Многовато, ну да ладно, — сказал он. — Мы, знаете ли, хотим надолго взять молодого помощника. Хорошо бы — на год. Требуется время, чтобы чему-нибудь научиться, а покупатели в нашем округе весьма привередливы.

Он посмотрел на брата:

— Верно, Антон?

— Да уж, ни грамма жира, пожалуйста, — подтвердил тот.

Я попытался представить себе, как в течение всего следующего года буду рубить шницели рядом с братьями Влачеками. Миллион мух над головой, и удар профессионального убийцы. Не получилось. Но с четырьмястами шиллингами в кармане поневоле станешь сговорчивым.

— Уверен, у меня получится, — сказал я.

Он вдруг вскинулся и пронзил меня взглядом:

— Вы не местный? Чувствуется по говору.

— Вообще-то нет.

Я твердо решил следовать третьему уроку пана Куки и только под пытками признаваться, откуда я на самом деле.

Мясник наморщил лоб. Похоже, это семейное. И стал вдруг изысканно вежливым:

— Знаете, дело, конечно, совершенно не в том, что вы приезжий, моя собственная бабушка была родом откуда-то с юга. Но как иностранец вы не сможете пройти медицинское освидетельствование. А без справки не имеете права взять в руки ни одного куска мяса. Замкнутый круг, понимаете?

— А без справки никак нельзя? Даже на неделю?

— Ни в коем случае! Знаете, что сделают из меня в городской управе? Котлету. А ведь это не идет ни в какое сравнение с тем, что сделают с вами! Вас немедленно вышлют из страны. Загляните в газету, в ту же «Кроненцайтунг». Каждый день высылают по нескольку ни в чем не повинных иностранцев, прежде чем те успевают досчитать до пяти. К сожалению, таково сейчас положение вещей. Позор, если вам интересно мое мнение, но речь идет о вашей же безопасности.

— А если я готов пойти на риск?

— Нет. Я, может, и хотел бы вас взять, но не имею права.

— А если мне удастся добыть справку?

— Тогда конечно! Ждем вас! Что вы думаете? Мы тут попусту не болтаем. Принесете бумажку, и за работу. Антон вам первым делом покажет, как вешать колбасу на крюк, правда, Антон?

Антон мрачно кивнул.

Старший мясник указал на деревянную тумбу позади него и сказал:

— А теперь, уж извините, мясо стынет, как говорят профессионалы. Приходите, как только получите справку. Я придержу для вас место, идет?

Он дружелюбно посмотрел на меня и вернулся к разделочной тумбе. Через две секунды пространство вновь огласили ритмичные удары.

Антон, младший из братьев Влачеков, наклонился ко мне через стол и знаком предложил подвинуться поближе:

— Послушайте, он не возьмет вас, даже если вы принесете десять справок. Я хорошо его знаю, точно говорю.

— Почему?

— Если б я знал, стал бы миллионером. А я, уж поверьте, очень хотел бы стать миллионером.

— А кто не хотел бы?

— До свидания, молодой человек. Попытайте счастья в другом месте. С ним вы только время потеряете.

Он развернулся и молча прошел мимо брата туда, откуда недавно вышел. Старший брат, Роланд, уже опять позабыл обо всем на свете со своими шницелями. Я даже не пытался кричать ему «до свиданья», настолько он был погружен в работу.

Выйдя на улицу, я обнаружил, что весь взмок. Несмотря на кондиционер, в лавке парило, как в сауне. Наверное, это к лучшему, что меня не взяли. В глубине души мне казалось, что из меня вышел бы весьма скверный продавец колбасы.

С этого дня я неизменно следовал третьему совету пана Куки, выдавая себя за итальянца или голландца. Жители Вены умеют распознавать только, венец вы или нет. Прочие нюансы для них — темный лес. Я стал еще гибче подходить к оценке своих данных. Если, например, искали двадцатипятилетнего курьера со знанием английского, я был среди кандидатов. Если нужен был вчерашний выпускник с водительскими правами, я тоже был тут как тут. При необходимости решался даже приписать себе владение слепой машинописью и умение водить автопогрузчик с вилочным захватом. Возраст мой увеличивался и уменьшался подобно показаниям барометра — в соответствии с требованиями работодателя. Еще немного, и моя квалификация возросла бы настолько, что я вполне смог бы руководить фирмой. В течение недели я двадцать восемь раз предпринимал попытки стать официантом, семнадцать раз — распространителем рекламы и три раза — банщиком. Везде со мной разговаривали очень дружелюбно. Владелец кафе угостил меня творожным пирогом. В турфирме мне подарили настенный календарь с фотографиями морских раковин. Но работы не дал никто. Рано или поздно директор очередной фирмы, глянув вниз, что-то такое там замечал и сразу же умолкал, будто увидев змею. И когда вновь поднимал глаза на меня, о работе уже можно было забыть. Сомнений не было. Какая-то деталь выдавала меня с головой.

И хотя я довольно быстро вычислил, какая именно, мне потребовалось немало времени, чтобы в это поверить. Просто в голове не укладывалось: все дело оказалось в паре нелепых кроссовок! Ну да, они сделаны на Востоке, и черный кантик вряд ли их украшает. Но ведь кроссовки можно всегда сменить в отличие от человека. Впрочем, сказать проще, чем сделать. Как последний идиот, я не взял другой обуви, а оставшихся денег едва хватило бы на один ботинок. Да и то на распродаже. Теперь я наконец прочувствовал, что имела в виду моя соседка по автобусу, предрекая мне трудности.

Впрочем, едва я сделал это открытие, случилось нечто, переполнившее чашу моего терпения, — я чуть не оказался в весьма двусмысленном положении. Ближе к концу недели на глаза мне попалось объявление: в парикмахерском салоне нужен помощник. Салон располагался в самом центре, позади собора Святого Стефана, и после завтрака я отправился прямо туда. Клиентов еще не было. Лишь ученик в белом халате ворошил шваброй гору волос в углу.

— Бог в помощь. Я пришел по объявлению. Можно поговорить с вашим начальником? — спросил я.

Ученик прислонил метлу к стене и исчез в соседней комнате. Парикмахерский салон представлял собой полную противоположность энергичному предприятию братьев Влачеков. Я огляделся. Здесь пахло духами и шампунями. В центре зала стояли четыре страшно дорогих и очень удобных кожаных кресла. Рядом с каждым помещались раковина и оригинальной формы столик. Повсюду в огромном количестве лежали гребни и фены. Все очень стильно. На стенах висели фотографии известных людей, под каждой надпись: «Моего любимого парикмахера зовут…». Далее следовало одно и то же весьма экзотическое имя. Единственное, чего я так и не обнаружил, это ножниц. Правда, потом мне пришло в голову, что ведь парикмахеры, наверное, никогда с ними не расстаются, даже в душ берут. Такая уж у них заморочка.

Из соседней комнаты вышел ученик, за ним — пожилой господин в белом халате. Похоже, главный парикмахер. К тому времени я уже научился узнавать начальников за километр. У этого оказались тонкие усики, очки в золотой оправе и коротко стриженные седые волосы. Под халатом — костюм и галстук.

— Добрый день. Чем могу служить? — спросил он. Первый житель Вены, который разговаривал на нормальном немецком языке.

— Бог в помощь. Я по объявлению. В газете, — сказал я.

— Вот как. Пожалуйста, садитесь, — он указал на кожаное кресло, явно предназначенное для клиентов.

— Эрих, принеси из соседней комнаты табуретец, — сказал он ученику. Так и сказал — «табуретец», я даже не сразу понял, но прозвучало весьма и весьма утонченно. Ученик со скоростью света выскочил из комнаты, вернулся с табуреткой и поставил ее рядом с кожаным креслом. «Табуретец» оказался обыкновенным трехногим стулом без спинки.

Мы сели.

— Вас заинтересовало место ученика? Можно узнать, сколько вам лет?

— Двадцать четыре.

— М-мм. Вы выглядите моложе. У вас есть опыт в нашем деле? — улыбаясь, он посмотрел на мои коротко остриженные волосы. — Помимо, разумеется, обычных походов в парикмахерскую.

— Честно говоря, нет.

— Честность — это хорошо.

Довольно долго он молча рассматривал меня, изучал, как какую-то «проклятую книгу». Предосторожности ради я засунул ноги под стул, чтобы случайный взгляд на кроссовки не оказал негативного влияния на его впечатление.

Он ухмыльнулся:

— Могу я поинтересоваться, откуда вы родом?

— А это важно? — спросил я, чтобы выиграть время. Я еще не решил, назваться мне итальянцем или шотландцем.

— Мне почему-то кажется, что вы француз. Я прав?

Это был шанс, и я за него ухватился. Я сказал:

— Да. Вы совершенно правы. Как вы догадались?

— Вы прекрасно говорите по-немецки, но акцент все-таки есть, — он улыбнулся. — А знаете, как оно тут у нас. Вы можете обмануть венца в чем угодно, кроме акцента. Иногда мне кажется, мы специально изобрели собственный акцент, чтобы в наши ряды не смогли пробраться чужаки. Вообще-то я ничего не имею против иностранцев.

Напротив. А к французам — так просто питаю слабость.

— В самом деле?

— Да. Много лет назад я жил в Париже и никогда этого не забуду. Скажите, как вам мое произношение, — он вытянул губы трубочкой. — Mon chien ne mange rien![2]

Я не знал, что сказать, и потому промолчал, изобразив изумление.

— Что, так плохо? Да, язык забывается быстрее, чем нам кажется.

— Нет, что вы, это гораздо лучше, чем мой немецкий. Хотя, конечно, вас тоже выдает акцент, — любой ценой следовало отбить у него охоту говорить по-французски.

Он улыбнулся, будто понял мои намерения.

— Позвольте спросить, как вас зовут?

— Вальдемар.

Он ненадолго умолк и положил руки на колени.

— Хорошо. Давайте подведем итог, Вальдемар. Вам двадцать четыре года, вы из Франции и хотели бы у меня работать. У вас нет опыта, но вы, так сказать, будете стараться изо всех сил. Я ничего не упустил?

— Думаю, нет.

— Так вот, прежде чем сообщить вам свое решение, я хочу, чтобы вы поняли: работа в парикмахерской не так уж проста. Вот Эрих, например, готов слагать об этом песни. Верно, Эрих?

Эрих кивнул, подтверждая, что и впрямь готов слагать песни.

— Приходится рано вставать, нередко поздно ложиться. На долю ученика выпадает уборка помещения. Пока вопросов нет?

Сердце забилось быстрее:

— Никаких.

— Для нас очень важно хорошее обхождение с клиентами. Давно прошли времена, когда парикмахер был просто цирюльником. Теперь ему порой приходится исполнять обязанности исповедника, которому клиенты рассказывают о своих проблемах. Вы следите за мыслью?

— Конечно.

— Отлично. Разумеется, пока я не могу обещать вам место надолго, но мне кажется — а у меня глаз наметанный в том, что касается людей, — при определенных условиях я мог бы вас взять. На испытательный срок, скажем, на месяц?

Я просто потерял дар речи. Не мог даже вымолвить «спасибо».

Шеф снисходительно улыбнулся.

— Вы удивлены?

— Очень.

— Но почему? — поддел он меня. — Такому симпатичному молодому человеку, должно быть, очень просто найти подходящую работу?

— Боюсь, как раз наоборот.

— Как бы там ни было, теперь проблема решена. — Он сделал рукой приглашающий жест. — Если хотите, ваш новый дом будет здесь. Кстати, вам понравился мой салон?

Я огляделся по сторонам, будто только что вошел.

— Очень понравился. Высший класс.

— Отлично. Теперь, когда мы договорились, я расскажу вам поподробнее. Только мне придется сперва задать вам один личный вопрос: вы сами-то человек в принципе толерантный? Ну вы меня понимаете… — Он ткнул пальцем мне в грудь. — Вот там, в глубине души.

— Когда не можешь найти работу, быстро приобретаешь толерантность и смирение.

— Очень неглупо, Вальдемар, очень, очень неглупо. — Он повернулся к ученику, который с любопытством прислушивался к разговору. — Тебе бы кое-чему поучиться у Вальдемара, Эрих.

Он снова повернулся ко мне.

— Речь вот о чем. Наш салон — не просто лучший в городе, он еще и имеет определенную репутацию. И я бы хотел, чтобы вы всячески способствовали поддержанию этой репутации.

— С удовольствием. Сделаю все, что вы скажете, — сказал я.

И вдруг Эрих, тот самый ученик, как-то странно хихикнул. Это прозвучало ужасно. Шеф наградил его строгим взглядом и, будто бы извиняясь, посмотрел на меня. Внезапно лицо его приняло загадочное выражение. Я улыбнулся в ответ и скромно отвел глаза. Взгляд мой упал на зеркало, и я был потрясен, как сильно изменился за прошедшие две недели. Впалые щеки, покрытые редкой щетиной, делали меня похожим скорее на преступника. И уж никак не на француза. Скорее на человека, который от отчаянья изображает француза, чтоб только получить работу. В мою голову закралось подозрение — неужели он не понял, что я никакой не француз? А что если он с самого начала нарочно разыгрывал из себя простачка? Почему, несмотря ни на что, он все же решил меня взять? И к чему все эти разговоры о толерантности и особой репутации? Что-то здесь не так. Взгляд мой упал на ученика. На губах его по-прежнему витала странная улыбка. И тут на глаза мне попался постер над головой у Эриха. На нем был изображен юноша, немного похожий на Эриха. Я взглянул на соседний постер. Потом на следующий. На всех картинках в этой комнате были изображены юноши, улыбавшиеся примерно так же, как сейчас Эрих.

И вдруг я понял, почему меня берут на работу. Я так испугался, что думал теперь лишь об одном, как бы скорее оказаться на улице.

Я потер лоб и спросил:

— Когда приступать к работе?

— О, я думал, вы начнете уже сегодня. Прямо сейчас, — сказал шеф, не сводя с меня глаз.

— Отлично. Только сперва мне нужно переставить машину, вы позволите?

— У вас есть машина, Вальдемар?

— Машина моих родителей. И они очень рассердятся, если ее поцарапают.

— У нас тут машины не царапают. Пусть стоит, где стоит.

— Она во втором ряду.

— Вальдемар, мы с вами оба прекрасно знаем, что у вас нет никакой машины. Прекратите глупости, давайте вести себя, как взрослые люди.

Я был уже почти у двери.

— Вальдемар, если вы выйдете за дверь, можете не возвращаться. Подумайте хорошенько, мой мальчик, — он смотрел на меня печальными глазами.

— Мне очень жаль. Мне правда ужасно жаль. Но я не могу иначе. Просто не могу.

Я был уже за дверью. Мне пришлось изо всех сил сдерживаться, чтобы не побежать со всех ног. Я не хотел, чтобы это выглядело, как бегство. Хотя на самом деле это и было настоящее бегство. Самое настоящее малодушное бегство, и я ничего не мог с этим поделать. Завернув за угол, я помчался быстрее гоночного автомобиля и в следующие пять минут побил все рекорды скорости. Чтобы отдышаться я остановился лишь через два квартала. Прислонился к стене и посмотрел на кроссовки. Я был им так благодарен, что чуть не сказал вслух «спасибо». Но вообще-то настроение было хуже некуда. Мне стало стыдно, что я удрал, как мальчишка. Отказался от единственной работы, которую мне предлагали в этом городе.

Тут я заметил на другой стороне улицы продуктовый магазин «Билла»[3] и вдруг потерял самообладание. Без лишних раздумий, перешел улицу, вошел в магазин и двинулся прямиком к холодильнику, где лежали самые дорогие продукты. На верхней полке стояли банки с лососем и икрой. При этом я даже не смотрел, видит меня кто-нибудь или нет. Я взял банку икры, засунул под рубашку за пояс и направился к выходу.

Возле кассы остановился, показал кассирше пустые руки, мол, я ничего не купил. Это выглядело очень подозрительно. Только слепой мог не заметить, что я кое-что прихватил.

Кассирша подняла глаза и посмотрела на меня. Никогда не забуду этого взгляда. Она знала про меня все. Откуда я приехал, что со мной только что приключилось у парикмахера, все. Это читалось в ее глазах. Она наклонилась вперед, чтобы посмотреть, заметил ли кто-нибудь еще, и прошептала: «Чтоб я тебя больше не видела!»

Я рысью помчался к выходу. Мне повезло, что двери открывались сами, иначе я врезался бы в них головой. Несколько раз завернув за угол, я наткнулся наконец на пустую скамейку и уселся на нее. Что-что, а подходящую скамейку в Вене всегда можно найти, когда требуется. Кассирша не шла у меня из головы. Она ведь говорила со мной не по-немецки. Но кроме немецкого, я понимал только один язык. И это просто не укладывалось в голове. Среди тысяч венских кассирш я умудрился наткнуться на соотечественницу. Я вытащил банку икры и уставился на нее. Самая элегантная банка, какую мне приходилось держать в руках. Никакого сравнения с консервированным тунцом. Не без сожаления я выбросил ее в ближайшую урну. Банка упала на дно с таким грохотом, что я вскочил с места. Кое-чем я был ей обязан. Впрочем, в любом случае эта икра мне в горло бы не полезла. Не нужно было пробовать ее, чтобы понять: несмотря на распространенное здесь представление о моих соотечественниках, лично я не имею ни малейшей склонности к воровству.

11

Все эти события как-то притупили мой страх перед «ярмаркой поденщиков». Несмотря на предостережения девушки с пилкой для ногтей, теперь это представлялось мне чем-то вроде детской забавы. Несколько соотечественников, которых я разыскал возле костела, объяснили, что делать там ничего не нужно — просто ждать. Работа сама найдет тебя, пока ты просто греешься на солнышке и бьешь баклуши. По описанию сильно смахивало на рай и оставалось совершенно неясно, по какой такой причине следует его избегать. На следующий день я отправился прямиком туда. А так как ехать нужно было за город, в местечко под названием Герарсдорф, мне в первый раз пришлось прокатиться на западной электричке. Вагон метро по сравнению с электричкой предстал теперь чем-то вроде шикарного магазина. Единственным преимуществом последней оказался буфет прямо в вагоне — там-то и сидел обычно кондуктор, проверявший билеты после каждой остановки. Оказалось, к такому режиму приспособиться не так уж и сложно: удается даже поберечь нервы, не дергаясь постоянно, как в метро, когда едешь зайцем.

В остальном поездка хорошенько меня встряхнула. Большую часть времени мы ехали мимо фабрик, заводов и рабочих поселков. На каждой станции в вагон входили еще, по крайней мере, сто новых рабочих, одержимых единственным желанием — найти свободное место. Когда им удавалось добраться до скамейки, они усаживались на нее, как на трон, водружая на колени свои чемоданчики. Чемоданчики, все как один, были из кожи вишневого цвета и выглядели весьма элегантно. Правда, когда владелец открывал такой чемоданчик, на свет являлись отнюдь не бриллианты, а бутерброд с колбасой и сложенная вчетверо газета «Кроненцайтунг».

И пока рабочие читали статью о влюбленных китах, плавающих по кругу, я разглядывал плакаты у них над головами. Среди них попадались весьма и весьма интересные. Больше всего было рекламы турфирм и страховых компаний. Но один действительно выделялся. Жирными буквами там было написано: клещи людей не разбирают.

А под надписью — фотографии разных людей, неожиданно вступивших в контакт с клещом. Все они взирают на несчастное насекомое так, словно перед ними, по меньшей мере, динозавр. В первый момент мне стало смешно, но чем дольше я разглядывал плакат, тем крепче во мне становилось желание сделать прививку против всех болезней, переносимых клещами.

А ближе к концу случилось еще кое-что. За одну остановку до станции Флоридсдорф в вагон вошел сумасшедший бродяга. В Вене, кстати, довольно много сумасшедших бродяг — некоторые из них расхаживают по улицам с гроздьями полиэтиленовых пакетов в руках, другие — в венках из цветов. Вообще-то они совершенно безвредны. Только вот запах от них отвратительный. Если, к примеру, в переднюю дверь вагона войдет такой тип, все пассажиры немедленно скапливаются у задней двери. Но в электричке публика покрепче, и их так просто с места не сгонишь. Бродяга спокойно поставил в угол свои пакеты и стал расхаживать взад-вперед по вагону, спрашивая всех подряд: «Ты жрал голубей? Ты жрал голубей?»

У всех хватало ума не отвечать. И только один подросток — ему бы самое время заняться выведением прыщей — легкомысленно ответил, что съел уже целую кучу.

Сумасшедший замахал руками и заорал:

— Тогда я сейчас сам сожру тебя, голубь ты сраный, козел вонючий!

Подросток сделал вид, будто ничего не произошло. Но надо было видеть его лицо. Никогда в жизни он больше не вступит в спор с бездомным.

Я был рад, когда объявили мою станцию. Поездка доставила мне массу удовольствия. Но чем повторить ее еще раз, я уж лучше возьму такси. Даже если придется отдать последние деньги.

Чтобы добраться до «ярмарки поденщиков», нужно было пройти еще немного вперед. Сперва я шел по узкой тропке, потом она сделала петлю, и передо мной открылась просторная площадка для парковки. Правда, автомобилей на ней не было, зато мусорных контейнеров хватало — их трудно было не учуять. Возле контейнеров толпились несколько мужчин, по виду моих земляков, одетых в серые свитеры и джинсы. Они что-то между собой обсуждали. Сперва я не удивился: ну земляки и земляки, но когда подошел поближе и смог разглядеть лица — остановился как вкопанный: это были не просто земляки, а Арнольд с его приятелями собственной персоной.

В обычных обстоятельствах я бы тут же развернулся на сто восемьдесят градусов и отправился восвояси, в распрекрасный свой Бельведер, но сейчас я не мог себе этого позволить.

Чем ближе я подходил, тем любопытнее мне становилось — а эти-то что тут делают? Они же контрабандисты, а не рабочие. Наверное, у них тоже что-нибудь сорвалось. Когда я был уже достаточно близко, до меня долетели несколько фраз: «Раз так, по винтикам всю его колымагу разберем» и «В первый раз со мной такое — сигарет просто тьма, и все будто в воздухе растаяли». Похоже, не мне одному крупно не везло в последнее время.

Один из мужчин меня заметил. «Правая рука» Арнольда. Я хорошо запомнил его — тогда, в автобусе, он один был не в джинсах. Он ткнул в мою сторону пальцем и закричал:

— Кого я вижу!

Остальные повернулись и уставились на меня. Последние сомнения развеялись: вся компания тут как тут, включая вожака.

Арнольд выступил вперед и спросил помощника:

— Кто это? Ты его знаешь?

— Тот комик из автобуса. Забыл, что ли? Ну таможенника из себя вывел, прямо как ты.

— Что у меня компьютер с собой, чтобы помнить всех, кто когда-то кого-то вывел из себя?

Арнольд окинул меня взглядом человека, чьи воспоминания простираются не далее вчерашнего дня. Потом ухмыльнулся:

— Здорово ты исхудал, сопляк. Чего притащился?

Я развел руками:

— Ну как вам сказать. В Пратере я уже был, чуть было не попал в Оперу. Решил вот заглянуть заодно и на «ярмарку поденщиков».

Кое-кто засмеялся, но Арнольд сохранял каменное выражение лица:

— Почему бы не сказать прямо, что тебе прищемили хвост? Раз уж ты даже нами не брезгуешь. Мы ведь тебе не очень-то по нраву?

Я в свою очередь тоже хотел спросить, что тут делает он. Похоже, хвост прищемили не только мне. Но я сдержался. Ведь он как-никак Арнольд, а я — коротышка.

— В городе с работой туго. Вот, собственно, и все.

Арнольд схватился за живот, будто сейчас умрет от смеха, но при этом даже не улыбнулся. Напротив, казалось, он раздражен. И его раздражение каким-то образом было связано со мной.

— И ты заявляешься к нам и думаешь, что все твои проблемы сразу улетучатся? Вот так, — он щелкнул пальцами и посмотрел вокруг. — Ты что, не видишь, где оказался? Это мир взрослых. И в этом мире на всех мест не хватит, я популярно излагаю?

— Ага.

Я испугался, что сейчас он меня вышвырнет. Для меня это был бы конец. Но его лапа вдруг упала мне на плечо и стала медленно поворачивать меня вправо.

— Видишь зеленые контейнеры на той стороне? — он указал на несколько мусорных контейнеров на самом краю площадки. — Можешь приткнуть свою задницу там. А до красных — наша территория, ясно?

— Ясно.

Как можно осторожнее я высвободился из его лап и побрел к зеленым контейнерам. Воняли они страшно — в них были органические отходы, а жители Вены, как и все на Западе, подходят к сортировке отходов весьма серьезно. Но я был рад, что мне вообще разрешили остаться. А то я уж было подумал, что ничего не выйдет. Хотя вообще-то Арнольд несколько превысил полномочия. В конце концов, «ярмарка поденщиков» — не оперный театр, где все места по билетам.

Тем временем Арнольд с дружками вовсю старались заполучить работу. Сам он, стоя на обочине, упорно пытался останавливать машины. Время от времени вся их компания по одному прикладывались к бутылке из-под кока-колы. Едва на горизонте появлялась машина, тот, у кого в этот момент оказывалась бутылка, прятал ее под свитер. Подобные меры предосторожности трогали чуть не до слез. Тем более что, заметив у обочины Арнольда и его команду, машины не только не замедляли ход, а, напротив, заметно ускорялись. Добровольно остановиться мог, кажется, только слепой, тот, кому жить надоело, да еще тот, кто просто-напросто заблудился, как один голландский турист. Минут через пятнадцать возле Арнольда и компании остановился автомобиль с голландскими номерами, видимо, по ошибке. Оттуда высунулся симпатичный голландец в надежде спросить дорогу. Но завидев Арнольда с компанией, он вдруг осознал, что заблудиться — еще не самое страшное из того, что может с ним произойти, быстро поднял стекло и рванул с места. Из заднего окна машины, которое быстро уменьшалось вдали, долго еще высовывалась маленькая голова собачки, отчаянно лаявшей на Арнольда.

Тем временем подходили все новые искатели поденной работы. Сперва двое индийцев, на вид совершенно безобидных, которые, правда, не понимали ни слова ни на одном языке. Арнольд попытался было довести до их сведения, что здесь «ярмарка» исключительно польских поденщиков, но они лишь кивали головами и загадочно улыбались. Какое-то время Арнольд сомневался, не дурят ли они его, но потом прошлепал обратно к своим и сказал:

— Ладно уж, пусть эти канаки жарятся на солнце. Они к этому привыкли.

Всерьез рассердили его румыны. Эти использовали «ярмарку» как место встречи, куда можно прийти обменяться свежими новостями. Некоторые приехали из города, другие притопали из деревни по ту сторону холма. Поболтав с полчаса и посмеявшись, они развернулись и отправились туда, откуда пришли.

Арнольд был в бешенстве, бормотал себе под нос что-то вроде: «Только посмотрите на этих ленивых цыган. Вот что в их представлении значит работать, а еще в Евросоюз рвутся. Только через мой труп».

Чуть позже к нам присоединился высокий блондин, по виду очень похожий на нашего земляка. Его Арнольд оставил в покое, потому что тот тоже сложен был очень и очень крепко. Выглядел он, впрочем, довольно мирно. Держался в сторонке и время от времени выкуривал по сигаретке.

Спустя два часа ничего совершено не изменилось, и тогда, вытащив свой мысленный дневник, я сделал невидимую запись:

Кажется, наступил мой последний день в Вене. Я сейчас в таком месте, о существовании которого еще недавно даже не подозревал. По словам Арнольда, на всех работы не хватит. Честно говоря, я встретил здесь только его с приятелями. Похоже, водитель «Мечты путешественника» надул их и спер у них сигареты. Впрочем, водитель с самого начала казался мне подозрительным. Едва я увидел, как он смотрится в зеркальце, держа в руке пинцет, мне сразу же стало ясно, что с ним каши не сваришь. И потом, он ведь дружок пана Куки. Так что — ничего удивительного. И хотя у меня лично никто ничего не украл, я торчу здесь точно так же, как Арнольд с приятелями, а в кармане у меня последние сто пятьдесят шиллингов. Единственная моя ошибка — в том, что я выбрал не ту обувь. Впрочем, жалеть мне не о чем. В конце концов, собор Святого Стефана я увидел, да и на колесе обозрения покатался. У меня даже сохранились еще два твердых, как камень, шоколадных батончика.

Если бы сейчас настал мой черед сказать последнее желание, я попросил бы противогаз. Не зря Арнольд остался возле красных контейнеров. В них металл и бумага. В моих же — все, что не доели в городе за последние две недели.

Кажется, я опять жалуюсь. А на что, собственно? Мне остается только ждать, пока к нам не подъедет некто на большой машине и не загрузит работой десять человек, больше всего похожих на героев фильма про пиратов. Вена, ты и в самом деле такая, как написано на рекламных щитах — особенная[4]. И я прощаюсь с тобой, так и не узнав, чем же хороши липиццанеры.

Твой Вальдемар.

Очевидно, мои молитвы были услышаны, ибо не прошло и получаса, как на горизонте показался зеленый микроавтобус «фольксваген». От всех прочих машин он отличался тем, что его водитель, завидев Арнольда, замедлил ход, по изящной дуге подъехал прямо к нему и остановился. Как раз посредине между зелеными и красными контейнерами. Из микроавтобуса вылез мужчина лет примерно сорока на вид в спортивном костюме. Он выглядел так, словно всю жизнь играл в теннис и читал журналы по менеджменту. С удовольствием размяв ноги — очевидно, он довольно долго просидел за рулем, — мужчина огляделся по сторонам.

Пока он размышлял, к кому обратиться, Арнольд, поспешивший избавить его от трудностей выбора, сам подошел к нему и заговорил на ломаном немецком:

— Ищете для сада и стройки? Сделаем вам точно и дешево.

Интересно, что с расстояния в двадцать метров я мог слышать каждое слово. Видимо, ночи в Бельведере настолько обострили мой слух, что теперь меня приняли бы, пожалуй, даже в консерваторию.

— Бог в помощь, — ответил незнакомец и тут же перешел на польский. — Конечно, мы можем поговорить и по-немецки, но так, наверное, все-таки проще, согласны?

— Иисус Мария, — сказал Арнольд и махнул своим рукой. — Сюда! Это земляк!

Мужики подтянулись к машине. Некоторые невнятно поздоровались. Один попытался было даже пожать незнакомцу руку, но тот руки не заметил. Видимо, хотел воздержаться от опрометчивых поступков, пока не поймет, с кем имеет дело.

Арнольд потер ладони и принялся расхваливать своих людей.

— Ну, шеф, что нужно? Мы можем все. Покрасить комнату, прополоть сорняки, а вот тот, с бородой, даже умеет класть плитку.

— А землю копать? — спросил приезжий.

Арнольд демонстративно пощупал бицепсы.

— Как думаете, откуда у меня эти мускулы? Такие, листая журналы, не заработаешь. Я махал лопатой, когда некоторые еще пешком под стол ходили, — и он скосил глаза в мою сторону.

Земляк это заметил. Он вообще был очень наблюдателен.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Но работа тяжелая, а некоторые из вас, чувствуется, порядком поизмотались. Вот тот, например, — и он указал на небритого мужика, прятавшегося за спинами товарищей, — едва на ногах стоит.

— Поэтому поразмяться на свежем воздухе нам только на пользу, шеф.

Земляк задумался, потом сказал:

— Надеюсь, своими мышцами вы владеете так же хорошо, как языком. Нужно вырыть большой бассейн. Семь на десять метров.

— Чем больше, тем лучше, шеф, правда. Никаких проблем.

— И все же мне было бы спокойнее, если бы людей было побольше.

Земляк указал на индийцев, которые тем временем из любопытства приблизились к ним на несколько шагов.

— Ваши?

— Мы что, на негров похожи? Но если хотите их взять, — ваше право. Правда, скорее всего, через пару часов они лопату не смогут в руках держать, но кто знает.

Земляк указал на меня и на светловолосого здоровяка:

— А эти откуда?

— Понятия не имею. Не наши.

Услышав это, мой светловолосый сосед тихо выругался. Я понял, что, во-первых, он понимает по-польски, а во-вторых, слух у него не хуже, чем у меня.

Земляк махнул нам:

— Эй, вы двое! Подойдите!

Я сдерживался изо всех сил, чтобы не побежать. Ведь я был как никогда близок к тому, чтобы получить свою первую работу на Западе. Блондин, кажется, испытывал примерно те же чувства. К земляку мы подошли одновременно.

Тот оглядел нас с головы до ног и обратился сперва ко мне:

— Сколько лет?

— Двадцать шесть.

— Хм. Нужно восемь часов поработать лопатой. Выдержите?

— Запросто.

Земляк кривовато улыбнулся. Мне стало ясно, что он только изображает суровость — из-за Арнольда и его дружков.

— А вы? — спросил он блондина.

— И я, — ответил блондин. Произношение выдавало в нем выходца из южной Польши.

— Прекрасно. Значит, договорились.

Земляк повернулся ко всем сразу:

— Я отвезу вас на свой участок. Там обсудим детали. Забирайтесь в машину. Только аккуратнее с замком. Он соскакивает, если слишком сильно хлопнуть дверью.

Наш соотечественник подошел к водительской двери и уселся за руль. Тот, что был «правой рукой» Арнольда, обошел микроавтобус и открыл дверь. Со счастливой улыбкой забрался внутрь, и остальные последовали за ним. Последними были индийцы и мы. В салоне оказалось достаточно сидений, но Арнольд и его дружки уже заняли места позади водителя. Так же, как в «Мечте путешественника». Я опять был последним, и мне пришлось закрывать дверь. Это оказалось непросто, ибо Правая Рука привел замок в такое состояние, что тот готов был рассыпаться даже от поворота ручки. Пришлось три раза подряд изо всех сил дернуть дверь, чтобы она хотя бы открываться перестала.

Правая Рука подал водителю знак, и шеф включил зажигание. Мы отъехали от «ярмарки поденщиков» и через несколько секунд выбрались на дорогу.

Тут вдруг Арнольд наклонился ко мне и сказал:

— Почему бы тебе не сказать спасибо, Профессор хороших манер?

— За что?

— За то, что мы тебя взяли. И ты должен быть мне благодарен.

— Очень сомневаюсь.

Арнольд приложил ладонь к уху, будто внезапно стал плохо слышать:

— Повтори-ка, что ты сказал?

— Побереги запал, — сказал вдруг кто-то возле меня. Это был блондин.

Арнольд поднял глаза.

— А тебя кто спрашивал? Ты ему брат, что ли? Я давно знаю этого малыша.

— Похоже, он от этого не в восторге.

Арнольд недоверчиво ухмыльнулся.

— Гляди-ка, у тебя появился защитник, мистер Хорошие Манеры. Сегодня ему придется копать за двоих. Ты-то наверняка больше часа не продержишься.

— Это уж мое дело, — примирительно сказал я.

— Это его дело, — кивнул блондин.

— Развели тут детский сад, — сказал Арнольд и уставился в окно, показывая, что разговор окончен. Блондин молчал тоже. Потому что на самом деле ссориться никому не хотелось. Мы были чертовски рады, что наконец покинули это проклятое место.

12

По дороге я разговорился с блондином. Его звали Болеком и родом он был из Ченстоховы. Я спросил его, давно ли он здесь, он уставился на мелькавшую за окном дорогу и стал вспоминать.

— Почти год, — сказал он наконец. — Обычно я на стройке вкалываю, отбойным молотком. А сюда пришел, чтобы по-быстрому подзаработать.

Потом он оценивающе окинул меня взглядом:

— Недавно здесь?

— Что, так сразу заметно?

Он указал на мои ноги.

— Только новичок станет расхаживать здесь в таких штиблетах. Если хочешь чего-то добиться, придется вложить деньги в обувь. В таких туфлях тебе светит разве что «ярмарка поденщиков».

Я поглядел на свои кроссовки, и мне вдруг стало их ужасно жалко.

Болек, заметив это по выражению моего лица, рассмеялся:

— Вовсе не обязательно их выбрасывать. Лично я сохранил на память туфли, в которых впервые ступил на Западную землю. Такова традиция. Тут все понятно.

Я скосил глаза на его туфли. Качество что надо. Западное. Коричневая кожа. Одет как профессиональный строитель. И не джинсы — вельветовые брюки.

Было чему у него поучиться.

— Ну что, понял? — спросил он. — Твоим кроссовкам место под кроватью.

— Подумаю, — ответил я. Больше мы не произнесли ни слова, пока не приехали.

Участок нашего земляка окружал лес. Он был великолепен. Сквозь стволы просвечивали полянки, плавно перетекавшие одна в другую. По соседству домов не было — все участки незастроенные, такие же, как у нашего босса. Мы свернули с дороги, между двумя каштанами въехали на участок и почти сразу остановились. Так как в машину я влез последним, на свободе оказался первым, и остальные последовали за мной.

Приятели Арнольда разом выгрузились из микроавтобуса и зашептали что-то о миллионах — столько, по их мнению, стоил участок.

Хозяин тем временем обошел машину, открыл багажник и вытащил двенадцать новехоньких лопат. Положив их на землю, попытался закрыть боковую дверь. Но дверь снова и снова открывалась, как бывает в некоторых английских комедиях. Впрочем, смеяться хозяин не собирался.

Он подозвал Арнольда и показал ему дверь:

— Разве я не предупреждал, чтобы твои аккуратнее обращались с замком? Вот и доигрались — сломали.

Арнольд пожал плечами.

— Он уже был сломан, шеф. Я сам слышал, как вы сказали об этом ребятам.

— Я сказал: «Обращайтесь с ним аккуратно!». «Аккуратно» — вот что я сказал. А вы его раздолбали, — босс, похоже, здорово расстроился.

— Господи, да ведь это всего лишь замок, не компьютер же! Купите новый.

Хозяин разинул рот, будто увидел призрак, и произнес вполголоса, обращаясь то ли к себе самому, то ли к Арнольду:

— На свете сто пятьдесят шесть прекрасных стран. Почему я родился именно в Польше? Разве я кого-то убил? За что, боже милосердный, ты наказал меня такими земляками?

Он махнул рукой.

— Давай, собирай людей, пока они тут деревья с корнями не повыдергивали.

Приятели Арнольда тем временем разбились на две кучки и стали кидаться зелеными каштанами.

— Эй, придурки, давайте сюда! Хозяин хочет что-то сказать.

Мужчины медленно подошли и встали в круг. Некоторые уже запыхались.

— Так вот. Для начала, господа, скажу вам то, что больше повторять не собираюсь. Когда я вечером приеду, участок должен выглядеть точно так же, как сейчас. Площадка под бассейн уже размечена, и понятно, где следует остановиться. Это частное владение, а к частной собственности здесь относятся несколько иначе, чем у нас на родине.

Он указал на обозначенный деревянными колышками прямоугольник в паре метров от нас.

— Бассейн должен быть семь метров в ширину, десять — в длину и два — в глубину. Следить за этим будет ваш главный. А я, когда вернусь, сам измерю. Ясно?

Все кивнули, кроме индийцев, которые только продолжали улыбаться.

Болек наклонился ко мне и прошептал:

— Никакой это не бассейн.

— Что?

— Это котлован под фундамент. А «бассейн» он говорит, чтобы меньше платить.

Хозяин продолжал:

— Теперь о деньгах. Каждый получит по восемьдесят шиллингов в час. Но только в том случае, если бассейн будет готов к семи вечера. Если нет, заплачу по пятьдесят.

Люди Арнольда заворчали:

— Что мы вам, роботы? Пригнали бы тогда экскаватор.

— А к семи успеть реально? — спросил я Болека.

— Еще как. И они отлично это знают. Просто хотят выбить побольше денег.

Хозяин поднял руку.

— Кто не хочет, может топать на все четыре стороны. Я с удовольствием отвезу желающих обратно в город.

Никто не двинулся с места.

— Отлично. Лопаты совершенно новые. Я купил их в строительном супермаркете три дня назад. Каждая стоит четыреста шиллингов. Мой жизненный опыт не позволяет исключить, что к вечеру две-три из них будут сломаны или, скажем так, просто растворятся в воздухе.

— Постойте, шеф! Что вы хотите сказать? Мы что, съедим их? — Арнольд махнул рукой своим приятелям. Те поддержали его возмущенным ропотом.

— Тем лучше. Тогда залог в двести пятьдесят шиллингов за каждую окажется в самый раз. Вы получите деньги назад, как только я увижу свою лопату в целости и сохранности. И радуйтесь еще, что я не стану вычитать с вас за замок, который вы сломали.

Люди заворчали. Но хозяин резко их оборвал:

— Я никого не заставляю. Путь свободен, — он махнул рукой в направлении выезда.

Некоторое время мужчины совещались. Потом один из них поднял руку:

— Эй, шеф! А если я захочу посрать, мне тоже нужно вносить залог?

Мужчины разразились хохотом.

Лицо хозяина осталось невозмутимым. Он ждал, пока все успокоятся.

— Положите деньги в машину и разбирайте лопаты. В багажнике — ящик минеральной воды. Разделите ее по-честному. С индийцами тоже поделитесь.

Хозяин подошел к нам с Болеком. Взгляд его стал помягче:

— Я знаю, что вы не из таких, но исключений делать не могу.

— Но шеф, — сказал Болек, — мы же не убежим.

— Знаю, но если те узнают, что вы не платили, они тоже не станут платить. И к вечеру здесь будет свинарник. Разумеется, я вас не заставляю.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Болек и сунул руку в карман брюк. Он отсчитал нужную сумму и протянул хозяину деньги.

— Вот ваша лопата. Поверьте, она стоит этих денег, — сказал хозяин и повернулся ко мне:

— А с вами что будем делать?

— У меня только сто пятьдесят шиллингов. Это мои последние деньги.

Хозяин понизил голос:

— Не болтайте о том, что я сейчас вам скажу. Дело, конечно, не в этих жалких двухстах пятидесяти шиллингах. Но, как говорят австрийцы, нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. Неделю назад я привез сюда другую бригаду и не взял с них залога. И что? Посмотрите вокруг, — он обвел рукой невидимый контур, — они унесли все. Даже бетономешалка оказалась не слишком для них тяжела.

— Наши? — деловито осведомился Болек.

— А кто еще подходит к делу с такой основательностью? — Он посмотрел на меня, — если не хотите платить, я вас понимаю. Садитесь, отвезу в город.

— Ладно, шеф, — сказал Болек и снова полез в карман. — Я выложу за него сотню.

Хозяин посмотрел на Болека:

— Хотите за него заплатить?

Болек потрепал меня по плечу.

— Малыш отдаст мне деньги вечером. А если нет, я вытрясу их из него, да?

Я благодарно кивнул и взял лопату.

— Держитесь подальше от остальных, — крикнул нам хозяин.

— Это будет непросто. Бассейн-то маленький, — сказал Болек. — Но мы поглядим, что можно сделать.

Хозяин кивнул и вновь обратился к Арнольду:

— Я вернусь ровно в семь. Если бассейн не будет готов, заплачу по пятьдесят. Пусть ваши люди это усвоят. Чтоб никакого скандала.

— Не волнуйтесь, шеф. В семь у вас тут будут два бассейна.

— Вы же только что заявили, что времени вам не хватит даже и на один?

— Шеф, не надо нас оскорблять. Мы же земляки. Если я говорю, будет готово, значит, будет готово.

— Вот в семь и посмотрим.

Он зашагал к машине, влез в нее и вытащил мобильник. Набрал какой-то номер — на самом деле он просто делал вид, что ему нужно позвонить, а сам наблюдал, как мужчины принимаются за работу. Казалось, ему очень хочется остаться. Но вот он дозвонился, сказал несколько слов и снова убрал телефон в бардачок. Завел мотор, высунулся из окна и прокричал нам с Болеком:

— Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц! Так есть и так будет всегда!

Потом выехал с участка на дорогу. Через пару минут мы увидели, как его «фольксваген» медленно, словно улитка, карабкается по дороге вверх. Не нужно было быть психологом, чтобы понять, как ему не хочется оставлять нас тут без присмотра.

13

Когда хозяин уехал, Арнольд взял командование на себя. Он созвал всех и сказал:

— Закончим работу к шести, и останется целый час, чтобы посидеть и расслабиться, ясно?

— Ясно, ясно, — послышалось со всех сторон.

— И лопаты не ломать! Этот жмот шутить не любит.

Арнольд и его приятели разделись до пояса. Только я да еще индийцы остались в рубашках. Индийцам просто не было жарко, а я не хотел выставлять на всеобщее обозрение свое весьма худосочное тело. Каждый выбрал, откуда начнет. Арнольд и его люди начали с одного угла, мы с Болеком и индийцы — с другого.

Через несколько минут я понял, что вопреки Арнольдовым прогнозам вполне смогу продержаться целый день. Едва взяв в руки лопату, я почувствовал необычайный прилив энергии и без труда успевал за остальными.

Это было так неожиданно, что Болек довольно скоро попросил меня притормозить:

— Тебя все равно не покажут по телевизору. Не валяй дурака, — сказал он.

Арнольд тоже приглядывался ко мне, то и дело провозглашая на весь бассейн:

— Завтра ты даже на ногах стоять не сможешь, Профессор хороших манер!

— Завтра будет завтра, а сегодня — это сегодня, — кричал я в ответ, продолжая копать.

Арнольд показывал на меня пальцем и качал головой:

— Посмотрите на него! Откуда что берется?

Но приятели не разделяли его восхищения:

— Он же вчера с нами эту бурду не пил. И вообще, доживет до сорока, тогда мы на него и посмотрим.

Но и они постепенно втянулись. Самое большее через час лучи палящего полуденного солнца сплавили нас всех в единый механизм, глубже и глубже вгрызавшийся в землю.

Солнце стояло в зените, и пот заливал нам глаза, когда Арнольд затеял вдруг рассказывать скабрезные истории.

— Захожу недавно на дискотеку во Втором районе, — рассказывал он, в то время как его лопата мерно взлетала в воздух, — захожу и вижу: море баб, и все со скуки просто дуреют. «Кто ж их всех перетрахает?» — думаю. И только подумал, подходит к моему столику такая вот блондиночка и говорит, она, мол, оперная певица, хочет в Вене карьеру сделать. Ну болтаем мы о ее карьере, выпиваем. Надо сказать, пьет она похлеще, чем мой братец, пусть ему земля будет пухом. Потом идем ко мне. Я говорю, мол, устрою тебя на работу в оперный театр, я там знаю кой-кого, но ты петь-то правда умеешь? Только спросил, эта корова тупоголовая как заорет во всю глотку! А голос громкий, что твой фрезерный станок. Снимаю с нее блузку, она все поет, юбку — опять поет. Перестала, только когда я вставил ей своего маленького арнольдика. По самый корешок. Думал, с кровати улечу. Но едва кончил, она за свое: «Правда, у меня изумительный голос?»

Весь бассейн наполнился гоготом, и слово взял Правая Рука. Рассказал, как недавно трахался с училкой польского из местной школы. Культурная, книжки читает, все такое. Но едва познакомилась с Правой Рукой, как с культурой было покончено. Встречаться приходилось по ночам в городском парке, а трахались на скамейке, где днем сидят пенсионеры, и стоило кому-нибудь пройти мимо, как она принималась орать, словно ее режут. А с Правой Рукой от ее крика каждый раз едва не случался удар, потому что он-то в стране нелегально и в каждом прохожем ему мерещится полицейский.

Когда каждый рассказал что-нибудь в таком роде, очередь дошла до меня. Я пересказал сцену из виденного когда-то порнофильма. Мужики слушали, открыв рты, будто я читал Евангелие, и Арнольд впервые взглянул на меня с уважением. Потом стали копать дальше. Даже бедных индийцев достали расспросами. И ведь я сам принимал в этом участие. Когда под палящим солнцем вдыхаешь запах свежевскопанной земли, грязные истории возбуждают гораздо сильнее, чем обычно. Да, это пошло, ужасно пошло, но было во всем этом нечто такое, что лично мне словами не описать.

В начале седьмого Арнольд с рулеткой в руках в последний раз обошел бассейн. Два метра глубиной почти везде, только посредине немного меньше, совсем не заметно. Арнольд сунул рулетку в карман и демонстративно вытер со лба пот:

— Готово. У нашего жмота просто глаза на лоб полезут.

Мужчины побросали лопаты и уселись на землю — прямо там, где стояли. Некоторые утомились настолько, что растянулись на дне ямы и, поругиваясь, стали жаловаться. У меня от усталости кровь шумела в висках. На ладони вздулся огромный пузырь. С такой мозолью таможенник никогда бы не пропустил меня в Австрию. Но мне даже нравилось. Плохо только, что мозоль на правой руке.

Вдоволь насмотревшись на мозоль, я принялся оглядываться по сторонам в поисках места, где можно спокойно справить нужду. Родители зачем-то привили мне представления о приличиях, более уместные в девятнадцатом веке, чем сейчас, — из-за них я не мог просто так взять и начать опорожняться в присутствии посторонних. По счастью, метрах в пятидесяти от бассейна рос большой дуб, который мне отчего-то приглянулся. Может, конечно, он уже на чужом участке, но я подумал, что за это меня вряд ли убьют. К тому же хозяин появится лишь через полчаса. Я побрел туда и пристроился за деревом. Пришлось подождать, пока мочевой пузырь сумеет наконец расслабиться и освободиться. Лично у меня на это всегда уходит какое-то время, — ведь мы живем в такую эпоху, когда человек уже не в состоянии хоть что-нибудь сделать спонтанно.

Едва я почувствовал, что вот сейчас наконец все получится, послышался шум мотора. Я высунул нос из-за дерева и увидел микроавтобус, въезжавший на участок. Правда, при ближайшем рассмотрении оказалось, что выглядит он несколько иначе, чем утром. Он стал заметно выше, его колеса — шире, а на окнах появились решетки. На полпути к бассейну из-за него вынырнул белый автомобиль с красной полосой на боку. Обе машины и так-то ехали не слишком медленно, но когда перед ними замаячил бассейн, помчались со скоростью ракеты. На последних метрах одна из них ушла в сторону, и они взяли бассейн, что называется, в тиски. Подъехали так близко к котловану, что людям Арнольда, которые, сидя на краю и открыв рты, наблюдали за происходящим, ничего не оставалось, кроме как спрыгнуть вниз. Боковая дверца вмиг отъехала в сторону — в точности, как обычно бывает в гангстерских фильмах: шумно и бесповоротно, — и из автобуса выскочили человек десять полицейских. В мгновение ока они оцепили бассейн. Тут открылись дверцы седана и оттуда вылезли два офицера полиции. Они вылупились на бассейн и закачали головами, словно не веря своим глазам.

— Безобразие, — возмутился первый, а второй заорал во всю глотку:

— Полиция города Вены! К нам поступил звонок, что здесь совершаются преступные действия. Всем оставаться на своих местах!

Пожалуй, последнее было излишне — глядя в тот момент на Арнольда и его товарищей, трудно было предположить, что они могут куда-то убежать.

Понизив голос, первый офицер сказал:

— Похоже на контрабанду плутония… Кажется, искали что-то крупное.

Второй заорал снова:

— Кто понимает по-немецки?

Ни звука в ответ.

Не дождавшись, полицейский указал на Арнольда:

— Эй, ты, в красной кепке! Подойди!

Арнольд вышел вперед.

— Что ищете?

— Мы копать бассейн, господин инспектор.

— Да здесь даже бумажки бросать запрещено! Это Лайнц, Национальный заповедник! Что прячете?

Арнольд молчал, озадаченно озираясь по сторонам. Потом решительно качнул головой.

— Сейчас приедет хозяин, он все объяснит. Подождите немного, пожалуйста.

Офицеры переглянулись.

— Врет, — рявкнул первый.

Второй сказал:

— Пусть покажет лопату. Вспомни, что сказали по телефону.

Первый полицейский кивнул и крикнул Арнольду:

— А ну, покажи лопату!

Арнольд с готовностью протянул им лопату. Оба полицейских склонились над ней и занялись внимательнейшим ее изучением. В особенности их заинтересовало выжженное на ручке клеймо. Потом снова обменялись взглядами.

Офицер поднял лопату над головой и зарычал:

— Еще одно преступление. На прошлой неделе лопаты были украдены со склада строительного супермаркета! Пора сознаваться, приятель.

Арнольд только таращил глаза и не мог вымолвить ни слова.

Тут потерял терпение второй офицер:

— Так мы вечно здесь будем торчать. Давай всех в участок и там пробьем их по базе данных. Этого в красной кепке я точно уже где-то видел. Ну, чего ждем?

Первый офицер подозвал командира остальных полицейских, и вперед вышел великан с дубинкой на поясе.

— Ронни! Хватайте всех и в участок! Только без синяков, ты меня понял?

Тот скомандовал своим:

— Двигайтесь, уезжаем!

Одного за другим дружков Арнольда вытащили из бассейна. Они были настолько потрясены происходящим, что вели себя смирно, словно ягнята. Индийцы же в сильном возбуждении пытались что-то говорить всем и сразу, но никто их не понимал.

Арнольда вывели последним. Когда его проводили мимо офицеров, он сложил на груди руки, будто для молитвы, и забормотал:

— Лайнц слышать впервые, господин инспектор! Он нас сюда привозить и приказать делать бассейн.

Полицейский сказал:

— Вы что ребенок, что кто-то может вам приказать?

— Потому что свинья обманул! Забрать залог, позвонить полиция, чтобы я его не найти. Но я найти его! И он у меня лететь на Луну, как ракета.

— Почему он еще здесь? — рявкнул офицер, и Арнольда погнали к автобусу. Почти у самой двери он сделал попытку дать деру, но двое полицейских держали его железной хваткой и без церемоний затолкали внутрь, к остальным. Потом дверь заперли, и охрана заняла места впереди.

Первый офицер дал Ронни сигнал отправляться. И погрозил ему пальцем. Плотно сжав губы, Ронни сел в машину. Водитель завел мотор, и микроавтобус тронулся с места.

Офицеры тоже пошли к машине. Прежде чем сесть в нее, старший бросил последний взгляд на бассейн:

— Нельзя так оставлять это безобразие. Когда это закопают?

— Пока что это вещественное доказательство. Завтра, когда все разъяснится, пришлем экскаватор.

Тот, что был постарше, немного наклонил голову.

— Странно. Почему яма такой правильной формы? Когда что-то ищут, роют не так.

— Выясним. Они сознаются. Наверняка, не в первый раз.

Очевидно, такое разъяснение удовлетворило полицейского, он открыл дверцу и сел за руль. Заработал мотор, и машина тронулась с места. Она двигалась медленно, потому что старший непременно хотел показать что-то через боковое стекло молодому. Младший сразу понял, о чем речь. Они смотрели вбок, на красный диск солнца, опускавшийся в эту минуту над Национальным заповедником Лайнц.

14

Я выбрался из-за дерева и огляделся, словно только что сошел с карусели и не обрел еще равновесия. Вся сцена продолжалась не более пяти минут. Как лунатик, я побрел обратно к бассейну, чтобы убедиться, что мне это не приснилось. Встал на край ямы и заглянул внутрь. Бассейн был пуст. Совершенно. Полиция забрала даже лопаты. От десятка мужчин остались лишь пустые бутылки. В самой середине лежала Арнольдова бутыль из-под кока-колы. Я постоял немного без единой мысли в голове. Когда немного оклемался, сразу же подумал о боссе. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы он сейчас появился. Вовсе не из-за денег и даже не для того, чтобы я мог собственноручно задушить его, просто я хотел задать ему вопрос. Один-единственный. Я уже понял, что он придумал способ быстро получить деньги и обдурил нас по всем правилам своего искусства, но кое-чего я все-таки не мог понять. Почему ему показалось недостаточным просто облегчить наши карманы на сумму залога, не заставляя зазря копать землю добрых десять часов? Зачем было насылать на нас полицию? Самое время попытаться это понять. Потом пусть мне хоть сто раз объясняют. Я все равно уже не пойму. Понять это можно только сейчас, у бассейна.

Вдруг со мной что-то произошло. Мочевой пузырь вдруг расслабился. И поскольку ширинка все это время оставалась распахнутой, как ворота сарая, от меня потребовалось лишь побыстрее направить струю в бассейн. Я все мочился и мочился. Как тот Амур в Бельведере, который вот уже триста лет писает в одно и то же место и все никак не может остановиться. Это продолжалось целую вечность, зато потом мне стало легко, как буддийскому монаху.

Я застегнул ширинку и вновь огляделся по сторонам. На этот раз, чтобы проститься с участком. Для меня бассейн будет здесь всегда. Сколько бы ни понаехало полицейских.

Когда я поравнялся с каштанами, в кустах что-то зашевелилось. Чей-то возбужденный голос окликнул меня:

— Вальдемар, это ты?

Я остановился как вкопанный и уставился на кусты, но было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть.

— Это я, — продолжал голос, — Болек.

Я облегченно вздохнул и тихонько сказал:

— Вылезай, путь свободен.

Болек выбрался из кустов. Ветки не пощадили его, на щеках осталось несколько длинных царапин. Он тоже сначала беспомощно озирался по сторонам, словно только что сошел с карусели, но потом успокоился и стал рассказывать:

— Я как раз отошел покурить, когда они примчались. В последний момент успел спрятаться. Еще бы чуть-чуть, и я бы тоже… Столько потерять, ужас… — Дрожащими пальцами он показал, как много он бы потерял.

Потом подошел к бассейну и заглянул внутрь.

— Поставлю свечку дядюшке Миреку, — сказал он. — Если бы он не приохотил меня к курению, я угодил бы сейчас в участок вместе со всеми. Их завтра же вышлют из страны.

Он уставился на меня, словно чего-то не мог уразуметь:

— А ты-то где спрятался?

— За дубом. Родители привили мне манеры девятнадцатого века. Вот и приходится каждый раз топать за километр, чтобы отлить.

— Но ты же отлил в бассейн?

В его голосе слышались нотки недоверия. Хотя, может, я просто слишком устал.

— Знаешь, отчего-то не люблю я справлять нужду, когда кругом полиция, — раздраженно ответил я.

— Ладно, не заводись, — Болек ощупал мышцы своей левой руки. — Мы живы, и это главное. Козел этот, наш босс, явно на это не рассчитывал.

Где-то в лесу запела птичка, полноправная обитательница австрийского национального заповедника. Наверное, звала другую австрийскую птичку.

Болек прислушался.

— Не будем испытывать судьбу, — сказал он. — Сваливаем. Лягавые могут вернуться в любую минуту. Они это любят.

Дважды повторять не пришлось. Мы поспешили покинуть злополучный участок, скрывшись в темноте Национального заповедника Лайнц.

Когда потом, уже добравшись до Вены, мы ехали в метро к центру города, произошел эпизод, можно сказать, достойно завершивший сей памятный день. За одну остановку до центральной станции Карлсплац в вагон вошли двое скинхедов. У одного на куртке была надпись «Начало конца», у другого — «Отстой». Вообще-то они вели себя вполне безобидно. Просто бродили по вагону и задавали пассажирам всякие смешные вопросы. Подошли и к нам. Едва взглянув на Болека, я понял, что добром это не кончится. С тех самых пор как мы вырвались из Лайнца, он прямо-таки кипел. Эти двое пришлись как нельзя кстати.

«Начало конца» сказал приятелю:

— Глянь, какие прикольные штиблеты у этого мелкого лоха.

— Может, он с нами махнется? — поддержал второй.

— Скажем, на жеваную жвачку?

— Он не станет меняться, — перебил их Болек. С акцентом, различимым за километр.

Скины насторожились:

— Смотри-ка, да это туристы!

Болек медленно поднялся. Он был выше обоих на целую голову.

Скинхедам стало ясно, что теперь только от них зависит, как обернется дело. Болек не скрывал — он только ждет повода. Остальные пассажиры тоже поняли это, и стали потихоньку подниматься с мест и скапливаться у задней двери.

«Начало конца» нерешительно поднял кулак и поднес к лицу Болека. Кольцо на пальце сразу превратилось в весьма грозное оружие.

— Не дури. Мы мирные люди.

Болек сделал движение, словно нажал на педаль велосипеда. Настолько быстрое, что его трудно было заметить. И скин стал вдруг медленно оседать. Сперва встал на колени, потом лег на пол и прокашлял:

— Выруби его, Георг!

«Отстой» замахнулся, но Болек слегка двинул рукой и кулак нападавшего врезался в стену. Издав вопль, скин заплясал вокруг своей ушибленной руки. Трудно сказать, действительно ли ему больно, или он специально несколько переигрывал, чтобы его оставили в покое.

В вагоне вдруг стало светло. Мы въехали на станцию, поезд остановился. Болек склонился над лежащим скинхедом и проорал ему в ухо по-польски:

— Ты, осел! Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

И мы вышли.

Тем временем пассажиры испуганно выскакивали на платформу. Нас они обходили за версту, будто мы кого-то убили.

Болек посмотрел на них с отвращением:

— Эти сволочи слишком хорошо живут. Им нас никогда не понять.

Эскалатор поднял нас к выходу в сторону Рессельпарка. Был теплый мирный летний вечер. Когда мы шли мимо церкви, ноги мои внезапно налились свинцом. Я с трудом переставлял их. Нужно было сесть. Я добрел до ближайшей скамейки и вытянул ноги.

Болек бодро подошел ко мне:

— Ты чего это? Вставай, пошли!

— Не могу. Что-то с ногами.

— Что случилось? Выкладывай!

— Дальше не пойду. Вот и все.

— Хочешь просидеть здесь всю ночь?

— Может быть.

— Из-за драки? Да?

Я посмотрел на него и сказал:

— Послушай, объясни мне, где я? Что это за страна, где бассейны превращаются в национальные заповедники? Где земляки натравливают на тебя полицейских? Где коробки с пожертвованиями говорят «Вам воздастся», но ни один человек не даст тебе работу только из-за того, что на тебе не те ботинки? Есть ли на свете еще хоть одно такое место? Я не знаю.

— Конечно, есть. Германия, Франция, там все точно так же.

— Но у нас ведь не так.

— У нас тоже. Особенно теперь.

Я глубоко вздохнул:

— У меня не осталось денег. Только обратный билет. Все кончено. — Мне даже стало легче.

Я посмотрел на церковь. Она была подсвечена и казалась сказочным замком. Болек сел рядом со мной:

— А если я найду тебе работу? Настоящую? Без обмана? — спросил он.

Я посмотрел на него, не шутит ли. Но он был серьезен, как учитель математики.

— А что же ты сам не найдешь себе работу, если это так просто? — спросил я.

— Один мой знакомый ищет человека, который бы хорошо знал немецкий. В его магазине нужен продавец.

— И что, так трудно найти? Странно.

— Он не хочет много платить.

Я покачал головой:

— У меня нет разрешения на работу, нет медицинской справки, и один только Бог знает, чего у меня еще нет.

— На Мексикоплац тебе это и не понадобится.

— Не верю. Что-то тут не так.

— Соглашайся, — сказал вдруг Болек тоном, не допускающим возражений.

Я удивленно посмотрел на него:

— С чего бы это? Назови хоть одну причину.

Болек почесал затылок, будто ему больно.

Потом, преодолев себя, вдруг сказал:

— Ладно. Нужна причина? Пожалуйста. Ты должен мне сотню. И, по крайне мере, на мой взгляд, это причина достаточно серьезная.

15

Болек оказался то ли самым жадным, то ли самым бескорыстным из всех, с кем я до тех пор общался в Вене. Свое обещание он выполнил на следующий же день. Утром мы отправились на Мексикоплац в магазин игрушек, принадлежавший его знакомому по имени Йозеф Бернштейн. И хотя Болек убеждал меня, что предварительный разговор с хозяином пустая формальность, не будь рядом его, мне бы ни за что было не пройти испытания.

Болек назвал мое имя, и хозяин принялся внимательно оглядывать меня со всех сторон — так оглядывают машину, которую собираются купить, максимально сбив цену.

— По вашему виду не скажешь, что вам приходилось в жизни много работать. Вернее, что вы вообще хоть когда-нибудь работали, — сказал он с забавным акцентом.

Прежде чем я успел открыть рот, за меня уже вступился Болек:

— Всем приходится когда-то начинать, Йозеф. Скажи честно, сколько тебе было лет, когда ты получил свою первую работу?

— Пятнадцать с половиной.

— Но тогда ведь и помирали лет в сорок.

— Ты за кого меня принимаешь? За неандертальца?

Йозеф Бернштейн опять повернулся ко мне:

— Вы говорите по-немецки?

— Немного.

Болек засмеялся:

— Этот парень даже скромнее, чем положено по закону. Ты бы послушал, как он в метро болтал со скинхедами. Настоящий профессор.

Йозеф Бернштейн нахмурил лоб.

— Вы вроде не студент, я прав?

Я кивнул.

— Хорошо. Студенты действуют мне на нервы.

Он снова внимательно меня оглядел и обратился к Болеку:

— Я бы с удовольствием помог юноше. Но сегодня ко мне придут еще трое претендентов. Назови хотя бы одну причину, почему я должен отдать предпочтение именно этому юному славянину? Хотя бы одну.

Тут я понял, что все будет в порядке. По части изобретения причин, особенно веских, Болек был непревзойденным мастером.

— Нужна причина? — усмехнулся Болек. — Пожалуйста. Никому из твоих претендентов не доводилось выходить сухим из воды в такой передряге, в которую мы угодили с этим бассейном. Вальдемару везет. А везучий человек сам приносит удачу.

Я решил, что ослышался. С каких это пор я стал приносить удачу? В качестве талисмана я, наверное, ничуть не лучше зажигалки пана Куки.

Но выражение лица Бернштейна вдруг изменилось. Он в третий раз оглядел меня со всех сторон, словно увидел вдруг что-то новое. Выражения столь искренней заинтересованности мне прежде видеть не приходилось.

— Это правда? — спросил он. — Вы тоже выкрутились из этой истории с бассейном?

— Когда приехала полиция, я случайно оказался за деревом.

— Случайности — для воздухоплавателей, мой мальчик, — назидательно сказал он и посмотрел на меня. На сей раз гораздо дружелюбнее. — Ладно. Даю вам неделю, чтобы проявить себя. Вам предстоит не только продавать игрушки, но и следить за всем остальным. Если дело у нас не пойдет, через неделю пожмем друг другу руки и расстанемся по-хорошему. Согласны?

Он протянул мне руку для пожатия, которое должно было скрепить уговор.

Я пожал руку и поклялся, что в конце недели мне не придется делать это снова.

Бернштейн с улыбкой взглянул на Болека:

— Ну, самое время попробовать нового продавца в деле. Будьте добры, Вальдемар, принесите из моего кабинета три кусочка сахара. Когда приходит новый сотрудник, в первый же день надо положить под язык кусочек сахара и дать ему растаять. Иначе новичок принесет несчастье.

И тут только я понял, почему он так легко согласился. Хитрец Болек знал ахиллесову пяту Бернштейна — тот был суеверен, как старая дева.

С того дня я ежедневно в восемь утра приходил в магазин на Мексикоплац и торчал там до шести вечера. У нас было два помещения: небольшая задняя комната, где располагался кабинет хозяина, и просторный торговый зал с прилавком и кассовым аппаратом. Там-то я и работал. Если не сидел за кассой, то расставлял игрушки на витринах или на полках. Если делать было совсем нечего, приделывал куклам Барби головы, отвалившиеся при перевозке. Надо заметить, что ни одна игрушка не теряет голову так легко, как Барби, и вскоре я мог проделывать эту операцию с закрытыми глазами. За все про все я получал сорок шиллингов в час. Но согласился бы и на меньшее. Я был так благодарен Бернштейну, что в его присутствии носился чуть ли не со скоростью света. Просто не знал, как еще выразить ему благодарность. Про себя я по-прежнему удивлялся, с чего это он вдруг принял меня на работу. Ведь несмотря на рекомендацию Болека, я родом из страны, где во все времена не особенно-то жаловали евреев. Бернштейн не мог этого не знать, как и того, что и ныне у меня на родине по-прежнему полно людей вроде дяди Милоша.

Когда мне было лет десять, к нам в школу пришел странный человек, назвавшийся дядей Милошем. Стояло лето, но он вошел в класс в застегнутом на все пуговицы черном кожаном пальто и принялся громко перечислять, по каким признакам распознают евреев. Для наглядности даже нарисовал на доске крючковатый, как у Бабы Яги, нос и сказал, что не заметить еврейский нос так же трудно, как красный сигнал светофора. К сожалению, он не объяснил, зачем это нужно — замечать еврейские носы. Собирался растолковать на следующий день, но, видимо, что-то ему помешало — во всяком случае, больше мы его не видели. Остался только крючковатый нос, нарисованный на доске.

В первые дни Бернштейн внимательно приглядывался ко мне. Впрочем, как всякий хозяин к своим работникам. Он выходил из кабинета и осматривал полки, на которых я только что расставил игрушки. Поначалу он не говорил ни слова. А через три дня сообщил, что я могу остаться у него на месяц.

С этого дня он стал все чаще втягивать меня в разговор. Первым делом попросил рассказать обо всех счастливых случайностях, пережитых мною в Вене. Я поведал ему о своем посещении магазина «Билла», где меня не выдала кассирша, оказавшаяся моей соотечественницей, о гостинице «Четыре времени года», которая и впрямь оказалась самым тихим и живописным местечком в городе, повторил, при каких обстоятельствах познакомился с Болеком. Ведь это стало самой счастливой случайностью из всех.

Бернштейн внимательно меня слушал, потом сказал:

— У вас явные признаки того, что называют «теневой удачей». Вам редко выпадает чистое счастье, зато в беде удача неизменно улыбается вам. Раньше многие люди рождались с подобным даром. Теперь таких счастливчиков очень мало, но даже и они часто о своем даре не подозревают. В наше время все верят в случай. Новое божество, которому теперь поклоняются. Но ведь случайностей не бывает, — он указал рукой на свой магазин. — Пятьдесят лет назад произошло событие, открывшее мне глаза. Тогда я еще жил со своими родителями в Лемберге. Однажды приехали бульдозеры и сровняли с землей весь квартал, в том числе наш деревянный дом, вынеся оттуда все, что было в нем деревянного. Не пожалели ни мебели, ни моих игрушек. Дело в том, что поблизости построили бумажный комбинат для Советского Союза, и каждый килограмм сырья был на вес золота. Там выпускали туалетную бумагу, раскрашенную под американский флаг. К годовщине Революции. Мне было семь лет, когда советские люди начали вытирать задницы моим домом. И хотя с тех пор прошло уже пятьдесят лет, я по-прежнему каждый день задаю себе вопрос, почему именно тот квартал, наш дом, нашу мебель? Ведь были сотни других городов, оккупированных советскими войсками. Тысячи других кварталов, миллионы других домов и миллиарды игрушек. Но на туалетную бумагу пошел именно тот, где жил я. С этого момента я понял, что случайностей не бывает. Как по-вашему, случайность, что единственный на всей Мексикоплац игрушечный магазин принадлежит именно мне? Продавая калькуляторы или часы, я заработал бы вдвое больше. Но нет, я продаю игрушки. К тому же, только пластмассовые.

Теперь я понял, почему Бернштейн не похож на других торговцев с Мексикоплац. Как всякий, кому в жизни пришлось столкнуться с несправедливостью, он ценил свою особость. Даже одевался иначе. Всегда в отглаженных вельветовых брюках и пиджаке. По сравнению с другими торговцами, он смотрелся английским лордом и, надо сказать, разговаривали с ним соответственно.

Но был у него еще один секрет, обнаруженный мною совершенно случайно. Или, как сказал бы Бернштейн, по прихоти судьбы.

На пятый день моей работы Бернштейн ненадолго отлучился. Я остался присматривать за магазином и от нечего делать принялся собирать что-то из «Лего». В детстве мне так и не довелось подержать в руках эти кирпичики, и теперь вдруг проснулось желание наверстать упущенное. К тому же незадолго до этого мне попалась на глаза статейка о том, что игра с конструктором помогает мужскому мозгу расслабиться.

Я был настолько погружен в свое занятие, что не заметил, как в магазин кто-то вошел. Только когда этот кто-то встал прямо перед моим прилавком, я поднял голову и увидел молодую женщину, одетую довольно необычно. На ней были сапоги, брюки для верховой езды, и вообще она выглядела так, словно только что галопом прискакала сюда на лошади. Она оглядела меня с ног до головы и кивнула, будто ее подозрения подтвердились.

— Примерно таким я вас себе и представляла, — сказала она. — Слишком юным, неопытным, одним словом, инфантильным.

— Простите?

Я был поражен, что совершенно не знакомая мне женщина, очевидно, знает меня, и смог пробормотать лишь маловразумительное «простите?»

Она указала на собранную мной конструкцию и совершенно спокойно продолжала:

— Этот прямоугольник сильно напоминает бассейн, который вы вместе с другими неудачниками выкопали в Лайнце. Впрочем, если вы таким образом пытаетесь преодолеть неприятные воспоминания, я готова взять обратно слово «инфантильный». Юность и неопытность остаются.

Я оглядел свое сооружение. Оно и впрямь представляло собой прямоугольник, по форме напоминавший бассейн.

— Такое впечатление, будто вы знаете обо мне все. Можно поинтересоваться, откуда?

— Йозеф Бернштейн отнюдь не из тех, кто «молчит, как могила». На работу он вас взял потому, что вы якобы счастливчик. А так как по этой части у него явно не все дома, вопрос о вашем трудоустройстве решился за несколько секунд. Ловко вы это провернули, Вальдемар.

— Вовсе не я, а мой друг Болек. Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Догадайтесь с трех раз. Ваше имя — первое, что сообщил о вас Бернштейн.

— Могу я спросить, как вас зовут?

— Нет. Самое время сменить тему. Позовите Йозефа. Мне нужно с ним кое-что обсудить.

— Боюсь, ничего не выйдет. Его сейчас нет.

— Не может быть. Мы же договорились о встрече.

— В это время шефа всегда нет. Любит немного прогуляться по Мексикоплац.

— Шеф? — Она вертела словечко на языке, будто хотела хорошенько его распробовать. — Впечатляющее слово. Вам бы разок посмотреть, как ваш шеф трижды стучит по дереву, чтоб не сглазить, или плюет через левое плечо, встретив на улице черную кошку.

— Шефу пришлось многое пережить.

— Возможно. И вскоре переживаний еще прибавится.

Она посмотрела на часы:

— Когда он вернется?

— С минуты на минуту. Подождите его.

Она улыбнулась мне приторно-сладко.

— Ну уж нет. Лучше я пешком отправлюсь на Луну, чем хоть минуту стану ждать мужчину. Передайте ему кое-что!

— Конечно.

— Отлично! Дайте мне, пожалуйста, Барби.

Она указала на куклу, стоявшую позади меня на полке.

— В ананасовом платье? С удовольствием.

Я протянул ей куклу. Она взяла ее в руки и уставилась на нее с явным отвращением. Все-таки женщины — великие актеры. Вот они улыбаются, а уже через секунду у них вдруг делается такое лицо, словно под блузку заползла змея.

— Передайте шефу, что у него ровно час для того, чтобы позвонить Ирине. А если не успеет, то пусть вот с ней отправляется сегодня в театр, а потом в постель. Пока, Бассейн.

Она бросила мне куклу, и я ее поймал. Во всем, что касалось Барби, я приобрел известную сноровку.

Женщина направилась к выходу. При каждом ее шаге сапоги скрипели так, будто где-то недалеко палили из револьвера.

С куклой в руке я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. И вдруг отчетливо осознал две вещи. Во-первых, у Бернштейна есть любовница, которая моложе его, по крайней мере, вдвое. И, во-вторых, сама она ужасно похожа на кого-то, кого я хорошо знаю. Но не могу вспомнить. Хотя разгадка все время вертится у меня в голове.

Через пару минут в лавку вошел Бернштейн. Едва я произнес, что его спрашивала некая Ирина, он сильно побледнел и предостерегающе поднял ладонь, будто хотел от чего-то отгородиться:

— Вы мне ничего не говорили, я ничего не слышал. Ясно?

Он прошел в кабинет и закрыл дверь. Через минуту я услышал, как он ссорится с кем-то по телефону.

16

С этого момента дела мои пошли в гору со скоростью ракеты, запущенной в космос американцами. После того как я вернул Болеку сотню и дал еще одну сверху, он пришел к выводу, что такой честный человек, как я, заслуживает крыши над головой. И так как в квартире, где он жил, как раз освободилась койка, он пригласил меня пожить с ним под одной крышей, и я, не раздумывая, согласился. Ночевать в парке становилось все неуютнее — туристы наглели день ото дня. Мне приходилось фотографировать уже целые группы, и сторож начал меня узнавать.

Квартира, где жил Болек, располагалась во Втором районе, рядом с Пратером, на верхнем этаже старого доходного дома. Переселение туда означало для меня шаг к цивилизации. Высунувшись в окно, я мог теперь видеть то колесо обозрения, где, приняв меня за русского, итальянцы впихнули в меня семнадцать шоколадных батончиков.

В комнате стояли черно-белый телевизор и четыре двухъярусных кровати. На потолке висела люстра, жравшая электроэнергии не меньше, чем хороший маяк. Когда ее включали, можно было увидеть, как по полу разгуливают микробы. Самым удивительным в этой квартире оказался туалет. Которого в ней не было. Болек считал, что только из-за этого стоило приехать в Вену. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать: для отправления наших естественных надобностей предназначен малюсенький санузел в общем коридоре, ключ от которого есть еще у двоих жильцов. К счастью, эти двое оказались вполне безобидными: один — араб, торговавший газетами (все бы ничего, только каждый раз, когда кто-нибудь при нем слишком громко произносил название «Кроненцайтунг», у него начинались спазмы кишечника), другая — пенсионерка по имени Гертруда Рафла. Едва заслышав звук спускаемой воды, она неслась в туалет измерить остаток туалетной бумаги, чтобы удостовериться, что никто не оторвал лишнего от ее рулона.

Оказывается, хоть я и не знал этого поначалу, мне следовало благодарить Болекова соседа за то, что меня пригласили жить с ними. Едва услышав историю про бассейн, он стал на этом настаивать. Звали его Лотар, и был он из Штуттгарта. До него мне не приходилось видеть настоящих немцев (как и вообще иностранцев), говоривших по-польски. Правда, у него чувствовался смешной акцент, но в остальном его польский был почти безукоризненным, пусть и благодаря польским студенткам, как он утверждал. Причем учился он языку в таких обстоятельствах, когда готов был постичь любую науку, хоть бы и дифференциальное исчисление.

Вообще-то Лотар имел множество необычных качеств, и они раскрывались постепенно. Будучи родом из очень богатой семьи, он тем не менее являл собой образец скромности. Самым ярким тому примером служило его проживание с нами под одной крышей, хотя на те деньги, что присылали ему родители, он спокойно мог бы снять комнату в общежитии или даже квартиру в Первом районе. Но он якобы терпеть не мог студентов, и вообще, в жизни у него будет еще достаточно возможностей пожить в Первом районе. Особенно когда его руки — руки хирурга — начнут приносить доход.

На следующий день после того, как я у них поселился, парни решили отметить это событие. И вот на столе стоит водка, которую пьет один Болек, и куча бутербродов с лососиной и красной икрой — об этом позаботился Лотар. Мы втроем сидим на кухне и по очереди рассказываем друг другу всякие происшествия из жизни. Так я узнал, почему Лотар решил учиться именно в Вене. А все его отец — весьма уважаемый в Штуттгарте хирург. Он не только заставил Лотара изучать медицину, но и отправил в Вену — самый, по его мнению, романтичный город на земле. В бытность свою там студентом, папаша как-то зашел в антикварный магазин — хотел купить часы с кукушкой. Пока он рассматривал там всякие штуковины, в магазин вошла молодая женщина с часами, о которых он всегда мечтал. Оставив торговца антиквариатом ни с чем, они тут же вдвоем отправились в кафе, чтобы сговориться о цене. И пока торговались, поняли, что влюбились. Результатом купли-продажи часов с кукушкой и явился, собственно говоря, Лотар.

Лотар считал, что его предки специально выдумали эту историю, чтобы отослать его в Вену. Он с трудом мог представить, что его мама, которая даже блины пекла в платье от Версаче и уже много лет не видела настоящих банкнотов, так как пользовалась исключительно кредитной картой, двадцать лет назад могла притащить огромные часы с кукушкой в антикварный магазин да еще и нарваться там на его папашу.

В свою очередь я тоже рассказал историю из жизни родителей. О том дне, когда тень измены ненадолго замаячила над нашим дружным домом и мама на десять часов заперлась в своей комнате. За это время она связала шарф рекордной длины и едва не начала курить. Потом она разложила этот ярко-красный шарф по полу квартиры так, чтобы, в каком бы уголке квартиры ни устроился отец, шарф всегда находился с ним рядом. И только когда папа купил шестнадцать роз на шестнадцатую годовщину их свадьбы, она убрала с пола шарф и в тот же день сделала из него шестнадцать нормальных шарфов, которые отец и, уж не знаю почему, я должны теперь носить зимой, и нам их, похоже, хватит до конца дней.

Ближе к полуночи, когда мы стали подумывать, не пора ли отправиться спать, произошла небольшая ссора — эпизод, проливший свет еще на некоторые необычные качества Лотара.

Болек встал и подошел к зеркалу. Некоторое время смотрел на свое лицо, потом принялся мять его пальцами, как перезревший арбуз:

— Черт возьми, я совершенно зеленый, — сказал он.

Мы посмотрели на него. Он и вправду был зеленый, как лист салата.

— Опять этот чертов лосось из магазина Юлиуса Майнля. Почему ты не берешь лосося где-нибудь в другом месте? — обрушился он на Лотара.

— Лосось совершенно свежий, как всегда. Просто он не идет под водку.

— Если ты еще хоть раз притащишь в дом эту рыбу, я выброшу ее в окно, — пригрозил Болек, ощупывая нос.

Их ругань напоминала семейную ссору.

Я поглядел на Лотара и сказал:

— Болек, мне кажется, ты преувеличиваешь. Я целый месяц питался тунцом и ни разу не позеленел. Пусть уж лучше Лотар в следующий раз купит рыбные палочки. Хоть он и богат, но ведь и он не на улице деньги находит.

Болек уставился на меня так, словно у меня выросли рога. Потом повернулся к Лотару и сладким голосом сказал:

— Ах, вот как? Может, объяснишь своему защитнику, на какие деньги ты купил лосося?

Лотар прокашлялся:

— Я даю студентам уроки философии. Это кое-что приносит.

— Уроки философии! — вскричал Болек. — Не смеши! Он просто крадет все подряд. Он бы давно уже украл купол с собора Святого Стефана, если бы тот весил чуть меньше. Поэтому и живет здесь. Из любого общежития его давно бы уже выгнали.

— Вовсе нет, — с достоинством возразил Лотар. — То, что я делаю, нельзя назвать воровством. А этот осел вот уже несколько месяцев никак не желает этого понять. Ибо в противоположность ему, я присваиваю вещи исключительно из идеалистических побуждений.

— И твой шкаф ломится от аппаратуры.

Я чуть не упал со стула, услышав все это. Лотар выглядел невиннее церковного служки — даром, что без рясы. Кроме того, он ведь немец. А немцы не воруют.

— Правда, что ли? — не поверил я.

Лотар покачал головой:

— Болек до неузнаваемости искажает истинное положение вещей.

Он взял с тарелки бутерброд с лососиной и поднял его в воздух.

— Вальдемар, ты похож на человека, который способен меня понять. Сейчас я тебе объясню. На хорошем примере.

Я смотрел на бутерброд, как на просвиру. Болек тоже вернулся за стол.

— Представь себе, Вальдемар, что ты — вот этот лосось. Целыми днями ты плаваешь в реке и ни о чем не горюешь. Плавать — да, это ты любишь. А больше ничего не умеешь и не хочешь делать. Такова твоя природа. Но вдруг являются рыбаки, закидывают сети. Лично против тебя они ничего не имеют, им просто надо на что-то жить. Платить за кабельное телевидение, за электричество, — и их благополучие целиком зависит от твоего розового мяса. Чего они только не выделывают, лишь бы ты оказался у них в сетях. Потом тебя везут на фабрику и получают за тебя целых пятнадцать шиллингов. На фабрике из тебя делают «лососину по-шотландски» и запаивают в прозрачную пленку. И хотя сходство с лососем частично утрачено, стоит этот продукт уже вдвое дороже. Свободный рынок. В конце концов ты попадаешь к Юлиусу Майнлю, который вновь удваивает цену только за то, что кладет тебя в холодильник рядом с другими дарами моря. Не знаю, как это у вас называется, но лично мне кажется, это наглость. Поэтому время от времени я захожу к Юлиусу Майнлю, чтобы своими хирургическими пальцами освободить лосося из морозильной камеры. Следишь за моей мыслью или нужен еще пример, скажем, икра? Ее история и того печальнее. В конце концов, каждая икринка — несостоявшаяся жизнь.

— Послушай, Лотар, ты случайно не коммунист?

— Разве стал бы я есть лосося, будь я коммунистом? — Лотар сунул бутерброд в рот и принялся демонстративно чавкать.

— Меня сейчас стошнит, — простонал Болек. — Пойду лягу.

Он поднялся на ноги.

Мы с Лотаром хотели подхватить его под руки — так скверно он выглядел. Он стал уже неоново-зеленым. Но Болек лишь отмахнулся и сам побрел в комнату через всю кухню.

— Вальди, иди спать, — сказал он мне, стоя в дверях. — Не слушай его. Тебе завтра рано вставать, чтобы дать Бернштейну еще одну возможность тебя ограбить.

Дверь за ним захлопнулась. Я посмотрел на часы. Половина первого. Самое время спать, но мне необходимо было кое-что как следует уяснить, иначе сна мне не видать.

— Единственное, чего я не могу понять, зачем тебе воровать, если ты и так можешь себе все это позволить? В этом же нет никакого смысла? — спросил я.

— Смысл есть во всем. Нужно только хорошенько поискать. Могу тебе разъяснить, если обещаешь никому не говорить. Это тайна.

Показывая пальцем на бутылку водки, Лотар сказал:

— Давай только сперва выпьем еще по одной. Ведь мы даже на брудершафт пока не пили, — Лотар налил водки в стакан и протянул его мне. Потом наполнил еще один для себя.

— Ненавижу водку, — предупредил я.

— Чем лучше узнаю тебя, Вальдемар, тем больше убеждаюсь, что из тебя получился бы первоклассный немец.

— А из тебя — поляк.

Он поднял стакан:

— Зови меня Лотаром.

Я поднял свой и тоже сказал:

— Зови меня Вальди.

Мы выпили. У меня никак не укладывалось в голове: я впервые пью водку, и сразу — с немцем. Даже пан Кука мне не поверил бы.

Я отставил стакан и вытер губы.

— Ну вот. Так зачем ты воруешь?

Лотар нацедил себе еще стаканчик и залпом осушил его. Я подумал, он набирается мужества, чтобы ответить на мой вопрос, но вдруг он встал и подошел к окну. Потом подозвал меня:

— Подойди, хочу тебе кое-что показать.

Я подошел и встал с ним рядом перед окном. Снаружи была ясная звездная ночь. Со стороны Пратера дул теплый ветерок. Почти все окна уже были темными. Жестом профессионального экскурсовода Лотар указал мне на открывшийся вид.

— Скажи, что ты видишь перед собой?

— Я вижу Вену.

— А еще?

— Если немного высунуться, увижу колесо обозрения.

— Никто добровольно из окна не высовывается, чтобы что-нибудь рассмотреть. Я хочу сказать, что вообще ты здесь видишь, в целом?

— Западный мир. Мир, манивший меня с тех самых пор, как я пошел в школу.

Он пожал плечами.

— Именно это и нравится мне в вас, жителях Восточной Европы. Даже в помойке умеете отыскать бриллиант. Я-то как раз не вижу тут ничего необычного, понимаешь? Для меня это всего лишь озеро, и там полно рыбаков, которые ловят несчастных лососей, чтобы потом сдать их на громадную фабрику.

Он приложил ладонь к уху:

— Звук-то ты хоть слышишь?

Я прислушался. Но слышал только шум улицы.

— Озеро, по которому всю жизнь плаваем мы, западноевропейцы. Я больше не могу его видеть. Оно нас укачивает, усыпляет. И если ты это понял, считай, что тебе повезло. Знаешь, как я дошел до этого? Однажды в центре города заглянул в магазин, чтобы купить кепку. Она стоила ужасно дорого, но родители дают мне достаточно денег. Пока я примерял кепку, продавщица на минутку вышла в соседнюю комнату. Не знаю, почему, но я вдруг нацепил кепку на голову и вышел из магазина. Я думал, продавщица выскочит, побежит за мной или вызовет полицию, но ничего не произошло. Я удивился, но еще сильнее удивился, посмотрев на свои руки. Они не дрожали. Я был абсолютно спокоен, понимаешь? Сначала я думал, это как в самолете: в первый раз лететь — тоже не страшно. Но когда через пару дней украл что-то еще, ничего не изменилось. Руки по-прежнему не дрожали. Тогда я понял, со мной что-то не так. Все, кто ворует, даже самые знаменитые воры, испытывают страх. И я сказал себе: будешь воровать до тех пор, пока не станешь нормальным человеком. Пока в один прекрасный день душа у тебя не уйдет в пятки, когда понесешь украденное мимо кассы.

Лотар посмотрел в даль.

— Думаю, я чем-то похож на Спящую Красавицу. Только стучать по крышке стеклянного гроба, чтобы себя разбудить, придется мне самому. Стереомагнитофоны, плейеры, «Шанель № 5» — все это от отчаяния. Стук несчастного, запертого в тонущем судне. А Болек меня не понимает.

— А если однажды по крышке твоего гроба постучит полиция?

Лотар потрепал меня по плечу:

— Не буди лихо…

Он умолк. Над нами висели миллионы звезд. Казалось, они так близко, что их можно камнем сбить с неба. Никаких необычных звуков я по-прежнему не слышал.

— Завтра мне рано вставать, — сказал я. — Пойду спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Побуду здесь еще немного.

Я прошел через кухню и беззвучно приоткрыл дверь спальни.

— Вальдемар? — тихонько окликнул меня Лотар.

— Что?

— Хорошо, что ты с нами. Нас ждут великие дела.

Я кивнул и исчез в спальне. В темноте нашел свою кровать, быстро натянул пижаму и забрался под одеяло. В кровати у стены заворочался Болек. Я его разбудил.

— Вальди, ты уже спишь? — прошептал он.

— Да. Почти.

— Он опять рассказывал про Спящую Красавицу?

— Я думал, это тайна.

— Не принимай слишком близко к сердцу. Немцы, они ведь даже из естественных надобностей выведут философию. Лотар ворует и не знает, как это объяснить. В остальном он нормальный парень. — Болек снова отвернулся к стенке и захрапел.

Я положил ладони под голову и уставился в потолок. Мне не хватало звезд над головой, которые я привык рассматривать перед сном в у себя Бельведере. Теперь, чтобы их увидеть, нужно было высовываться из окна.

Я сделал запись в своем воображаемом дневнике, к которому после «ярмарки поденщиков» поклялся больше не прикасаться:

После двух недель в Бельведере у меня опять есть крыша над головой. Вместе со мной живут двое парней, одного зовут Лотар, другого — Болек. Болек работает отбойным молотком на стройке и так силен, что может задушить меня голыми руками. Лотар — первый немец, которого я встретил в своей жизни. Если все немцы такие, когда-нибудь я обязательно поеду в Германию. Правда, в том, что касается чужой собственности, у него весьма оригинальные воззрения, а себя самого он считает Спящей Красавицей. Но когда он выкладывал мне всю эту чертовщину про сонное царство, у меня вдруг появилась странная мысль. А что, если он прав? А что, если я тоже сплю, и приехал сюда, чтобы проснуться? Правда, тут, кажется, есть противоречие: разве можно проснуться там, где все спят? Мне показалось, даже пану Куке было бы чему поучиться у Лотара.

Я закрыл дневник, повернулся на бок и заснул, как сурок.

17

Чтобы мне и дальше жить в этом мальчишнике, нужно было выполнить еще одно важное условие: понравиться фрау Симачек — квартирной хозяйке, которая, собственно, и решала, кому позволить занять койку за две тысячи шиллингов в месяц, а кому — нет. Некоторое время я мог бы, наверное, пожить бесплатно — ведь сама фрау Симачек обитала в отдельном доме на другом конце города и сюда приезжала только один раз в месяц. Однако в нашем доме на первом этаже жили супруги Плачута, добровольно вызвавшиеся следить за порядком — похоже, когда остальное человечество еще беззаботно прыгало с ветки на ветку, их предки уже вовсю за кем-то шпионили.

И через пару дней после моего вселения нам позвонила фрау Симачек, причем она уже знала, что рост у меня примерно метр восемьдесят, на ногах весьма странные кроссовки, и я на удивление оперативно справляю нужду. Единственное, чего она не знала, — в состоянии ли я аккуратно вносить квартирную плату.

Лотар объяснил ей, что я из богатой семьи, и уж что-что, а деньги — для меня не проблема. Кроме того, он представил меня как спокойного молодого человека, слегка склонного к меланхолии, который терпеть не может водку.

После этого фрау Симачек не могла дождаться возможности со мной познакомиться и заявила, что придет к нам в гости. А это требовало определенных приготовлений. Болек извлек из шкафа пылесос размером с кухонную плиту — агрегат втягивал в себя все, что попадалось у него на пути. И я едва не лишился-таки своих кроссовок.

Лотар тем временем проинструктировал меня, что можно говорить хозяйке, а что — нет. Согласно его указаниям, мне дозволялось лишь сообщить ей, как меня зовут и чем я занимаюсь. Все остальное должно остаться тайной. Неведомо зачем Лотар настаивал, чтобы я представился парикмахером. А когда я стал отнекиваться, утешил меня тем, что Болек, мол, поначалу тоже не хотел становиться инженером. Но постепенно привык и теперь, даже когда бреется по утрам перед зеркалом, нет-нет да и перекинется парой слов с господином инженером.

Когда я, наконец, сдался, мы с Лотаром отправились в центр города за сладостями — фрау Симачек их обожала настолько, что, наверное, даже пошла бы из-за них на преступление.

Мы вошли в изысканную кондитерскую в самом центре, на улице Грабен. За столиками сидела целая куча богатых старых дам, делившихся каждым кусочком торта со своими шпицами и болонками. Официантки, хоть они и ненамного моложе клиенток, одеты, словно воспитанницы закрытой школы для девочек. Лотар оставил меня у входа, а сам подошел к витрине со всякими кренделями, которые выглядели, как золотые брошки, да и стоили не меньше.

Он тихонько приподнял стекло — я успел увидеть, как рука его по локоть ушла под витрину. Извлек шесть бриошей и преспокойно положил их в сумку. Когда я это увидел, у меня остановилось сердце. Но вокруг все чудесным образом шло своим чередом. Официантки по-прежнему носились между столиками, как заведенные, а старушки ковыряли торты и крендели.

Словно Лотар на миг остановил время, а сам как раз в этот миг все и успел. Мне стало ясно: я только что видел, как работает настоящий художник. Когда мы отошли от кондитерской на несколько кварталов, Лотар остановился и с гордостью вытянул вперед руки. Они были недвижны, как камень.

— Смотри, — сказал он. — Не дрожат. Ни разу не дрогнули.

В ответ я показал ему свои. Было похоже, что у меня болезнь Паркинсона в последней стадии.

Лотар печально на меня посмотрел и потрепал по плечу:

— Наступит ли день, когда я достигну таких высот?

Всего этого хватило, чтобы фрау Симачек в моем воображении превратилась в суровую женщину, способную задушить нас голыми руками. И когда я увидел ее в дверях, со мной от смеха чуть не приключилась истерика. Квартирная хозяйка оказалась маленькой семидесятилетней старушкой с потрепанной сумочкой из крокодиловой кожи в руках. Надето на ней было нечто вроде мини-платья из шерсти и туфли на высоких каблуках. А накрасилась она так сильно, что даже зубам досталось. Я не знал, плакать или смеяться. В конце концов, это была первая жительница Вены, которая ради меня постаралась принарядиться.

— Бог в помощь вам, молодые люди, — приветствовала она нас с порога и, махнув рукой внутрь квартиры, спросила: — Можно войти?

— Ну само собой! Входите же в эту лучшую из комнат, — сказал Лотар, взявший на себя роль хозяина. В обычных обстоятельствах он изъяснялся на изысканном литературном немецком и теперь, чтобы не сбиться с венского диалекта, решил для надежности использовать некоторые выражения из австрийского фильма, который мы недавно вместе смотрели по телевизору.

Фрау Симачек пробралась через кухню в комнату и уселась на свободную кровать.

— Что будете пить, фрау Симачек? — осведомился Лотар.

— Пожалуйста, меланж. Нет, подождите-ка, лучше все-таки черный кофе. В последнее время у меня, знаете ли, что-то с желудком.

— Черный-черный? Сей минут, — крикнул Лотар и помчался на кухню. Но его голова тут же вновь высунулась из-за двери и проговорила: — А вы пока перекиньтесь словечком с Вальди. Вон тот, стриженый.

Фрау Симачек откинулась в кресле и положила сумочку из крокодиловой кожи к себе на колени. Она вздохнула, и взгляд ее остановился на мне.

— У него, наверное, даже имя есть?

Теперь следовала моя реплика.

— Целую ручки, разлюбезная госпожа. Я имею честь зваться Вальдемаром.

Такова была моя первая фраза на венском диалекте. Старания мои не пропали даром, брови фрау Симачек взмыли вверх.

— Ах, даже так! Да у него язык хорошо подвешен. Шарман.

— И денег полон карман, — добавил Болек, сидевший рядом со мной. Пока не было Лотара, он следил, чтобы все шло как надо.

Фрау Симачек ошарашенно на него посмотрела:

— Господин инженер! Просто какая-то эпидемия! И вы тоже заговорили вдруг по-немецки?

Болек покраснел и кивнул:

— Чуть-чуть, самую малость, разлюбезная госпожа.

Фрау Симачек снова повернулась ко мне:

— Вот, значит, как выглядит молодой человек, который желает здесь поселиться!

Я кивнул.

— А денег у вас для этого достаточно? Я беру по две тысячи в месяц.

Я кивнул, будто это само собой разумеется, будто я каждый день раздаю направо и налево по две тысячи шиллингов.

— Позволите ли полюбопытствовать, откуда вы же вы будете родом, молодой человек?

— Из Варшавы, разлюбезная госпожа.

— Варшава? Вы ведь тоже будете из Варшавы, господин инженер?

— Нет, я из Ченстоховы.

— Ах, вот как. Звучит ведь очень похоже. Мы, венцы, не очень хорошо запоминаем все эти чужие названия. А чем вы занимались у себя в Варшаве? Учились, как остальные?

— Нет, я был парикмахером.

Фрау Симачек просто потеряла дар речи. Потом захлопала в ладоши:

— Иисусе Христе! Я вас правильно ли расслышала? Парикмахером? А здесь, в Вене, вы ведь занимаетесь чем-то другим, так?

— Сейчас я работаю продавцом.

— Ну что ж, тоже неплохо. Не нужно стыдиться. Всякая работа почетна. Главное, чтобы платили. Мне дурно делается, когда я думаю, как все стало дорого. Возьмите хоть Юлиуса Майнля.

В этот момент в дверях возник Лотар с черным кофе и сдобными булочками на подносе и закричал:

— А вот и маленький сюрприз для нашей великодушной хозяйки!

— Я всего лишь маленькая вдова, Лотар, — засмущалась старушка и вытаращилась на сюрприз. — Не может быть! Они же от Демеля!

Она сказала это так, будто до сих пор пробовала булочки исключительно из кафе «Аида».

Лотар поставил поднос на подоконник, и фрау Симачек приступила к трапезе. Две булочки она положила на тарелку, а третью сразу же отправила в рот. Она даже помолодела при этом лет на десять.

Пришлось мне тут же распрощаться с надеждой попробовать лакомство. Болек хотел было взять одну, но Лотар взглядом остановил его.

— А вы хитрец, Лотар, — с полным ртом проговорила хозяйка. — Насквозь меня видите: догадались, что я просто теряю человеческий облик, когда речь идет о сладостях.

— Да что вы, — смущенно отвернулся Лотар.

Она потрепала его по коленке. Он подвинулся к ней поближе, чтобы ей с ее ревматизмом не пришлось тянуться слишком далеко.

Фрау Симачек повернулась ко мне и сказала:

— Вот что, Вальди. Вы мне нравитесь. Не будем тянуть резину. Вы можете себе позволить платить за квартиру? Две тысячи это все-таки две тысячи. А месяц быстро кончается.

— Думаю, смогу.

— Ну и хорошо.

Фрау Симачек с большим аппетитом умяла булочку и наконец с полным ртом произнесла то, чего все мы с нетерпением ждали.

— По мне так оставайтесь. Но заплатить придется сегодня. — Она сделала глоток кофе и вытерла руки. — Решено. Я ничего не имею против иностранцев. Наоборот, считаю, что мы, жители Вены, должны радоваться, что они приезжают к нам делать самую тяжелую работу. Чистят туалеты, бурят асфальт, продают газеты — все это не для нас, мы ведь такие утонченные. Но мы все равно недолюбливаем иностранцев. Из-за того, что сюда понаехало множество славян, которые творят Бог знает что и портят наше мнение о вас, хороших иностранцах. Чуть-чуть поработают, а потом у себя в Румынии на наши пособия воспитывают детей, чтобы те поскорее выросли и обчистили магазин Юлиуса Майнля. Но я-то знаю, есть и хорошие иностранцы, такие, как вы, Болек. Дипломированный инженер, который с каждым днем становится все сильнее и сильнее, или Лотар — ходит в университет и уже неплохо говорит по-немецки. Ради вас я даже голосую за либералов из АПС[5]. Чтобы к нам не понаехали негры и не отобрали у вас работу. Ведь без работы не будет денег, а без денег нечего будет кушать, вы не сможете платить за квартиру, и, в конце концов, вам придется играть на флейте в подземном переходе на Кертнерштрассе.

Мы все задумчиво кивнули.

— Думаю, АПС следовало бы проявлять больше внимания к иностранцам, — сказал Болек.

— Вот как? Да ну? Почему это вы так думаете?

— Ведь если их не будет, АПС и сама перестанет существовать.

Фрау Симачек обдумала это и осторожно кивнула:

— Именно поэтому для АПС важен каждый голос. Вам бы тоже следовало голосовать за нее.

— Но у нас ведь нет австрийского гражданства, — озадачил ее Лотар.

— Вот как. Ну, может, это и к лучшему. Быть жителем Вены — дело непростое. Раскройте хоть «Кроненцайтунг». Медицинские сестры душат невинных пенсионеров подушками. Домохозяйки живут со своими овчарками, как с мужьями. И потом еще эти маленькие крестьянские детишки, которые по десять лет проводят в ящиках, не видя ничего, кроме моркови. Тут и спросишь себя, что мы за люди. Меня, например, совершенно не удивляет, что каждый второй прыгает из окна, едва переменится ветер.

— Конечно-конечно. Вы уж, пожалуйста, угощайтесь, — Лотар указал на поднос. — Булочки не кусаются.

— Тут вы правы. Меня пока еще ни одна не укусила, — засмеялась фрау Симачек.

Она засунула булочку в рот и огляделась.

— Должна вас похвалить. Настоящие мужчины, а чисто, будто здесь живут девушки.

— В прошлую пятницу господин инженер даже выстирал занавески, — сказал Лотар.

— Ну надо же! Такой крепкий мужчина, а стирает, как женщина.

Фрау Симачек снова посмотрела по сторонам. Словно пронзила все вокруг рентгеновским лучом. И заметила хрустальную вазу, стоявшую на полке в заднем ряду, — Болек недавно получил ее от кого-то в подарок.

— Какой чудесный сосуд для цветов. И из хрусталя. Не могли бы вы и для меня достать такой же?

— Не так-то это легко, — сказал Болек. — Ведь это не просто ваза.

— Что он имеет в виду?

— Это русская ваза. Из Волгограда.

— Постойте-постойте, раньше ведь Волгоград звался Сталинградом?

— Именно, — сказал Лотар. — После смерти Сталина его переименовали.

Фрау Симачек подавила вздох и снова посмотрела на вазу.

— Тогда не надо. Под Волгоградом русские сожрали моего мужа.

— Простите, что сожрали?

— Ну, нашего господина супруга. Моего Симачека. Хотите верьте, хотите нет. Такой голод был, уже после сражения, что вопрос стоял так: или ты сейчас же что-нибудь съешь, или умрешь. Есть было совершенно нечего. Война все уничтожила. Единственное, чего было вдоволь, — это пленных немцев. Выжившие рассказывали потом, что русские предпочитали кушать тридцатилетних немецких солдат. А моему Симачеку было тогда двадцать девять. Мне прислали потом только расческу и пуговицу от формы. Я плакала три недели. Не помогло. Если уж сожрали, значит, сожрали.

Мы с Лотаром переглянулись. Быстрее всех среагировал Болек:

— Вам нужно выпить водки.

— Вы думаете? А она у вас есть? Ну если это не русская водка, я, пожалуй, выпью стопочку.

Болек достал из шкафа бутылку польской водки и налил фрау Симачек полную рюмку.

— А вы что же? Не будете?

— Мы водку терпеть не можем, — сказал Болек. — И русских тоже.

Фрау Симачек сделала глоток и с грустью посмотрела на хрустальную вазу.

— Все-таки они делают красивые вазы, приходится признать.

— Очень красивые. Никто и не спорит. Талантливый все-таки народ.

— Но жестокий. Говорю вам, если бы после войны не пришли американцы, у нас бы сейчас на каждом углу были русские. Это же настоящие звери. Они мучили детей и насиловали всех женщин от семи до семидесяти. Вы можете себе представить, как можно изнасиловать такую пожилую женщину, как я?

Ответить никто из нас не решился.

Фрау Симачек опустошила рюмку и поставила ее на стол.

— Иисусе, вот дьявол!

Она вытерла губы и взяла в руки конверт с деньгами, который все время лежал перед ней.

— Деньги любят счет.

Хозяйка раскрыла конверт и пересчитала деньги. Там было ровно шесть тысяч шиллингов.

— Ага. Вальди уже с нами.

Она засунула конверт в сумку из крокодиловой кожи и посмотрела на часы.

— Господи, уже почти час, а в два мне к парикмахеру.

Фрау Симачек встала с кровати и направилась к выходу. Мы втроем провожали ее.

— До свидания, будьте молодцами, — сказала она. — Особенно ты, Лотар, учись прилежно, и когда-нибудь попадешь в парламент. Но все-таки слишком много за книгами не сиди, глаза испортишь.

Честно говоря, глаза Лотару могла испортить разве только витрина ювелирного магазина.

— А тебе, Болек, надо бы съездить на Майорку. Что-то ты больно бледный. А вы, Вальди, раз уж вы теперь с нами, не могли бы как-нибудь подстричь меня?

Решись я когда-нибудь кого-нибудь подстричь, о парике следовало бы позаботиться заранее.

Лотар вскочил с места.

— Ну конечно, он будет очень рад вас подстричь, фрау Симачек. Он сделает вам первоклассную прическу.

— И сколько за это возьмет?

— Совершенно бесплатно.

— Не может быть! Когда же?

— На прощанье. Когда мы будем съезжать с квартиры.

18

С тех пор, как я живу вместе с Лотаром и Болеком, время мчится с бешеной скоростью. Болек всегда приходит с работы в шесть вечера. Он готовит себе поесть, потом два часа смотрит телевизор, чтобы забыть об отбойном молотке. Лотар почти не выходит из дома. Говорит, у него каникулы. Но уж если вышел, ни за что не вернется с пустыми руками: непременно прихватит где-нибудь что-нибудь из электроники.

Только на прошлой неделе он притащил домой три плеера, четыре автомагнитолы и фритюрницу. Готов побиться об заклад, что рука у него ни разу не дрогнула. Болек пытается относиться к этому спокойно, но, увидев фритюрницу, не смог скрыть волнения. Как все славяне, он обожает картофель «фри». Поэтому, когда Лотар все же уступил ему фритюрницу за полцены, он согласился не называть его больше «дешевым карманником».

У меня все хорошо. Случай с бассейном давно забыт, как и прочие неприятности. Я по-прежнему часто гуляю по центру города. Теперь, когда я стал зарабатывать, Вена кажется мне совсем другой. Иногда я заглядываю в кафе «Аида» и высматриваю официантку с заколкой в форме кита. На работе дела идут в гору. Бернштейн увеличил мою зарплату на десять шиллингов в час, и по утрам здоровается со мной за руку — он совершенно уверен, что это принесет ему удачу. С недавних пор он делится со мной некоторыми подробностями своей частной жизни. Я узнал, что он женат, и жена его — бывшая парашютистка. Когда ему нужно уйти, он спокойно оставляет магазин на меня. В конце недели даже доверил отнести недельную выручку в банк в специальной жестянке из-под пива и положить в сейф, откуда заберет ее в понедельник. В жестянке было около сорока тысяч шиллингов, и значит, я не просто нравлюсь Бернштейну — он мне доверяет. Я рад, что дядюшке Милошу ничего об этом не известно. Впрочем, по его понятиям, мое падение состоялось уже давно. Еще в тот момент, когда я пил с Лотаром на брудершафт. Да, чуть не забыл. Недавно Болек встретил здесь девушку, с которой вместе учился в школе. Он хочет нас с ней познакомить, и я жду не дождусь этого события, да и Лотар, по-моему, уже озаботился, где бы по такому случаю раздобыть «Шанель № 5». Надеюсь, Болек не выпьет нечаянно духи раньше времени. И еще кое-что. У меня сегодня день рожденья.

Я мысленно закрыл дневник и положил руки под голову. Стояло чудесное воскресное утро, и можно было спокойно поваляться в постели. Некоторое время я рассматривал потолок, будто на нем расписана вся моя будущая жизнь. Правда, разглядеть ничего не удалось. Я мог бы лежать так целую вечность. Ну хоть раз в жизни имею я право провести свой день рожденья спокойно. Без свечек и открыток с глупейшими пожеланиями, например, чтобы я поскорее стал летчиком.

Насмотревшись вдоволь в потолок, я снял пижаму, оделся и вышел на кухню. Болек уже ушел в костел. Он один из немногих, кто ходит туда помолиться. Лотар сидел за столом и листал «Кроненцайтунг», прихваченную где-то во время утренней прогулки.

Я подошел к холодильнику и вынул два яйца. Поставил на огонь кастрюльку с водой и положил в нее яйца. По утрам я никогда не заговаривал с Лотаром первым, ждал, пока заговорит он. Такая уж у него причуда.

— Только послушай, — сказал он, когда я сел за стол. Он вернулся к предыдущей странице и стал читать: — Самая умная в мире собака живет сейчас в Южной Африке. Она умеет считать до семи и различать некоторые геометрические фигуры. Способности четырехлетнего фокстерьера обнаружились совершенно случайно. Хозяин заметил, что из всех игрушек собака больше всего любит резиновый мяч, на котором нарисован равнобедренный треугольник. Он заинтересовался, с чего это вдруг, и связался с ветеринарным институтом в Йоханнесбурге, чтобы там помогли ему объяснить загадочные пристрастия четвероногого друга. Первое же исследование собаки, которую, кстати, зовут Сократ, превзошло все ожидания ученых. Сократ не только отличает треугольник от круга, он умеет даже производить простейшие вычисления. Ученые из Йоханнесбурга вполне допускают, что этим способности собаки не ограничиваются, что и выявят дальнейшие эксперименты.

Лотар оторвал взгляд от газеты:

— Если пес и дальше будет делать такие успехи, то через несколько лет откроет филиал магазина Юлиуса Майнля.

Не спуская глаз с яиц, варившихся в кастрюльке, я спросил:

— А что обещает мне гороскоп? По Зодиаку я Лев. — Обычно я не интересуюсь такой ерундой, но в тот день мне было не все равно.

Лотар перелистнул несколько страниц и прочитал:

— Следите за здоровьем, не выходите на солнце, не намазавшись солнцезащитным кремом. Ваше тайное желание стать астронавтом может вскоре исполниться. Гните свою линию и каждый день съедайте по килограмму сушеных слив. Стремительный взлет в карьере уже начался. В любви вас ожидает сегодня очень большой сюрприз.

— Сам придумал?

— Я что тебе, Сократ?

Я вытащил яйца из воды и очистил их. Попробовал то, что поменьше. Очень вкусно. Правда, я был голоден, а голод притупляет восприятие вкуса. Где-то я читал, как участники одной экспедиции на Аляску настолько изголодались, что в конце концов поубивали друг друга из-за ботинка — каждый хотел съесть его сам. А ведь они уже были в каких-то десяти километрах от города. Голод просто-напросто лишил их рассудка.

Лотар молча посмотрел на меня и, отложив газету, спросил:

— Что ты думаешь о татуировках?

Я уже привык к его вопросам. У него был мятущийся ум, который постоянно перескакивал с одного на другое. Несколько дней назад, например, вернувшись из туалета, он вдруг захотел знать, почему электроны никогда не покидают своих орбит.

— Думаю, за татуировками будущее, — сказал он. — Новое средство коммуникации. Представь, на тыльной стороне ладони у меня изображен руль. Всем сразу ясно, что я автомобильный фанат. Не успел оглянуться, и меня уже окружают продавцы машин, мечтающие подороже всучить мне первоклассную машину.

— Но у тебя даже прав нет.

— Это я так, для примера. Или вот представь, ты встречаешь человека с татуировкой «быть или не быть». Причем на левой руке. Врубаешься? Левая рука — левая сторона — сердце. А у тебя на левом предплечье тоже «быть или не быть». И вот, среди многих миллионов людей находят друг друга Ромео и Джульетта. Это позволит сэкономить время на всякие глупые ухаживания и сразу перейти к делу. Надо бы эту идею запатентовать.

Он поглядел на потолок, по которому ползали мухи. Вероятно, раздумывал, в какое из патентных бюро лучше обратиться.

Потом снова задумчиво посмотрел на меня и сказал:

— Знаешь, вообще-то мы с Болеком в тебе разочаровались.

— Мне очень жаль, что вчера так вышло с Гертрудой Рафла. Больше не повторится.

— К черту Рафла! Я имею в виду твой день рождения.

— Вот как. Оказывается, я живу под одной крышей с парой шпионов.

— Ни в коем случае. Просто Болек случайно перепутал свой паспорт с твоим, и мы все узнали. Почему ты ничего не сказал? В конце концов, мы — большая интернациональная семья.

— Интернациональная шпионская сеть.

— Ладно, все равно сейчас уже поздно. Но на будущее дам тебе совет. День рождения — своего рода оружие, которое попадает к тебе в руки только раз в год. Используй эту возможность! Терроризируй окружающих. Собери как можно больше подарков, понял? Здесь, на Западе, все так поступают.

Я съел второе яйцо и отнес тарелку в раковину. Потом вернулся к столу и принялся за чай. Лотар молча смотрел на меня. В этот момент кто-то постучал в дверь. К нам регулярно заходят Свидетели Иеговы и продавцы мобильных телефонов, и теперь мы молча ждали, когда же они уйдут. Несколько раз нам удавалось отделываться таким образом от назойливых посетителей.

Только на этот раз стук звучал очень требовательно. В конце концов, Лотар посмотрел на часы и прошептал:

— Наверное, снова Плачута. Опять что-то выискала. Пойду посмотрю, пока не вызвала полицию.

Он пошел к двери и приоткрыл ее. Это была не фрау Плачута. Но определенно женщина. Хотя Лотар и загораживал ее от меня, я увидел туфли. Черные, на довольно высоком каблуке.

— Простите, это двадцать третья квартира? — спросила она.

— Если на двери стоит двадцать три, значит так и есть, — ответил Лотар.

Едва я услышал голос, по спине у меня пробежали мурашки. В последний раз я слышал его полтора месяца назад в автобусе «Мечта путешественника».

— Болек дома? — спросила она.

Значит, это и была та самая знакомая, о которой он нам рассказывал.

— Пошел на воскресную службу, но вы, пожалуйста, проходите и подождите его здесь.

Поколебавшись, она сказала:

— Ладно. Почему бы и нет?

Она вошла. Это оказалась и в самом деле моя соседка по автобусу. Но она так изменилась, что в первый момент я даже не узнал ее. На ней было короткое платье, и загорела она так, словно только что вернулась с Карибских островов. К тому же она была накрашена, как актриса из бразильского сериала. Она тоже сперва не узнала меня. Потом вдруг ее брови поползли вверх, и она кокетливо улыбнулась.

— Боже! Любимец таможенников. Как вы сюда попали?

— А как вы попали сюда, девушка с пилкой для ногтей? — парировал я.

— Меня зовут Ала — так, на всякий случай.

— А меня Вальдемар, — сказал я и протянул ей руку.

— Я не настолько тупа, чтобы забывать имена, — сказала она, отвечая на рукопожатие. — Даже рубашку эту помню. Ты что, никогда ее не снимаешь?

Я покраснел. Но тут, слава богу, вмешался Лотар.

— Постой-ка, Вальди, — крикнул он, втискиваясь между нами, — ты знаком с этой прелестной девушкой?

— Немного.

— Так представь меня ей. Чего ты ждешь?

— Это мой друг, — сказал я, — а это Ала. Я познакомился с ней в автобусе, когда ехал в Вену.

Лотар протянул ей руку:

— Добрый день. Лотар, убежденный дарвинист из Германии.

— Ала, Козерог из Польши.

Они обменялись рукопожатиями, и он улыбнулся ей предсмертной улыбкой раненого тореадора. Она ответила новой кокетливой улыбкой, села за стол и положила ногу на ногу — при этом стало очевидно, что разрез на платье у нее весьма смелый.

Она посмотрела на нас обоих и сказала:

— Болек рассказывал, что живет с двумя парнями, но мне и в голову не приходило, что Вальди — это Вальдемар. Иначе я бы, конечно, давно пришла в гости.

— Насколько я знаю Болека, скорее всего, он намеренно это утаивал, — произнес Лотар, похлопав меня по плечу и чуть не сломав мне при этом ключицу. — Но теперь у нас есть возможность наверстать упущенное. Что будете пить, Ала? Чай или кофе?

— А у вас нет чего-нибудь покрепче? Рома, к примеру?

— У Юлиуса Майнля есть все, — гордо сообщил Лотар и принялся обшаривать кухонные полки в поисках рома. При этом он демонстрировал такое рвение, словно искал гранату, которую нужно немедленно обезвредить.

Ала посмотрела на меня:

— Такое ощущение, будто мы расстались всего час назад, правда?

— Мне тоже так кажется. А между тем, прошло полтора месяца.

— Да ну? Что же ты делал все это время?

— Чего я только не делал. Искал работу, копал бассейн, который потом снова засыпали, делал еще кучу разных вещей и постарел на годы.

— Надеюсь, про меня это сказать нельзя, — она повернулась ко мне в профиль и подмигнула.

Не успел я хорошенько обдумать, на что она намекает, как вернулся Лотар. Он водрузил перед нами бутылку рома, стаканы и сказал:

— На всякий случай я поставил чайник, — он обратился ко мне: — Думаю, мы с тобой еще отдубасим Болека за то, что он столь долго прятал от нас такую красавицу, правда, Вальди?

От его комплимента покраснел только я.

Ала налила себе ром. Потом залпом осушила стакан и с любопытством посмотрела на Лотара:

— Я еще ни разу не видела немца, который бы так хорошо говорил по-польски. Зачем вам наш язык?

— Ну, сам-то Болек не из тех, кому легко даются иностранные языки. К тому же я безумно люблю поляков.

— Правда? — удивилась она. — А говорят, мои соотечественники сплошь шлюхи и воры.

— Чушь! Кто говорит?

— Скорее всего, те люди, которые придумали анекдот про поляков. Знаете? Почему поляку требуется целых пять минут, чтобы угнать «мерседес»? Потому первые четыре минуты он ковыряет в носу.

— Ну и что? А нам нужно всего три минуты, чтобы сделать «мерседес». И лично мне кажется, это гораздо хуже, чем просто шутка.

Лотар посмотрел на коричневые от загара Алины ноги и, обращаясь скорее к ним, продолжал:

— Немного разгильдяйства пошло бы немцам только на пользу.

— Позвольте вас перебить, — сказал я. — Лотар, твой новый чайник сейчас взорвется.

Лотар подпрыгнул и выключил чайник. Он двигался со скоростью света. Не только потому, что беспокоился о чайнике, но и потому, что хотел поскорее вернуться к созерцанию. В течение последних минут край Алиного платья поднялся еще выше. Она по-прежнему сидела нога на ногу, будто на стуле под ней были иголки. Такой я ее совсем не знал. Мне стало ясно, что я вообще ее не знал.

Лотар поставил на стол чай. Но Ала на него даже не взглянула. Она снова налила себе рому и осушила стакан. Неплохое начало, учитывая, что еще не перевалило за полдень.

Она поставила стакан на стол и посмотрела на часы.

— Когда же Болек придет, ну в самом деле? — спросила она. — Я начинаю терять терпение.

— Обычно служба заканчивается в одиннадцать. Но он, конечно же, будет исповедоваться.

Ала покачала головой.

— Он вовсе не такой уж примерный католик, как вы, наверное, думаете. Иногда он умеет проявлять фантазию. А на это способен не каждый мужчина.

— Фантазию? Что вы имеете в виду?

— То, что я сказала. Фантазию. Вам что-то приходит в голову, и вы тут же это и делаете. Очень просто.

Лотар закашлялся.

— А вы не могли бы попытаться сформулировать свою мысль поточнее?

— Конечно. Но при одном условии.

— Да?

— Если вы будете настолько любезны и спуститесь вниз, чтобы купить мне сигарет, — она раскрыла сумку, — я только что заметила, они у меня закончились. А без сигарет я на такие темы разговаривать не люблю.

Лотар посмотрел на меня:

— Вальдемар, может, сбегаешь?

— Не пойдет, — сказала Ала, — я хотела бы, чтобы это сделали вы.

— Почему я?

Она вдруг наклонилась к нему и погладила по щеке.

— Потому что это вы, мой викинг, первым захотели узнать, что значит проявлять фантазию.

Лотар не обиделся, что его обозвали шведом. Но все-таки предпринял еще одну робкую попытку.

— Но Вальди — весьма опасный юноша. И я не уверен, что могу спокойно оставить вас с ним наедине.

— Ну вот. Похоже, придется идти самой. Только не знаю, вернусь ли.

Это подействовало мгновенно. Лотар встал и снял пиджак со спинки стула. Потом бросил на меня многозначительный взгляд и погрозил мне пальцем:

— Ты должен позаботиться, чтобы наша гостья не забыла, о чем мы только что говорили. Я сейчас вернусь, — он направился к двери и тихонько закрыл ее за собой.

Ала уставилась на меня и выдохнула:

— Наконец-то. Я думала, он никогда не уйдет.

Она вытащила из сумки сигарету. У нее была еще целая пачка.

— У тебя есть зажигалка?

Я уставился на нее.

— Зачем же вы обманули Лотара?

Вместо ответа она вытащила из сумки ту же зажигалку, что и тогда, в автобусе, и закурила, выпустив дым в мою сторону.

— Я наврала не только ему, но и тебе. На самом деле я пришла, чтобы увидеться с тобой. Как только Болек рассказал мне о новом соседе, я сразу поняла, что это ты.

— Вы хотели меня видеть? Но зачем?

— Тебе нужен прямой ответ или непрямой?

— Лучше непрямой.

Она протянула руку и дотронулась до воротника моей рубашки. Пальцы ее при этом двигались, будто она играла на пианино.

— Я все вспоминаю, что ты мне сказал тогда, в автобусе. Ты хотел назначить свидание. А теперь я сама так все подстроила, что мы остались одни. Хотя, — она посмотрела на часы, — до ближайшего автомата двенадцать минут ходу. Значит, в обе стороны — двадцать четыре минуты. По-моему, успеть можно.

— Но вы же не думаете, — я сделал неопределенное движение рукой, — что сейчас подходящее время, чтобы проявлять фантазию?

— Не скажу больше ни слова. И не хочу тебя ни на что подбивать. Тем более, раз ты, вероятно, еще и девственник.

— С чего это вы взяли, что я девственник?

По твоим ушам. Они у тебя горят, как фонари. Но тут ведь совершенно нечего стыдиться. Так здорово быть девственником. Тайные отлучки в туалет. Сны, в которых у женщин нет лиц, только огромные груди. Я прекрасно понимаю, со всем этим жалко расставаться.

— Интересно, что сказал бы сейчас ваш друг. Этот Кинг-Конг с волосатой грудью.

— Понятия не имею. Я давно его не видела.

— Странно. Мне казалось, речь шла о свадьбе и четверых ребятишках.

Она затушила сигарету и встала.

— Я вижу, ты из болтунов. Ну что ж. Продолжай, пожалуйста, а я пока немного освежусь, — она повернулась ко мне спиной и стала расстегивать платье. Вот что в ее понимании означало освежиться. На платье было как минимум пятьдесят пуговиц, но она довольно легко с ними справилась.

— Я купила это платье в одном из магазинчиков, которые мы тогда проезжали, — сказала она. — Обожаю его, жаль только, что оно легко мнется.

Она аккуратно стянула платье и положила на стул. Потом подошла ко мне и постучала себя кулачком по бедру:

— У меня такие сильные ноги, что я могу ими запросто тебя раздавить. Потрогай.

Она не обманывала. Ноги были твердые, как мрамор. Ала расстегнула бюстгальтер и положила на стол рядом с бутылкой рома. Потом стянула трусики и уселась ко мне на колени.

— Знаешь, я тоже люблю поболтать, — сообщила она. — Когда была маленькая, рот вообще не закрывала. Мама даже хотела показать меня врачу.

Она стала расстегивать мне брюки. В первый раз в жизни мне стало ясно, что на брюках у меня четыре пуговицы. А я-то всегда думал, что три. Рука ее при этом сбилась с пути и задержалась на вполне определенном месте.

— О-ля-ля, — улыбнулась она, — похоже, надвигается гроза.

Она приподнялась и одним движением стянула с меня брюки. Похоже, ей не было равных в том, что касалось освобождения от одежды — как мужчин, так и женщин. Потом крепко обхватила меня за шею, бросила быстрый задумчивый взгляд через мое плечо и начала медленно ритмично двигаться.

— Моя мама говорила, что мужики — свиньи, как с гигиенической, так и с моральной точки зрения. Но мне всегда нравились свиньи. Наверное, поэтому с мужчинами мне легко. Я просто сообщаю им, что иногда со мной можно потрахаться. В конце концов, женщинам это тоже нравится. Но стул, на котором мы этим займемся, выбираю я, ясно?

Ее движения постепенно становились все интенсивнее.

— Все на свете — исключительно вопрос принципов. Вопрос политики. Как в парламенте.

Она наклонилась вперед и поцеловала меня в губы. От нее пахло ромом. Потом провела языком по моей щеке почти до глаза и запрокинула голову.

— Какое грязное покрывало! — крикнула она, пуская в дело зубы. — Сюда вообще хоть уборщицу зови, а Лотару руки даны только для воровства. Маленький воришка ужасно ленив.

— Откуда вы знаете, если сегодня увидели его впервые в жизни? — прокашлял я.

Она издала тихий стон:

— Чуть правее, так, еще чуть-чуть, — и она продолжала: — Знаешь, мы все тебя немножко надули. Ты не станешь сердиться? Я знаю ребят уже давно. Они попросили меня сегодня к вам заглянуть.

И вдруг я перестал вообще что-либо слышать. Гроза в конце концов разразилась. Когда Ала это почувствовала, она начала раскачиваться из стороны в сторону и стонать:

— Да! Нет! Да! Нет! — потом дважды шлепнула меня ладонью по голове.

Когда я открыл глаза, она с любопытством разглядывала мое лицо. Я дышал так, словно только что пробежал стометровку. Она погладила меня по щеке.

— Так вот, они сказали, чтобы после этого я обязательно повернулась к тебе спиной. Они там что-то для тебя написали. Прочти, пожалуйста, вслух, чтобы я тоже слышала — просто умираю от любопытства.

Она поцеловала меня в лоб, но только для проформы, потом быстро встала. Повернулась ко мне спиной и подставила свою попу. На пару сантиметров выше ягодиц шариковой ручкой почерком Болека были нацарапаны две строки.

Я наклонился вперед, потому что у меня все еще что-то прыгало перед глазами и громко прочел:

— Не торопись, Казанова. Все-таки у тебя сегодня день рождения. Болек и Лотар.

19

Получив такой подарок от друзей, я решил и сам себе тоже сделать подарок. Отправиться туда, где хоть какое-то время буду избавлен от необходимости лицезреть их обоих. А то после посещения Алы оба моих соседа стали вдруг подвержены странным приступам остроумия. Что бы я ни делал, на их физиономиях вдруг появлялись необъяснимые ухмылки. Стоило мне выйти на кухню, на Лотара, жевавшего в этот момент бутерброд с лососиной, вдруг нападала икота. Едва я возвращался в комнату, Болек, уставившись в телевизор, начинал ухмыляться, хотя там на самом деле шел фильм ужасов. Когда я сказал им, что, по-моему, торт со свечками был бы не хуже, от их хохота чуть не развалился дом.

Пришлось на несколько часов убраться из дома — туда, где я с гарантией мог не видеть никого из них. И я пошел в музей.

Вообще-то я люблю музеи хотя бы уже за то, что по всему миру они одинаковы. И в Бразилии, и в России музейная экспозиция всегда начинается с каменного века и заканчивается Второй мировой войной. Вот и в Венском музее все было именно так. Только там необычайно много экспонатов, относящихся к каменному веку. Даже есть специальный зал, в котором устроена настоящая пещера доисторического человека. Парочка обитателей каменного века, одетых в шкуры, сидит возле очага, в котором горит пластмассовый огонь. С первого же взгляда ясно, что эти двое стоят у истоков западной цивилизации, а не восточной. Шкуры идеально чистые, а волосы — так густы, будто их каждый день моют шампунем от перхоти. Если этого доисторического парня побрить и одеть в приличный костюм, то, покидая музей, он бы мог преспокойно сойти за обычного туриста, и охранники только и сказали бы ему вслед: «До свидания, синьор». Лично я провел там почти целый час и все никак не мог наглядеться на эту парочку, но в основном, конечно, на женщину. Она стояла на коленях перед очагом и смотрела стеклянными глазами на искусственный огонь. Казалось, она погружена в древние, как мир, мысли, высказать которые она не в состоянии, потому что у доисторических людей гортань была еще плохо приспособлена для речи.

И хотя я знал, что скорее всего никогда больше не увижу Алу, я представлял себе, как было бы здорово, если бы на месте этой доисторической парочки были мы с нею. В конце концов, фигура у меня в тех условиях была бы не хуже, чем у ее дружка с волосатой грудью. Я бы ходил на охоту и каждый день приносил домой косулю, а она жарила бы мою добычу на огне. Нам подошла бы любая пещера. В Вене или в Варшаве, но лучше все-таки — в Нью-Йорке. Важно только, чтобы в окрестностях водилось много дичи, а по соседству жили еще несколько миролюбивых неандертальцев. То обстоятельство, что наши гортани были бы не приспособлены к связной речи, мы постарались бы возместить жестами или просто взглядами друг на друга. Мы регулярно занимались бы доисторическим сексом, и подходящий для этого камень выбирала бы она. Мы бы гуляли и иногда заходили в гости к другим парочкам. Единственной проблемой могла стать нехватка времени. Доисторические люди редко доживали до тридцати. Мы завели бы семью уже лет в пятнадцать, а к двадцати должны были родить детей, чтобы успеть научить их всему, что должны знать доисторические люди. Ведь я никогда не простил бы себе, если бы мой единственный отпрыск погиб под ногами мамонта только из-за того, что по своей лености я так и не объяснил ему, мол, от мамонта лучше держаться подальше. Зато у нас хватало бы времени, чтобы по вечерам вылезать из пещеры и, сидя у входа, разглядывать звезды. В такие моменты мы с ней, конечно, молчали бы, потому что и в каменном веке люди не пытались выражать словами по-настоящему важные вещи. Даже если бы их гортань была для этого приспособлена.

Потом я нарисовал в своем воображении несколько ситуаций, из которых наверняка выбрался бы целым и невредимым, живи я в каменном веке. В течение часа, что я простоял в том зале, я завалил двух мамонтов, был трижды пронзен копьем и голыми руками убил человека. В конце концов, стечение обстоятельств привело к тому, что я чуть не изменил своей Але с другой доисторической женщиной. Но в последний момент что-то мне помешало: исполненный раскаяния, я вернулся домой и в первый раз в жизни порадовался, что гортань моей жены не приспособлена к речи.

Потом я примерял к себе другие эпохи, но ни в одной мне не нравилось так, как в каменном веке, и я постарался побыстрее их проскочить, чтобы снова оказаться в двадцатом столетии. С неизменным вниманием я рассматривал лишь музейных смотрителей во всех залах. Принято думать, что смотрителями работают пенсионеры, как правило, озлобленные на весь свет из-за того, что им целый день приходится охранять камень, на который двадцать тысяч лет назад справил малую нужду какой-то неандерталец. Но у меня родной дядя работает в Польше музейным смотрителем, и я знаю, что на самом деле музейные смотрители — самые настоящие фанатики современности. С их точки зрения, музеи не нужны вовсе. Любая вещь, которой больше семидесяти лет, — просто старый хлам. В том музее, где работает дядя, был один смотритель, который каждый день, придя на работу, прятал свой завтрак в саркофаг с мумией. Однажды профессор-археолог открыл саркофаг, чтобы показать мумию студентам, и между ее туго забинтованными ногами обнаружил яблоко и две булочки, завернутые в фольгу. Откачивали его потом целых пятнадцать минут — бедняга просто обалдел от радости, увидев продукты в отличной сохранности, и грохнулся в обморок.

Венские смотрители от наших ничем не отличаются. И хотя форменная одежда у них другая, одного из них, в зале римской эпохи, я застукал за тем, что, притаившись за обелиском, которому минуло две тысячи лет, он самозабвенно ковырял в носу.

Прежде чем покинуть музей, я постоял еще перед длинной застекленной витриной, пытаясь запечатлеть в своей памяти лица великих мужчин и женщин, превративших двадцатый век в то, что мы, собственно, сейчас имеем. Я всегда любил разглядывать лица тех, кто давно умер. Когда я был маленьким, обожал листать энциклопедии и разглядывать портреты знаменитых людей прошлого. Больше всего мне нравились лица Гитлера, Сталина и Геббельса. Глаза их смотрят в объектив с такой глубокой верой и надеждой, что взгляд отвести невозможно. И еще: я бы вовсе не хотел, чтобы мое собственное лицо походило на лицо ученого или мыслителя. Мадам Кюри, Кант и им подобные выглядят на фотографиях так, словно только что проглотили какую-то гадость или им постоянно приходится иметь дело с больными.

Когда я внимательно рассмотрел почти все портреты, случилось вот что. В стекле вдруг отразилось знакомое лицо. Позади меня только что прошел человек, которого я знаю. Я обернулся и увидел, как он, вернее, она исчезает в следующем зале. Это была Ирина. Очевидно, я вступил в такой период жизни, когда судьба сама укладывает женщин штабелями к моим ногам. Так, по крайней мере, сказал бы Бернштейн. Я удостоверился, что она одна, и пошел за ней. Казалось, Ирина целиком погружена в свои мысли и меня не замечает. Она брела из эпохи в эпоху в направлении, обратном историческому. Ее влекло куда-то в начало экспозиции. Незамеченным я прошел за ней через пять залов, пока она не остановилась в зале барокко возле какой-то картины. Я спрятался за уродливой барочной вазой. Но когда снова из-за нее выглянул, Ирина исчезла. Я подошел к картине и поглядел по сторонам. Ирина растворилась в воздухе.

Вдруг кто-то тронул меня за плечо и сказал:

— Послушайте, Бассейн, карьера детектива вам не светит.

Я обернулся. Ирина стояла позади меня, так близко, что чуть меня не касалась. Похоже, она умела перемещаться по воздуху.

— Зачем вы следили за мной? — спросила она.

— Я не следил. Я просто шел за вами.

— Никакой разницы. Так зачем вы шли за мной?

— Хотел поговорить. Но вы неслись, как гоночная машина. Я бы окликнул вас, не будь мы в музее.

Она поглядела на меня с сомнением.

— А что вы вообще потеряли в музее? Вас послал Бернштейн, чтобы следить за мной?

— Нет. У меня тоже есть частная жизнь. А здесь, между прочим, наша история. Даже мой отец признал однажды, что любовь к старым вещам — единственное вполне взрослое мое увлечение.

— Ваш отец, несомненно, приятный человек. Но, наверное, был пьян, когда сказал это. Мне известны только два ваших увлечения: «Лего» и шпионаж. И они не похожи на взрослые.

Я решил, что пора сменить тему, а то она еще целый час будет упражняться в остроумии на мой счет. В подобных случаях лучшая защита — нападение. Я поднял руки вверх, будто бы признавая поражение, и сказал:

— Вы разоблачили меня. Я следил за вами. Я все время за вами слежу. Но только лишь потому, что следую своим естественным инстинктам.

Она приложила к уху ладонь:

— Что-что? Чему это вы там следуете?

— Своим инстинктам, велениям своего сердца. А оно говорит мне, что вы очень красивая.

— Что?

— Знаю, мне не следовало этого говорить. Сегодня женщины хотят быть сильными, умными и уверенными в себе, но только не красивыми. Но вы мне кажетесь красивой. И даже очень.

— Вы как себя чувствуете? Может, дать вам аспирину?

— Никогда не чувствовал себя лучше.

Она изобразила возмущение.

— Как вы думаете, что сказал бы Бернштейн, услышь он ваши слова? Он достаточно ревнив, чтоб вас уволить.

— Как он может уволить меня за то, что вы красивая? А вы что, хотите ему все рассказать?

— Такую чушь я не стала бы рассказывать даже родной матери. И потом в женской красоте вы понимаете не больше, чем я в футболе.

— Тогда объясните мне. Я схватываю на лету.

Она колебалась.

— Ну ладно, если обещаете больше за мной не шпионить.

— Договорились.

— Отлично, — она огляделась вокруг. — Пойдемте. Сейчас вы услышите базовую лекцию о женской красоте. Совершенно бесплатно.

Она потащила меня к картине размером с киноэкран.

— Внимательно посмотрите на нее. Не торопитесь.

На картине было изображено огромное количество танцующих обнаженных женщин. Сразу бросалось в глаза, что они ужасно толстые, кожа у них белая, как мука, и они, очевидно, страдают целлюлитом. В остальном на картине царил полный хаос. В общем, я бы такую никогда у себя не повесил.

Казалось, Ирина прочла мои мысли:

— Несомненно, эти женщины кажутся вам отвратительными. Но ведь и сегодняшняя фотомодель в те времена произвела бы фурор — как самая уродливая женщина семнадцатого века. Разгадка проста — во все времена женщины подгоняли свои фигуры под современный им идеал красоты. И о чем это говорит?

— О том, что женщины — существа бесхарактерные?

— Приберегите шуточки для двенадцатилетних покупательниц. Значит, женщина и только женщина определяет, что красиво, а что — нет. Женщина выражает идеал красоты с помощью своего тела. И поэтому у нее формируются особые отношения с ним. Она любит свое тело и заботится о нем, как о собственном ребенке. Что бы ни случилось, оно никогда не оставляет ее равнодушной. Даже старухи нередко стоят обнаженными перед зеркалом и гладят себе грудь. Женщина никогда не отказывается от собственного тела — для нее оно навсегда остается красивым. Мужчина, напротив, относится к своему телу, как к машине. В которой он сидит, жмет на педаль газа и смотрит, что показывает спидометр. И когда однажды его тело больше не заводится, он сдается и идет ко дну. Примитивно, не правда ли?

— Вы случайно не мужененавистница?

— Разве только самую малость, — она потрепала меня по плечу. — Но вам моя ненависть в любом случае не угрожает. Вы еще чересчур молоды, чтобы считаться мужчиной.

— И все-таки вы кажетесь мне красивой. Что скажете?

— Ничего, — она посмотрела на часы. — Перед уходом я хотела бы задать вам один вопрос. Только пусть это останется между нами.

— Ну разумеется.

— Какое, по-твоему, тело у женщины?

Я поднял глаза к потолку и принялся перечислять:

— Мягкое, упругое, ароматное. В некоторых местах, как марципан. А почему вас это интересует?

— Если я в чем-то и завидую мужчинам, то только в том, что они могут трогать женское тело сколько хотят.

У меня в голове зазвенел колокольчик. Неужели таким образом она дает мне понять, что предпочла бы заниматься любовью с женщиной?

Ирина с улыбкой помотала головой.

— Не делайте поспешных выводов. Вы уже показали, на что способны в качестве детектива. А теперь мне пора идти. В каменный век. Вы там были?

— Я провел там целый час. Это моя любимая эпоха.

— Но самого главного вы, конечно же, не заметили. Иначе не задавали бы мне дурацких вопросов. Под стеклом возле окна там выставлена маленькая ржавая проволочка. Видели ее?

— Кажется, нет.

— Эту ржавую проволочку сто тысяч лет назад вставляла в волосы какая-то девушка. Старейшая заколка в Европе. Если бы вы ее видели, вам бы, возможно, не потребовалась лекция о женской красоте. Подумайте об этом, легоман. Всего хорошего.

Она развернулась и пошла по паркету в сторону доисторических залов. Когда она проходила мимо окна, ее фигуру осветили лучи заходящего солнца, и на полу появилась длинная тень. Тень беспокойно ползла по стенам и застекленным стендам, пока вслед за ней самой не исчезла за поворотом. Потом я слышал только ее шаги, и они становились все тише.

Внезапно я понял, где раньше видел ее. То есть, кажется, я понял это уже тогда, когда она подвела меня к картине, — она была невероятно похожа на статую Осени у фонтана в Бельведере. Я дорого бы дал, чтобы увидеть ее лицо, когда она узнает, что ее разновидность женской красоты была воплощена в мраморе еще триста лет назад.

В конце концов, почему бы не показать ей предшественницу. Поглощенный этой мыслью я медленно побрел обратно в двадцатый век. Нигде так не мечтается о будущем, как под горящими взглядами Гитлера или Сталина.

20

Теплым августовским вечером я вошел в телефонную будку, чтобы наконец позвонить родителям. Я бросил несколько монет в автомат, который мог превратить их в какие-то жалкие две-три минуты разговора. Минута разговора с заграницей стоит в Австрии, как один трюфель. Я набрал номер. В первый раз было занято, но со второго раза я прорвался. Сначала я услышал голос телевизионного диктора — в это время отец всегда смотрит фильмы про дикую природу. В нашем квартале он даже слывет экспертом по североамериканским бобрам.

Потом услышал голос:

— Алло? — Это была мама.

Я крепче обхватил трубку.

— Мама? Это я.

— Господи! Сделай немедленно ящик потише. Это Вальдемар! — крикнула она отцу.

Телевизор тотчас умолк.

— Вальдемар, наконец-то! Почему ты так долго не звонил?

— Прости, мама. У меня были важные дела.

— Что может быть важнее звонка домой? Ты как сквозь землю провалился. О чем ты думал?

— А открытка, которую я послал? С собором Святого Стефана? Вы ее получили?

— Получили. Но там было написано только, что ты ехал вместе с каким-то оркестром и что таможенники были с тобой очень милы. Это все сказки для дедушки, светлая ему память. Почему у тебя такой сиплый голос? Ты не заболел?

— Связь такая, мама. Телефон.

— А ты не обманываешь, Зайчик?

— Мама, я считал, что с Зайчиком покончено, мне уже восемнадцать.

— Прости. Ну расскажи, наконец, как у тебя дела.

— Прекрасно. Я теперь стал настоящим знатоком Вены. Раз в неделю хожу пешком в центр, чтобы выпить в кафе чашечку меланжа. Познакомился с очень милыми людьми. Один работает в Опере. Каждый раз, когда я оказываюсь поблизости, мы болтаем о музыке. Недавно переехал из общежития на квартиру, там условия лучше.

— У меня прямо камень с души свалился. Зайчик. А как тебе австрийцы? Мы ведь знаем про них только, что они хорошо катаются на горных лыжах.

— Они невероятно дружелюбны и предупредительны. Жители Вены, к примеру, любят свой город не меньше, чем пани Мирска любила пана Мирского.

— Не слишком ли мрачное сравнение? Ведь в результате пани Мирска повесилась из-за своего мужа.

— Жителям Вены такое сравнение пришлось бы по душе. Они обожают все мрачное и зловещее.

— Странно. Другой народ, другие нравы, как говорит твой отец. А как у тебя с деньгами? Нашел работу?

— Давно! И теперь регулярно зарабатываю.

— Так и должно быть, когда работаешь, Зайчик. Наверное, тебе помогли земляки?

— О да. Иначе ничего бы не вышло.

— Ну да, мы ведь такой народ, привыкли держаться вместе. А в наше время подобная сплоченность встречается все реже, к сожалению. Приятно сознавать, что всегда можно обратиться к соотечественнику, и он тебе поможет, правда?

— Я бы не смог сказать лучше, мама.

— Что за работа?

— Продаю игрушки. Стою за прилавком, сижу за кассой. Иногда приходится еще что-нибудь делать. Ты не поверишь, мама, игрушки здесь просто фантастические. Их водяные пистолеты больше похожи на настоящее оружие, чем те, которыми вооружены наши полицейские. С таким пистолетом можно ограбить банк, никто и не заподозрит, что он не настоящий.

— К чему ты ведешь, Зайчик?

— К тому, что работа интересная. О лучшем и мечтать невозможно, большинство моих покупателей — дети. Правда, они покупают слишком много пистолетов, но думаю, это из-за того, что повсюду воюют.

— Дети легче всего поддаются влиянию. Когда ты был маленьким, у тебя не было ни одного пистолета. Мы за этим строго следили. Да, кстати, пан Кука будет рад слышать, что у тебя все хорошо. Он очень переживал, говорил, что ты вряд ли найдешь работу.

— Что я слышу?! Вы вдруг стали разговаривать с паном Кукой?

— Он вовсе не так ужасен, как я думала. Хотя у него почти нет зубов. Но если бы он улыбался пореже, то был бы очень мил. Он мне сказал, что восхищается моим мужеством. Сам бы он никогда не решился отпустить сына в такую даль.

— У него же нет сына.

— Такие люди, как он, думают обобщенно. Знаешь, он на удивление хорошо к тебе относится. Постоянно спрашивает о тебе и, кстати, просил при случае поинтересоваться, как там его талисман, сыграл ли свою роль? Ты понимаешь, о чем он?

— Очень даже.

— Это сарказм или мне послышалось? Знаешь, сарказм — не всегда признак зрелости. Подожди, Вальдемар, твой отец вырывает у меня трубку, хочет тебя о чем-то спросить. Я прощаюсь, а то дело дойдет до рукоприкладства. Мы ждем тебя, Зайчик. Береги себя.

Трубку взял отец. И тут же выпалил шепотом:

— Что ты наговорил маме? Она ушла на кухню, по-моему, у нее покраснели глаза.

— Слишком много смеялась.

— Она стала такой чувствительной после твоего отъезда. Две недели почти не спала. Доктор Килински даже прописал ей валиум.

— Что? Опять вы пригласили этого идиота? Забыли, как он хотел вырезать мне миндалины, утверждая, что это опухоль?!

— Ну не совсем так, — отец испустил глубокий вздох, его было слышно даже в Вене. — Скажи, ты ничего не забыл? Какой сегодня день?

— Вторник, двадцать восьмое. А что?

— Тебе это ни о чем не говорит?

— Вроде нет.

— До твоего возвращения осталась неделя.

— Да ну?

— Что-то не слышу радости в голосе. Похоже, ты об этом забыл.

— Честно говоря, да. Слишком много всего приходится держать в голове. А время летит очень быстро.

— Вот бы и у нас так. Но, к сожалению, твой отъезд заставил нас с матерью многое переосмыслить. Мы вдруг поняли, какое мы старичье.

— Что за бред! Кто вам это сказал? Пан Кука? Спросите его лучше, как на Западе живут люди вашего возраста. Услышите много интересного.

— Похоже, у тебя масса впечатлений.

— Ты и представить не можешь, сколько. Вот вернусь, и такого тебе расскажу! Оказывается, не все то золото, что блестит. И здесь тоже.

— Рад слышать. Тебе что-нибудь нужно, мой мальчик? Мы можем еще успеть прислать тебе посылку.

— Не нужно. У меня все есть.

Автомат запищал. Я посмотрел на табло. Деньги на исходе.

— Папа, пора заканчивать, деньги кончаются. Эти западные автоматы предупреждают заранее.

— Вальдемар, пришли матери еще одну открытку. Ту, первую, она сразу же повесила на кухонный шкаф. И не волнуйся, пана Куку мы любим вовсе не так сильно, как расписала мать. По-моему, он мошенник.

— О нем мне тоже есть что рассказать. У тебя глаза на лоб полезут. Как у североамериканского бобра.

Отец засмеялся.

На табло замигал ноль.

— Скажи маме, что я обязательно вернусь, как обещал. Хотя бы для того, чтобы еще раз обсудить с доктором Килински свои миндалины.

Тут связь прервалась. Некоторое время я тупо смотрел на экран и вдруг осознал, что проговорил сто пятьдесят шиллингов. Половину дневной зарплаты. Но я бы не пожалел и большей суммы. Ужасно приятно снова услышать своих стариков.

21

После разговора с родителями я вдруг ощутил, как мало у меня осталось времени. А ведь нужно еще раз встретиться с Ириной. С того похода в музей я все думал о предстоящей встрече, прикидывал, как бы достичь заветной цели. Но едва наметилась стратегия, обещавшая успех, произошла одна вещь, которая спутала все мои планы и вообще могла иметь весьма неприятные последствия, более неприятные даже, чем история с бассейном. И Ирина была в этом тоже косвенным образом замешана. Если бы в тот день она не позвонила Бернштейну, и он не ушел бы раньше времени из магазина, все было бы по-другому.

Я как раз раскладывал по полкам новую партию «Лего», когда из кабинета вышел Бернштейн, бледный, как мел. Через его руку был переброшен пиджак. Он сказал:

— Мне нужно уехать на несколько дней. Если меня будут искать, я уехал на ярмарку игрушек. Могу я оставить на вас магазин?

— Конечно, — ответил я, не прекращая возиться с коробками. Я немного нервничал, опасаясь, что Ирина проболталась ему о нашей встрече в музее. Впрочем, тогда Бернштейн вряд ли доверил бы мне магазин.

— Вы и вправду приносите счастье, Вальдемар, — он положил ключи на прилавок. — Не забудьте, пожалуйста, запереть нижний замок и отнести в банк жестянку. Сегодня четверг.

Он замолчал, наблюдая, как я раскладываю коробки. Казалось, он хочет сказать что-то еще:

— Вы помните молодую женщину, которая приходила две недели назад? Когда меня не было? — спросил он.

— Смутно, — соврал я.

— Я еду с ней за город на несколько дней. И думается мне, возможно, в последний раз. Держите за меня кулаки. До понедельника.

Он развернулся и вышел. Я стоял, глядя ему вслед, пока он не сел в машину. Потом поднял очередную коробку «Лего» и тупо уставился на крышку. На ней был изображен правильный четырехугольник. Точно такой, какой я построил перед первой встречей с Ириной. Я изучал его долго и очень внимательно.

Ровно в шесть я запер магазин и закрыл ставни. Обычно я иду домой пешком, потому что живу в десяти минутах ходьбы. Но в тот день мне показалось, собирается дождь, и я спустился в метро. В метро я не ездил уже целую вечность и сразу же запутался: пошел по лестнице не к платформам, а к вентиляционной шахте. В Вене возле станций метро полно таких тупиков, интересных разве что для голубей. Поняв свою ошибку, я развернулся и собирался было снова подняться, но тут на лестнице показались еще двое. Очевидно, они тоже заблудились, потому что, оказавшись внизу, вели себя ничуть не более уверенно, чем я. Они повернулись ко мне, и мы уставились друг на друга.

Это оказались те самые скинхеды, которых Болек отдубасил месяц назад. Узнав меня, они стали испуганно озираться по сторонам в поисках Болека. Потом подошли ко мне, и тот, у которого на куртке было написано «Начало конца», спросил:

— Сегодня ты вышел совсем один?

— Нет, — соврал я. — Тот, большой, покупает билеты и скоро придет.

— Да вы никак бросили ездить зайцем? — осведомился владелец куртки с надписью «Отстой».

Только сейчас я заметил, что рука у него в гипсе: он постучал им по стене.

— Бросили. И давно.

Они замолчали и снова огляделись по сторонам. Потом «Начало конца» наморщил лоб и спросил:

— А чего это ты ждешь товарища не на платформе?

— Мы всегда встречаемся здесь.

Они переглянулись. «Начало конца» посмотрел на часы:

— Чего ж он не идет?

— Не волнуйся. Придет.

— А я и не волнуюсь. С чего бы?

Они приблизились. Сперва на один шаг. Потом еще на один. «Начало конца» стоял теперь прямо передо мной, а «Отстой» держался несколько позади. Я скосил глаза в сторону выхода и увидел вверху треугольник серого неба. Ни единого человека. Внезапно я рванул с места, как ракета, и был уже почти на лестнице, когда вдруг споткнулся и растянулся во весь рост. Жестянка с недельной выручкой выкатилась у меня из кармана прямо под ноги «Отстоя».

Тот поднял ее и стал с любопытством рассматривать:

— Эй, гляди-ка, это не пиво.

— Покажи, — «Начало конца» взял банку и потряс. — Похоже, там внутри бумажки.

Я поднялся и сказал:

— Бухгалтерия.

«Начало конца» изобразил удивление.

— Ты вроде хотел бежать, — он указал на лестницу. — Пожалуйста, путь свободен.

— Только с бумагами, — сказал я.

— На что они тебе, если это такая скука?

— Да мне-то наплевать. Но хозяину они очень дороги.

— Потому, наверное, что никакие это не бумаги, а что-то совсем другое. Может, деньги?

— Ну уж денег там, конечно же, нет.

— Тогда мы, пожалуй, прихватим баночку с собой?

Я наморщил лоб, будто раздумывая над их предложением. Потом резко подпрыгнул и попытался выхватить ее у «Отстоя». Произошла потасовка, во время которой все мы выглядели не лучшим образом. Я получил удар в живот, выпустил банку и отступил на пару шагов. Скорее от удивления, чем от страха.

«Начало конца» подошел ко мне и заглянул прямо в глаза.

— Жить надоело или как? — поинтересовался он. Но голос его дрожал — он боялся, что всерьез меня покалечил.

Я согнулся пополам, будто от невыносимой боли, и простонал:

— Господи, да ты выпустил мне кишки.

— Не ври! У тебя даже синяка не останется. Вот нам было действительно больно — гляди! — и он указал на сломанную руку товарища. — Мизинец никогда уже не будет двигаться, как прежде. А мне твой громила заехал прямо по яйцам. Я узрел все мыслимые созвездия. Разве так можно себя вести?

— Отдай банку.

«Отстой» подошел, держа банку у меня перед носом:

— Ну нет. И скажи за это «спасибо» своему товарищу. Пусть знает. Передай ему, когда увидишь.

Вдруг послышались чьи-то шаги. Скинхеды замолчали и прислушались.

— Давай-ка сматываться, — сказал «Начало конца». — А то вдруг он не наврал?

Повторять не пришлось. Они огляделись и помчались вверх так, словно сам черт наступал им на пятки. Я уже окончательно пришел в себя. Было не очень-то и больно, но почему-то меня тошнило. И значит, о преследовании нечего было и думать. Пару раз я глубоко вдохнул и поковылял по лестнице. Выбравшись наверх, я огляделся. Скинов нигде не было видно. И я побрел домой. Пешком. Ехать на метро у меня пропало всякое желание, к тому же дождем уже и не пахло.

Через десять минут я вошел в квартиру. Болек еще не вернулся с работы, а Лотар сидел у телевизора и смотрел какой-то фантастический фильм. Звуки кинематографического боя были слышны даже с кухни. Я подошел к зеркалу и уставился на свое лицо. Мне почему-то казалось, что во время рукопашной я получил царапину во всю щеку. Но ее не было. Я внимательно рассмотрел то место, куда мне въехал «Отстой». Краснота была, но от такого, безусловно, не умирают.

Я снова погляделся в зеркало и тихонько позвал:

— Лотар, подойди, пожалуйста!

— Это обязательно? Клингоны как раз перешли в наступление.

— Обязательно.

Он убавил громкость и притащился на кухню. Стоя в дверном проеме, выжидательно смотрел на меня.

— Знаешь, кого я только что встретил? — спросил я, не отрываясь от зеркала.

— Понятия не имею. Мэрилин Монро? Эрика Хоннекера? Эй, парень, там фильм идет!

— Помнишь, мы рассказывали тебе про скинов, которых Болек отделал в метро примерно месяц назад?

— Очень смутно.

— Я встретил их.

— И что? Каждый день я встречаю десятки скинов. В чем суть-то?

— Суть в том, что теперь я должен Бернштейну сорок тысяч шиллингов.

Лотар подошел к столу и сел:

— Рассказывай.

Я рассказал, что произошло. Во всех подробностях. Даже дословно воспроизвел все реплики, не отрывая при этом глаз от зеркала, будто рассказывал себе самому.

Лотар слушал с возрастающим интересом. А к концу пришел в такое возбуждение, что промчался через всю комнату и выключил телевизор. Потом вернулся и, покачав головой, сказал:

— Если бы можно было торговать комплексами неполноценности, скины бы моментально разбогатели. Не понимаю только, с чего это Болек тогда так разъярился?

— Чтобы понять, тебе пришлось бы тоже выкопать бассейн.

Я умолк. У меня не было уверенности, что виноват был именно Болек. Ведь можно было винить и мои идиотские кроссовки, и тысячу других вещей. Не говоря уж обо мне самом. В конце концов, именно я некоторое время назад весьма настойчиво постучался в дверь пана Куки, потому что мне, видите ли, захотелось на Запад.

Вдруг Лотар встал и сказал:

— Не переживай. Я одолжу тебе денег.

Я удивленно на него воззрился:

— Сорок тысяч шиллингов?

— У меня есть счет в банке, предки переводят туда деньги. Сейчас, правда, остаток не очень большой, но если поговорить с управляющим, я уверен, все можно будет устроить.

— Тогда нам нужно завтра же попасть в банк. Бернштейн возвращается в понедельник. Это последний шанс.

— Я все равно собирался идти туда завтра по поводу кредитки.

Я посмотрел в зеркало и ощутил слабую надежду. В ушах все еще звучали слова шефа:

— Вы приносите счастье, Вальдемар.

Лотар подошел ко мне и встал рядом. Теперь в зеркале отражались две головы. Он ухмыльнулся, будто хотел убедиться, что все зубы у него на месте. Потом потрепал меня по плечу:

— Знаю, что ты чувствуешь. Дело даже не в деньгах. Просто не хочешь, чтобы тебя могли посчитать вором. Особенно в этой стране, где о твоих соотечественниках принято думать плохо. Не волнуйся, завтра спасем твою честь. Воришка Лотар поможет тебе вернуться на путь добродетели. Ирония судьбы. Согласен?

22

На следующий день мы с ним уже сидели в банке на кожаном диване и ждали, когда начальник отдела, некий доктор Хефтль, сможет нас принять. Лотар влез в черный костюм от Армани, я надел другую рубашку и туфли. Туфли мне одолжил Лотар, когда выяснилось, что у нас один размер. По дороге в банк мы зачем-то заглянули в магазин Бернштейна. Лотар очень настаивал. А оттуда прямиком в банк.

В противоположном конце зала показался молодой служащий, с огромной скоростью приближавшийся к нам. Он остановился, сделал приглашающий жест в сторону лифта и сказал:

— Доктор Хефтль ожидает вас в своем кабинете. Следуйте за мной, пожалуйста.

Мы вошли в лифт размером с нашу кухню, и на отполированной до блеска панели слева от двери служащий нажал нужную кнопку. Лифт бесшумно поехал вверх. Через стеклянную дверь я мог следить за изменениями в банковском интерьере от этажа к этажу. Чем выше мы поднимались, тем пустыннее и одновременно просторнее и светлее становились коридоры. На стенах теперь висели картины, на полу стояли статуи. Тот этаж, на котором мы вышли, прямо-таки ломился от образцов современного искусства, навевавших почему-то мысли о пицце, попавшей в центрифугу.

— Да ты не пытайся понять, что на них изображено, — прошептал Лотар.

Молодой служащий остановился перед одной из дверей и сказал:

— Дальше вас проводит секретарь доктора Хефтля. Удачи в вашем деле.

Он вернулся к лифту и поехал вниз.

— Расслабься, Вальди, — сказал Лотар. — Я прекрасно здесь ориентируюсь. Я практически вырос в банке. Не забудь только, что я тебе говорил: разговаривать буду я. И вообще, в течение следующих десяти минут босс — я, договорились?

Дверь открылась, и появилась рыжеволосая женщина в мини-юбке.

— Я секретарь доктора Хефтля, — представилась она. — Он ждет вас. Проходите, пожалуйста.

Следом за ней мы вошли в помещение, раза в два более просторное, чем вся наша квартира.

Начальник отдела доктор Хефтль сидел в противоположном его конце за письменным столом красного дерева и читал какую-то бумагу. Не поднимая глаз, он указал на кресла возле стола и сказал:

— Садитесь, господа. Я сейчас закончу.

Мы приблизились к его столу и уселись в удобные кожаные кресла. Пока Лотар изучал кабинет, я рассматривал самого доктора. Он, наверное, был ровесником моего отца, его слегка удлиненное лицо было гладко выбрито. Серый костюм, не шедший ни в какое сравнение с костюмом Лотара. Галстук повязан неаккуратно. Доктор Хефтль, очевидно, не являлся фанатиком порядка, и на столе царил полный хаос, как после ядерного взрыва. На стене за его спиной висел какой-то талисман. В рамочке под стеклом — сигарета. Ниже болтался маленький молоточек, под которым надпись: «В случае необходимости разбить».

Наконец доктор Хефтль оторвался от бумаги и приподнял ее в руке, чтобы мы могли ее видеть.

— Некоторые люди не понимают, когда следует остановиться, — сказал он и демонстративно бросил бумагу в ящик стола. Потом откинулся в кресле и взял в руки визитку, отпечатанную накануне Лотаром в автомате.

— Господин Вернер. Из Штуттгарта, — прочел он вслух. — Очень приятно. А вы кто же будете?

Лотар пришел мне на выручку:

— Это господин Шмидт. Мой друг и советник по финансовым вопросам.

Доктор Хефтль улыбнулся:

— Когда-то у меня тоже был друг и одновременно советник. Это закончилось довольно быстро, — он посмотрел на нас так, словно увидел идеальную возможность реализовать наконец давно задуманное. — Вы ничего не имеете против, если прежде чем перейти к деловой части нашего разговора мы выпьем чаю? Что-то у меня в горле пересохло.

Мы с Лотаром переглянулись.

— Почему бы и нет? — сказал Лотар. — А если бы у вас нашелся зеленый чай, это было бы просто великолепно.

— Наконец-то передо мной настоящие деловые люди, — сказал он и подозвал секретаршу, стоявшую наготове в другом конце комнаты. — Фройляйн Нич! Зеленый чай для наших гостей из Германии, а для меня — как обычно.

— Через секунду будет готово, господин доктор, — обрадовалась фройляйн Нич и рысью выскочила из комнаты.

— Секретарши, — задумчиво покачал головой доктор Хефтль, — относятся к нам по-матерински. — Он сложил руки лодочкой и повернулся к Лотару. — Господин Вернер? Вы, наверное, хорошо знаете свой город. Штуттгарт, я имею в виду. Скажите, существует ли еще кафе «Соло» на улице Шенеманнштрассе? Там всегда подавали отличный чай с ромом.

— Да что вы, его закрыли два года назад.

— Не может быть, — сказал доктор Хефтль. — Не знаете, почему?

— Владелец обанкротился. Назначили кризисного управляющего, и теперь там «Макдональдс».

Доктор Хефтль пару раз кивнул.

— Да-а, все меняется к худшему, — он наклонился вперед и продолжал доверительным тоном, — а ведь с небольшими финансовыми проблемами справиться не так уж и трудно. Вот взять хоть наш банк. У нас есть вклады, к которым клиенты не прикасаются годами, нет, десятилетиями! Одной тысячной доли с лихвой хватило бы, чтобы уплатить долги такого кафе, как «Соло». А клиенты ничего бы и не заметили.

Доктор Хефтль вдруг заметил, что сболтнул лишнего, и продолжал:

— Разумеется, я разговариваю с вами как частное лицо, а не как начальник отдела в этом весьма уважаемом заведении.

— Если так дальше пойдет, — продолжал свою мысль Лотар, — в один прекрасный день все мы проснемся в одном большом «Макдональдсе». Я имею в виду, если частные лица не объединятся в борьбе, нам с вами никто не поможет.

— Золотые слова, господин Вернер, жаль, Господь нас не слышит.

— Если бы там наверху открыли «Макдональдс», он бы нас сразу услышал.

Доктор Хефтль засмеялся. Еще немного, и из глаз у него брызнули бы слезы. Мне ни разу еще не приходилось видеть начальника банковского отдела, но как частное лицо доктор Хефтль оказался очень веселым человеком. Он перестал смеяться и крикнул:

— А вот и наш чай!

Фройляйн Нич с огромным подносом в руках медленно продвигалась к нам и вскоре остановилась возле письменного стола. С нашей стороны оказался зеленый чай, а перед доктором Хефтлем появился загадочный травяной настой.

— Спасибо, фройляйн Нич. В следующие полчаса никаких телефонных звонков. Хватит нам получаса, господин Вернер?

— Даже с избытком.

Фройляйн Нич движением профессиональной официантки подхватила пустой поднос и вышла. Мы молча смотрели ей вслед.

Доктор Хефтль поднес чашку ко рту и с видимым удовольствием отхлебнул. Наверное, из-за рома, запах которого стал вдруг отчетливо слышен. Он отставил чашку и, указав на нее, извиняющимся тоном сказал:

— Небольшое расстройство желудка. Бич всех руководителей. Так что же я как скромный начальник банковского отдела могу сделать для столь приятных господ из Германии?

— С некоторых пор у меня есть счет в вашем банке, и я хотел бы снять с него сумму, несколько превышающую остаток.

— Нет проблем. Пользуюсь случаем сообщить вам, что при значительном перерасходе средств со счета мы взимаем несколько больший ссудный процент. Вам это, конечно, известно?

— Германия — не деревня, — обиженно сказал Лотар.

— Не хотел вас обидеть. К сожалению, Австрия маленькая страна с довольно высокими ставками ссудного процента.

— Думаю, нам с господином Шмидтом это по карману.

— Не сомневаюсь. Какой у вас номер счета? — доктор Хефтль придвинул к себе клавиатуру.

— Пять восемь девять восемь девять семь семь два нуля.

Он набрал номер одним пальцем.

— Вот как? Странно.

Глаза доктора Хефтля следили за строчками, потом он нахмурился.

— Попробуем еще раз.

Он снова набрал цифры.

— Очень странно. У нас нет такого счета.

— Не может быть, — сказал Лотар.

— Не волнуйтесь, господин Вернер. Посмотрите, пожалуйста, еще раз выписку со счета, может быть, вы называете неверный номер. Вы захватили с собой выписку?

— Надеюсь! Минутку…

И тут Лотар повел себя странно. Он повернулся ко мне и положил руку мне на плечо, будто хотел подготовить к тому, что сейчас произойдет.

— Не бойся, Вальди, — прошептал он. — Все будет, как у Демеля. Через секунду будем на улице.

Потом полез во внутренний карман пиджака. Но вместо выписки вытащил водяной пистолет, который выглядел совершенно как настоящий. Ничего удивительного, ведь пистолет был из магазина Бернштейна, и тут я понял, зачем это нам непременно надо было сначала зайти ко мне на работу.

Он направил пистолет на доктора Хефтля и сказал:

— Без паники, господин доктор. Это просто эксперимент, в котором мы все трое принимаем участие.

Впрочем, доктор Хефтль и так был весьма далек от того, чтобы удариться в панику. От удивления он не мог вымолвить ни слова. На всякий случай он поднял вверх руки.

— Сейчас вы сделаете то, что я скажу, господин доктор. Мне бы не хотелось причинить вред такому симпатичному начальнику отдела.

Лотар залез в сумку и вытащил пластиковую карточку. Она была похожа на обычную кредитку, но посредине стояла круглая печать. Лотар положил карточку перед доктором Хефтлем.

— Она вам понадобится, господин доктор, — сказал он.

Брови начальника отдела поползли вверх.

— Боже милосердный, — пробормотал он, — это же электромагнитная карта! Откуда она у вас? Такая есть только у директора банка.

— Просто ваш директор и я ходим в одни и те же магазины в центре города. Недавно это привело к достойному сожаления обмену портмоне. И как только мне стало ясно, что именно попало ко мне в руки, я немедленно пришел к вам, доктор Хефтль.

Голос Лотара стал жестче.

— А теперь — за компьютер.

Доктор Хефтль повернулся и склонился над клавиатурой.

— Сейчас вы введете цифры из первой строчки сверху. Это обеспечит нам доступ к основному банку данных, если не ошибаюсь. Атак как я вырос в банке, я, конечно же, не ошибаюсь.

Доктор Хефтль решительно набрал на клавиатуре нужные цифры. Похоже, ему самому было интересно, что произойдет.

— Вошел, — сказал он.

— Теперь введите два числа из нижней строчки.

Доктор Хефтль печатал с сумасшедшей скоростью. Закончив, спросил:

— А теперь?

— Теперь мы почти в раю, — Лотар повернулся ко мне. — Ну, разве я не гений? Самое цивилизованное ограбление банка в истории человечества. Мы можем перевести любую сумму на любой счет, без всякой опасности. Сколько нам нужно, Вальди? Назови число от одного до ста.

И вдруг доктор Хефтль нахмурил лоб. Он внимательно рассматривал пистолет Лотара, и вдруг сказал:

— Боюсь, ничего не выйдет, — его рука начала медленно перемещаться по столу вправо.

— Что вы сказали?

— Из пистолета капает вода.

Мы все как один посмотрели под пистолет. От ствола как раз отделилась большая капля и плюхнулась на письменный стол, где уже образовалась небольшая лужа. Лотар наполнил пистолет водой, чтобы он и в руке лежал как настоящий. Он не знал, что в стволе есть щель для ценника. Меня нужно было спросить!

С минуту в комнате царило полное молчание.

— Я бы сказал, господин Вернер, что вы в каком-то смысле исчерпали свои аргументы, — сказал доктор Хефтль.

Рука его уже почти добралась до цели и сдвинула в сторону бумаги. Из-под них показался целый ряд кнопок.

— Я полагаю, за этот театр вы получите минимум десять лет тюрьмы. И никого не заинтересует вопрос, чем был заряжен ваш пистолет — свинцом или малиновым соком.

Лотар закусил губы и принялся лихорадочно соображать.

— Что ж, нажимайте, если вам себя не жалко, — сказал он. Его голос слегка дрожал.

Доктор Хефтль остановился:

— Что вы имеете в виду?

Лотар убрал пистолет и оперся обеими руками о письменный стол. Очень медленно он сказал:

— Если вы нажмете кнопку, карточка будет изъята. А так вы сможете лично вернуть ее директору. Он, конечно, уже повсюду ищет свою карточку и будет вам невероятно благодарен. Конечно, вы можете вернуть ее и завтра, если вы понимаете, что я имею в виду. Подумайте об одной тысячной клиентских вкладов, — и ведь никто не узнает.

Доктор Хефтль улыбнулся. Его улыбку надо было видеть. Именно такая улыбка и отличает деловых людей от всех прочих. Эти двое вполне подходили друг другу.

Начальник отдела вдруг выдвинул ящик, и карточка в нем исчезла. Рука его повисла на мгновение в воздухе, потом перепрыгнула тревожную кнопку и опустилась на коммутатор.

— Фройляйн Нич, — проговорил доктор Хефтль, — войдите, пожалуйста.

В дверях появилась фройляйн Нич.

— Наши гости из Германии собираются уходить. Проводите их, пожалуйста, — он повернулся к нам. — Никогда больше здесь не появляйтесь. Иначе наше соглашение теряет силу.

В сопровождении ничего не понимающей фройляйн Нич мы вышли из кабинета, прошли по коридору с картинами модернистов и вошли в лифт. Потом спустились вниз, пересекли холл и вышли на улицу.

Когда мы оказались снаружи, я остановился и сказал Лотару:

— Только что ты чуть не отправил меня в тюрьму. Никто не поверил бы, что я тут ни при чем. Такого я не мог бы ожидать даже от Арнольда, не говоря уже о друзьях. Ты просто редкостный козел, Лотар.

Лотар не ответил. Вместо этого он показал мне свои руки. Они дрожали как сумасшедшие. Потом положил дрожащую руку мне на плечо и сказал:

— Дело обстоит еще хуже, Вальдемар. Я эгоистичная и безответственная свинья. И это не все. Кажется, я наконец пробудился от сна.

23

Домой мы вернулись поздно вечером в надежде, что Болек уже будет спать. С тех пор как мы покинули кабинет доктора Хефтля, Лотар не произнес ни слова. Мне тоже не очень хотелось разговаривать. Денег по-прежнему не было, и к тому же я только что едва не угодил в тюрьму.

К сожалению, дома нас ждал еще один неприятный сюрприз. Вместо того чтобы спать, Болек дожидался нас. И едва мы вошли, набросился на Лотара:

— Где ужин, Али-Баба?

Он всегда называл так Лотара, когда злился.

— Не понимаю, о чем ты. Какой ужин?

— Сегодня пятница. Твоя очередь покупать еду. А в холодильнике пустота — только бутылка водки да бутылка оливкового масла.

— Вот черт. Боже, что за день! — застонал Лотар и уселся на стул.

Болек смерил Лотара оценивающим взглядом. Заметил костюм от Армани.

— Кто-нибудь умер?

— Да, — ответил Лотар. — Я.

— Ну, выглядишь ты достаточно живым для того, чтобы спуститься и принести пожрать. Я одиннадцать часов работал на пневматическом молоте, и мой желудок ничего понимать не желает. Он не уснет, пока не съест что-нибудь.

— У Лотара был трудный день. Давай лучше я схожу в магазин и чего-нибудь принесу? — предложил я.

Болек иронически улыбнулся.

— А что случилось? У Юлиуса Майнля лосося приковали цепями к прилавку? Или фотографию Лотара наконец повесили возле кассы?

По какой-то непонятной причине последнее замечание привело Лотара в ярость. Он протянул руку к самому носу Болека, сложил клещи большим и указательным пальцами и произнес:

— Послушай, сейчас я очень близок к тому, чтобы взорваться. Вальди ведь объяснил, у меня был трудный день, то есть на самом деле день был просто ужасный, понял?

Очень тихо Болек ответил:

— Мой желудок считает до десяти, понял? Он ждет не дождется пока ты сейчас же, не снимая смокинга, спустишься вниз и раздобудешь ужин. Как мы и договаривались.

Оба замолчали, глядя друг на друга в упор. Болек, голодный и непредсказуемый славянин, и Лотар, удачливый вор, только что совершивший неудачное ограбление банка. Лотар был подозрительно спокоен. Он встал и сказал:

— Ты получишь свой ужин. И будешь помнить его до конца своих дней. Если я не вернусь через полчаса, не ждите меня.

Он вышел из квартиры, хлопнув дверью.

— Черт, теперь я буду виноват, если его сцапают, — сказал Болек.

— Сейчас все закрыто, — успокоил я его. — К тому же сегодня он красть не будет, поверь мне.

Болек наморщил лоб:

— Ты не знаешь его так, как я.

Больше мы не произнесли ни слова, просто сидели и ждали, когда вернется Лотар. Болек тем временем заварил чай, а я переоделся. Через полчаса вернулся Лотар. Пиджак он держал под мышкой, под ним что-то шевелилось. Он подошел к столу вместе со своим свертком, приподнял пиджак, и на свет божий явилась утка из парка. Живая. Она сильно нервничала, дергала головой из стороны в сторону, но в остальном была в полном порядке.

— Что это? — простонал Болек.

— Твой ужин. Не узнаешь?

Лотар наклонился к утке и указал ей на Болека:

— Скажи «добрый вечер» дяде, который нынешним вечером тебя слопает. Это из-за него тебе пришлось понервничать. Я тут ни при чем.

Болек возмутился:

— Что за бред ты несешь? Это же птица. Она не понимает слов.

— А вот и нет. Ты не представляешь, насколько она умна. В метро она ни разу не покакала, — Лотар погладил утку по головке. — Она прекрасно понимает, в каком мире мы живем. Пусть себе в Сербии убивают по тысяче человек в день, но если кто-нибудь решит прихватить утку из парка, его просто съедят. Я уже вижу завтрашние заголовки в «Кроненцайтунг»: «Немец, питающий необъяснимую симпатию к странам Восточного блока, представляет угрозу для некоторых видов австрийской фауны» или «Рабочий из Восточного блока употребляет на ужин австрийских парковых уток».

— Не желаю слушать этого психа, — сказал Болек и направился в комнату.

Лотар остановил его:

— Погоди. Не хочешь посмотреть, как я насажу ее на вертел? Понюхать аромат, который, поджариваясь, будет источать ее бедная маленькая тушка? У нас уже слюнки потекли, правда, Вальди?

Я сдержался.

— Так и есть, — кивнул Болек, — тебе это удалось. У меня пропал аппетит. Пойду вниз, куплю хот-дог.

— Раньше надо было думать. Как мы ее приготовим? Сделаем соте или просто зажарим в оливковом масле?

Лотар склонился над духовкой и стал вытаскивать все лишнее. Сковородки одна за другой посыпались на пол. Потом взял со стола утку и проверил, влезает ли она в духовку.

— С ума сошел? Что ты делаешь? Она ведь живая!

— Все живое, пока не попадет в печь.

Болек подошел к Лотару и отпихнул его от духовки. Пока Лотар размахивал руками, пытаясь удержать равновесие, он выхватил у него утку и понес ее в комнату так осторожно, словно это русская хрустальная ваза. Утка с любопытством рассматривала Болека.

Лотар поднялся и топнул ногой:

— Ты видел? Он украл мою утку! Не выношу, когда у меня что-нибудь крадут.

Он помчался за Болеком. Я пошел за ними, готовый в любую минуту вмешаться.

В комнате нашим глазам предстало весьма любопытное зрелище. Болек сидел на диване и кормил утку булочкой, оставшейся после визита фрау Симачек.

Лотар встал рядом с Болеком и сказал:

— Вальди, посмотри. Ну кто здесь сумасшедший? Кто же кормит свой собственный ужин? Да еще к тому же моей булочкой.

Болек нежно посмотрел на довольную утку и промурлыкал:

— Не слушай его. Ешь. Булочку этот псих украл, как и тебя. Когда-нибудь его поджарят на электрическом стуле именно таким образом, как он собирался зажарить тебя.

Больше всего Лотару хотелось вмазать Болеку, если бы, конечно, тот был раза в два поменьше. В отчаянии он посмотрел на меня.

— Вальди, — простонал он. — Ты же все знаешь. Я не могу допустить, чтобы меня уделали два раза подряд.

Тихим голосом я сказал Болеку:

— Болек, отпусти утку. Поверь, это будет лучше для нас всех.

— Посмотри, как ей нравится булочка. Ничуть не меньше, чем фрау Симачек.

— Отпусти ее.

Болек посмотрел на меня. Он совершенно не понимал, с чего это я встал на сторону Лотара. Но почувствовал, что атмосфера накаляется. Он снова повернулся к утке и погладил ее по головке:

— Ну тебе решать. Хочешь домой? Да? Правда? Ну и ладно. Вам повезло. Она хочет домой.

Он встал и подошел к окну. Снова погладил утку по головке и выпустил ее в ночь. В первый момент утка настолько обалдела, что забыла про крылья. Потом, правда, вспомнила, сделала пару кругов над нашим двором и исчезла за крышами.

В комнате стало тихо, как в могиле. Мы смотрели друг на друга. У Лотара в руке все еще была сковорода. Заметив это, он пошел на кухню и поставил ее на место, в духовку. Потом мы услышали, как дверца закрылась. Болек сел на диван и уставился в выключенный телевизор. Я оперся о подоконник и смотрел в ту сторону, куда улетела утка.

Потом услышал, как на пару этажей ниже кто-то заговорил. Я узнал голос герра Плачуты, говорившего супруге:

— Герлинда, только что из квартиры поляков вылетело что-то большое. Но на землю не упало, а взлетело вверх.

— Вот как? Ладно, завтра с самого утра сообщим об этом фрау Симачек.

В ту ночь мы никак не могли уснуть. Лотар долго не возвращался с прогулки, а Болек беспокойно ворочался в кровати.

— Вальди, ты спишь? — прошептал он.

— Нет.

— Знаешь, из-за этой утки я вот о чем вспомнил. Для меня птицы священны. Мальчиком я однажды нашел в поле раненого аиста. Со сломанным крылом. Товарищи улетели на юг без него. Я хотел помочь ему, иначе ему было не пережить зиму. Но он оказался гордым. Как только я пытался подойти к нему слишком близко, он так и норовил долбануть меня клювом. У меня до сих пор есть шрам. Знаешь где?

— У тебя только один шрам. На левой щеке.

— Точно. Я хотел надеть ему на голову мешок. Он оказался проворней. Чуть не выклевал мне глаз. Вскоре выпал снег, но гордости у него меньше не стало. Он не прикасался к еде, которую я приносил. Потом ударили морозы. Температура упала до минус десяти. Всю ночь шел снег. Утром я не сразу нашел его. Он стоял возле проруби. Замерз стоя, и снег окутал его, как мех. Когда я дотронулся до его перьев, они сломались, словно стеклянные. Глаза его смотрели туда, откуда обычно приходил я. Но самое удивительное, крыло было в порядке. Похоже, он выздоровел. Все это и вспомнилось мне, когда Лотар притащил утку, понимаешь?

— Да. Жаль только, что ты не рассказал Лотару.

— Зачем? Он бы не понял.

— Поверь, сегодня он понял бы все.

24

К утру понедельника, когда должен был вернуться Бернштейн, я окончательно простился с надеждой раздобыть где-нибудь сорок тысяч шиллингов. Мне оставалось лишь радоваться, что хоть новых неприятностей не прибавилось. А то ведь я мог бы, например, сидеть сейчас в тюремной камере и ломать голову, как объяснить родителям, что мое пребывание в Вене затянется на несколько лет. А так я, наверное, вернусь даже немного раньше срока. Я ни секунды не сомневался, что наступил мой последний рабочий день. Ведь как только Бернштейн узнает, что стряслось с его жестянкой, через пять минут я буду уволен. И мог ли я обижаться? История со скинхедами казалась настолько неправдоподобной, что я и сам уже сомневался в ее правдивости.

Поэтому утром в магазине я так сильно нервничал, что, отпирая дверь, чуть не сломал в замке ключ. Только с третьей попытки мне удалось войти. Первым делом я вытащил из кармана водяной пистолет, внимательно его рассмотрев, вставил ценник в ту самую щелочку, из которой в самый неподходящий момент на стол доктора Хефтля закапала вода, и положил рядом с остальными. По его виду невозможно было ни о чем догадаться. Потом прошел в кабинет Бернштейна и поставил чайник. Взгляд мой упал на настенный календарь, и я расстроился еще сильнее. Бернштейн взял меня на работу ровно месяц назад. Не так я представлял себе этот юбилей. Заварив чай, я уселся за кассу, как преступник в ожидании приговора.

Вскоре после полудня пришел Бернштейн. Он выглядел бледным и усталым, будто не спал ночь. На несколько минут он скрылся в своем кабинете, но вскоре вышел оттуда со стулом и чашкой свежесваренного кофе. Стул он поставил рядом с прилавком и сел.

— Ну как дела? — спросил он.

— Нормально, — ответил я.

Сообщение о том, что я задолжал ему сорок тысяч шиллингов, я приберег напоследок.

— А ярмарка игрушек прошла неудачно. Единственной игрушкой стал я сам.

— Ваша подруга?

Он горько кивнул.

— Кто же, как не двадцатипятилетняя девушка, способен столь виртуозно играть со старым хреном вроде меня?

Он сделал глоток и опустил глаза, будто собирался исповедаться.

— Просто превзошла саму себя. Никогда ее такой не видел. И началось с первого же дня. В гостинице она настояла, чтобы мы зарегистрировались как муж и жена. Я был приятно удивлен — раньше она никогда на это не соглашалась. Но в регистрационной карточке она записала нас как господина и госпожу Трахштейн. Когда я спросил, что она имеет в виду, она сказала, что у нее, мол, такой период, когда хочется называть вещи своими именами. Я понадеялся, что этой глупой шуткой все и ограничится, но ошибся. Все только начиналось. Мы остановились в хорошей гостинице. Номер на втором этаже. Окна напротив ресторана. И вечером, когда там было полно посетителей, она голышом вышла на балкон и закричала: «Эй, Йозеф, а где Венера?» Конечно, все посетители ресторана тут же уставились на нее, а она крикнула еще громче: «Эй ты, звездный любовник, выйдешь ты наконец, чтобы показать мне эту чертову Венеру!» Я сел на кровать и заткнул уши. Через два дня на нас показывали пальцем. В последний день, то есть сегодня утром, разразился скандал. Мы сидели в номере, и я пытался все уладить. Стал уговаривать успокоиться, обещал все, что только в моих силах, даже сказал, что готов оставить жену. Пусть только слово скажет. Но она молчала и гладила кошку хозяев гостиницы. Я вытащил из кармана подарок и положил на стол. Духи «Шламар». Ее любимая марка. Она поцеловала меня в лоб — так прощается с дедом внучка, открыла флакон, прижала к себе кошку и вылила духи на нее. Кошка вскочила, как сумасшедшая, и пулей вылетела в окно. Ирина сладко улыбнулась мне и сказала: «С сегодняшнего дня у тебя новая возлюбленная. Захочешь ее трахнуть, иди на запах духов, которые ты ей подарил. У нас, у кошек, все так просто, Йозеф. Просто иди, куда ведет тебя твой шестидесятилетний нос». Она встала и пошла к двери: «Все кончено. Ясно тебе? Кон-че-но. И не пытайся винить во всем порчу, судьбу, кукушку или еще бог знает что. Это жизнь. Ясно? Добрая старая жизнь. Так что отправляйся к себе в магазин и играй там с куклами Барби». Она вышла из номера и больше не вернулась. Багаж свой она уже предусмотрительно спустила к стойке регистрации. Я ждал ее два часа, но она, похоже, сразу уехала. Потом я собрал чемоданы, расплатился и вернулся сюда.

Бернштейн замолчал и отхлебнул еще кофе.

Я попытался его утешить:

— Конечно, это не мое дело, но, похоже, ваша Ирина какая-то странная.

Бернштейн покачал головой.

— Не больше, чем все мы. Просто она считает, что жизнь продолжается не восемьдесят лет, а восемь минут. И ведет себя, будто через минуту может умереть. Она признает только «сейчас». Это ее религия.

— Это я и назвал странностью, шеф.

Бернштейн снова покачал головой.

— Когда мне было столько лет, сколько теперь вам и Ирине, я проводил все свободное время в шахматном клубе — упражнялся в сицилианской защите. Другие юноши давно ухаживали за девушками. А я все ждал, что кто-то придет и скажет: «На старт. Твоя жизнь началась». Но никто не пришел. Единственной женщиной, в которую я к двадцати пяти годам был влюблен, оставалась шахматная королева. Представьте, она являлась мне в эротических снах. Если бы тогда мне хоть чуть-чуть было свойственно Иринино отношение к жизни, сейчас я не был бы тем старым хреном, которого вы видите перед собой.

Бернштейн допил свой кофе и резко встал. Он взял под мышку пиджак, как всегда, когда собирался уходить.

— Господин Бернштейн, — сказал я, — прежде чем вы уйдете, я должен вам кое-что сообщить.

— Я еще не закончил, — перебил он меня. — Все это я рассказал только для того, чтобы вам стало понятно мое душевное состояние. Я хочу вас кое о чем попросить. Это тоже связано с Ириной. Вы не могли бы сами взять из сейфа ту жестянку и выбросить ее куда-нибудь подальше.

— Простите? Выбросить недельную выручку?

— В жестянке не деньги. Перед отъездом я вложил туда несколько писем к Ирине и посвященных ей стихотворений. Я не хотел, чтобы они оставались у меня дома, пока меня не будет. Ведь моя жена — бывшая парашютистка.

— И вы не хотите взглянуть на эти бумаги еще разок?

— Лучше не надо. В Дунай их. Больше они ни на что не годятся. Окажите мне любезность, Вальдемар.

— Ну если вы настаиваете…

— Может, потом я об этом и пожалею, но сейчас мне хочется, чтобы вы это сделали, — Бернштейн кивнул, будто ему предстояло неприятное, но совершенно необходимое дело. — Так что там у вас? Вы что-то хотели сказать? Что-то как будто важное?

Я был ошарашен тем, как ловко те сорок тысяч шиллингов, которые я задолжал своему начальнику, растворились в воздухе, и голова моя вдруг стала совершенно пустой — больше всего мне хотелось расхохотаться. К счастью, я быстро придумал нечто вполне подходящее:

— Я хотел поблагодарить вас, господин Бернштейн, — сказал я. — Благодаря вам, я понял, что на свете существуют такие вещи, как везение в невезении. Честно говоря, раньше я в этом сомневался.

Бернштейн положил руку мне на плечо:

— Вы хотите меня утешить. Спасибо. Вы отличный продавец, даже если не принимать в расчет вашу удачливость. Вы продали столько водяных пистолетов, сколько до вас никому не удавалось.

— Правда?

— Несмотря на все свои неприятности, я не забыл, что сегодня истек ровно месяц с того дня, как вы начали у меня работать, и вы, возможно, захотите получить расчет. Обдумайте все как следует, и если хотите, оставайтесь у меня хоть навсегда, — он грустно улыбнулся. — А теперь, простите, мне надо поспать. К сожалению, я уже не самый молодой продавец игрушек в нашем районе.

Он направился к двери.

— Господин Бернштейн! Шеф! — Я помчался за ним, на ходу вытаскивая из сумки маленький серебряный предмет. — Раскройте, пожалуйста, ладонь.

Бернштейн не без удивления выполнил мою просьбу, и я вложил ему в руку сломанную зажигалку пана Куки.

— Это талисман, и он действительно приносит удачу. Мне он больше не нужен. А вам может пригодиться.

Он заметно растроган.

— Талисман? Правда? То-то бы Ирина посмеялась над нами!

— Ей необязательно об этом знать.

Он повернулся к двери и открыл ее.

— Заприте, пожалуйста, магазин сами. До завтра.

Он вышел на улицу. Я подошел к окну и, глядя ему вслед, пока он не скрылся за углом, пытался понять, что же произошло. Но никак не мог сосредоточиться, потому в голове у меня остались только две мысли. Во-первых, я вдруг ясно увидел, как где-то в городе двое скинхедов читают вслух еврейскую любовную лирику. А во-вторых, я так и не попрощался с Йозефом Бернштейном. Хотя именно сегодня это было бы более чем уместно.

25

Был теплый сентябрьский вечер, свежий воздух со стороны Пратера врывался через раскрытое кухонное окно. Мы втроем сидели за столом и отмечали счастливое спасение моей чести. На столе стояли тарелки с лососиной и другими деликатесами. Впервые в жизни я попробовал трюфель, настоящее красное «Крымское шампанское» и еще некоторые деликатесы — если бы их увидела фрау Симачек, она немедленно удвоила бы квартирную плату.

Только вот Лотар и Болек выглядели не особенно счастливыми. За целый вечер они ни разу не посмотрели мне в глаза, предпочитая рассматривать настенный календарь за моей спиной. Третье сентября было обведено синими кружком. И это мешало им собраться с мыслями.

Наконец в пятый уже раз за вечер Лотар поднял стакан и провозгласил:

— Выпьем за его небывалую везучесть.

— Лучше уж за то, чтобы он снова приехал в Вену, — поправил его Болек, и они осушили стаканы. Отставив свой, Болек взял сэндвич с лососиной — так осторожно, словно это была редкая бабочка. Он откусил кусочек и с полным ртом обратился ко мне:

— Зачем тебе уезжать? Наша страна — отнюдь не то место, где можно нормально жить. На каждом углу там строят «Макдональдсы» и дрожат над ними, как над памятниками архитектуры, а новые богатеи сидят в них, потягивая молочные коктейли, словно шампанское.

— Он прав, — поддержал его Лотар, — ты уедешь в страну, где самая яркая мечта жизни — купить «мерседес». Ниже пасть невозможно. Поверь мне, все-таки я из Штуттгарта. Конечно, у нас тоже кое-что смыслят в воровстве и в коррупции. Не отрицаю. И все же такие люди, как фрау Симачек или доктор Хефтль, должны рождаться в первую очередь там. А здесь даже богатые кончают жизнь самоубийством. Западный мир, конечно, болен, зато вполне предсказуем.

— Если забыть о вполне здоровой, но совершенно непредсказуемой «ярмарке поденщиков», — парировал я.

— Ну это в прошлом. Бернштейн ведь хочет, чтобы ты работал у него до конца дней. И кто знает — может статься, когда он протянет ноги, ты унаследуешь лавку…

— И всю жизнь буду продавать игрушки?

— Я хочу только сказать, что здесь у тебя есть возможность стать совершенно другим человеком.

— Вы правда хотите, чтобы я стал другим человеком?

— Да никто этого не говорил!

— Я должен вернуться. Не могу вам объяснить, просто должен и все. Кроме того, обещал родителям.

Болек и Лотар переглянулись.

— Мы догадывались, что ты будешь упрямиться, — сказал Лотар, — поэтому заготовили кое-что, чтобы твой обратный путь стал потруднее.

Он взял в руки полиэтиленовый пакет, стоявший все это время под столом, вытащил маленькую фарфоровую лошадку и поставил ее рядом с моей тарелкой:

— Настоящий мейсенский фарфор, — сказал он.

Я взял лошадку и не без удивления повертел в руках.

— Я не фанат фарфора, но все равно спасибо. Хорошенькая лошадка.

— Это не просто лошадка. Это Липиццанер.

Тут я увидел ее другими глазами.

— Ну, теперь кое-что прояснилось. Очень может быть, что вскоре в «Кроненцайтунг» вы прочтете о том, как в Варшаве «один турист, только что вернувшийся из Вены, убил бывшего шахматиста».

— Это еще не все, — сказал Лотар и вытащил из пакета большую стеклянную банку, похожую на банку с джемом: на боку у нее красовалась яркая этикетка, — кто с тунцом к нам придет, уедет с икрой.

Он поставил банку рядом с Липиццанером.

— Два килограмма белужьей икры. Было непросто. Повсюду камеры. Когда съешь, сделай из нее аквариум. Мне бы хотелось, чтобы ты, вернувшись домой, купил золотую рыбку и назвал ее Лотаром. Сделаешь это для меня?

— Конечно, — сказал я растроганно, рассматривая банку с икрой. Похожую банку, только гораздо меньших размеров, я сам стащил когда-то в магазине «Билла».

— Спасибо вам за все, — патетически начал я, — но ведь я еще не умер и в ближайшее время не собираюсь. Давайте лучше сделаем то, что делают в такие моменты настоящие мужчины. Подойдем к окну.

Я потащил их за собой. Встал посредине. Справа от меня был Лотар, слева — Болек. Мы смотрели в окно. Перед нами простирались венские крыши. До нас доносился уличный шум. Звезды были так близко, что, казалось, их можно потрогать.

— Что вы видите? — спросил я.

— Вопрос кажется мне знакомым, — сказал Лотар.

Я повторил:

— И все-таки, что вы видите?

— Вижу множество улиц, до которых скоро доберется мой отбойный молоток, — сказал Болек.

— Я по-прежнему вижу озеро и множество рыбаков-идиотов.

— А еще? — спросил я.

— Кучу крыш, явно нуждающихся в ремонте. А если я немного поднапрягусь, то увижу внизу симпатичную венку, которую вскорости подцеплю, — сказал Болек.

— Что за спектакль, Вальди? — спросил Лотар. — Мы пытаемся удержать тебя от самой большой ошибки в жизни, а ты устраиваешь какую-то странную игру во «что вы там видите». К чему?

Сделав вид, что не расслышал, я продолжал:

— Просто я хочу рассказать вам, что вижу я. Давно уже я вижу совсем не то, что увидел, когда только приехал сюда. Не вижу ни Запада с большой буквы, ни Рая, который так сильно манил меня прежде. Я вижу город, где выкопал бассейн, оказавшийся вовсе и не бассейном, город, где я пережил больше, чем за всю предшествующую жизнь. Вижу парк: где-то там под кустом дремлет утка, — я указал пальцем в темноту, — она направлялась как раз туда, когда скрылась за серой крышей. Благодаря вам она пережила самое яркое приключение за всю свою утиную жизнь и после этого стала совсем другой уткой. Но теперь медленно наступает время возвращения.

Болек и Лотар не проронили ни слова.

Потом Лотар закашлялся:

— Сегодня был длинный день. Лично я иду спать. Не забывай кормить золотую рыбку, если заведешь ее. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Лотар вышел из кухни и скрылся в комнате.

— Я тоже иду спать, — сказал Болек. — Да, у меня тоже есть для тебя кое-какая мелочь, — он вытащил из сумки скомканную записку и подал мне. На бумажке были нацарапаны несколько цифр. — Позвони до отъезда по этому телефону, — сказал он, — тебе сегодня звонили и просили передать этот номер.

— Кто?

— Позвони, и узнаешь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Болек вслед за Лотаром скрылся в комнате.

Я вернулся кокну. Передо мной простирались тысячи городских крыш. Около полуночи, когда я собрался ложиться, мне вдруг пришло в голову, что я кое о чем забыл. А ведь собирался непременно сделать это, пока не произошла дурацкая история с жестянкой.

Я внимательно вгляделся в цифры на Болековой бумажке и ощутил облегчение. Я понял, чей это номер.

26

В тот вечер костел выглядел заброшенным. Запертые ворота, и повсюду, даже в ризнице, темнота. Священника, похоже, не было.

Облокотившись об ограду, я ждал. Было без четверти восемь, и я начал считать минуты. Может быть, самые важные для меня минуты в этом городе. Потом расслабился — увидел, как она вышла из-за угла и направилась по улице в мою сторону. Одета совсем не так, как в последний раз. В темно-зеленом платье и сандалиях. Высокая прическа, которая, наверняка держалась благодаря множеству шпилек. Из-за прически она казалась выше чуть ли не на голову. Остановившись рядом со мной, она оглядела меня с ног до головы, будто не узнавала.

— По-моему, — произнесла она, — вы здорово изменились, Вальдемар.

Я указал на ее прическу.

— Вы тоже. Спасибо за телефон.

— Не за что, — она улыбалась. Указав на костел, спросила: — Вы что, собрались вести меня к алтарю? Женщину, которая в прошлой жизни была ведьмой? Вы хорошо подумали?

— Костелы существуют не только для венчания. Иногда они играют роль автобусных остановок.

Брови ее поползли вверх.

— Вы позвали меня, чтобы я посадила вас на автобус и помахала ручкой? Это наглость, вы не находите?

— Посмотрите вокруг. Вы видите где-нибудь автобус?

Она огляделась.

— Я не собираюсь венчаться с вами и не хочу, чтобы вы меня провожали, — сказал я и махнул рукой через дорогу. — Я просто хочу пригласить вас на прогулку по Бельведеру.

— Опять вы меня удивляете, ученик продавца. Я и не подозревала, что ваши культурные интересы столь обширны.

— Ну да, не ожидали встретить меня в музее, и чем это кончилось?

— Лекцией о женской красоте, насколько я помню, — она посмотрела на Бельведер. — Ладно, пойдемте, любопытство должно быть удовлетворено.

Я не понял, что она имеет в виду. Но меня это и не очень-то интересовало. Единственное, чего я хотел, — это успеть войти с нею в парк до восьми вечера.

Мы перешли улицу и через главные ворота вошли в парк. Час закрытия приближался, людей почти не было. Последние туристы брели к выходу. Мы свернули на боковую аллею и некоторое время молча шли рядом. А я хотел поболтать с ней, прежде чем мы доберемся до цели. Это оказалось проще, чем я думал.

Она сама начала разговор:

— Бернштейн сказал, что вы скоро уезжаете. Пахнет осенью. Когда же ждать вас к нам снова, господин продавец игрушек?

— Ну, это зависит…

— От чего?

Я сделал неопределенный жест.

— От некоторых людей и от некоторых обстоятельств. Кстати, вы слышали, Бернштейн предложил мне работать у него, сколько я захочу?

— Он к вам на удивление расположен, — в ее голосе слышалось подозрение. — Он проболтался?

— О чем?

— Не прикидывайтесь идиотом. Я этого не люблю. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на притворство. Он рассказал вам о нашей поездке?

— Ну кое-что.

— Значит, вы все знаете. Если уж Бернштейн что-то рассказывает, то во всех подробностях. Он обожает подробности.

— Еще сильнее он обожает вас.

— Фантастика. Задушила бы старого болтуна.

— А вы жестоки.

— Это вам тоже Бернштейн сказал?

— Нет, сам догадался.

— Я не просто жестока. Я сама Жестокость.

— Это не делает Бернштейна счастливее.

Она остановилась.

— К чему этот вздор? Или в сердечных делах вы ему тоже помогаете? Это входит в ваши обязанности?

— Нет. С чего вы взяли? И вообще, вы сами заговорили о нем, а вовсе не я.

Я испугался, что она разозлится и повернет к выходу. Мне ведь уже приходилось сталкиваться со странной переменчивостью ее нрава.

Но она продолжала идти вперед.

— И я же этот разговор закончу. Сейчас, например, вы раскроете рот и расскажете, для чего притащили меня сюда. Вы что, хотите меня трахнуть, раз уж я теперь свободна?

— Здесь? Под открытым небом?

— Оставьте глупые комментарии и отвечайте на вопрос, господин продавец.

— Я хочу вам кое-что показать. Вот и все.

Я свернул на узкую дорожку. Ирина шла за мной, да так энергично, что галька прямо-таки выпрыгивала из-под ее сандалий. Я незаметно рассматривал ее профиль, узнавая каждую черту, несмотря даже на то, что уже стемнело. Она нисколько не боялась. На лице ее было написано живейшее любопытство. Мы все углублялись в парк, и чем ближе подходили к цели, тем ощутимее становился запах плюща. Вот и фонтан со статуями четырех времен года, за ним — скамейка.

Я остановился и огляделся:

— Вот что я хотел вам показать: место, откуда все началось, — торжественно сказал я.

— Я вижу только старый фонтан и садовую скамейку.

— И ошибаетесь. Здесь я обитал, когда только приехал в Вену.

Она пожала плечами.

— Ну и что? Не вы первый и не вы последний затаскиваете меня в свое жилище. Это вам не поможет. Я думала, у вас получше с фантазией.

Я сделал вид, что не расслышал, обежал вокруг фонтана, потом подошел к скамейке и погладил ее.

— Целый месяц она служила мне кроватью, — сказал я. — В этих кустах у меня был шкаф. Порой, когда сюда забредал какой-нибудь турист, я сам туда залезал. А там, — я указал на фонтан, — я регулярно принимал ванну. Иногда приходилось держаться за скульптуры, чтобы не поскользнуться. На Лето я вешал полотенце. Но моей любимой статуей сразу же стала Осень. А ведь с вами я тогда еще не был даже знаком.

— При чем здесь это?

— Посмотрите сами. Осень — ваша копия. Ваша трехсотлетняя мраморная сестра-близняшка.

Она подошла к фонтану и внимательно посмотрела на статую Осени. От усердия чуть не свалилась в фонтан. Потом вернулась.

— Вы преувеличиваете. Некоторое сходство есть, но не больше.

— А для меня вполне достаточное, — сказал я и сел на скамейку.

— Для чего? — спросила она, садясь рядом.

— В первую свою ночь в этом городе я вдруг повел себя не совсем обычно: залез в фонтан, подошел к статуе Осени и прижался щекой к ее животу.

Она захлопала в ладоши.

— К животу вот этой самой статуи, которая якобы на меня похожа? Боже милостивый, беру свои слова обратно. У вас есть фантазия. Хотя, конечно, весьма претенциозная. Я вся внимание.

— Едва я прикоснулся к ее животу, меня накрыла волна тепла, накопленного мрамором за день. Ничего странного, но меня словно током ударило. И я вдруг задал себе вопрос: зачем я здесь? Я не имел в виду Запад, или там Вену, я имел в виду именно этот фонтан, несколько десятков квадратных сантиметров, где находились в тот момент мои ступни. Ведь мир так велик. Я мог бы оказаться в Лондоне или в Берлине. Но оказался здесь. И это не могло быть случайностью. С тех пор я искал истинную причину моего приезда в Вену. Мне ведь немало довелось пережить. Я приобрел хороших друзей, которые не хотят отпускать меня домой, оказался в гуще таких невероятных событий, что даже, расскажи я вам все, вы бы мне ни за что не поверили. Как в книжке. Но ответа я так и не нашел. Правда, нашел человека, который, возможно, знает ответ. Вас.

— Меня? — Она засмеялась. — Что ж, это лучшая история; которую мне приходилось слышать от мужчины, желавшего за мной приударить. У меня было много женихов: умных, хитрых, коварных, но болвана, одержимого подобным романтическим бредом, мне еще не доводилось встречать.

— Я не болван. И это вовсе не романтический бред.

— А что же? Судьба? Привет от Бернштейна?

— Нет. Это жизнь.

Она замолчала и посмотрела на меня. Никогда еще меня так не сверлили глазами. Когда Ирина поняла, насколько это для меня важно, она удивленно сказала:

— Не верю своим ушам. Он совершенно серьезен.

— Скажите же мне, почему я здесь оказался.

Она потрясла головой и казалась настолько ошарашенной, что не могла вымолвить ни слова — открыла рот, но так ничего и не сказала. Потом встала, огляделась по сторонам и произнесла:

— Ладно. Раз уж вам так нужен ответ, вы получите его. Но предупреждаю. Это только один из возможных ответов. Универсального ответа не существует.

— Я весь обратился в слух.

Она снова огляделась.

— Может меня кто-нибудь здесь увидеть?

— Только я. Главные ворота давно закрыты.

— Вот как? Об этом вы тоже подумали? Браво! Ну, тогда раскрывайте глаза пошире, господин продавец.

По траве она подбежала к фонтану и опустила в воду ладонь:

— Да она ледяная!

Потом залезла в фонтан, и все, что происходило в следующие несколько минут, я буду помнить до самой смерти. Она сняла через голову платье — бюстгальтера под ним не было, — стянула трусики и бросила их в траву. Обнаженная, подошла поближе к статуе Осени, заглянула ей в глаза и нежно погладила лоб. Потом очень, на мой взгляд, эротичным движением прижалась к ней, вытянула руку в моем направлении и тихонько позвала:

— Идите же к нам!

Я встал и двинулся к фонтану. Когда до него оставалось несколько метров, я услышал:

— Залезать сюда в одежде запрещено.

Я остановился и начал раздеваться. И тут со мной что-то случилось. Пока одну за другой я снимал с себя все надетые на мне вещи, время остановилось, и перед глазами поплыли события последних двух месяцев в обратной последовательности. Вот я вместе с Ириной задом наперед выхожу из парка, вот жду ее возле церкви, стою в игрушечном магазине перед Бернштейном, который возвращает мне зажигалку пана Куки. Потом Болек рассказывает историю про аиста, мы встаем с кровати, в окно влетает утка и прячется под пиджаком Лотара. Мы с Лотаром в кабинете доктора Хефтля, и фройляйн Нич, улыбаясь, уносит чай. Жестянка Бернштейна выпрыгивает из рук «Начала конца» и попадает прямиком ко мне в карман.

Фильм стал крутиться быстрее. Вот закапывается сам собой бассейн, я еду в «Мечте путешественника» назад, к австрийской границе, на глазах Арнольда и его друзей тридцать три птицы возвращаются с Запада на Восток. Мотылек, разбившийся о стекло, оживает и исчезает в ночи. Я возвращаю пану Куке его зажигалку, а он в обратной последовательности произносит свои наставления, пока под его хитрющим взглядом от каждого соприкосновения со стаканом постепенно наполняется бутылка водки и в конце концов оказывается в моей сумке.

Но на этом фильм не заканчивается. Он продолжается, я становлюсь все меньше, вот я уже размером с монету пана Куки и вдруг оказываюсь в той точке, когда в прошлом еще нет ничего, и все только предстоит.

Находясь во власти ненасытного любопытства, что же будет дальше, я поднял глаза на Ирину.

— Поторапливайтесь, — тихонько позвала она. — А то я заработаю воспаление легких.

Я залез в фонтан и побрел к ней. Она протянула мне руку, чтобы я не поскользнулся на кафельном полу бассейна. Я стоял в окружении пяти обнаженных женщин.

Ирина посмотрела мне в глаза. Я чувствовал тепло ее дыхания. Она прошептала:

— Так ты все еще не знаешь, зачем сюда приехал?

— Не знаю.

Она надавила руками мне на плечи, чтобы я опустился на колени, потом накрыла ладонью мою голову, будто собиралась благословить и прошептала:

— Чтобы оказаться здесь.

Примечания

1

Букв. «Приветствую Бога» (нем.); в Австрии — обычное приветствие. Далее в тексте романа переводится как «Бог в помощь».

2

Моя собака ничего не ест (фр.). Известное фонетическое упражнение для начинающих изучать язык.

3

Сеть дешевых продуктовых магазинов в Австрии.

4

Имеются в виду рекламные плакаты с лозунгом «Wien ist anders»: Вена — особенная (нем.), которые в большом количестве развешаны по улицам города.

5

Австрийская партия свободы (нем.) — Freiheitliche Partei Österreichs (FPÖ).

Content

Радек Кнапп

Советы пана Куки

Примечания