Лиляна Хабьянович-Джурович

ПЕТКАНА

О преподобной матери нашей Параскеве-Петке сохранилось крайне мало письменных свидетельств. Тем драгоценнее они для нас.

Благодарю святителя Евфимия Тырновского, святейшего Патриарха Болгарского, святого Владыку Сербского Николая, преподобного отца нашего Иустина Поповича, а также иеромонаха Стефана Джорджевича, из чьих трудов я почерпнула основные сведения о земной жизни самой любимой святой православного міра.

«Благо есть хранить тайну цареву, но славы достойно — возвещать о деяниях Божиих», — глаголет святой Архангел Рафаил. Ибо не сохранять царскую тайну — опасно и самоубийственно; замалчивать же дела Господни — пагубно для души. Посему и аз, грешный, страшусь предать забвению Божественную истину. Сие же непременно случится, если я не расскажу людям дивную повесть, кою сам однажды услышал. Аще ли не возвещу ее, сбудется на мне грозное проклятие, обращенное к ленивому рабу, что по нерадивости своей зарыл в землю талант, полученный от Господа, как говорит об этом Святое Евангелие. Пусть никто не сомневается в том, что я собираюсь поведать. Да не помыслит он, будто история сия может быть неправдой. Сохрани нас Боже распространять ложь о святых угодниках. Но если даже и найдутся среди читателей такие, кому трудно поверить в ту часть моего рассказа, что повествует о чудесах Господних, то да будет милосердный Бог милостив и к ним. Ибо немощно естество человеческое и трудно ему уверовать в то, что сила Божия проявляется и в людях.

Однако приспело время начать уже и сам рассказ сей о досточудных делах, свершившихся в роде нашем.

Господь же, творящий дивные чудеса, коим несть числа, и сторицею воздающий тем, кто приступает к Нему с искренней верой, да вознаградит всех, кто с пользою для себя прочтет эту повесть; а также — и тех, кто слушал ее, равно как и тех, кто потрудился ее записать. Пусть все они удостоятся благого удела сей славной угодницы Божией. Мы же вознесем днесь хвалу Господу, Царю и Богу Превечному, дабы сподобиться и нам милости Его в день Страшного Судища Христова, Ему же подобает всякая честь, слава и поклонение, со Отцем Его и Пресвятым и Животворящим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Святитель Софроний, Патриарх Иерусалимский

МАТЬ ПЕТКАНЫ

Она явилась как нечаянная радость. Как обетование и благословение. Как дар Божий. Мы приняли ее со слезами горячей любви, наполнившей наши сердца. С судорожными рыданиями благодарения Господу. С готовностью к любым жертвам, кои угодны будут столь милостивому Благотворителю.

Мы встретили нашу дочурку Петкану так, как встречали, согласно глаголу Евангелия, рождество Пречистой Девы Марии Иоаким и Анна. Так, как встречают всякого долгожданного ребенка в бездетном доме.

«Бесплодная!» — шипела мне вслед родня. Так говорили и те, кто называл себя друзьями нашего дома. И служанки мои. И даже те, кто вовсе не был с нами знаком, а лишь слышал про нашу беду.

«Бесплодная!» — так они говорили. Про себяже думали: «Грешница. Ненавистная Богу. Проклятая». Спроси их — они не смогли бы упомянуть ни одного конкретного прегрешения, совершенного нами или предками нашими, но это никоим образом не влияло на их мнение. Для них было очевидно, что брак, не приносящий детей, есть кара за учиненный грех, и потому они избегали нас, словно наше горе было какой-то дурной болезнью, которая могла запросто перекинуться на каждого, кто неосторожно приблизится к нам.

Эти люди неохотно общались с нами на праздниках и траурных церемониях. Да, они неизменно были любезны, порою до приторности, но меня они никогда не могли обмануть. Я-то знала, что они думают. Что шепчут, когда я рядом. И о чем говорят в полный голос, когда уверены, что я их не слышу.

Повсюду, где я появлялась, я искала в глазах присутствующих отражение их скрытых мыслей. Насмешливое сочувствие. О, как я страдала, сталкиваясь с ним! И уже не верила, что его может не быть. Даже тогда, когда лица окружающих оставались полностью непроницаемы.

Я знала: люди охотно кумятся и водят дружбу с теми, кому сопутствует удача. И сторонятся больных и увечных, избегают калек и просто горемык, как будто над последними тяготеет некий злой рок. Причем всерьез верят, что сии несчастные не могут искренне разделить ни чужую радость, ни чужую беду. Как будто чужой успех солью разъедает их раны! Словно им легче глотать горечь собственной злой доли, если она подслащена чужим страданием!

А ведь я не искала утешения в чужих бедах! О, нет. Бог свидетель. Правда, Он знал и то, что я не была совсем чиста, поскольку завидовала им. Завидовала своим родственницам, своим служанкам. Незнакомым женщинам, проходившим под окнами моего роскошного, но пустого дома. И они спешили заслонить своих малышей от моих рук, предлагавших им сласти; стремились уберечь их от моего «дурного глаза». Они не давали моим рукам прикоснуться к детям. Рукам, постоянно дрожащим от судорожного желания обнять и прижать к груди собственную кровинку. Или хотя бы чужое дитя. Чтобы на мгновение ощутить ту полноту, с коей не сравнится ничто в целом мире.

Да, я завидовала им. Завидовала всем женщинам, испытавшим счастье материнства. И боялась наказания Божьего, угрызая в страхе свою грешную душу и окровавленное сердце, ибо не могла иначе — столь велика была бездна моего горя!

Для моего мужа также тяжкой болью были пустые руки. И с каждым днем все непосильней становилось ему бремя почестей и собственного богатства. Его приучили с детства, что мужчина никогда не приобретает лишь для себя. Отцово добро принадлежит и сыну. А у него не было сына. Не было даже дочери, чтобы разделить богатство с чужим сыном как со своим собственным.

Мой муж был под стать моему отцу. Благородного рода и благородный сердцем. Такие люди умеют принять несчастье как волю Божию, не виня в нем никого из смертных и не пытаясь упреком или местью утишить свою муку. Он и меня не корил. Ни словом, ни взглядом. И потому я любила его еще сильнее. И еще мучительней было для меня нести в себе и свою, и его боль.

Мы жили в Эпивате, на берегу Мраморного моря. Жили во всем по заповедям Господним, украшая жизнь свою милостыней и благодеяниями. Мы помогали и Церкви, и людям. Всем, кто просил у нас помощи, и всем, чей вид подсказывал нам, что этот человек в ней нуждается. Мы побывали у всех окрестных святынь, сколько их есть между Силимврией и Царьградом. Молились пред чудотворными иконами и пили воду из каждого святого источника, прося у Бога единственной милости.

Так прожили мы четверть века. Надежда истончалась с каждым годом, пока не стала такой же бледной тенью, как мое девичье приданое. Как ковер, по которому ежедневно ходят, не замечая его. Как одеяло, согревающее ночью наши тела. И вот наступил день, когда я, будучи годами моложе своего мужа, в одночасье сделалась старше его. Ибо он еще мог быть отцом. А я уже не могла стать матерью. Соки мои иссякли, и источник их уподобился съежившейся, засохшей смокве. Я была в той поре, когда женщина может надеяться увидеть лишь детей собственных детей. Наши родственники уже начали грызться между собой за наше добро и не стыдились признаваться мне в этом. «Друзья дома» наперебой предлагали своих дочерей моему мужу, даже не таясь от меня. А самая юная моя служанка нагло спросила, что я ей дам, если она своими женскими чарами сумеет удержать моего мужа в нашем доме и в браке со мною.

Тогда лишь я поняла, что самое худшее, возможно, еще впереди. Что каждый день может принести мне новую боль. Что то горе, что кажется мне сегодня невыносимым, быть может, есть всего лишь легкий намек на грядущую беду. И я начала уже страшиться самого времени, словно самого заклятого врага. Страх пожирал мои силы и разум. Я чувствовала, что погружаюсь в темную бездну, и сама спешила ей навстречу, как будто этот мрак мог спасти меня и укрыть под черной завесой безумия от еще более грозной действительности.

От немощи и отчаянья я каталась по полу и грызла свои бесполезные уже руки. Рвала на себе волосы, бия себя в высохшую грудь, и ненавидела люто свою бесплодную утробу, кою готова была разодрать собственными ногтями, словно когтями. Так проходили напрасные дни и тщетные ночи. И все чаще посещала меня мысль о смерти как единственном избавлении.

И вот тогда-то и было мне видение. Только сама я не сразу уразумела это. В ту ночь, которую мне никогда не забыть, после долгой молитвы меня объяло на миг дивное умиротворение, так что мне удалось наконец заполучить крупицу сна. А когда я заснула, в сон мой, словно в горницу, озаренную солнцем, вошла Сама Божия Матерь. Кротко и серьезно взглянув на меня, Она положила мне на колени — новорожденное дитя!

Нет, я не дерзнула тотчас принять это за обещание свыше. Я не смела. Велик был страх мой перед еще одной тщетной надеждой. Лишь когда с задержкой следующих месячных ощутила я новую жизнь в себе, я решилась все рассказать мужу. И осмелилась поверить, что милость Божия еще раз была явлена людям чрез чудо.

В лето 934-е от Рождества Христова я родила сына. О, как я была счастлива! Поистине, все, что было со мной прежде, не могло сравниться с этой волшебной, головокружительной радостью. Ни одна моя греза, ни одна мечта об исполнении желания не походила на сию совершенную гармонию и несказанное тепло ничем не замутненной любви, соединявшей меня с моим первенцем.

Следующие девять лет я прожила очарованная своим счастьем. Я словно бы стала совсем иным человеком, по-новому раскрывающимся пред собой и другими людьми. И по отношению к мужу. И ко всем нашим ближним.

А когда моему Евфимию пошел десятый год, я заметила, как снова округлился мой стан. «Что ж, всему своя пора, — подумала я, — мне ведь уже пятьдесят четыре, не вечно мне иметь девичью стать». Да, я и вправду так думала. Думала, что это годы изменили мое тело. И ни на мгновение не допускала мысли, что тут может быть что-то другое. Пока не услыхала случайно обрывки разговора между двумя моими служанками и не поняла, что говорят они — обо мне. Тогда я начала вновь прислушиваться к перешептываниям родни и так называемых друзей дома. О, как ужасны для меня были эти речи! Каждое слово, подобно отравленному кинжалу, пронзало мне сердце.

Они говорили, что меня распирают вода и дикое мясо, а я-де надеюсь, что снова вынашиваю плод. И кто знает, что я такое сотворила в своем безумном желании заполучить ребенка. И родила ли вообще моего Евфимия или нашла его где-то под городскими стенами. Они говорили, что дикое мясо меня погубит, поскольку оно — от бесовского семени. И что я и не заслужила иного, ибо Бог все знает и ведает и, будь иначе, наверняка послал бы мне лучшую долю. Так говорили они. И погаными языками выпытывали «тайну» у моих служанок, а те — шпионили за мною в надежде узнать то, чего не было и в помине. Или, по крайней мере, не было известно мне самой.

Признаюсь, я боялась этих пересудов. Боялась зла и злобы, подпитывающей их. Злорадства со стороны тех, кто считались самыми близкими людьми. Тьма их сердец страшила меня больше, чем моя собственная несчастная судьба. Я старалась скрыть свой страх от себя самой, чтобы как-нибудь не повредить нашему сыну.

В ту пору наш государь, император Роман I Лакапин, почувствовал, что смерть скоро призовет его в последний путь. И, желая оставить по себе добрую память в потомках, повел рать на язычников, дабы вызволить из их рук чудотворный плат царя Авгаря.

Вы, конечно же, слышали эту историю. Страдая от тяжкого недуга, правитель Месопотамии Авгарь направил слезное послание Пророку из Назарета, моля Его прийти в стольный град Эдессу и исцелить его. Пути, коими должен был шествовать Иисус, вели совсем в иную сторону. Но Он не хотел лишить верующего в Него Своей милости. Господь взял кусок чистого полотна, возложил его на лице и чело Свое, и на белоснежной ткани чудесно отобразился Его лик. Сей нерукотворный образ Он отослал больному царю. Царь веровал и получил исцеление по вере своей.

Девять веков полотно хранилось в Эдессе. Во граде менялись обычаи и правители. Среди последних были как верные, так и неверные. Одни хранили чудотворный плат как величайшую святыню. От других его приходилось прятать. Так продолжалось до тех пор, пока, по милости Божией, он не попал в первопрестольный град всего христианского мира, в Царьград.

То был величественный и дивный праздник, в коем приняли участие все, кто верует в непобедимую, непостижимую и божественную силу Честного и Животворящего Креста.

Я тоже отправилась в столицу из Эпивата, чтобы присоединиться к народу, заполнившему в тот день все городские улицы. И это произошло! Когда мимо меня проносили нерукотворный образ Спасителя, я внезапно наяву узрела свой давнишний сон: горницу, залитую светом, и Пречистую Деву, бережно кладущую на мои колени новорожденного младенца. Но теперь я ясно разглядела дитя и увидела то, на что не обратила внимание в первый раз: это была девочка!

«Девочка... — прошептала я в сомнении, — и вправду девочка, но кто она?..»

«Я!» — услышала я голос из глубины собственного сердца.

А то, что росло во мне, шевельнулось, как будто подтверждая сии слова.

ОТЕЦ ПЕТКАНЫ

Многие сны посещали меня в тот год, накануне рождения дочери. Но все они исчезали вместе с предутренней тьмой и никогда уже больше не напоминали о себе свету дня и моей памяти. Все, кроме одного, который никак не мог изгладиться и скрыться от моего внутреннего взора. Он резко отличался от остальных, а главное — постоянно повторялся. То был самый обыкновенный сон. Настолько обычный и вместе с тем настолько реальный, что порой мне казалось, что это и не сон вовсе.

Едва смежив ресницы, я видел некую тень, женщину в черном, являвшуюся из ниоткуда, которая подходила и останавливалась возле моей постели. Молча и неподвижно смотрела она на меня, а затем удалялась, каждый раз ничем не выдав тайну своего присутствия. Сейчас мне мнится: быть может, она и сказала бы что-то, не будь я так напуган ее явлением. Если бы я был готов услышать. Но я — не был готов к этому. Слух мой заглушал страх, а ум был поражен самыми страшными сомнениями.

То было как чудо. Никто не мог объяснить мне смысл видения. Даже ученейшие служители Божии, посвященные во многие тайны. Они тоже молчали, когда я просил их раскрыть мне истинное значение подобных посещений.

Людям свойственно объяснять и толковать неизвестное через уже знакомое и понятное. Искать ответ на самые важные и насущные вопросы в малой сокровищнице скудного человеческого знания, а то и вовсе в бездонных омутах своих страхов и сокровенных желаний. Так и я, мучимый тайной неведомого явления, воспринял в качестве истины ту мысль, что давно гнездилась в самой сердцевине жутких помыслов и ужаснейших моих подозрений. Я окончательно уверился, что ночная гостья — одна из трех судьбичек. И что приход ее вызван милосердным стремлением подготовить меня к тому часу, когда она заберет у меня моего Евфимия.

Повседневная жизнь, казалось бы, подтверждала худшие мои опасения.

Евфимий рос бледным и задумчивым. Книги занимали его больше, чем детские игры. Он радостно спешил навстречу старому монаху Атенарию — охотней, нежели в родительские объятия. Евангелие и Жития святых необычайно волновали его, а к моим рассказам о наших делах и славных предках он относился равнодушно. Когда я, по примеру многих отцов, строящих грандиозные планы в отношении своих чад, поверял ему мои мечты о его будущем, он выслушивал меня скорее из почтения и приличия. Словно был наперед уверен, что я понапрасну трачу время, рассказывая о том, чему никогда не бывать. Порою, при одном лишь взгляде на него, меня пронзала мысль, что он, возможно, уже сейчас полностью отрешился от мира сего.

Великая любовь к сыну вызывала во мне страх и трепет. «Неужели нынешняя наша радость лишь передышка между двумя приступами жестокой боли?» — думал я, снедаемый тяжким беспокойством.

«Не требуй от меня, чтобы я доказал свою любовь к Тебе жертвой Авраамовой!» — втайне умолял я Всевышнего каждое утро и каждый вечер. Сей немой вопль поглощал все мои мысли на протяжении многих дней.

Я просил о том же и женщину в черном. Едва она возникала возле моей постели, как я начинал усердно творить молитву. Только бы она ушла. И никогда больше не появлялась. А если уж ей непременно нужно увести кого-то с собою, то пусть это буду я.

И она услышала. Сжалилась ли она над моими слезами и стонами или так суждено было свыше, но приходить она перестала. И, представьте себе, это чудесным образом совпало с тем временем, когда Создатель еще раз явил чрез нас Свое могущество и дивную силу.

Подобно престарелым родителям Исаака, Самсона, Марии и Иоанна, коим Бог даровал утешение на склоне дней, мы в наши преклонные годы (мне было уже 59, а моей жене 55 лет) получили от Господа еще одно чадо. Это произошло в 944 году от Рождества Христова.

Петка. Петкана. Так мы назвали нашу дочь. Имя ей мы выбрали по дню недели, в который она родилась. По-гречески это звучит как Параскева.

ПЕТКАНА

«Бог посылает нам в этой жизни искушения, страдания и боль, чтобы с их помощью мы могли легче познать и исполнить свое предназначение. Они — как придорожные знаки, помогающие не сбиться с пути и выбрать на развилке верное направление», — говорил мой брат Евфимий.

Он был на десять лет старше меня и не скрывал от меня своей любви, и я верила ему. И со всем жаром своей детской души стремилась видеть милость Божию даже в том, что походило скорее на немилость, кару и утрату.

Но это было уже после. После того как я пережила первую сильную боль. Когда страх впервые тисками сдавил мое сердце.

До того дня я была обычным ребенком. Необычной делали меня лишь рассказы о моем чудесном рождении, не совсем мне понятные, да еще трепетная, трогательная любовь родителей, буквально боготворивших меня.

«Ты нам дарована», — говорил мне отец.

«Ты будешь императрицей! Предстательницей Бога на земле! Ты для этого рождена», — поверяла мне свои сокровенные мечты мать.

Бедная! Она и не представляла, сколь тонка эта пряжа ее грез и как быстро порвется сия пестрая ткань радужных снов и мечтаний. Как в одночасье рухнет и рассыплется прахом здание, созидаемое ею в течение всей жизни, которая после моего рождения казалась ей прочной и надежной, дарованной едва ли не на века.

Сперва умер отец. Умер внезапно.

Потом заболела я.

Мне никогда не забыть того вечера, который начинался так же, как и прочие: первые тени ложились на гладь Мраморного моря, открывавшуюся прямо за нашими садами.

«Мама, зажги светильники»,— попросила я.

«Все светильники зажжены», — ответила мне моя мать.

«Но я ничего не вижу».

«Как не видишь? Что с тобой?»

Что со мной? Я не знала. Я смотрела широко раскрытыми глазами и видела лишь едва проницаемую тьму.

Я встала. Пошла к матери. На ее голос. И оступилась.

«Что с тобой? Петкана, дочка, что с тобой?» — взволнованно повторяла мать. А страх уже крошил ее слова, дробил их на судорожные всхлипы и невнятный лепет.

«Не вижу... Не вижу света... Не вижу тебя... Ничего не вижу», — вырвалось у меня со слезами.

Я стояла посреди комнаты словно потерянная, будто в незнакомой ледяной пустыне, кожей ощущая надвигающийся холод.

Я почувствовала, как мама подходит ко мне, как медленно поднимает руку, и скорей ощутила, чем разглядела, слабое колебание пламени. Она поднесла свечу к самым моим глазам.

«А теперь видишь?» — спрашивала мама. Она буквально заклинала меня: «Ты видишь?»

Я молчала и беспомощно мотала головой. Как буду молчать потом годами в ответ на все тот же вопрос моей несчастной матери, страдающей оттого, что нету снадобья, способного исцелить меня и утишить ее боль. Стыдящейся, что не может утешить меня в моем и своем страхе, сблизившем нас так тесно, как ни одна радость прежде. То был страх перед грозной неизвестностью, коя была для нас единственным символом будущего.

* * *

«Боль и страх часто суть десница Господня, коей Он берет нас за руку и ведет за Собой — пока мы сами не научимся устремляться за Ним сердцем», — сказал мне Евфимий, когда мы схоронили отца. То же самое повторил он мне при начале моей болезни.

Добрый мой брат! Ему было шестнадцать лет, и он уже ясно видел цель своего пути. В словах, которые он тщательно подбирал, беседуя со мною, он также искал подтверждения своей вере.

Тогда его речи звучали для меня просто утешением. Со временем я поняла, что то был глас Истины.

Болезнь в корне изменила мою жизнь. Мои мысли. Желания и надежды матери, связанные с моим будущим. Наконец, меня самое. Я уже не была больше живым и веселым ребенком, каким знал меня покойный отец. Я привыкла к спокойствию. Движения мои стали медленны и осторожны.

Чтобы как-то облегчить и скрасить мне тягостное однообразие дней, мама и Евфимий старались как можно реже оставлять меня одну. Они водили меня гулять в сад или на берег моря. Разговаривали со мною больше и чаще, чем в то время, когда я была здорова. Мы теперь и общались по-другому. В основном они мне читали. Мама — сказки. Евфимий — Жития мучеников за веру. Признаюсь, сказки о принцессах наводили на меня скуку. В сказках принцесса, как правило, сидит где-нибудь в высокой башне и льет слезы, ожидая, пока не появится храбрый витязь и не освободит ее. Гораздо больше я любила рассказы о христианских мучениках. О святом Стефане, о святом Димитрии, великомученике Георгии. Они напоминали мне притчу, однажды услышанную от отца. О юноше, убившем дракона и нашедшем в его сердце девять сундуков — один другого меньше. В последнем ларце томилась птица. И тот юноша, и мученики Христовы знали, что ищут. Знали, за что страдают. Я следила духовным взором за каждым их шагом и видела то, чего не было даже в самих книгах.

«Посмотри, как великолепен сегодняшний день! Ты видишь?» — спрашивал, бывало, Евфимий. Это его «Ты видишь?» не обижало меня. Ведь он знал, что я и вправду вижу, только по-своему. Благодаря болезни у меня открылось внутреннее зрение.

Я следила за каждым прикосновением солнца к моей коже и легко распознавала — в зависимости от его тепла и жара, — когда небо чисто, а когда покрыто тучками. Сквозь незрячую свою пелену видела я то же самое небо, и лазурную гладь под ним, и белоснежный танец чаек.

«Посмотри, как склонились деревья»,— говорил мне Евфимий. И я смотрела. Вслушивалась в голос ветра, игравшего моими косами и складками одежды. Определяла его направление и силу. Я помнила, как выглядит наш сад, знала, где и какое дерево у нас посажено, и точно представляла себе, насколько способна согнуть каждое из них могучая стихия. Гуляя и разговаривая с Евфимием, я безошибочно определяла, колышутся ли сейчас темные кроны кипарисов или же только слегка трепещут плакучие ивы.

Иногда, перед тем как уснуть, посреди заочного мрака и бархатной тьмы завешенной пологом девичьей постели, я вспоминала роскошь и богатство красок любимых цветов, пестроту и яркость бурлящей вокруг жизни, буйные празднества и торжества, броскую красоту диковинных плодов и дорогих восточных тканей, дивные росписи и мозаику храмов. Вспоминала ночное небо, усыпанное звездами, сиявшими и мерцавшими подобно драгоценным камням; и заходящее солнце, в чьем закатном багрянце сливались воедино небесный свод и пучина морская.

«Мір есть Божие чудо, а свет — милость Господня!» — думала я в такие мгновения. И повторяла потом эту мысль как молитву.

Так, незаметно для меня самой, душа моя начала преисполняться благоговением перед неизмеримым могуществом Того, кто сотворил все эти чудеса. И пестрый, клокочущий мір, и нас, людей, и наше телесное зрение. И постепенно во мне стало зарождаться желание быть истинной и достойной частью Его творения и премудрого замысла.

Болезнь приблизила меня к Богу. К Нему вела и дорога во храм. И наши молитвы. Казалось, мой недуг помог и мне, и маме избрать верное направление, ясно определив ту стезю, по которой мы обе отныне шли.

Для всех окружающих мы с матерью являли собой в те дни скорбную картину: старая женщина медленно идет, тяжело опираясь на хрупкую руку высокой бледной девочки, а та — сама спотыкается, окутанная мраком незрячих очей.

Мы часто бывали у святых мощей целителей и чудотворцев. Посещали праведных иноков и целебные источники. Обошли множество святых церквей в поисках спасения и утешения.

После службы мы часто оставались вдвоем в опустевшем храме. Долго и истово молились пред царскими вратами, пока не давала себя знать ледяная боль в спине и коленях. Мама молилась со стонами и всхлипами, судорожно сжимая руки, воздетые к Той, от Кого она ждала великой милости. Я же обращалась к Ней с немыми слезами. Умоляла Ее исцелить мою слепоту. Дабы иметь возможность видеть все, что покоится на длани Господней. Тогда я еще не представляла себе, о чем прошу я Матерь Божию. Равно как и не знала, что есть не только телесное — внешнее и внутреннее, — но и иное зрение.

«Правда ли, что столь усердно и искренне молятся лишь матери больных детей? Неужели только убогие и несчастные — для кого настоящее сплошная мука, а грядущее постоянный страх — взывают столь истово к Силам небесным? — спрашивала я себя. — Или же молятся и другие? Просят у Бога иного? Быть может, того покоя и мира в душе, который порой переполняет сердце, когда сквозь мутную пелену жалкого зрения плотского сподобишься узреть дивный лик Матери Спасителя».

* * *

«Будь равно благодарна Богу за все, что Он тебе посылает. И за боль — тоже, как и за радость», — говорил мне Евфимий.

Он сидел на моей постели и гладил меня по голове, по мокрым от слез щекам.

В соседней комнате мама стояла на коленях перед распятием, заламывала в бессилии свои старческие руки. Временами до нас доносились ее мучительно-тяжкие, сдавленные стоны.

У нас с мамой была одна общая боль: Евфимий покидал нас. Он уезжал в Царьград, чтобы поступить послушником в Студийскую обитель.

«Зачем, Евфимий?» — спрашивала я.

Обеими руками я сжимала его теплую и нежную руку, влажную от прикосновений моих бедных ладошек.

«Почему ты уходишь?»

«Бог знает. Он указал мне путь, по которому мне должно идти», — отвечал мой брат. Он был уверен, что слышал Божий наказ так же ясно, как слышит сейчас мой голос.

«Почему ты уходишь, Евфимий?» — спрашивала я. А ведь мы с мамой давно предчувствовали, что так и будет. Желание покинуть этот суетный мир я читала в каждом взгляде моего старшего брата, ощущала в каждом его слове. Вся его повседневная жизнь говорила о том же. Я слышала это в его молитве. В притчах, которые он рассказывал мне, уча меня терпению и выдержке. Я знала: только моя болезнь удерживает его в нашем доме. Поэтому мое исцеление явилось для него двойной радостью. Теперь он наконец был свободен. Он мог уйти и не испытывать угрызений совести. И он поспешил — к цели, которую давно считал своею.

Я не успела даже порадоваться чуду моего исцеления. Равно как и выразить свою благодарность за сию безмерную милость.

«Бог вернул мне зрение, но Он забирает у меня моего Евфимия», — думала я. Сердце мое съеживалось при этой мысли, словно стиснутое чьей-то немилосердной костлявой рукой. А душу наполняла ледяная пустота.

«Разве ничего нельзя дать человеку просто так, не забрав у него взамен чего-то другого?» — спрашивала я себя. О том же спрашивала я и Евфимия.

«Ты должна научиться с одинаковой радостью принимать все, что пошлет тебе Бог», — отвечал он.

О, я по-прежнему безгранично верила ему. Он многое знал и говорил мне то, что думает. Мне хотелось слушать его. Особенно тогда, в час расставания. Хотелось. Но я не могла. Я была девочкой, страдающей от душевной раны. И у меня не было — и вправду не было — силы благодарить Бога за эту рану и не лгать при этом.

* * *

«Петкана! Петкана!» — кричала на бегу мать, спеша по коридору к моей комнате.

Она стремительно распахнула двери настежь и подошла ко мне.

«Петкана! Ты будешь императрицей! Бог милостив! Ты станешь Его наместницей на земле», — мама говорила быстро и порывисто; запыхавшись и глотая слова, стремилась как можно скорее сообщить мне великую новость. А ее лицо... Оно сияло, как зерцало чистой радости и воскресших надежд!

«Император Константин ищет невесту для принца Романа. Представь себе, им нужна девушка твоего возраста и твоей стати! У тебя даже размер туфельки точь-в-точь такой, какой дан царевым посыльным. Ты будешь императрицей, Петкана! Для этого ты и родилась!»

Я знала об этом обычае. Когда наступало время жениться наследнику престола, царские глашатаи отправлялись по всему царству искать девиц красивых и достойных, умеющих держаться на людях, знающих, как ступить и что молвить. Те, кто проходил первоначальный отбор, прибывали на смотрины в Священную палату, дабы предстать пред очами императорского семейства. Одна из этих избранниц становилась затем невестой наследного принца.

В такие дни надежда окрашивала в самые заманчивые цвета жизнь каждой девушки, что еще не позабыла свои детские мечты и бабушкины сказки. Мечты о юном принце и удивительном будущем переполняли девичьи сны. Каждая грезила, представляя себя царицей Второго Рима, — надо было только быть достаточно красивой и воспитанной и суметь понравиться семье императора и, разумеется, самому принцу, когда судьба сведет тебя с ними. Среди наших императриц было немало дочерей благородных и богобоязненных родителей. Но немало было и простолюдинок, выросших в бедности. Кого-то отличала пустая сума, а кого-то — сердечная пустота. Были среди них и дочери язычников. Одна будущая императрица была даже цирковой танцовщицей и какое-то время только этим и зарабатывала себе на жизнь.

Конечно же, я была не такая девушка, которая могла бы прийтись по вкусу нашему легкомысленному и избалованному престолонаследнику, превыше всего ценившему наслаждения и удовольствия различного рода. Однако чудо моего рождения и исцеления давало моей матери право на подобные надежды. Мне же самой выбирать не приходилось. Как послушная дочь, я покорилась ее воле и приготовилась к встрече с вестниками моей возможной судьбы.

О, как угнетала меня вся эта суета, что тотчас же началась вокруг меня! Мне казалось, что люди говорят только об одном. Мама не могла (а по сути, и не пыталась) скрыть свою горячую дрожь, порожденную жгучими надеждами, и порхала возле меня, словно обезумевшая бабочка. А женщины, набежавшие в наш дом по ее зову, чьей задачей было обеспечить мое эффектное появление перед царскими посланцами! Получив наказ представить меня красивей и великолепней, чем я была в действительности, они не давали мне ни минуты покоя. Они подбирали мне обувь, платья, украшения, заколки и гребни и учили, как носить все это! Заново учили меня улыбаться, говорить, садиться и вставать, ходить, вести себя за столом, здороваться и отвечать на приветствия — каждый раз в соответствии с неписаными правилами выработанного веками византийского этикета.

Самой себе я казалась расфуфыренной куклой. Все эти приготовления были для меня тяжкой и утомительной обязанностью. Это повторялось изо дня в день. Я постоянно ошибалась. Женщин, взявшихся за мое обучение, это раздражало. Они уже готовы были отказаться от бесполезного труда. Но мама не соглашалась. «Попробуйте еще раз!» — требовала она. Она была убеждена, что воля Божия всегда требует жертв. А в том, что мне от Бога заповедано стать невестой принца, а впоследствии императрицей, она не сомневалась ни на мгновение.

Я знала: только Матерь Божия поможет мне вырваться из этого сумасшедшего цирка. Только Она избавит меня от гнетущей муки и суеты. Вернет мне то время, которое я называла своим, заполняя его чтением и молитвой. «Смилуйся!» — со слезами умоляла я Пресвятую Деву. И Та, что никого не оставляет Своей милостью, услышала меня.

«Лжешь!» — отрезала мать, когда я сказала ей, что снова ничего не вижу.

Она не хотела даже слышать об этом.

«Господь свидетель! И Пречистая Его Матерь!» — воскликнула я, осенив себя крестным знамением.

«Ты это нарочно сделала!» — рыдала мама. Безутешная, уже в который раз раненная в самое сердце, она сочла произошедшее вопиющей несправедливостью.

«Ты это нарочно сделала, чтобы только не быть императрицей», — повторяла она.

В следующий миг, осознав, сколь страшные слова вырвались у нее в минуту горя, мама судорожно зажала рукой рот, словно хотела удержать в себе всю лютую горечь, их породившую, и не дать ей окончательно вырваться наружу. Кинувшись в мои объятия, она прижалась щекой к моему лицу. Слезы наши смешались. Приникнув друг к другу, мы сотрясались в рыдании, ощущая радость и облегчение от взаимного утешения.

Пелена спала с моих очей спустя несколько дней, после того как царские глашатаи пронесли через Эпиват красную туфельку. С тех пор зрение мое уже никогда не помрачалось.

Моя мама до конца своих дней так и не смогла вновь соединить порванные златые нити прежних грез. Быть может, у нее уже не осталось сил мечтать. Или некое новое предчувствие завладело ее мыслями. Предчувствие грозное и гнетущее, не вызывавшее поначалу ничего, кроме страха. Не знаю. Она мне об этом не говорила. Но иногда, когда ей казалось, что я ее не вижу, смотрела на меня долго и пристально. С тревогой и любопытством одновременно. Словно пыталась проникнуть в тайну Божия Промысла.

* * *

«Решайся, Петкана! Время уходит! Наша императрица всего лишь тремя годами старше тебя, а уже украсила свою жизнь тремя чадами», — говорила мне мама.

«Решаться» означало согласиться на брак с одним из тех юношей, что предлагали мне руку, чтобы ввести в свой дом и назвать спутницей жизни. То были сыновья уважаемых родителей. Иные из них и сами по себе были достойны девичьей любви. Но мое сердце пред ними молчало, а душа оставалась абсолютно спокойна. Я не испытывала ни волнения, ни трепета. И удивлялась, глядя, как блестят глаза и заливаются румянцем лица других девушек, стоит лишь какому-нибудь юноше появиться в их обществе. Нечто подобное неизменно происходило с ними и при начале любого разговора на тему любви.

«Гордишься, Петкана! Ты хочешь быть не как все», — говорила мне порой одна из подруг, словно стыдясь — не столько своих желаний, сколько моего равнодушия, которое многими из них воспринималось как укоризна.

Я знала, что гордиться грешно. Знала, что гордыня — зло, уродующее наши сердца. И дабы не впасть в сей грех, начала воспринимать разговоры своих ровесниц как нечто естественное и привычное для себя.

«Погоди, ты еще встретишь настоящего», — обещали мне подруги. Мою скромность они объясняли не пробудившимся пока сердцем. И доверительно улыбались с видом заговорщиц, словно у нас была некая общая тайна, касающаяся моего грядущего счастья.

Каждая из них, разумеется, знала, каким должен быть «настоящий» избранник. Как он должен выглядеть. Как говорить. Как улыбаться и как обнимать свою любимую. Я же не имела о своем суженом ни малейшего представления. Даже его тени не могла представить. Да я и не задумывалась об этом.

Мысли мои витали в иных сферах. Иные думы то обуревали меня, то возносили до небесных высот. Возносили к Нему — к Спасителю.

«Как тяжко, должно быть, Ему было средь людей, — думала я, — как неуютно! А сколь кроток Он был! Сын Божий до тридцати лет прожил в Назарете, не привлекая к Себе внимания. Скромно пришел на Иордан, неведомый всем, кроме Иоанна Крестителя. Без осуждения принимал грешных и скверных. Был милостив ко всем. Омыл ноги ученикам Своим. В том числе и тому, кто впоследствии Его предал. Таков был Он. И кто среди нас, грешников, посмеет гордиться после этого! Он знал, что те, кого Он пришел научить смирению и любви, не понимают Его. Но продолжал молиться за них, и будучи распят на кресте: „Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят!“ Смею ли я после этого роптать на то, что я чужая среди своих?» Так укоряла я себя в мыслях, потому что мне не с кем было поговорить об этом.

«Что есть больший грех: ложь или гордыня?» — вопрос сей не давал мне покоя. Ощущая себя чужестранкой меж ближними, я мучилась оттого, что вынуждена была скрывать это. Ибо измениться уже не могла. Но не могла и сказать обо всем открыто, и потому чувствовала, что лгу.

«Решайся, Петкана! — умоляла меня мать. Ее угнетала собственная мука. Моих же мучений она даже не замечала. — Евфимий (да будет он жив и здрав!) не может больше быть мне опорой и утешением. Теперь вся моя надежда на тебя. На то мне Бог тебя и послал на старости лет!»

«Мама, повремени еще чуть-чуть», — отвечала я.

Я уклонялась от ига ее желаний. И с каждым днем все ясней понимала, как тяжко быть единственным ребенком у матери. Последним побегом. Шли годы. Мама погружалась в пучину старости и недугов. Она уже не пыталась протянуть руку к обломкам прежней мечты и почти потеряла надежду увидеть в один прекрасный день мое дитя на своих дряхлых коленях и согреть свое старое сердце невинной младенческой радостью. И все реже и реже — скорее уже по привычке — укоряла меня: «Чего ты ждешь, Петкана? Смотри, все твои ровесницы уже жены и матери. А ты? Ты сама-то хоть знаешь, чего ты хочешь?»

Чего я хотела?

Признаюсь, в первые годы своей девичьей жизни я и вправду не знала этого. Но я часто — с каждым годом все чаще — думала о славных девственницах христианских. Главным образом о двух, что были мне особенно дороги: о Неделе и Евгении. В юности обручившиеся со Христом, они пострадали за любовь к Нему. То было в мрачную эпоху язычества. Отвергнутые женихи донесли на них как на христианок и не постыдились назвать свою месть любовью. Эти святые девы были мучимы самыми жестокими муками. Но Бог, Коему они вручили свою жизнь, посещал их в темнице и исцелял их раны. Его милость хранила бесстрашных девственниц от воды и огня. И от диких зверей, которым их бросили на растерзание. Спасая их, Он продлевал им муки, но и укреплял в них веру. И многие люди, видя явные чудеса и пример дивной стойкости, обращались к Богу. В конце концов обе святые мученицы были усечены мечом. Евгению казнили в Риме, Неделю — в Никомидии.

Я думала о них, об их муках и об их любви к Божественному Жениху, от Которого они так и не отреклись, и чувствовала, что две эти девы-мученицы мне гораздо ближе всех тех девушек, что окружали меня в повседневной жизни. Я размышляла о подвижничестве так, как мои подруги мечтали о любви и замужестве.

Я все еще не знала точно, как бы я хотела жить, но мне уже было ясно, чего я не хочу. Подобное знание, как известно, может оказаться и верным ориентиром, и западней.

Я не хотела выходить замуж. И не хотела оставаться в Эпивате. Поэтому на все вопросы матери отвечала молчанием. Или же говорила: «Подожди еще немного!» Я не могла нанести ее бедному сердцу еще одну жестокую рану.

Однажды утром, спустя семь лет после ухода моего брата, избравшего свою дорогу в жизни, я пробудилась ото сна, в котором разговаривала с моим Евфимием. Я сказала ему тогда: «Всякая душа чего-то жаждет. Моя — взыскует Бога». На следующую ночь мы с Евфимием встретились вновь. «Всякая душа взыскует Бога, но часто не знает этого. Потому-то и скитается она в вечных поисках, не зная покоя. И называет эту свою жажду самыми разными именами», — ответил мне брат. «По благословению и милости Божией, мне удалось вовремя распознать, чего жаждет моя душа», — возрадовалась я во сне. Сию радость я воплотила въяве. Отныне я знала, что уйти из Эпивата значило уйти к Евфимию.

Но что значит уйти к Евфимию? Принять постриг? Или просто отправиться в Царьград? Это мне было неведомо. Впрочем, сия тайна уже не мучила меня. «В свое время все мне будет явлено», — думала я. И покорно оставалась и дальше в своем доме, в котором удерживала меня старая любовь еще с детских лет, а также и долг. Ибо не зря сказано, что Господу часто милее благие дела, чем молитвы. А я была нужна своей матери. И молила другую Мать, Матерь души моей, Мать Спасителя, даровать мне силу, мудрость и терпение, дабы я могла быть доброй дочерью моей земной матери. Послужить ей опорой и утешением в ее немощах, согреть ее своей любовью и заботой. Раз уж ей не суждено увидеть внуков.

ЕВФИМИЙ, ЕПИСКОП МААДИТСКИЙ, БРАТ ПЕТКАНЫ

Дивна была сестра моя Петкана! Голубица Христова! С юных лет исполняла она заповеди Божии, словно явилась на свет с ясным пониманием сих истин. Уделяла милостыню убогим и сирым даже тогда, когда они не просили об этом. Утешала скорбящих. Находила для каждого хотя бы слезинку участия и милосердия.

Свой недуг переносила она мирно и спокойно, как будто ей было ведомо о нем больше, чем всем знаменитым врачам Восточной Римской империи. «Пройдет»,— говорила она, полуслепая, спотыкавшаяся на каждом шагу, утешая нашу бедную мать.

Уже первые слезы ее девичьей молитвы были слезами любви. То суть чудные мгновения, когда душа полностью предает себя во власть Господа. Она же, по простоте своей, долго не понимала этого. И я тоже не знал.

Дивна была сестра моя Петкана! Иной раз она казалась мне совсем обычной девочкой, порою — существом не от міра сего, заточенным в бренную оболочку телесную. Теперь я знаю: она всегда была одна и та же. Просто я не всегда замечал это. Не всегда умел увидеть ее, настоящую. Ибо часто смотрел лишь телесными очами, глазами старшего брата.

Что до наших родителей, то Бог поистине был к ним милостив. Они так и не уразумели, какая дщерь и чего ради была им дарована. Сие незнание служило им защитой.

О, они, конечно же, помнили историю Иоакима и Анны, равно как и про позднее материнство Сарры и старческую радость Елисаветы и Захарии. Но, по скромности и богобоязненности своей, не смели даже помыслить о том, чтобы сравнивать себя с великими праведниками. Тем более — пытаться предугадать назначение своего чада исходя из сих дивных примеров. Кротость и смирение хранили их от вящих мук.

«Неужели вы думаете, что она случайно родилась в пятницу и получила во Святом Крещении имя в честь крестных страданий Иисусовых?» — мог бы спросить я. Но я не делал этого. Чтобы не испугать их.

Ибо даже самые набожные родители не прочат своим детям судьбу отшельников и подвижников, пламенеющих одним лишь желанием: жить только в Господе и ради Господа.

Я знал цель пути моей сестры Петканы. Как знал и свою собственную стезю. И мог себе представить, каково ей было жить чужестранкой среди родных и близких. А сколь нежна и терпелива была она при этом! Как всякий, кому отпущено больше знания и разумения. Кто в глубине души чувствует и осознает, что все скорби и мучения суть лишь одно искушение, приближающее нас к Богу!

Как она лелеяла нашу старую мать! Ее жертвенная любовь и забота стали притчей во языцех даже среди нашей иноческой братии, затворников Студийской обители.

Покидая сей мір, мать наша широко распахнула перед ней двери. Отныне она могла выбирать свой путь. И она выбрала его. «Иди и продай имение свое, раздай все нищим и убогим — и обретешь сокровище на небесах; возьми крест свой и гряди по Мне», — сказал Христос юноше из земли Иудейской, что по ту сторону Иордана. Моя сестра поступила по глаголу Спасителя. Ибо глас Всевышнего никогда не смолкал в ее сердце. Жажда духовного подвига во имя Господа Иисуса Христа привела ее в Царьград.

Почему она сразу не приняла постриг? Этого я не знаю. Мы никогда не говорили об этом. А ведь я часто размышлял о том, какую стезю уготовал ей Бог. И мучительно раздумывал, что ей посоветовать и куда направить, если она обратится ко мне. Ибо чувствовал, что монастырь — не то место, где могла бы жить она, голубица Господня. В монастырях, особенно в женских, наряду с искренними и преданными душами, ищущими Бога, содержались и постриженные насильно, подвергнутые опале и наказанию лица. Брошенные жены. Свергнутые императрицы. Бывшие принцессы. Те, у кого алчные братья хитростью отобрали отчее наследие. Или оступившиеся девицы, чья тайна могла запятнать честь семьи. Все они проживали в монашеских кельях, были инокинями и постницами — и при этом изрыгали чудовищные богохульства. Эти женщины тосковали по светской жизни. И жаждали мести. Поэтому монастыри часто являлись рассадниками интриг и центрами заговоров. То были обители зла, где вопияли слезно, но при этом взывали не к Богу.

Конечно же, они не могли стать домом молитвы для моей чистой и ищущей Бога сестры. Поэтому я был обеспокоен. Что ей ответить, если она попросит у меня совета? Если не в монастырь, то куда же еще ее отправить?

Но она меня не спрашивала. Бог позаботился обо всем. Шаг за шагом, медленно и постепенно, чтобы не смутить и не устрашить ее сердце, Он выводил ее на ту стезю, для которой она и была рождена.

ПЕТКАНА

Царьград! Задуманный и построенный как Новый Рим, он стал Новым Иерусалимом. Так, по крайней мере, говорили наши цари и патриархи.

«Оба Рима суть святые грады. Оба — дивно прекрасны. И оба населены людьми, которые того недостойны»,— трубным гласом Иоанна Крестителя взывали христолюбивые постники и подвижники, чья святость сближала старый и новый Рим и приближала каждый из них ко Святой земле.

В первые дни, и даже месяцы, по прибытии в Царьград я мысленно именовала его Новым градом Апостолов на Босфоре. Ибо мне казалось, что он живет и существует только и исключительно во славу Христа Бога.

Помимо знаменитых храмов, чьи роскошные купола придавали особое великолепие панораме города и были первым, что бросалось в глаза при приближении к нему и с суши, и с моря, существовало еще великое множество малых церквей, церквушек и часовен, рассыпанных по предместьям либо же скрытых от взора путников могучими крепостными стенами. В них так же свято и столь же благоговейно совершалась служба Божия. Вокруг сих домов молитвы часто возникали школы, приюты для бедных и престарелых, больницы и Специальные лечебницы, чьи служители, посвятившие свою жизнь Богу, стремились угодить Ему, заботясь о ближних.

«Город, казалось, гудел от монахов» — такую путевую запись оставил один из живых свидетелей, путешествовавший в ту пору по нашим краям и собиравший подробные сведения о землях и людях. И это было чистой правдой! В Царьграде насчитывалось несколько десятков монастырей и огромное количество православных братств. Насельников святых обителей можно было встретить повсюду: в привилегированном квартале Аркадия, возле Константинова форума, средь торговых рядов, протянувшихся вдоль побережья Золотого Рога, и в больнице для прокаженных по ту сторону бухты; в Юлиановой гавани, что на Мраморном море; посреди сельской идиллии Влахерны и в раскинувшихся за ней рощах; в Великой палате и соседних с нею хоромах, олицетворяющих мощь и богатство императорского дома.

Священники Великой церкви, нареченной Святая София в честь Премудрости Божией, нередко совершали от главного Храма крестный ход до самых отдаленных святилищ, неизменно останавливаясь на одних и тех же, веками освященных рубежах. И каждый раз толпы людские встречали их коленопреклоненно и воздев руки к небу, испрашивая себе Божией милости.

В Царьграде хранились драгоценнейшие христианские реликвии. Честной Крест. Плащаница. Вероникин убрус. Они хранили следы прикосновения Спасителя, следы Его слез, пота и крови. Каждый мог видеть их. И даже дотронуться до них. И задуматься о крестных муках и унижении Творца вселенной, сострадая Христу и поучаясь от Него. Подобно тому как сопереживала и поучалась я сама.

«Люди, удостоившиеся подобной милости, должны быть поистине набожны! Должны жить по Божественным законам. Измерять свою жизнь Божиим аршином и стремиться максимально приблизиться к Господу», — думала я.

Я знала: в таком граде я непременно встречу множество себе подобных. Ищущих Бога и желающих жить только с Ним и только в Нем. В том числе и таких, кто далеко опередил меня на сем пути духовного возрастания, а значит, мог бы служить мне примером. Словно малые светильники в нощи, указующие пройденное расстояние и не позволяющие сбиться с дороги. И я спешила им навстречу, окрыленная и исполненная надежды. Жаждала найти их и приобщиться духовной силы и мудрости. При одной мысли об этом сердце мое наполнялось радостью.

* * *

Любуясь христианским Царьградом, искренне восторгаясь его волшебным величием и славой, всецело посвятив себя богоискательству, я отдавала все время посту и молитве и не замечала, что мой Иерусалим на Босфоре есть только малая часть совсем другого и иного града. Города, скрывающего свои пороки, как заветную тайну. Города, в котором честные мощи, храмы, монастыри, крестные ходы и величайшие святыни суть лишь ширма. Города, в котором не призывают Бога и Творца, но лицемерно именуют Божией волей собственную волю и страсти.

Сей Царьград, о коем я прежде не хотела и думать, внезапно явил мне свое уродливое лицо как символ людской беды и древнего зла.

Накануне той памятной весны 963 года от Р.X. внезапно и скоропостижно скончался наш император Роман II, оставив после себя вдову Феофано и четверых детей, а также несмолкающие толки и пересуды о том, кому же теперь достанется царская власть. Могущественному царедворцу и советнику императора Иосифу Вринге? Или увенчанному славой воину и аскету, любимцу армии и священства Никифору Фоке?

«Что сулит нам сей спор и какого зла следует ожидать теперь?» — спрашивали друг друга люди. Ибо давно было замечено: когда сильные міра сего спорят за власть, народ редко остается в выгоде. Страдает же весьма часто.

Страх поселился в каждом доме. В каждой душе. Проскальзывал в каждом разговоре и случайно оброненном слове.

Страх перерастал в панический ужас. А из него — как из ядовитого семени — пробивалась ненависть. Люди разделились на сторонников и противников двух претендентов. Вчерашние друзья становились смертельными врагами. Многие были готовы на любые преступления и злодеяния ради победы своей партии. Ибо победа в их глазах искупала любое прегрешение. Человеку свойственно стремление взять верх над другими людьми. Он порой даже не задумывается о том, что главное — это суметь одержать победу над самим собой.

Лето близилось к концу. И вот наступило 15 августа. Город задыхался от нестерпимого зноя. И от страстей, что душили и жгли его и с которыми он уже не в силах был совладать.

Кто подгадал и выбрал в качестве дня кровавой развязки праздник Успения Пресвятой Богородицы? Сам ли Фока, который, как вскоре узнала вся Византия, завоевал в результате сей бойни то, что было ему дороже царской короны? Или, быть может, его солдаты, еще в далекой Цезарее — посреди военного лагеря — застегнувшие на его ногах красные сандалии — знак императорского достоинства? Или же наш патриарх Полиевкт, открыто управлявший народным волнением в городе в пользу Фоки? Не знаю. Между тем нападавшей стороной были они.

Ранним утром мир моей молитвы в Храме Пресвятой Богородицы был нарушен топотом и шумом, звоном мечей и конских копыт. Гневными угрожающими воплями и криками ужаса и отчаяния.

Я выбежала на улицу. Мятеж! Воины Фоки и примкнувшие к ним горожане (успевшие вооружиться топорами и мотыгами) с безумной яростью обрушились на солдат министра. Те сопротивлялись столь же яростно и свирепо. Но их было немного. Поэтому вскоре они обратились в бегство. Тогда началась охота. Облава на людей. И гонители, и гонимые напоминали мне животных.

Я тоже бежала вместе с толпой. Поскользнувшись, падала. И снова вставала и бежала. Я даже не знала, куда мы бежим и зачем. Остановить их? Сейчас это никто бы не смог сделать. Окажись у них на пути сам Фока, они затоптали бы и его. Такова была дикая сила их слепого неистовства, жестокая и беспощадная. Но что-то побуждало меня следовать за ними. Словно некий долг.

Среди них были и женщины. Женщины с камнями в руках. Подобные тем, что собрались однажды покарать блудницу. Но Тот, кто тысячу лет назад сказал: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень», — сегодня не объявился меж нами. Или не объявил о Себе. И эти женщины швыряли камни, бросали их во всех, кого считали своими врагами.

«Останови их, Господи!» — умоляла я, плача и дрожа, задыхаясь от собственных слез. Но Господь ждал, давая возможность людям — каждому из них — показать свое лицо, раскрыть сердце пред всевидящим Богом.

Когда толпа добежала до дворца советника Вринги, она была уже не сборищем обезумевших людей, но жаждущей крови и добычи звериной стаей. В жизни своей я никогда не видела потом ничего страшнее! Ничего ужасней той сладострастной жестокости, с которой народ разорял и грабил дом своего врага, не щадя никого из тех, кого удалось застигнуть в нем.

«Неужели это те самые люди, что жертвуют на благоукрасительство Господних храмов? Те, кто радостно приветствуют крестный ход и предаются сокрушенной молитве? Неужели это они призывают на дом свой милость Божию и говорят: „И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим“? Ужели в людях сокрыто столько злобы?» — спрашивала я себя со страхом и отчаяньем.

И тут я увидела девушку. Девушку, что походила на затравленную серну.

Выкарабкавшись из-под обломков разбитой стены и с животным ужасом озираясь вокруг, она спешила скрыться за ближайшим углом, чтобы затеряться после в толпе на соседней улице. Однако не только я заметила ее.

«Глядите-ка, вон там! Держите ее, не дайте ей сбежать!» — закричала женщина из толпы. В руках она сжимала серебряный подсвечник и несколько роскошных накидок. Свою добычу.

Серна была дочерью сестры всесильного министра. Богатая и знатная. Красавица. И при этом нисколько не гордилась. За что ее ненавидели еще сильнее...

Они надвигались на нее с угрожающим видом: «Не уйдешь!», «Держи ее!»

Она побежала было. Но куда? С одной стороны была глухая стена огромного дома, с другой — живой вал потных, покрытых пылью, захлебывающихся яростью созданий, отрезавших ей путь к бегству.

«Богородице Дево! Помоги ей!» — взмолилась я со слезами.

Я упала на колени. Прямо на острые черепки. На осколки стеклянных ваз. Страшная боль, казалось, пронзила все мое тело, дойдя до мозга. Но я даже не сделала попытки пошевелиться или встать. И продолжала молиться изо всех сил, призывая на помощь Матерь Божию.

Между тем толпа подступала к ней все ближе и ближе.

«Все! Конец тебе! Не убежишь!» — визжала женщина с подсвечником. Ей вторили ее товарки.

«Ты — моя! Моя!» — гнусно осклабился мужчина, шедший впереди всех. Он уже протянул к ней руку. Руку грабителя и насильника.

«Давай! Завали сучку!» — одобрительно поддержала его толпа.

«Пресвятая Богородица, останови их! Не дай свершиться беззаконию!» — заклинала я, заламывая руки и еще сильнее ощущая коленями острые осколки.

«Останови их, Матерь Божия! Ты одна способна умолить Спасителя!» — взывала я в исступлении, как будто от судьбы той девушки зависела моя собственная жизнь и вся моя вера.

«Вера твоя спасла тебя», — сказал некогда Иисус Христос жене кровоточивой, одержимой семью недугами.

Я тоже веровала. И произошло чудо.

В тот миг, когда рука идущего впереди толпы мужчины коснулась груди обезумевшей от страха девушки, неожиданно — словно по команде — зазвонили колокола всех цареградских церквей. Но что это был за звон! Оглушительный и прерывистый, словно надрывные стоны и рыдания. Он обрушился на нас ледяной свинцовой тяжестью. Так, что пресеклось дыхание и окаменело каждое слово и всякое движение.

Быть может, хотя бы немногие из внезапно присмиревшей толпы взглянули в этот момент на себя самих внутренним взором. И вопросили мысленно, каким же взглядом должно тогда взирать на них Всевидящее Око Божие. Ибо едва стих колокольный звон, как они начали медленно расходиться. Обезволенные и обессиленные. Сломленные неожиданной усталостью. Словно тряпичные куклы, из которых вытряхнули последнюю солому.

Девушка тоже тронулась с места. Я пошла за ней следом. Мы вместе обошли развалины. Она хотела унести с собой последнюю память о разоренном доме. Я искала раненых. Вдруг кому-то удалось выжить и сейчас он нуждается в помощи? Но живых не было. Только трупы. Только мертвые тела. Мертвецы.

«Это моя сестра... О ней никто не молился, — указала она на одно из тел, — я их видела... но не могла превозмочь страха... Кто-то из них вспомнил о старом римском поверье, запрещающем убивать девственницу. Поэтому, чтобы Бог не покарал их, они ее сперва обесчестили. .. А ей было всего десять лет...»

Девочка лежала на полу. Одежда на ней была разодрана до пупа, окаменевшие ноги — страшно и неестественно раздвинуты. На хрупких руках зияли ножевые раны — как будто насильники клинками пригвоздили ее к земле, лишив последней возможности сопротивляться. Только лицо ее (я навсегда запомнила его) не было обезображено; но в глазах и после смерти отражался ужас перед злобными мучителями.

«О ней никто не молился... Даже я... Завтра же я отправлюсь в Палестину... чтобы в какой-нибудь обители молиться о тех чадах Божиих, коих все позабыли. Так, как ты сегодня молилась за меня... Я знаю: твоя молитва меня спасла...»

В ту ночь я не сомкнула глаз. Мое бдение продолжалось до рассвета. На окровавленных коленях. С болью, что ни на минуту не стихала во всем теле. И с такою же болью — в душе моей. И я не знаю, какая из них была сильнее.

«Дети единого града, одной земли. Твои чада, Господи! Откуда же такая ненависть друг к другу? Убивать людей ради власти и во славу таких же бренных созданий, как и они сами! Убивать убогих и слабых, часто всего лишь случайных свидетелей сих жестоких политических игрищ! За что, Господи?» — вопрошала я.

Но Господь молчал. Или же я не слышала Его.

И я взывала к Богу вновь и вновь. И молилась за всех, о ком некому помолиться. И за тех, кто не желает молиться за себя. И за тех, кто ищет Творца на ложных путях. И оплакивала тех, о ком никто не прольет слез.

На следующий день, в праздник Нерукотворной иконы Господа нашего Иисуса Христа, Фока вступил во град. «Торжественно», как отметил один современник. «Верхом на коне, в великолепных царских одеждах, проехал он через Золотые ворота, приветствуемый восторженными криками всех жителей, прославляющих его как спасителя веры и отечества». «Империя ждет императора Никифора!» — возбужденно восклицала толпа. «Придворные ожидают своего базилевса! Армия ждет Никифора! Народ ждет государя! Военные, вельможи, сенат и народ желают лишь одного! Господи, услыши нас! Да здравствует император Никифор!» И вот Никифор взошел через Мезею на Константинов форум, где истово молился в Храме Пресвятой Богородицы, а затем, пешком, сопровождаемый крестным ходом, со святым крестом во главе процессии, переступил порог Святой Софии, где его уже ожидал патриарх Полиевкт. С восковой свечой в руке Никифор пал ниц пред алтарем. И Полиевкт торжественно увенчал его царской короной. И тогда — уже как император — Фока вошел в Священную палату.

А там, в женских покоях, еще с языческих времен именуемых гинекеем, ждала его та, ради кого он и затеял сию жестокую брань, — прекрасная царица Феофано.

Я тоже смотрела на вступление Фоки в город. Но не приветствовала его вместе с толпою. Мне было страшно. Из-за недавнего зла. А еще больше — оттого, что оно так быстро было предано забвению. «Вчерашние убийцы возносят хвалу императору. И сами вкушают славу, словно они герои. А те, кто потерял средь страшной резни родных и близких, в ужасе прячут от людей свое горе и делают вид, что не имеют ничего общего с несчастными жертвами. И это ради них Бог дал испить чашу страдания и крестных мук Своему Единородному Сыну? Неужели Христос пострадал за этих людей? И как мне жить с ними?» — спрашивала я себя.

И снова Он явился мне Утешителем. Я вспомнила, как Он безмерно скорбел и проливал Свои дивные слезы страдания в саду Гефсиманском, оплакивая несчастных людей, рабствующих греху, демонам и смерти. Вспомнила, как простил Он тех, кто Его жизнью выкупал жизнь грабителя и вора иерусалимского. Ибо знал, что народ подобен стаду без пастыря. Знал цену заблуждению и горю людскому. И мне ли, грешной и слабой, осуждать других?

«Покайся!» — призывал Креститель.

«Покайся за все, что ты сотворила. Особенно же — за то, чего ты не совершала. За других. Во славу имени Господня», — так говорила я себе. И ко всем своим молитвам, коими начинала и заканчивала, а иногда и полностью заполняла день, неизменно добавляла молитву о тех, кто не ведает, что творит. Кому собственное рабство или неволя его злодеяний кажется счастьем.

* * *

«Омой грехи свои, а не только лицо», — гласила надпись на мраморной плите в Храме Святой Софии.

О, как потрясли меня сии глаголы истины! Потрясли до глубины души, проникнув во все поры естества моего. Они напомнили мне, что христианская вера требует душевной чистоты, чистоты сердца и ума. А также о том, что путь спасения есть путь долгий и многотрудный. Путь, на котором все отложения нечистоты и грязи смываются слезами истинного покаяния.

«Злая мысль также есть грех, — думала я, — она семя и корень греха. Ибо нет греховных слов и дел без греховных помыслов».

Я умоляла Господа очистить мой ум и сердце, дабы все совершенное и несовершенное мною было чисто. Дабы я могла спасти собственную душу.

Я знала: грех — это не только убийство. Кража. Прелюбодеяние. Или же богохульство. Грех — это зависть. Злоба. Осуждение ближних. «Не видите бревна в собственном глазу, зато видите сучок в оке брата своего», — говорил Спаситель. Он учил нас не осуждать чужие грехи, но при этом быть беспощадными судьями собственных грехов. Ведь люди легко и охотно осуждают всех, кроме самих себя. И не считают это за прегрешение. Сколько раз слышала я нелестные отзывы о других и от мужчин, и от женщин. Они судили и выносили приговор заочно, так что у «осужденных» не было ни малейшей возможности возразить им. И так рассуждали они, едва успев покинуть храм Божий, прямо перед церковными вратами. А порою — даже в самом храме! Вели нечистые речи о родственниках и соседях. О тех, чьими друзьями привыкли называться и кого именовали своими друзьями. Нередко — и о самой императрице Феофано. О, как они ее только ни чернили, взирая на нее со злобой и не умея разглядеть, среди прочего, и то доброе, что обитало в ней.

«Ты же только что очистила свое сердце молитвой. Зачем же вновь допускаешь в него нечистоту, хуля ближних?» — не раз порывалась я укорить иную из этих женщин. Но тотчас спохватывалась, понимая, что, осуждая ее, сама совершаю грех. И молила Всевышнего простить мне невольные помыслы. И очистить меня.

«Истину глаголют святые апостолы, предупреждающие: думающий, что стоит твердо, пусть остережется, как бы не упасть, — шептала я, — сии святые мужи знали хрупкую и нестойкую душу людскую. Видели немощь естества человеческого. Едва выбравшись из греховного болота, люди вновь оступаются и увязают в трясине. Борют их новые искушения и новые страсти: зависть, гордыня, тайные желания».

Я понимала, что каждое мгновение, когда мы способны стоять прямо и не гнуться под ударами судьбы, есть дар Божий, милость Господня, а вовсе не наша заслуга. И потому умоляла Творца: «Господи, буди всегда со мною! Даруй мне мужество, чтобы не устрашиться тягот борьбы во имя спасения души. Поддержи меня в моих усилиях. Не дай мне оступиться. Укажи мне стезю, дабы всем сердцем, умом и душою своею пребывать мне близ Тебя!»

Каждый вечер, перед тем как лечь спать, я спрашивала себя, так ли я провела день сей, как заповедал мне Господь? Сотворила ли что доброе? И в чем согрешила? Я упражняла собственное сердце, понуждая его отличать добро от зла, подобно тому как белый лебедь отделяет млеко от воды. Стремилась обнаружить у себя ростки ядовитого терния греховных помыслов, страстей и пороков. И вырвать их с корнем.

Я с трепетом вопрошала Бога, довольно ли я угождаю Ему и все ли делаю по воле Его? Ясно ли вижу Творца моего в своих молитвах? И всегда ли молюсь преданно и с любовью, призывая Его живое присутствие? Всегда ли способна в полной мере ощутить и пережить это?

Я часто молилась и на лоне природы. Находила укромные уголки на берегу моря. Какое-нибудь местечко среди скал с небольшой, ровной площадкой в глубокой расщелине. Или же уходила в лесную глушь за Влахерной. Я думала о Боге, касаясь челом придорожного камня. Зарываясь лицом в траву. Осязая ладонями шершавые корни деревьев. Взору моему открывалось небо. Море. Птичий полет. Жизнь цветов и малых букашек. Заячьи и оленьи следы. Муравьиные тропы. Тайные изгибы раковин. Во всем видела я отражение силы, премудрости и любви Божией. И благодарила Создателя за то, что он сотворил все это, окружив меня Своими дарами и чудесами.

Ибо само их существование было для меня дивным уроком. Ведь мы с ними были единым целым. Частью премудрого Промысла Божия.

Отныне мысли о Боге были для меня не просто спасительным прибежищем, как некогда во время болезни. Или в пору тяжкого маминого недуга. Они не были вызваны страхом перед неизвестным будущим, стремлением бежать от него. Я чувствовала, что люблю Бога. Люблю Его Единородного Сына. И Ту, что родила Его. Люблю святых мучеников христианских. Апостолов Христовых. Причем не так, как изображения в храме. И не так, как добрую волшебницу из детской сказки, исполняющую все желания. Но так, как я некогда любила отца. Маму. Как люблю Евфимия. И любовь эта наполняла меня радостью.

Пять лет прожила я в Царьграде. Монахиней средь суетного міра. Не раз помышляла о том, чтобы принять постриг в одной из здешних обителей. Но что-то меня удерживало. Я знала, что надо дождаться того чудесного мгновения, когда уже не будет ни малейшего сомнения в том, что ясно слышишь глас Божий, указующий мне мой путь. И потому я ждала.

В те годы мне доводилось встречаться и общаться с богоискателями самого разного рода и звания: монахами, паломниками и странниками по святым местам, учеными богословами, писателями и философами. Мудрыми или же только ищущими мудрости под сводами храмов и в стенах святых обителей. Через разговоры и общение с ними душа моя взалкала разрешения тех мучительных вопросов, что от века волнуют умы и сердца всего мыслящего человечества. То суть первые серьезные загадки, с которыми сталкиваемся мы в ранней юности.

Ответ на них нередко определяет содержание всей последующей нашей жизни. Кто мы? Откуда пришли? И куда грядем? Таковы эти вечные вопросы, лежащие в основе любой религии, философии и цивилизации.

Я стремилась к Богу всем сердцем, зная, что Он — цель моей жизни и что только полное единение с Ним способно принести мне подлинное счастье. Ученые же разговоры порою смущали меня. Во время таких бесед я всегда испытывала некоторую неловкость и терялась, когда надо было дать ясный ответ на вопросы, требующие высшей мудрости. Такой ответ должен был быть предельно простым, а при этом вместить в себя всю истину. Но вот однажды, во сне, когда я уже готова была пробудиться, ответ пришел ко мне словно бы сам собой. Неожиданный, как откровение. Легкий и нежный, как дыхание Духа Святаго.

Кто мы? — Дети Божии.

Откуда пришли? — Из сердца Божия.

Куда грядем? — К Богу.

Я знала: в ту ночь, посредством единой мысли, Всевышний отверз еще одну дверь на моем духовном пути. И дал понять, что близок час, когда должно будет сделать новый решающий шаг. И я приготовилась встретить и принять это новое Его решение и промысл обо мне.

ЗНАТНЫЙ ЮНОША ЦАРЕГРАДСКИЙ

Я любил ее. Очень любил. И через эту любовь непонятен сделался не только для всех, кто окружал и знал меня, но и для себя самого.

Мы, знатная византийская молодежь, были особым сословием. Мы привыкли к победам. Привыкли с ходу брать все, что только пожелаем, и ни в чем себе не отказывали. Я же был первым из первых. По знатности рода. По красоте. По мужеству, силе и ловкости. Был первым наездником. Первым гулякой. Лучше всех владел мечом. Неизменно одерживал верх во всех любовных приключениях и авантюрах. Отважный и дерзкий любовник. Таким был я в глазах всех окружающих. Мужчины признавали мое превосходство. Женщины — вопреки моей репутации безжалостного обольстителя, каждый раз покидающего свою жертву без малейших угрызений совести, — слетались ко мне в объятия, как бабочки на пламя свечи.

Я наслаждался тем, что мы привыкли называть любовью. Нетерпеливое ожидание тайного свидания. Жаркие лобзания. Сладкая дрожь и горячая волна, обдающая руки и чресла. Судорожные страстные движения, до полного слияния двух тел. Вот что называл я божественным восторгом! И как жестоко поплатился за это! Бог показал мне, что такое настоящий восторг. Я понял это, когда увидел ее.

Впервые я встретил ее в церкви. Она стояла возле колонны, в стороне ото всех, словно сама по себе. Скрестив руки. Бледная и неподвижная. Лишь уста ее беззвучно шептали слова сердечной молитвы. На мгновение она показалась мне бесплотным видением. Как будто Господь свел с небес одну из святых девиц христианских, схожих с Херувимами. Дабы благословить всех нас ее зримым присутствием. Потом я убедился, что она такой же человек, как и мы. Обычная девушка, из плоти и крови. Обычная? Такая же, как и прочие? О, нет! Она была не как все. Она во всем отличалась от других. Однако много воды утекло сквозь лазурные врата Босфора, прежде чем я окончательно уразумел это.

В Царьграде куртизанки и знатные дамы, казалось, задались целью походить друг на друга. И те, и другие щеголяли в заморских шелках. Накрашенные и нарумяненные. Благоухающие пряными, дразнящими ароматами сладострастного Востока. Они ослепляли блеском драгоценностей и украшений. Смотрели так, будто обещали всё. Двигались, словно предлагали себя каждому встречному.

От нее же исходил нежный запах базилика. Бледная и хрупкая, она смотрела на мир глазами ребенка, пальцы ее были так тонки, почти прозрачны. Она всегда носила простую темную одежду, которая, однако, лишь сильнее подчеркивала ее благородство и обаяние. Держалась она с достоинством, но и без тени гордости. Часто была задумчива и отрешенна, словно всматривалась в незримый, только ей ведомый мир. Своей красоты она словно не замечала, как будто ей было полностью безразлично, какой предстает она в чужих очах. И от этого она казалась еще прекраснее!

И после, когда я уже немало знал о ней, она все равно продолжала казаться мне необыкновенным созданием. Ибо столь чудесна была ее исключительность между нами.

Я сразу же потерял от нее голову! С первой же нашей встречи, которая, если и была таковой, то только для меня. Ведь она, будучи погружена в молитву, меня даже не заметила.

Прежде я никогда не терялся, если нужно было завоевать девушку. Все равно какую! Дерзкие девчонки только забавляли меня. О, я умел укрощать строптивых! Властный взгляд, горящий желанием. Как бы случайное пожатие нежной ручки. Неожиданный долгий поцелуй в губы. И вот уже девчушка сама падает мне на грудь, как сорванный цветок.

Но с ней я не смел даже заговорить!

Случалось мне ухаживать и за замужними женщинами. Тоскующие по своим мужьям, растрачивавшим силу и молодость в ратных походах и случайных объятиях, которые были еще одной стороной всякой войны, они с благодарностью принимали мои услуги искусного и неутомимого любовника, умеющего держать язык за зубами.

Бывало, что я приводил под окна к своей избраннице певцов и музыкантов, чтобы выманить ее в тенистый сад сладкими трелями и нежными вздохами. Но какие песни способны прельстить живущую при храме? Которая целыми днями и даже ночами, как утверждала молва, молилась и орошала слезами радости и умиления святые иконы, а не грудь своего возлюбленного. Которую утро заставало не в постели, а на исполнении молитвенного правила.

Сколько дней провел я, слоняясь по Ираклийскому предместью, где, как мне удалось выяснить, она поселилась! Сколько ночей потом стоял я, подобно бездомному псу, под окном ее скромной комнатки, напоминавшей келью! Но так и не решился хотя бы одним робким движением обнаружить свое присутствие.

Я потерял покой и сон. Жизнь стала мне не мила.

Сколь глупым и ничтожным казалось мне теперь все прежнее бахвальство и кичливость. Сколь жалко звучали отныне прежние надменные речи. Какими безобразными и уродливыми выглядели сейчас в моих глазах женщины, которых я еще совсем недавно считал настоящими красавицами.

Все, что прежде возбуждало меня, стало скучным и пресным. Все, что прежде радовало, теперь вызывало лишь равнодушие. То, что раньше составляло суть и смысл моей жизни, казалось ныне пустым и бессмысленным.

Как проклятый, скитался я по городу. Искал ее. Подкупал уличных мальчишек, заставляя их шпионить за ней и доносить, где она сейчас и что делает. И, получив очередное известие, немедленно отправлялся в названное место, чтобы хоть издали увидеть ее.

Однажды я осмелел настолько, что решился подойти к ней после богослужения.

Долгим было мое ожидание. Вот уже разошлись все люди. Вот уже и священники покинули опустевший храм. В церкви оставались только мы двое. Но она по-прежнему продолжала молиться. Со стороны могло показаться, что молюсь и я. Но нет! Да, я стоял, сложив руки на груди и глядя на распятие перед собой, однако думал все время только о ней. Как подойти к ней? Как сказать? Чтобы не испугать и не оскорбить ее. Как привлечь ее к себе? Как подарить ей прекрасную розу, которую я в то утро самолично выбрал для нее, словно обручальное кольцо, и которая, наверно, уже совсем увяла под плащом от жара моего тела.

Наконец и она закончила молиться и направилась к выходу из храма. Я пошел следом и, опередив ее на шаг, обернулся к ней лицом и с легким поклоном протянул ей мою розу. В тот миг я чувствовал, как мурашки ползут у меня по всему телу. Я боялся вздохнуть — сердце же готово было выпрыгнуть из груди!

Да, я дрожал! Дрожал впервые в жизни. Я, перед которым женщины падали ниц, как она пред Господом! Я, из-за которого вцепились друг другу в волосы сестры императора Романа, а потом еще долго строили взаимные козни (каждая из них готова была отравить соперницу), пока сноха Феофано не упрятала их в монастырь! Я, виновник тайных вздохов самой царицы Феофано! И вот я — дрожал, а она — была совершенно спокойна. Приняла мой дар без малейшего кокетства. Необычайно просто и естественно. Поблагодарив меня лишь легкой улыбкой. И пока я стремился подобрать хоть какие-то слова из прежнего запаса своих смелых и остроумных речей, оглянулась назад, как будто искала что-то, а затем, сделав несколько шагов, сотворила крестное знамение перед иконой и положила розу на нее. После чего вышла из храма, не удостоив меня даже взглядом.

«Бог — опасный соперник!» — сказала мне как-то моя мать.

Мать моя была благородная и знатная госпожа. Все еще необыкновенно красивая. Я ее обожал беспредельно. И она меня тоже. «Не будь я женщиной, я была бы как ты!» — не раз говорила она. Всегда соглашалась со всем, что я делал. Всегда и во всем понимала и поддерживала меня.

И вот я в первый раз услышал от нее то, что шло вразрез с моими желаниями.

«Я очень беспокоюсь за тебя, — промолвила она, словно прочитав мои мысли, — боюсь, как бы ты не повторил мою судьбу». И замолчала. Лишь взгляд ее, полный печальной ласки, задержался невольно на роскошном молитвеннике, украшенном слоновой костью.

Я понял, что она хотела сказать этим взглядом. Я уже начал догадываться о тайне ее юности. И почему она не пропускает ни одного богослужения с участием Патриарха Полиевкта. Но даже это позднее признание моей любимой матери не могло отвратить меня от моей страсти. Ибо человек готов слушать лишь то, чего желает его душа.

«Взгляни на императора Никифора! — не сдавался я. — Ты же помнишь, когда у него умерли жена и единственный сын, он дал завет жить строго и целомудренно. Он так и жил сперва. Даже не смотрел на женщин. Не вкушал мяса. Спал на голых камнях, словно святой подвижник, облачившись в рубаху, сшитую из рубища инока Малеиноса, своего дяди, прославившегося праведной жизнью. Монахи и отшельники были его любимыми собеседниками. Он даже собирался вместе с Афанасием на Святую Гору, чтобы принять там постриг, как только будет устроена первая обитель. А теперь Никифор носит пурпур и пьет вино. Отправил Афанасия одного украшать Великую лавру, а сам ползает на коленях у дверей гинекея, ожидая, как великой милости, ласк Феофано».

«Не все таковы! — отвечала мне мать. — У каждого вера имеет свои истоки. Кто-то молится Богу из страха. Кто-то — чтобы вернуть прежнюю веру. Но есть и такие — их немного, — кто молится из одной лишь чистой любви к Богу. Ты, похоже, встретил именно такую. И потому на душе моей неспокойно».

Но и эти доводы не поколебали меня. Для любящего сердца разум часто самый заклятый враг. А я любил Параскеву. Очень любил.

Однажды, во время проповеди (речь шла, кажется, о грехе и покаянии), я улучил момент и шепнул ей: «Я люблю тебя!» Я произнес эти слова единым духом, ошеломленный собственной смелостью, благодаря судьбу за то, что мне выпало счастье оказаться в тот день так близко от нее. Сердце мое, как и в первый раз, колотилось как бешеное. Она же улыбнулась и ответила: «И я тебя люблю. И буду молиться за тебя».

То были слова, убивающие всякую надежду. Она произнесла это свое «И я тебя люблю» тем же тоном, с той же кротостью и благим участием, с каким повторяет подобные фразы ее духовник, старец Симеон из Студийского монастыря.

Она будет молиться обо мне! Услышь ее кто из моих друзей, у всего Царьграда был бы хороший повод посмеяться. Впрочем, все и так были наслышаны о моих безумствах. По правде сказать, не я один обратил на нее внимание. Но у других это длилось недолго. И только я нарек всю свою жизнь ее именем. И готов был на худшие безумства.

Знаете, что я сделал? Я разыскал ее брата-монаха! Да! И на это я пошел. Думайте обо мне что хотите, теперь мне уже нечего скрывать.

Спустя два года после первой нашей встречи с Параскевой я отправился в Студийский монастырь. Чтобы найти его и прямо сказать, что надо спасать его сестру! Я готов был просить его, умолять, чтоб он ее вразумил! Пусть пощадит собственную юность! Зачем ей проводить все дни в постах и молитвах? «Разве сам я безбожник? — говорил я ему. — Я посещаю службы, постоянно жертвую на монастыри и храмы, подаю нищим. Каюсь в совершенных мною грехах. Но это лишь часть моей жизни. Это может быть частью жизни кого угодно. Но ведь не вся же жизнь сводится к этому!»

А он? По годам — почти мой ровесник. А глаза — как у старца, которому ведомо все. Постник. Молитвенник. Во всем стремится подражать старцу Симеону, которого прозвали Богобоязненным и почитают так, словно прозвище это некий важный титул. Он тоже хочет быть как этот старец. И ничего не желает знать, кроме Бога, как и сестра его. Знаете ли, что он мне сказал? «Я понимаю Петкану с ее жаждой истины. Понимаю ее стремление к Богу. А потому не могу и не хочу заставить ее свернуть с того пути, которым ведет ее Господь!» — вот что он мне сказал.

«Будь у нее другой брат, быть может, и она бы пошла иной дорогой, — размышлял я впоследствии, — у нас братья отправляют сестер в монастырь только тогда, когда хотят присвоить себе их долю наследства. Но здесь совсем не тот случай... Нормальные братья сами выводят сестер в свет. Знакомят с будущими женихами. Покупают им наряды и украшения. Приводят в дом свою жену, чтобы сестре было с кого брать пример. Моей же бедняжке Бог послал брата-монаха!»

«Бог дарует нам в этой жизни то, что помогает каждому из нас исполнить свое предназначение», — сказал мне на прощание Евфимий. Он словно наперед знал, какие мысли станут меня обуревать.

«А что, если он прав? Вдруг Промыслом Божиим ей и вправду суждено иметь брата-инока, который станет для нее примером и поддержкой на нелегком пути подвижничества?» — спрашивал я себя. И тотчас же гнал прочь эти неприятные мысли. Ибо сердце мое желало иного, а я не хотел ему перечить.

Я продолжал и дальше сходить с ума по ней. Искал ее всюду. Нежный запах базилика указывал мне ее след. Средь мертвого летнего зноя, в промозглую зимнюю стужу, когда ветры дули в сторону моря и когда они дули с моря, донося дыхание соленых просторов, среди благоухания дорогих ароматов, умащавших тысячи женских тел, что смешивались с запахом свеч и ладана, где бы я ни оказался — повсюду я чувствовал, если она только была поблизости, этот нежный знакомый запах. Аромат базилика. Аромат ее присутствия. И оставался дожидаться ее — лишь бы она показалась хоть на мгновение.

А может быть, потому, что всякое иное место казалось мне пустым и мрачным.

Она не раз проходила мимо, даже не замечая меня. Если же я осмеливался заступить ей дорогу и поприветствовать ее изящным поклоном — кротко улыбалась в ответ. Такая далекая. До меня ей не было никакого дела. Ее же добрая улыбка казалась мне особенно обидной. Иногда — чуть ли не высокомерной. Ее снисходительность ранила меня в самое сердце.

Какой-то голос нашептывал мне, что точно так же смотрит и ее старец, когда кто-нибудь неразумный и нетерпеливый прервет его беседу с Богом.

Я начал писать ей письма. Чтобы в них излить всю горечь и боль своего сердца. Но она прочла лишь самое первое. А остальные — их было не меньше сотни — возвращала нераспечатанными. «Должно быть, это для какой-то другой девушки. Какая-то девушка, верно, ждет этого письма», — говорила она мальчику-посыльному. Слова сии, конечно же, предназначались для меня. Но я ничего не желал слушать. Я слишком ее любил.

То был замкнутый круг немощи и отчаяния. Что бы я ни делал, она оставалась абсолютно спокойна и непроницаема. Я же распалялся все сильнее. Лютое желание мучило меня, подобно ненавистному кровнику. Распинало мое тело. Угнетало душу. Помрачало разум. Иногда мне казалось, что за одну только возможность дотронуться до нее я не пожалел бы и жизни.

Страсть сделала меня готовым на все. Теперь мне уже нечего скрывать: Бог, хранивший свою избранницу на всех путях ее, все равно рано или поздно сделал бы все тайное явным. А потому я сам открою вам свой величайший грех: ради того, чтобы Параскева стала моею, — я, христианин, отпрыск славного рода, веками ограждавшего от супостатов Святую Церковь и веру православную, в одну из роковых ночей, охваченный приступом темной страсти, предложил свою измученную душу дьяволу! Но и он не пришел мне на помощь. Эта девушка была так чиста, что сам господин страстей человеческих не имел над нею никакой власти.

Так прошло еще несколько лет. Я растрачивал их немилосердно — без какой-либо цели и надежды. Думая лишь об одном, я позабыл обо всех прежних обязанностях. От меня отвернулись друзья. Любовницы. Влиятельные знакомые. Богатство мое таяло. Дела пришли в полное расстройство.

И сам я изменился неузнаваемо. Я не был больше гордым искателем приключений. И уже никому не напоминал только что увенчанного короной императора. «Ты похож на монаха-отшельника», — говорили мне бывшие друзья, жалея меня. Никто больше не смеялся надо мной. Столь жалкий был у меня вид. Самому мне казалось, что ниже падать уже некуда. Однако самое горькое было еще впереди.

И вот оно наконец произошло. Самое страшное. Нет, она не вышла за другого! Она попросту исчезла. Отправилась на Святую землю, чтобы посетить места страданий Христовых. И не вернулась назад. О, если бы я знал, что она собирается в Палестину, то наверняка бы отправился вместе с нею! Можете не сомневаться! И сопровождал бы ее повсюду. Хоть на край света. Теперь же мне оставалось только ждать. Так, бессмысленно и мучительно, тянулись для меня пустые и серые дни в навеки опустевшем Царьграде.

Я не перестал дожидаться ее и после того, как воротились последние паломники из числа тех, с кем она отправилась в путешествие. И когда наконец женился — чтобы утешить мать и сохранить отцовское имение. Ждал яее и после того, как сам уже стал отцом (своей дочери я дал имя Петка, думая в ту пору не о крестных муках Христовых, а о ней, моей Параскеве). В ожидании этом для меня открылся неведомый прежде глубокий смысл. Я стал познавать подлинную красоту жизни. Сердце мое смягчилось. Ум обратился к благим мыслям. К вере. Ибо вера в невозможное — тоже часть веры. В моей же жизни не было уже ни единого часа, который бы я не украсил мыслями о ней.

Я любил ее. Так, как мог и умел. Да, я не был готов ради этой любви стать насельником святой обители. Укрощать плоть постом и молитвой. Писать ей письма о досточудных и славных деяниях Божиих. И хранить у себя на груди ее ответные письма того же содержания. Впрочем, кто знает. Может быть, я согласился бы и на это, когда бы она того потребовала. Кто знает.

Я очень любил ее. Любовь эта стала самой прекрасной и возвышенной частью моего существа. Если бы Бог не даровал мне подобной любви и страдания, мне, возможно, нечего было бы и вспомнить из моей непутевой жизни. Нечем было бы мне утешаться и сегодня, во дни моей старости, когда только от внуков и могу я еще дождаться какой-то радости.

СИМЕОН БОГОБОЯЗНЕННЫЙ, СТАРЕЦ СТУДИЙСКОЙ ОБИТЕЛИ

Слава Богу, дарующему великую милость любящим Его!

Мне ли, грешному рабу Божию, говорить о Параскеве? Я был ее духовником, а ныне чувствую, что недостоин молвить даже единое слово. И все-таки я дерзну поведать вам о ней, ибо рассказ о сей равноангельной деве христианской поучителен для всех ищущих Господа и стремящихся к Нему. А потому да поможет мне Господь найти верные глаголы, дабы донести слово истины, не исказив ничего. Чтобы, не дай Боже, и малая соринка не замутнила ока и не помрачила славы ее сияния.

В ту пору, когда она пришла в Царьград, ведомая горячим желанием жить только во Христе и только ради Христа, наш Студийский монастырь был одной из многих тамошних обителей. Между тем он становился все известней, и множество христиан стало собираться в его стенах. Братия наша была весьма многочисленна.

Многие иноки подвизались суровейшим образом, ограничивая себя во всем. Христолюбивые души проходили все степени послушания и украшали себя различными добродетелями. Твердо держались правила, усвоенного от старцев, сподобившихся истинного духовного опыта. И никогда не забывали о постоянной молитве. Лежа ли, стоя ли, работая или вкушая пищу, иноки не переставали славить Бога, помня слова Господни: «Дело — спорится в руках, а имя Божие — не смолкает на устах». То был наш неписаный закон.

Был среди нас и иеромонах Евфимий, брат Параскевы. Усердный и достойный юноша, сподобившийся многих даров от Господа. Он быстро постиг мудрость Священного Писания и убедился в бренности и ничтожности всего земного. И часто повторял глаголы Всевышнего: «Будьте и вы совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный». Он так и жил — стремясь достичь той высоты, в которой видел единственный смысл своего существования.

Он и привел ко мне Параскеву. Когда они подошли ко мне после богослужения, сердце мое взыграло и я мысленно возблагодарил Господа, столь мудро и дивно, как это умеет только Он один, соединившего их кровными и духовными узами и даровавшего друг другу.

Едва взглянув на нее, я тотчас ее узнал. Ибо милостивый Господь уже возвестил мне в видениях о ее приходе.

Жизнь свою я провел в вере и посреди верных. Многие приходили ко мне ради духовной пользы и стремились исполнить все, чтобы добиться полного единства с Богом. Между тем за всю мою жизнь я встретил всего лишь одну душу, равную ей. Юношу, который будет прославлен во святых под именем Симеона Нового Богослова. Он станет величайшим поэтом, богословом и ясновидцем византийского мира. Сей дивный юноша также украсил мою жизнь, научаясь Божественным истинам подле меня.

Посему и глаголю аз, недостойный: «Слава Богу, не оставляющему милостью Своей всех любящих Его».

Но вернемся к Параскеве.

Она поселилась в Ираклийском предместье, при храме Покрова Пресвятой Богородицы, и прожила там пять лет. Верная раба Господня, она трудилась в лечебнице для бедняков и помогала им всеми силами и от щедрот своих. Она всецело предала себя службе Божией. Смиренная и стыдливая, говорила всегда тихо и кротко. С людьми она была немногословна. Зато душа ее постоянно беседовала с Богом. Ежедневно и ежечасно обращалась она к Господу, прославляя Его величие. Ей был дан редкий дар: видеть Творца везде и во всем.

Ко мне она приходила регулярно. Ради поучения. К этому побуждала ее любовь к Богу и стремление узнать как можно больше о Нем. Меня радовала разумность ее вопросов и ее рассудительность. В ней чувствовалась подлинная жажда истины. Порой мне казалось, что мне уже нечему ее учить. Что она и так все знает. Ибо знание ее было живым знанием.

Она знала, что путь к Богу ведет через покаяние, пост, молитву, исповедь, милосердие. И она постилась. Молилась — о спасении души своей и о других. На исповеди она говорила мне: «Человек не смеет простить себе прегрешение, чтобы после ему простил Бог. Не смеет оставаться неосужденным. В противном случае Бог осудит его. Ибо кто прощает себе, тому не простит Господь». И со слезами молила меня подсказать ей, как еще можно украсить себя добродетелями.

Ведь добродетели способны умножаться. Но умножаются и грехи. Грех — к греху. Добродетель — к добродетели. Лени и гордости сопутствует гнев. Сребролюбию — зависть. Вору свойственно лгать. Тщеславие склонно к клевете. Добродетели же — как ступени на Лествице святого Иоанна. Они возводят нас на небеса, в Царство Небесное.

Все это знала она. Но не из книг, как большинство. Нет. Она носила в себе это знание как живое чувство. Ей было ведомо и самое главное: «Сила наша — в немощи». Так писал в Послании к Коринфянам святой апостол Павел. Когда человек осознает свое ничтожество и всемогущество Бога и всецело полагается на милость Божию, тогда он действительно силен. Ибо милость Божия хранит его и ведет по жизни.

Знавал я немало дивных душ, подвергавших себя многим мукам ради того, чтобы совладать — в течение всей жизни — с какой-нибудь одной-единственной страстью. Дабы сказать затем с чистым сердцем: «Господи, у меня нет иных желаний, кроме как исполнять Твои желания и Твою волю!» Параскева знала и это.

Несмотря на все, она каждый раз сетовала, что не имеет полной уверенности в том, что достаточно угодила Богу. И вновь и вновь спрашивала меня, что ей еще сделать. Она словно чувствовала, что мне ведом ответ на этот вопрос. «Придет время — узнаешь», — неизменно отвечал я. Я знал, когда настанет сей час и что это будет за час. Но не смел открыть ей. Ибо прежде меня об этом должен был возвестить Тот, Кому она уже давно и полностью предала свою душу со всей верой, надеждой и любовью своею.

Время меняло ее лицо. Лица, постоянно орошаемые слезами бессильной ярости и жалости к себе, быстро старятся. Ее же слезы были слезами покаяния. Слезами любви ко Господу, к Пречистой Его Матери и всем святым Его. Такие слезы проистекают из чистого источника. Они чисты и сами по себе. Поэтому лицо ее неизменно сияло. Становилось прозрачней и тоньше. Она же — еще прекрасней. Это замечал даже я, старик.

Быть может, из-за этой ее необыкновенной красоты многие знатные женщины относились к ней неприязненно. Распространяли о ней разные сплетни. Смотрели на нее то с ненавистью, то с насмешливым злорадством. Тщетно я пытался уверить их, что это — равноангельная душа. Такие разговоры только разжигали их ярость.

Кто не верит в добро, тому никакие беседы не принесут пользы. Сердце, исполненное зависти, глухо ко всему, словно камень. Разум, помраченный злобой и себялюбием, не просветит никакой свет небесный. Посему и труды мои часто оказывались напрасными.

Когда она отправилась на Святую землю, я понял, что в этой жизни мы с ней уже не свидимся. Один Бог ведает, куда лежит ее путь. И какие муки и подвиги ждут ее на этом пути восхождения ко Господу и постоянного приближения к Нему.

Уезжая, она попросила у меня благословения. Я, недостойный, смутился тогда. Так же, как стыжусь и теперь, рассказывая об этой дивной и чистой душе. Дай Боже, чтобы все, о чем я поведал, было по воле Твоей. И да простит мне Господь, если я в чем согрешил при этом.

Она же, преподобная Параскева, пусть помолится обо мне, грешном.

ПАСТУХ ИЗ ОКРЕСТНОСТЕЙ ЦАРЬГРАДА

Отец мой был пастухом. И все свои знания об овцах передал мне. А когда пришло время — передал мне и стадо.

Дни я проводил на пастбище, ночи — в нашей хижине на опушке леса. Я был женат. У нас были дети. Жена заботилась о детях, а я — об овцах.

Овцы мои были довольны своей жизнью. Они всегда вовремя получали пищу и воду. Я стриг их, когда подходил срок. Давал им соль. Оберегал от диких зверей. Особо заботился о тех, что понесли, и всегда знал, когда какая из них принесет ягнят.

Я был привязан к моему стаду. И они ко мне — тоже. Ведь я знал их всех. Всех — поименно. Имена им я давал сам. Белянка. Хромоножка. Ленивица. Красотка. Розочка. Каждая из них оправдывала свое имя.

Я всегда разговаривал с ними. Как с людьми. Человеку нужно с кем-то поговорить, чтобы скоротать время. Да и что мне еще было делать? Целый день лежать на траве и смотреть в небо? Следить за тем, как порхают по кустам птахи? Играть на свирели? Срывать травинки? Во всем этом есть свое удовольствие. Но рано или поздно это наскучит.

Я рассказывал овцам об одной девушке, которая своим взглядом лишила мою душу покоя. А смехом своим — покорила мое сердце.

Когда же девушка эта стала моей женой, я стал описывать им нашу хижину и счастливые ночи под ее кровом. Расскажи я об этом другим пастухам, они бы посмеялись надо мной и потом не давали бы мне проходу. А овцы слушали молча и щипали траву. Они знали всё и о моих детях. Сын мой, говорил я, когда вырастет, тоже будет пастухом. Я рассказывал овцам про моих товарищей и про торговцев мясом и шерстью. Про императора Никифора Фоку, которого мы сперва встречали как спасителя Отечества, а потом изгнали за его злодеяния. И о царице Феофано, которая подбила его на злые дела. Рассказывал о волках. О холодных ветрах и граде, уничтожающем посевы. Обо всем, что взбредет на ум.

Овцы слушали. Они верили мне. И хотя для жизни им было вполне достаточно воды и пищи, в моих историях они тоже не видели ничего дурного.

Я также был доволен своей жизнью и в чем-то походил на собственных овец. Тогда-то и повстречалась мне эта странная девушка.

Алела заря. Овцы уже проснулись, а значит, и мне было не до сна. Мы с ними вышли на сонное еще поле. И тут я увидел ее. Тонкий силуэт на фоне рассветного неба с воздетыми ввысь руками. Она стояла на коленях. «Привидение!» — подумал я. И вся утроба моя сжалась от страха. Однако овцы были на диво спокойны, а уж они-то всегда первые почуют опасность. Это меня ободрило. И, осмелев, я двинулся дальше, чтобы посмотреть, что же это за создание.

То была девушка. Красивая девушка в скромной синей одежде, которая молилась Богу.

Я отошел в сторону, чтобы не мешать ее молитве. Овцы мои тоже притихли.

Потом, после того как уже взошло солнце, она поднялась с колен и направилась в сторону города. Когда она проходила мимо меня, я счел нужным ее предостеречь: «Нехорошо молодой девушке одной гулять ночью в полях. Здесь можно кого угодно встретить. И диких зверей, и злых людей. Будь осторожна!»

А что же она? Посмотрела на меня ласково, словно поблагодарила за заботу, и сказала: «Подобно тому как ты стережешь своих овец, так и меня хранит от всякого зла мой Пастырь. Я иду туда, куда Он меня позовет. И поэтому ничего не боюсь». Она сказала это мягко и серьезно, словно открывая мне некую тайну, стараясь не обидеть меня.

Затем она рассказала мне притчу о другом пастухе. О пастыре из земли Галилейской. Как он потерял одну из своих овец и сильно скорбел о ней. Как искал ее повсюду, а когда овца наконец нашлась, радости его не было предела. Он обнял свою заблудшую овечку и окружил ее еще большей любовью и заботой, чем прежде. «Так и человек, — говорила эта девушка, — если совершил грех, то лучше ему скорее покаяться. И тогда Пастырь наш примет его с еще большей любовью».

Я понял, что она говорит о Иисусе. И подумал, что это, должно быть, та самая девушка, молва о которой докатилась уже и до наших убогих хижин и загонов. Люди рассказывали о ее красоте и доброте. О ее горячей любви к Богу. И о том, что каждую свою притчу она завершала хвалою во имя Г оспода.

После я не раз встречал ее в лугах. Она молилась, стоя на коленях, воздев руки к небу и устремив к нему свой взгляд, полный любви. Или же неподвижно лежала на влажной траве. Но не спала. В глазах же ее блестели слезы. Я тогда заворачивал и отгонял своих овец, чтобы они не потревожили ее покой.

Останавливал и других пастухов, чтобы они не помешали ее беседе с Ангелами небесными. Вы спрашиваете, откуда я знаю, что она разговаривала именно с Ангелами? А с кем же еще? Она ведь и сама была одним из них. Потом, когда она перестала приходить, я часто вспоминал ее. Припоминал ее речи. И, как мог, пересказывал их дома жене и детям. А еще чаще — овцам, коротая с ними долгие часы. Говорили, будто она исчезла совсем. И никто не знал, куда. Не мог этого знать и я. Но чувствовал, что она ушла туда, где так же привольно, как и у нас в лугах. Где одна лишь необъятная ширь до самого небосклона. Так что ничто не стоит на пути ни взору, ни мыслям.

Теперь мне понятно, зачем она приходила сюда. Ее влекла эта ширь, необозримый простор. Сила ветра, не знающего преград. Синие дали. Свод небесный, переходящий в земную твердь. Город был не для нее. Там она, верно, чувствовала себя как в клетке. Стиснутая. Сдавленная. И не только стенами.

Мои овцы никогда бы не смогли жить в городе. А ведь мы все чем-то похожи на них. Все мы — стадо одного-единственного Пастыря. Того, о Котором она рассказывала мне.

ФЕОФАНО, ИМПЕРАТРИЦА

Имя мое — знаменье моей судьбы. Феофано: Богом оглашенная и избранная. Правда, недруги мои поговаривали, что при крещении мне дано было имя Анастаса. Якобы по желанию моего отца, вечно пьяного трактирщика из грязного предместья. Однако я быстро заткнула рты подлым сплетникам. Что-что, а уж заставить замолчать своих врагов я всегда умела! Будь иначе, я вряд ли бы осталась в памяти людей как жена трех и мать двух византийских императоров.

А та девушка? Пришла неизвестно откуда, а потом точно так же исчезла!

Болтали, будто она из знатного рода. И что у нее якобы есть брат-монах, подвизающийся в Студийской обители. Что все свое добро она раздала нищим, а себе оставила ровно столько, чтобы самой не просить подаяния. И будто бы она все время проводит в посте и молитвах. И Бог для нее, мол, единственная цель в жизни. А на Святую землю она отправилась, чтобы посетить места страданий Христовых и молиться там за всех нас.

Как видите, ничего нового. Подобными историями я уже сыта по горло. Все они похожи одна на другую как две капли воды. Я бы и эту тотчас забыла, если б сия девица не объявилась на моем пути именно тогда, когда мне было тяжелее всего в жизни.

Что она мне сделала? Она существовала! И во всем была мне полной противоположностью. И ладно бы только это. Но глупый народ начал нас сравнивать! Такое сравнение, естественно, было не в мою пользу. Где бы я ни появилась, всюду говорили только о ней. Какая она красавица! Как чиста! Как невинна! Как скромна! Сколько в ней духовных добродетелей и самопожертвования! Тошно было слушать. И все эти болтуны, превознося ее до небес, косились при этом в мою сторону. В их подлых взглядах нетрудно было прочесть самое главное: я, мол, совсем не такая, и это — страшный недостаток. А те, кто не смел даже поднять на меня глаз, в душе думали то же самое. Уж я-то знаю!

Сперва из-за нее посходили с ума лучшие юноши в столице. Видимо, оттого, что она ни на кого из них не обращала внимания. Потом — священники и монахи. И наконец — сам патриарх Полиевкт! Но о нем — после.

Следом за ней постоянно бежала толпа нищих. Мои шпионы доносили мне, что полоумные рыбаки и пастухи всерьез спорили о том, кем ее величать: морскою или лесною вилой? Можете себе представить?

А что она такого сделала? Бродила по городу, заходила в храмы и монастыри. И всюду вела разговоры о славе и милости Божией, призывая народ вступить на путь христианских добродетелей. Словно она какой проповедник. «Покайтесь!» — так она постоянно говорила. Как некогда Иоанн Креститель. Но не гремела трубным гласом и никого не пыталась запугать. Нет! Она со всеми разговаривала ласково и умильно. Змея! Однако даже шепот ее разносился по всему Царьграду.

«Омой грехи свои слезами покаяния»,— любила она повторять. И, говорят, плакала при этом.

«Что ты знаешь о грехах?! И о тех, кто их совершает из любви или ради того, чтобы помешать свершиться другим, худшим грехам?» — хотела я спросить у нее. Интересно, что бы она на это ответила? Но нет! Слишком много было бы для нее чести — удостоиться приема во дворце и беседы с царицей. Да у меня на нее и времени-то не было. Более серьезные заботы волновали меня.

Полиевкт постоянно чернил меня за моей спиною. Ему это было не трудно. Он ведь был Патриарх! И всегда, когда хотел, мог сослаться на волю Божию! Нелегко мне было тягаться с таким противником. Ох, как нелегко!

А ведь когда-то мы с ним были в одном лагере. Когда умер мой супруг, необходимо было избрать нового императора и утвердить его власть. Говорили: «Народ хочет Никифора!» Какой народ?! Что он может знать, этот народ?! Народ всегда идет туда, куда его ведут. А вели его Полиевкт и я. Вели навстречу Никифору. Потом Полиевкт провозгласил себя благодетелем Отечества и отцом церкви, а меня объявил блудницей.

Говорили, что я коронованная шлюха, тщеславная интриганка, лживая и вероломная, готовая ради власти на любые преступления. Утверждали, что я всегда была такой. Я, дескать, отравила своего свекра и ближайших родственников моего мужа. Я насильно заключила в монастырь пятерых своих золовок, а свою свекровь Елену раньше времени свела в могилу. Вы только послушайте эту душещипательную историю! Старая императрица на коленях умоляет меня пощадить ее бедных дочурок! А несчастные принцессы, рожденные от благородного отца, коим изначально уготована была лучшая участь, горько рыдают в объятиях друг друга и взывают к милости Божией и к моему милосердию! Но жестокость моя была, оказывается, такова, что через нее даже милость Божия не могла пробиться к ним, бедным.

Так это изображал Полиевкт. И такими россказнями смущал народ. О склонности же юных принцесс к сплетням и тайной дипломатии он деликатно умалчивал. Молчал и о том, до какой степени любили они роскошь и всевозможные наслаждения. И о том, как он собственными руками совершил над ними обряд пострижения. А эти благородные девицы, пока на пол падали их пышные локоны, а Полиевкт звенел ножницами у них над ухом, визжали и сквернословили, как последние девки, вырывались из рук служителей, пытаясь разорвать на себе монашеское облачение, сыпали проклятиями и ужаснейшими богохульствами. В конце концов Патриарх был вынужден уступить им и позволил взять с собой в монастырь все их роскошные одежды, благовония и помады из Египта и Бхараты. Позволил им каждый день есть мясо и пить вино. После чего обвинил меня в том, что они нарушают правила жизни в святой обители и служат соблазном для прочих сестер.

Полиевкт был самым опасным моим противником. Он хотел, чтобы Никифор обул красные сандалии, а я, выходит, должна была отказаться от своего императорского достоинства. Он все-таки согласился нас обвенчать. И какое-то время молчал. Пока еще надеялся, что Никифор, даже будучи императором и моим мужем, все равно останется его духовным чадом.

Но когда Никифор признался ему, причем без всякого покаяния, что страсть ко мне — повелительнице его души и тела — значит для него больше, чем все обеты и обещания Богу и Патриарху, и что он все готов забыть в моих объятиях, Полиевкт решил очернить нас с ним в глазах народа. И во всем обвинил в первую очередь меня. Как будто это я была виновата, что набожность его бывшего любимца проистекала не из любви к Богу, а от отчаяния.

Он, как монах, казалось бы, все должен был знать о жертве! И тем не менее не хотел понять, что брак с Никифором был величайшей жертвой с моей стороны!

Когда умер мой страстный и прекрасный супруг, император Роман, мне было всего двадцать два года. Сердце мое превратилось в кровавую рану. А все нутро мое и чресла буквально выли по нему, как изголодавшаяся собака. Но я не могла предаться скорби по моему возлюбленному. Не могла оставаться неутешной вдовой. Ведь я была царица! А царица не имеет права утратить трон. К тому же я была еще и матерью и должна была сохранить престол для моих сыновей. «Как? Каким образом?» — спрашивала я себя, зная, что мне не на кого опереться ни в армии, ни при дворе. Все, что у меня было, так это моя необыкновенная красота. Да еще необычайное искусство, делавшее меня восхитительной любовницей. «Невелики эти две мои силы», — думала я. Но при этом знала, что они могут оказаться более чем достаточными при столкновении с мужской слабостью.

Двое мужчин представляли реальную угрозу для моих сыновей. И только они могли защитить меня с детьми друг от друга. Иосиф Вринга и Никифор Фока. Вринга был евнух. Стало быть, оставался только Фока. Здесь речь шла не о выборе. Выбора у меня не было.

Да, Никифор был из славного рода великих полководцев! И сам был прославленным византийским военачальником — особенно на фоне нашего трехвекового позора. Все его ценили и осыпали почестями. Но для женщины, привыкшей к ласкам императора, который был прежде всего непревзойденным любовником, вся эта ратная слава ровным счетом ничего не значила.

Фока был на тридцать лет старше меня. Грубый солдафон и урод. Его прикосновение было мне омерзительно, равно как и смрадное дыхание. Тем не менее я заманила его в свою постель. Стала сперва его любовницей, а затем и женой. Отдала свою красоту за его власть. Свое тело — за его душу. Свои страстные ласки — за его неуклюжую грубость и жалкий лепет о том, что он-де ради меня нарушил обет, данный Богу! Ради меня! Жалкий дурень! Да если бы у меня был выбор, он бы снова мог напялить рубаху своего дядюшки!

А Полиевкт называл меня развратницей. И даже сам брак наш объявил гнусным и преступным. Он, видите ли, только после венчания узнал, что Фока, оказывается, был крестным отцом одного из моих сыновей! Полиевкт! И его сплетни! Их распространяли попы и монахи. И прочие мои ненавистники. А народ принимал все это за чистую правду.

Они расхваливали эту безупречную девицу. И говорили, что она именно меня имеет в виду, когда говорит: «Покайтесь!» И когда со слезами повторяет: «Омойте грехи свои, а не только лицо». Она, мол, от Бога послана, чтобы призвать меня и Никифора к покаянию. Подобно тому как призывал к покаянию царя Ирода и его жену Иоанн Креститель. Так я сделалась царьградской Иродиадой! О, моим врагам только этого и надо было! Всё, как в старых сказках. Грех. Грешники. Призыв кпокаянию. Только на этот раз, вместо полудикого отшельника, вестником воли Божией выступала красивая и нежная девица.

«Чистота Параскевы — зеркало царицыной гнусности!» — говорили сторонники Полиевкта. И тысячи слабоумных повторяли это за ними.

О, как я желала разбить это зеркало вдребезги!

Воистину, гневу моему не было предела!

Однако я умела обуздывать многие свои страсти. К тому же история и жития святых недвусмысленно свидетельствовали: жалок и достоин презрения тот правитель, кого потомки помнят только благодаря его жертвам. Что бы ни говорил Полиевкт, я все-таки была не Иродиада. Я не желала убивать эту девушку и делать из нее святую. Хотя, кто знает, может быть, в конце концов и пришлось бы это сделать. Чтобы заставить ее замолчать. Чтобы она больше не появлялась на улицах и в церкви. И чтобы народ больше не глазел на нее. И не смел меня с нею сравнивать.

Не знаю, молилась ли она Богу о том же, о чем и я, но только в итоге Он смиловался над нами обеими. Когда я услышала, что она исчезла из столицы, я долго благодарила Его, стоя на коленях и усердно кладя поклоны, чего давно уже не делала. И обливалась слезами — к собственному немалому удивлению. Я щедро оделила милостыней всех нищих и бедняков, которых удалось застать в тот день в лечебнице при Влахернской церкви. И повелела в течение семи дней возносить в царьградских церквах благодарственные молитвы Господу. Но никому не поведала истинную причину своей радости. И не призналась в этом даже тогда, когда в народе стали поговаривать (я сама это слышала), что всю эту шумиху с милостыней и колокольным трезвоном я самым бесстыдным образом, на позор Никифору, устроила лишь для того, чтобы отпраздновать ратную победу и счастливое возвращение своего любовника, Иоанна Цимисхия.

ПЕТКАНА

Все, что посылает нам Бог, все, с чем мы сталкиваемся по воле Его (даже если это происходит с другими, а мы — лишь невольные свидетели), — все это может быть знаком Его десницы, указующей нам путь. Всякая встреча, любой разговор, пусть и самый незначительный с нашей точки зрения, может содержать в себе ответ на вопросы, что давно мучили нас и которые мы тщетно пытались разрешить. Нам надо только научиться видеть. Слышать. Распознавать. И тогда мы откроем присутствие Вездесущего в нашем сердце и услышим глас Его.

Все это я еще в детстве усвоила от Евфимия. Но никогда не была уверена, что ясно вижу и замечаю сии путеводные знаки на дороге моей жизни. Знаки, что установил Сам Бог, чтобы обозначить путь на духовную вершину и к источникам чистой, живой воды. И уберечь человека от западни и пропасти, от ложных, окольных путей. И как мучительно было осознавать, что глас, слышимый порою и воспринимаемый мною как глас Всевышнего, я часто слышала смутно и не могла поручиться, что способна правильно истолковать его. И был ли это действительно Его голос или же голос моих собственных желаний и мыслей?

Поэтому я молилась: «Говори со мной так, чтоб я понимала Тебя! Не от лености духа прошу я Тебя об этом и не оттого, что для меня мучительно тяжко угадывать Твою волю, но потому, что страшно мне впасть в грех непослушания. А как мне не согрешить, если нет твердой уверенности, что я ясно слышу Твой глас? И как мне послушать Тебя, если я Тебя не понимаю?»

Так молилась я. И Он, Всемилостивый, услышал мои моления. Он часто говорил со мной языком видений. Простых и ярких картин, которые способно понять и прочувствовать даже малое дитя.

Мне часто снились сны.

Два из них я никогда не забуду. Оба пришлись на последний год моего пребывания в Царьграде.

В первом сне я шла по крепостной стене над водной гладью. Но смотрела не под ноги, а по направлению к другому берегу, вдоль которого тянулась вереница домов. Все они были приземисты и походили один на другой как две капли воды, вот только цвета были разного. В каждом доме было окно, выходящее на реку. И все они были закрыты. Кроме одного. Одного-единственного, ради которого я и устремилась взором и всем своим сердцем к противоположному берегу. Я знала, что оно непременно должно быть там и искала его упорно.

Наконец взгляд мой достиг его. А за ним — за этим единственным распахнутым окошком, посреди златого сияния небесного — стоял Спаситель, распахнув мне Свои объятия и улыбаясь. О, то была поистине чудесная картина, с которой не могло сравниться ничто из того, что я прежде видела! Я была озарена Его светом! Его чарующая улыбка влекла меня ксебе! Он весь был как улыбка. Он Сам был Светом. И я возжаждала — возжаждала всей душой прильнуть к Нему. Чтобы обрести надежную защиту в кольце Его рук. Обрести тепло и радость. Покой, о котором я давно мечтала и которого нигде не могла найти... Но между нами перекатывались темные волны. Такие темные, как будто несли всю нечистоту этого мира.

В другом сне я уже не видела Спасителя. Не видела даже берега. Весь мой сон затопили темные воды. Черные и непроницаемые. Тяжелые. Жирные от смрада и нечистоты, которую смывали.

Они обволакивали меня липкой и скользкой массой. Густым слоем чего-то клейкого и отвратительного покрывали кожу и тело. Посреди этого удушливого текучего смрада я явственно

ощущала присутствие других тел. Человеческих и змеиных. Я не видела их во мраке, но чувствовала это по страху, переходящему в панический ужас. В безумие. В исступление. Каждый смертельно боялся своего соседа. И судорожно шарахался от встречных тел в потоке нечистоты. И мой страх также нарастал с каждым мгновением. Страх перед змеей. И перед тем, кто держал эту змею, протягивая ее ко мне. Абсолютно беспомощная и неспособная к сопротивлению, я скорее угадывала, чем ощущала приближение ледяного извивающегося хвоста. И кричала. Кричала в исступлении, страхе и ужасе, призывая на помощь имя Господне.

«Есть два способа попасть на противоположный берег: либо зайти в воду и прийти к Спасителю покрытой нечистотами, либо же освободиться от тяжести тела и перелететь к нему чистой», — размышляла я после первого сна.

После второго сна я знала, что нельзя — ни в коем случае нельзя заходить в воду. Господь показал мне, что ждет идущих этим путем. Он не хотел, чтобы я избрала его. Не устраши Он меня, неизвестно, на что бы я решилась. Сон сей был, по сути, призывом к оставлению всей прежней суетной жизни, которая нет-нет да касалась меня одной из своих сторон, словно змея скользким хвостом. И я готова была последовать Его зову. Готова была пойти за Ним. Но как? И куда? Я хотела, чтобы Он Сам мне это сказал. Ибо единственным моим желанием — других желаний я уже не имела — было следовать Его святой воле.

И милостивый Господь вновь внял моим мольбам. Вновь ниспослал мне глас Своей воли. Через глашатаев. В жизнь мою все чаще и чаще стали вторгаться встречи и люди, повлиявшие в итоге на мое окончательное решение. То были паломники по святым местам. Те, кто возвращался из долгих странствий. И те, кто только собирался в путь.

* * *

О, сколь волнующи были эти встречи со странниками, сподобившимися лицезреть величайшие святыни! С какой радостью благодарила я за это Всевышнего.

Они побывали на Святой земле. И, вернувшись домой, принесли с собой дыхание простора, запах верблюдов и пустыни, воду из реки Иордана. Они рассказывали об угодниках Божиих, живущих в пещерах и скалах, свято хранящих веру Христову под магометанской властью.

Я искала подобных встреч. И слушала их с горящими от радости глазами. Щеки мои пылали, а сердце трепетало от счастья.

От них я узнала, что первой паломницей христианской, отправившейся по стопам Спасителя, была Сама Пречистая Дева. После Его воскресения Она, чтобы утолить жажду Своего сердца и вызвать в памяти святую близость, решила посетить места Его пребывания и страданий. На Своем пути Пречистая останавливалась всюду, где проповедовал Христос и где Он отдыхал со Своими учениками. Она ночевала в местах Его ночлега. Подолгу молилась коленопреклоненно там, где Он изнемогал под тяжестью креста и лютых язв, где Его жестоко бичевали и возлагали на главу Его терновый венец. Слезами Своими Она омывала следы Его крови, которые навсегда остались невидимыми родимыми пятнами на улицах Иерусалима. На пути этом Та, Кого Всевышний избрал, чтобы пронести через жизнь міра величайшую славу и самую страшную боль, выпадавшую когда-либо на долю женщины, была только Матерью. Матерью, утратившей Сына. Везде, где Она проходила, деревья склоняли перед Ней свои ветви. А птицы прерывали свой полет и парили у Нее над головой.

«О, если бы и мне тоже попасть туда! Увидеть места жертвы и славы Господней! Сколь великой это было бы милостью», — думала я. И все чаще спрашивала себя, заслужу ли я когда-нибудь право быть призванной Господом в края Его земной жизни и крестных страданий.

Я хорошо знала, что путь в Палестину долог и опасен. Что на пути этом человека подстерегают страшные болезни и свирепые разбойники. И многие уже лишились там не только всего своего добра, но и самой жизни. Но я не боялась.

Я верила, что и страдание на этом пути — дар милости Господней. И поэтому была ко всему готова.

Встречи с паломниками были мне необходимы как воздух. Их рассказы служили мне пищей. Словно сладкое питие были для меня мысли о великих христианских святынях, которые веками ожидают к себе верных и являются живыми свидетелями того, сколь неверны оказались люди по отношению к Тому, Кто пришел на землю научить их любви.

Время пролетало стремительно. Все новые и новые паломники окрыляли меня своими дивными рассказами. И желание мое росло и росло с каждым днем, поглощая и ум, и сердце.

Временами я спрашивала себя, надо ли мне стыдиться этого своего горячего желания, раз я уже предала Господу всю свою жизнь, а значит, и все желания свои. Или Он Сам послал мне его как призыв?

«Будет ли на то Твоя воля, чтобы мне отправиться на Святую землю?» — вопрошала я Создателя. Я повторяла этот вопрос как молитву. Повсюду, где он приходил мне на ум: в моей комнате-келье, в церкви, на улице.

«Твоя ли это воля или обман моего разума?» — спрашивала я непрестанно. Вопрос этот я постоянно повторяла про себя и в тот день, когда слушала вместе с другими людьми историю, которую рассказывала девушка-паломница, только что вернувшаяся из Града святых Апостолов.

Мы сидели на теплых камнях перед Влахернской церковью. Объединенные общей горячей любовью к Господу. Мы, восторженные слушатели. И они, опытные паломники, многое видевшие и испытавшие на своем пути. Они воротились из своего путешествия духовно просветленными. Укрепившимися в вере. И в надежде, что путь, по которому они шли вслед за Ним, путь истинной жизни, исполненной добродетелей, никогда не запустеет.

«Скажи мне, будет ли на то Твоя воля, чтоб и я отправилась по этому пути! Только скажи, чтобы я знала! Дабы идти за Тобой, а не за собою! Ответь мне!» — мысленно заклинала я.

И тут сидевший неподалеку юноша неожиданно обратился ко мне со словами: «Мы собираемся отправиться на Святую землю, чтобы пройти по ней путями Спасителя нашего. Не хотела бы и ты, сестра, поехать с нами?»

Я не смогла сдержать слез радости и умиления. Слез горячей благодарности Тому, Кто ведает все вопросы и все ответы на них. Я знала, что теперь я Его ясно услышала и поняла.

* * *

Я покидала Царьград — как некогда и Эпиват — с великой радостью оттого, что смогу продолжить идти тем путем, который Он мне определил. Я не знала, где я остановлюсь. Куда попаду. И каких пределов достигну. Но знала, что назад уже не поверну.

Я жаждала пройти по Его пути. Оросить слезами каждую пядь земли по дороге от Гефсиманского сада до Голгофы. Желала укрепиться на пути сем. Но одновременно, вдохновляемая Провидением, чувствовала и ясно осознавала, что для меня это не просто паломническое путешествие.

Расставанье далось мне легко, ибо мне не пришлось уносить с собой тяжесть прощания. Я простилась лишь с Евфимием и с нашим духовником и богобоязненным учителем старцем Симеоном. В сущности, это и нельзя было назвать расставанием. Веруя в Одного Творца и Учителя, мы всегда — где бы ни находились — пребывали в молитвенном общении, объединенные единой любовью.

В период моей жизни в Царьграде, будучи близка с Евфимием так, как только могут быть близки две родственные души, устремленные к одной и той же цели, я в тоже время понимала, что мы с ним, по сути, расстались еще тем утром в Эпивате, когда я сжимала его руку своими влажными от слез детскими ручонками. С тех пор каждый из нас жил своей жизнью. Устремленной к Богу и всецело посвященной Ему. Уже много лет Евфимий был мне не столько брат по крови и плоти, сколько брат во Христе.

Он был иеромонахом. Вся его жизнь была полностью подчинена мудрому распорядку святой обители Преподобного Феодора Студита. Для достижения духовного совершенства ему надо было пройти тридцать ступеней подвигов и послушания. У него были постоянные обязанности по отношению к братии и духовнику.

Все его мысли и чувства должны быть постоянно устремлены ко Господу и нравственной чистоте. Только к нравственной чистоте и только ко Господу. Поэтому я не была и не смела быть частью его жизни в большей мере, чем любое другое чадо Божие. Даже встречаться со мной и писать мне он мог только с благословения своего духовника старца Симеона.

Тогда, за день до отъезда на Святую землю, я тоже встретилась и попрощалась прежде со старцем, а уж потом — с братом.

Я дожидалась Евфимия во дворе обители, возле монастырского храма. Кипарис, рядом с которым я стояла, напомнил мне наш сад. Родительский дом. Слепую девочку, что с восторгом слушала своего великого брата, опершись на его любящую руку. Это прикосновение прошлого длилось одно мгновение. Минута нежного воспоминания уступила место реальному времени. Ибо монах, приближавшийся ко мне сейчас, мало напоминал того, прежнего Евфимия. Он был серьезен и спокоен. Духовно возвышен. В нем уже теперь чувствовался будущий епископ Маадитский и вождь воинства Христова, ратующий против зловредной ереси.

«Я уезжаю на Святую землю, — молвила я, подходя к нему под благословение, — уезжаю и, думаю, уже не вернусь».

Он приблизился ко мне вплотную и трижды поцеловал меня. В каждую щеку. И потом — в лоб.

«И я думаю, что ты больше не вернешься, — сказал он. Уверенно. Словно давно это знал. — Прощай, сестра! Да хранит тебя на твоем пути милость Господня».

Он отстранил меня и двинулся по направлению к церкви. Медленным и размеренным шагом. Строгий. Прямой. Непроницаемый для моей растроганности и теплых слез, которыми я оросила его щеки и руку.

Я стояла и смотрела ему вслед, зная, что никогда уже его больше не увижу. Он так и не изменил ни походку, ни осанку. Пока не подошел к дверям храма. Там он остановился. Обернулся и посмотрел на меня. Затем поднял руку, словно благословляя. Или прощаясь.

«С Богом, Петкана!» — произнес он. И улыбнулся. Как когда-то.

Эту его улыбку, с которой он произнес последние слова прощания, я унесла с собой в своих глазах. Унесла в сердце. Унесла за море. В Святую землю. И еще дальше, туда, куда ведет нас Тот, Кто знает самый лучший путь для каждого из нас.

* * *

Море! Безбрежный простор. Непостижимый, как всемогущество вездесущего Бога. Оно всегда влекло меня к себе и пробуждало во мне мысли, устремлявшиеся за дальние горизонты. Еще девочкой я с трепетом взирала на него, постигая величие Творца.

Позднее, по мере роста и созревания, читая книги и ведя умные беседы, я, глядя на море, все чаще размышляла об Отце нашем Небесном. О Его любви к нам, кою явил Он чрез Своего Единородного Сына, Которого и послал научить нас этой любви и Которого потом — из любви к нам — принес в Жертву.

Я размышляла о великой силе и мудрости Бога Отца, явленной через совершенство всего творения. Он создал небо, землю и море и наполнил их дивными чудесами. Предусмотрев все, вплоть до мельчайшей песчинки. И у всего этого есть свои смысл и своя причина существования. И все — совершенно в своей индивидуальности. И одновременно — часть единого замысла.

Пока мы плыли из Царьграда к берегам Палестины, я часто выходила ночами на палубу, чтобы с молитвой на устах дождаться рассвета и узреть тот дивный миг, когда исчезает граница между небом и морем и два лазурных простора становятся единым светом.

Я видела, что наш корабль средь морской пучины подобен ореховой скорлупке, а мы, люди, словно муравьи в ее порах. В эти часы я яснее, чем когда-либо, постигала всю немощь человека. И его зависимость от слепой стихии. «Слаб человек... И легко становится добычей любой угрозы, — шептала я, — в одном только его спасение: положиться на милость и силу Спасителя, на веру свою».

Я думала о том, как Христос шел однажды по волнам морским к ученикам Своим, которые ждали его в ладье. «Если это Ты, Господи, повели мне прийти к Тебе!» — попросил Его апостол Петр. «Ступай!»— позвал его Учитель. И Петр пошел к Нему по воде, как посуху. Но едва он оторвал взгляд от лица Спасителя, как увидел огромную волну, гонимую на него ветром. Испугался — и стал тонуть. «Чего ты устрашился, маловерный?» — укорил его Тот, Кто пришел укрепить нас в вере.

«Где вера ваша?» — вопросил Он апостолов на озере Геннисаретском, когда ладью их стали накрывать могучие волны. Он, одним мановением руки останавливавший бурю, не помешал ее началу. Ибо, если б не было бури, как бы Он показал им, что ветры и волны укрощаются прежде всего в сердце — верой нашей?

«Где вера ваша?» — спросил воскресший Господь у рыбарей с пустыми сетями. Спросил тех, Кого избрал ловцами человеческих душ.

«Где вера твоя?» — мог бы спросить Он каждого из нас.

«Велика ли она, моя вера?» — спрашивала я себя, пока корабль наш приближался к берегам Святой земли. Спрашивала со страхом и трепетом. Прилагая все силы, чтобы разглядеть собственное сердце. И молила Господа о том, чтоб оно всегда было исполнено веры. Дабы не стыдно мне было предстать пред Всевидящим Оком.

* * *

Он был со мною, когда я пересекла морскую пучину. И после — когда я путешествовала по Галилее, Самарии и Иудее. Вместе с Ним я прошла до берегов Мертвого моря. И до Иордана.

Везде, где я проходила, был со мною и Он. Я видела Его всюду. Ибо только к Нему и был обращен мой взор.

В моих видениях Он представал таким же, как в книгах. Серьезный. Немного грустный. Со взором, погруженным в то, что дано видеть только Ему.

Ему было ведомо будущее. Он знал, что многие отрекутся от Него и Он будет распят. Знал, что народ и священники иудейские, а также многие властители земные будут оплевывать, побивать камнями и подвергать страшным мукам апостолов и святых Его. И при этом твердить, что «защищают истинную веру и Бога от неверных и лукавых душ». Он знал, каковы люди! И что их в итоге ждет. Знал, как одни из них будут поступать с другими, ссылаясь на Него и Отца Его Небесного.

Поэтому Он никогда не смеялся. Но не раз видели Его плачущим.

Воистину свидетельствую: всюду, где я побывала, был со мною и Он. Совершив паломничество по местам Его земной жизни, я словно воочию узрела эту жизнь.

Я видела Божественного Младенца, возрастающего в Назарете в семье бедного плотника. Видела, как не любят Его сыновья Иосифа, которых Он считал Своими братьями. Как не понимают и не принимают Его те, вместе с кем Он жил все эти годы, пока не отправился в путь, ради коего и был рожден.

Я ощутила всем сердцем боль Его Пречистой Матери, когда Он покинул родной дом. И Ее страх, когда до Нее стали доходить вести о Нем. Одни говорили, что Он пророк и чудотворец, другие обвиняли Его в богохульстве и утверждали, что Он попирает веру их отцов и законы иудейские. Говорили, что Он водит дружбу с недостойными и заявляет, что пришел разлучить человека с отцом его, и мать — с дочерью ее, и невестку — со свекровью ее.

Видела я Его и в пустыне. Как Он постился сорок дней и ночей, борясь с искушениями, призывая в молитвах Отца Своего Небесного. Как искушал Его сатана, предлагая Ему всю славу міра сего. Как Он, будучи голоден, молвил нечистому духу, отвергая его искушение: «Не хлебом единым жив человек, но всяким глаголом, исходящим из уст Божиих!» И добавил: «Отойди от Меня, сатана, ибо писано есть: Господу Богу своему покланяйся и Ему Единому служи!»

Так прогнал Он прочь господина слабостей людских. И, оставшись в силе Духа, отправился дальше по земле Израильской.

Я видела, как шел Он по пыльным и раскаленным солнцем дорогам. А за Ним, как за пастырем, следовало словесное стадо жаждущих утешения и истины.

«Как, должно быть, тяжело было Ему нести свою силу в немощном и подвластном любой болезни человеческом теле, — думала я. — Он шел босой, с непокрытой головой, чтобы быть одинаковым с теми, кто последовал за Ним. Ибо все они были для Него одинаковы. Дети Отца Небесного».

Видела я, как Он стоял посреди народа. И многие, подобно Марии из Магдалы, прикоснувшись к Нему, получали исцеление по вере своей.

Видела, как Он укреплял немощных и убогих и исцелял болящих. Как учил смирению и любви. Учил прощению. И Сам прощал людям их грехи.

Я размышляла о Его милосердии к грешникам и недугующим, ко всему роду людскому, ради спасения которого Он дал Себя распять.

Он был Сыном Божиим, но и Слугой всему человечеству. Ибо все, что Он делал, Он делал для других. Даже будучи распят на кресте, Он думал не о Себе. «Се, Матерь твоя!» — сказал Он самому младшему из учеников Своих, единственному сопровождавшему Его до Голгофы. «Жено, се, сын Твой!» — рек Он Своей Пречистой Матери, поручив Ее отныне любви и заботе Иоанна, понимая, что дом сыновей Иосифовых не может быть Ее домом.

Он просил Отца Своего быть милостивым к людям. «Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят!» — молил Он за них со креста. Он, пришедший научить нас прощению.

Я видела Его в саду Гефсиманском. Стоящего на коленях и молящегося в ту пору, когда ученики Его спали. Изнемогая от муки, Он устремлял взор на небо, «и был пот Его яко же капли крови, каплющие на землю».

«Да будет воля Твоя!» — говорил Он Отцу.

«Да будет воля Твоя!» — говорим порою и мы, люди, вручающие свою судьбу Богу. Но мы-то никогда не знаем до конца, что нас ждет. И до последнего момента не теряем надежды, что Отец наш Небесный, верша Свою волю, угодит и нашей. Будет к нам милостив. И избавит нас от искушения. Избавит от страдания. Или, по крайней мере, уменьшит нашу боль, сделав ее не такой сильной и продолжительной.

А Он знал, какова воля Отца Его! Знал, что Его ждет страшное унижение. Самое ужасное предательство. Невыносимая боль. И все-таки сказал: «Да будет воля Твоя!» Он добровольно пожертвовал Собой, чтобы искупить наши грехи. Принял на Себя муки и страдания, дабы мы могли надеяться на прощение.

Я видела, как Он шел по улицам Иерусалима, согбенный под тяжестью боли и предательства. Видела себя среди Его последователей и задавалась вопросом, как бы я поступила, будь я одним из апостолов. Стала бы спасать от римского суда, разъяренной еврейской толпы и иудейских первосвященников плоть свою, источенную страхом? Или же душу? «Никогда, никогда я бы не отреклась от Тебя!» — повторяла я, молясь коленопреклоненно на Его Гробе в Храме Страстей Христовых. Я чувствовала, что говорю это от чистого сердца. Но знала и то, сколь велика немощь естества человеческого. Не клялся ли и Петр, причем стоя лицом к лицу с Господом? А потом трижды отрекся от Него в течение одной только ночи. Трижды начиная с полночи — и до первых петухов. Как и предсказывал ему Христос.

«Не бойтесь убивающих тело, души же убить не могущих!» — говорил Спаситель. «Вера! Имейте веру!» — не уставал повторять Он. Они же, апостолы и ученики, словно забыли об этом святом наказе. Разбежались перед лицом силы и немилосердного суда и отреклись от Своего Учителя. Мучимые страшным сомнением, пытались оправдать себя: «Если Он действительно Сын Божий, зачем предал Себя на суд и муку. А если не Тот, за Кого Себя выдает, зачем тогда нам страдать за Него?» Итак, даже они, они, самые близкие к Нему люди, свидетельствовавшие о чудесах и учении Его, не поняли поначалу, в чем состоял смысл Его пришествия и жертвы.

«Значит, и Петрово отречение — тоже часть Промысла Божия, — подумала я, — поучение для нас, верных. Дабы мы знали, что такое сомнение и покаяние. Дабы видели, что утрата веры, подобно рже, разъедает даже самые чистые и твердые сердца; отравляет своим ядом и самые светлые умы».

Путешествуя по Святой земле, земле, которой касались пречистые стопы Его, я размышляла обо всем, что Он совершил здесь. И пыталась постичь хотя бы малую частицу Его существа. Но можно ли уместить на ладони бескрайнее небо? Осушить одним глотком безбрежное море, чтобы увидеть тайны морского дна? Как выразить в одной слезе, едином вздохе всю боль и радость мира? А Он — был все это вместе, и еще больше, неизмеримо больше. Каждое мгновение Он читал мысли каждого из людей. Ему был ведом трепет каждой травинки. Прикосновение каждой ракушки к коралловым рифам. Мерцание звезд. Ведь даже малая птица не могла пасть на землю без Его воли.

«Все сущее и все, что могло бы быть, — от Него. Как же тогда постичь это невообразимое величие? Как постичь разумом всемогущество Вездесущего?» — спрашивала я себя.

И при этом постоянно думала о Нем. Постоянно видела Его перед собой. И внимала Его речам.

Он был рядом со мной и тогда, когда я вошла в святую воду реки Иордан на месте Его крещения. Здесь Отец явился Ему в досточудных глаголах, которые мог слышать и разуметь только Сын.

Мне казалось, что река течет сквозь меня. Смывает ил и грязь с моей души. Очищает меня изнутри. И что, когда я выйду из нее, я уже больше не буду прежней. Когда же в руку мою неожиданно попал малый камушек, гладкий, округлый, синий, словно кусочек неба, я ни на миг не усомнилась, что это Он мне его послал как некий знак. Я устремила свой взор ввысь, к Нему, как некогда Он — к Отцу Своему, чтобы возблагодарить от всего сердца. Горячие слезы любви заструились из очей моих. И я ощутила небывалый мир в душе.

«Да будет воля Твоя, какой бы она ни была!» — молвила я в неизреченном восторге.

Оторвав взор от небесной лазури, я посмотрела на другой берег. И увидела их. Мужчину и женщину. Они стояли вместе. Неподвижные. Словно ждали чего-то.

Мужчину я узнала сразу. И задрожала. От страха — и надежды. И от стыда.

Я оглянулась на своих спутников. Людей, с которыми столько дней делила тяготы пути. Чтобы видеть их лица. Их взгляды. Узрели ли они? Я хотела разрешить собственные сомнения. Но мои спутники были заняты собой. Каждый по-своему переживал встречу со святым местом крещения Господня. И никто из них даже не взглянул на противоположный берег. А мужчина и женщина все еще стояли там. Возникшие пред моими очами словно видения, они были реальны, как и все вокруг.

«Пусть они скорее исчезнут, если это только виденья моего ума, впавшего в прелесть! Отражение возгордившейся жалкой души!» — взмолилась я в страхе и смятении. Ибо кто я есть? Только бедная девушка, грешная, как и все, чья душа пламенеет единственным желанием: очиститься от скверны и просветиться светом Божиим. И как я тогда дерзнула поверить, что действительно видела — их?! Его, величайшего из рожденных женами, крестившего в Иордане Иисуса из Назарета, в Котором он признал Сына Божия! И женщину, облеченную, как и Креститель, в дивный свет небесный!

«Господи, если они — не от Тебя, то пусть исчезнут!» — заклинала я.

Но они не исчезали.

Они остались стоять на прежнем месте и после того, как мы двинулись с Иордана в обратный путь.

А женщина эта спустя несколько дней явилась мне во сне. Чтобы повести меня туда, куда Он повелел.

ПОГОНЩИК ВЕРБЛЮДОВ, КАРАВАН-БАШИ

Я не паломник. Да, мне не раз довелось посетить все святые места, описанные в Ветхом и Новом Завете. Но я это делал не из-за веры и не из-за Бога, но ради заработка. Моей работой было возить христианских паломников. Обеспечивать им пищу и ночлег. Запасать все необходимое. Договариваться с хозяевами гостиниц и постоялых дворов. Благодаря этим паломникам жили и кормились я сам, моя старая почтенная мать, мои красивые, плодовитые и послушные жены и наши дети. Надеюсь, что и сыновья мои будут жить не хуже меня.

У меня всегда были вьючные лошади. Были ослы и мулы. Но больше всего я любил верблюдов. Это отважные, терпеливые и выносливые животные. Гордые, как султаны. Но умные. Я многому научился у них.

Дважды в год я обходил со своим караваном все те места, которые христиане считают святыми, потому что там побывал Тот, Чьим именем они назвали свою веру. Сам бы я желал отправиться дальше, на юг. Чтобы в священный месяц посетить Мекку. Чтобы, будучи чистым духом и телом, обойти вместе с другими правоверными святое жилище из черного гранита, именуемое Кааба, и дотронуться до него рукой. Чтобы посетить могилы Агари и Исмаила и источник Земзем. Чтобы подняться на Гору милосердия в долине Арафат.

Я — мусульманин. Покорный Богу. Вера моя — это учение Мухаммеда, которого некоторые люди называют последним библейским пророком. Ему явился тот самый Архангел, что шестью веками раньше принес матери Иисусовой благую весть от Бога. Христиане называют его Гавриилом. Нам он известен как Джибрил. Джибрил дал Мухаммеду Книгу, которую мы все теперь читаем.

Вскоре по получении священной Книги с небес мои единоверцы захватили Святую землю христиан. Было ли то посланием Иисуса Его чадам и что Он этим хотел сказать — о том не мне судить. Пусть об этом думают сами христиане.

Я же знаю, что Иисус был чист, ибо Он был избранник Божий. И почитаю Его за то, что Он умер за веру мученической смертью. И за то, что учил добру.

Я всегда был обычным человеком. И только одним отличался от большинства людей: я умел подслушивать чужие мысли. Однако об этом предпочитал помалкивать. Не знаю, почему мне была дана такая сила. Может быть, для того, чтобы свидетельствовать? И чем вообще следовало считать подобный дар: милостью или проклятием?

Чего я только не наслушался, сопровождая паломников! Какие только мысли не промелькнули передо мною! Чего только не держали у себя в голове эти люди! Порою я сам себе не верил. Иногда я в страхе спрашивал себя, уж не Иблис ли (так мы, правоверные, называем сатану) смущает мой разум, искушая меня?

Многие паломники напоминали старуху из известной притчи, которая во время богослужения в храме все время всхлипывала и обливалась слезами. Подошел к ней священник и, будучи уверен, что она растрогана святостью места, в котором находится, и его проповедью, спросил: «Отчего ты плачешь, дочь моя?» А та отвечала: «Как же мне не плакать, если на одном человеке, которого я увидела здесь, была точь-в-точь такая же накидка, как на моем покойном муже. О, как добр был мой супруг! Никогда я не смогу утешиться в своем горе. Не зря ведь сказано в Писании: „Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет“. Так и я всегда плачу, когда что-нибудь напомнит мне о моем ненаглядном».

Таких случаев я знаю немало. Многие паломники даже во время молитвы увлекались мирскими картинами и мыслями. И менее всего думали о Боге и о грехах своих. А если кому-то из них и приходило в голову, что его обуревают неподобающие думы, он легко извинял сам себя: «Да уже по одному тому, что я сюда приехал и потратил на это большие деньги, видно, что я лучше других. Я ведь все это делаю из любви к Богу!» Да, именно так, я не лгу. Такие мысли мне приходилось подслушивать часто.

Я понимал этих людей. Они приезжали из мира, в котором совершаются величайшие грехи. Поэтому их малые прегрешения казались им попросту ничтожными, а крохотные шажки на пути к Богу — исполинскими шагами. Они всё мерили не мерою Божиих заповедей, но мерой людских поступков.

О, как мне их было жаль. Слушают, а не слышат. Берут, но не могут взять. Случалось, я даже молился за иных из них: «Аллах милосердный и праведный, избавь их от глупого самолюбия. От привычки с легкостью прощать себе свои прегрешения. Ведь это страшнейший из грехов, когда человек присваивает себе то, что по праву принадлежит только Богу».

Конечно, не все паломники были такими. Нет. Были среди них и по-настоящему устремленные к Богу души. Те, чьи тяжкие вздохи исходили от чистого сердца и кто искренними и нелицемерными слезами омывал земные стези Господа своего, моля Его о том, чтобы никогда не свернуть с Его пути.

Но та девушка по имени Параскева даже от этих, последних, отличалась, как пламя от дыма! Другой такой чистой души не помню ни я, ни мои помощники, ни наши верблюды.

Она держалась особняком и непрестанно вела беседу с Богом. Почти все время она шла пешком и соглашалась сесть в повозку к другим женщинам только тогда, когда уже полностью выбивалась из сил. Ела и пила она так мало, словно была не христианкой, а дочерью пустыни.

А ее молитвы! Ничего подобного я никогда не слыхал в своей жизни. Другие постоянно просили чего-то у Бога, она же — сама предлагала! В своем служении Творцу она видела Его особую милость. «Господи, подаждь ми велию силу, дабы я послужила Тебе с вящей ревностью!» — так она молилась.

Когда она неожиданно исчезла, многие были в изумлении. Но я не удивился. С того момента, как я впервые подслушал ее мысли по дороге из Хайфы, я уже твердо знал, что она не вернется назад. Когда же услыхал, кого она видела на том берегу Иордана и кто посетил ее во сне, понял, куда она теперь направится. «Да хранит ее Бог, — сказал я сам себе, — и все пророки Его».

СВЯТАЯ МАРИЯ ЕГИПЕТСКАЯ

Меня, грешную и недостойную, святые Силы небесные послали за тем, чтобы призвать ее. Чтобы возвестить ей волю Божию. И сопровождать в пути.

Впервые я увидела ее перед церковью Честного Креста Господня в Иерусалиме. На коленях пред изображением Пресвятой Богородицы. Она истово молилась. Как и я пять веков тому назад, когда отреклась от прежней греховной жизни и вступила на путь искупления.

Ей в искуплении не было нужды. Она вся была чиста, как и ее любовь к Господу. Но она хотела только в этой любви жить. И потому молилась: «Ты видишь душу мою и все, что творится в ней. Видишь мое сердце. Видишь даже то, чего не знаю я сама. То, что есть во мне и о чем я даже не подозреваю. Прошу Тебя, смилуйся! Укажи мне дорогу, так чтоб мне не ошибиться!» Так молилась она, и слезы струились из очей ее.

То была дивная душа!

После я встретила ее на Иордане. Иоанн тоже был там. Он часто посещает место, где когда-то крестил Господа. Неусыпно охраняет покой паломников и скорбит, что мало кому из них дано его видеть. Ибо немного таких, кто способен смотреть духовными очами.

Параскева видела его. И когда поняла, кто это, ее объял священный трепет.

Меня же она узнала только тогда, когда я явилась ей во сне. Ибо во сне легче всего видеть и разуметь. Она сразу же протянула мне свою руку с любовью и доверием. Она, не знавшая и тени греха, — мне, грешнице! А ведь наверняка знала историю моей жизни. Ибо с тех пор, как старец Зосима из Иорданской обители поведал ее своей братии, историю эту знает весь христианский мир.

Рассказ обо мне — это рассказ о грехе, стыде и раскаянье. Нелегко мне было исповедать мой грех. Но надо было смыть гнусную нечистоту с души, дабы чистой предстала она пред Богом. Людям же полезно послушать повесть сию, дабы послужила она им к духовной пользе.

Мне было двенадцать лет, когда я покинула родительский дом и ушла в Александрию, где сделалась блудницей. Причем блудницей самого худшего рода. Я продавала свое тело больше из похоти, чем ради денег. Ради наслаждения самим пороком, а не ради стяжания земных благ. Те же песни, что я распевала, и речи, что произносила в пылу своего безумия и разврата, я просто не смею вспоминать.

Так прожила я целых восемнадцать лет, палимая нечистым пламенем блуда. Однажды услыхала я, что множество паломников направляется в Иерусалим, дабы в праздник Крестовоздвиженья поклониться Честному и Животворящему Кресту Господню. «Сколько мужчин соберется в одном месте, — подумала я, — то-то радости будет моему телу!»

Я легко отыскала людей, которые провели меня на корабль, привлеченные бесстыдством моих речей. Свои обещания, данные им, я сдержала полностью. И даже с лихвой. На корабле и позднее, в Иерусалиме, вплоть до самого дня праздника, для многих из них я стала наставницей в самых грязных и отвратительных наслаждениях, какие только способен измыслить развращенный человеческий ум.

В сам день Крестовоздвиженья я отправилась в церковь. Без всякой мысли или желания, влекомая общей массой народа. Теперь-то я знаю, что то был зов Всевышнего. Милость, которой я не искала и которую точно уж не заслужила. Но не сказал ли Сам Господь, что Он приходит не к тем, кто заслуживает Его прихода, но к тем, кто нуждается в Нем.

Когда я подошла к церкви, какая-то сила остановила меня перед самыми дверьми. Я не поняла сей знак. Не уразумела, что это предупреждение. И продолжала толкать людей, пытаясь протиснуться внутрь храма. Больше из раздражения и упрямства, нежели из стремления увидеть Честной Крест. раздосадованная неудачей, я пыталась войти в храм снова и снова, однако у самого входа невидимая сила вновь и вновь отбрасывала меня назад. Наконец все люди вошли в церковь, и только я одна осталась снаружи.

Долго стояла я в преддверии храма. Поначалу в смятении. А после уже и в великом страхе. И тем не менее все еще не осознавала до конца, что же это было со мной. Пока не ощутила на себе чей-то взгляд. Как будто зов из глубины сердца. Я подняла голову — и увидела изображение Матери Божией. Перед Ее скорбным взором с меня словно спала мрачная пелена. Я узрела себя такой, какой меня видела Она. Жалкая несчастная душа, погрязшая в смрадной трясине порока и потому недостойная войти в дом Божий!

Никогда прежде не случалось мне пережить ничего более страшного! Ни разу еще не испытала я подобной боли — я, привыкшая к грубости и побоям, к жизни нечистой и жестокой. Равно как и большего стыда — я, давно потерявшая всякий стыд.

В отчаянии пала я на землю перед Царицей Небесной. Своими руками развратницы рвала я на себе грешные волосы, бия себя в блудную грудь. Слезы потоком лились из глаз моих, смывая румяна с лица и многолетнюю нечистоту с сердца, которое лишь сейчас осознало наконец свою страшную греховность.

«Матерь Божия, — рыдала я, — Твой Сын пришел на землю, чтобы научить нас прощать друг друга. Он прощал и миловал раскаявшихся грешников, подобных мне. Одну такую покаявшуюся блудницу Он допустил до Себя и позволил ей омыть слезами Свои пречистые ноги и отереть их власами своими. Молю Тебя, Матерь Божия! Прости и Ты меня! Ради Твоего Сына! Позволь мне увидеть и облобызать Честной Крест, на котором Он был распят. Когда же я выйду снова из дома Божия, то отправлюсь в путь дорогою покаяния. Туда, куда Ты Сама назначишь мне идти».

Так я молилась Пречистой Деве, сама не понимая, откуда берутся у меня подобные слова. Теперь я знаю, что они, как искры, вырвались из того малого уголька Божественного огня, что тлеет в груди даже самых недостойных чад Божиих и ждет своего часа, чтобы разгореться в чистое и яркое пламя.

Как я просила у Бога, так и сбылось. Пречистая Дева смиловалась надо мною. Ибо Она есть само милосердие. Почему и прибегаем мы к ней, нашей общей Матери, в минуты тягот и скорби. И даже в тот миг, когда взываем мы к своей земной родительнице, мы на самом деле призываем на помощь Мать Спасителя нашего. В тот же день отправилась я, ведомая Ею, на Иордан. А после — за Иордан, в пустыню. Двадцать дней скиталась я без воды, имея с собой только три хлеба, которые захватила еще из Иерусалима.

Сорок шесть лет провела я в пустыне. Все напасти испытала я. И всем искушениям сатанинским подверглась. Нагая и босая, какой и явилась в мир сей, ибо моя ветхая одежда в конце концов полностью истлела и рассыпалась прахом. Ни от стужи, ни от зноя, ни от ветра, ни от диких зверей, ни от песчаных бурь не ограждала я себя ничем иным, кроме как верою и покровом Пресвятой Богородицы.

Единственным человеческим существом, которое встретила я в пустыне, уже под конец моей земной жизни, был старец Зосима. Бог послал Его ко мне, чтобы напоследок причастить меня Пречистого Тела и Честной Крови Господа нашего Иисуса Христа. А спустя некоторое время — предать песку мой прах. Историю же моей жизни — поведать міру.

Рассказ мой поучителен для всех, ибо свидетельствует о том, сколь милостив к нам Господь, принимающий покаяние даже от самых закоренелых грешников. Равно как и о том, что любой из них — при искреннем и чистосердечном раскаянии — способен достичь Царствия Небесного. Пусть помнят об этом те, кто поминает меня в день моей памяти, первого апреля. Иначе мое покаяние не принесло бы пользы никому, кроме меня самой. Я же хочу, чтобы и другие люди вкусили сих добрых плодов.

Такова была я. Параскева же была совершенно иная. И пока я сопровождала ее по знакомому мне пути — через Иордан, а после сквозь пески пустыни Нефуд, — мне казалось, что трудно было бы отыскать более несхожую пару странниц, чем мы с ней. Я, которую называют величайшей раскаявшейся грешницей Нового Завета. И она — чистейшее создание, с твердостью выдержавшая все искушения, по примеру Господа нашего Иисуса Христа.

«Зачем она послана в пустыню?» — спрашивала я. Но ответа так и не получила.

Ибо только Богу ведома конечная цель каждого замысла. Наше же дело — с радостью принимать волю Его. И стремиться исполнить предначертанное.

ПЕТКАНА

Пустыня! Бесконечность, необозримая, как Промысл Божий. Безбрежный простор, который когда-то был морем и который, возможно, снова станет им, если будет на то воля Вседержителя, определяющего всему облик, содержание и смысл существования.

В пустыню отправилась я по призыву святой Марии Египетской.

«Пора, — молвила она, явившись мне во сне — там, где я обрела мир в душе, найдешь его и ты».

И знала ее житие, страдания и подвиги в пустыне. И поняла, что она — вестник Божией воли. Едва первый утренний свет пробился из мрака ночного, я оставила своих спящих спутников и двинулась на восток, навстречу восходящему солнцу. В пустыню.

Я захватила с собой только самое необходимое: Библию, иконы Господа нашего и Его Пречистой Матери, мех с водой и единственный хлеб. Я отправилась в путь с великой радостью, ибо шла туда, куда Он повелел мне. Радость эта хранила меня от мысли о злых людях и диких зверях, чьей добычей я могла бы стать. Со мной была и моя вера, укреплявшая меня, позволявшая нести мои нехитрые пожитки, святыню и тяжесть собственного тела сквозь раскаленный зной, под палящим солнцем, по песку, который буквально обжигал ноги.

Мой путь длился много дней.

Я чувствовала, что где-то впереди меня ждет дом, в котором Господь назначил мне провести долгие годы жизни в любви и согласии с Ним. Но не знала точно, где это. Ни того, куда я иду сейчас и где сделаю привал. Я просто шагала по горячему песку — вперед и вперед, от сумерек до ночной тьмы, от зари до полудня; иногда целую ночь напролет — и понимала, что другого пути у меня нет и не будет.

Но сердце мое все-таки было слабым сердцем человеческим. Подверженным беспокойству, страхам и сомнению. Мне не забыть той минуты, когда, обернувшись назад, я впервые обнаружила всюду вокруг себя абсолютно одинаковый пейзаж: совершенно безжизненное песчаное пространство, окаймленное лишь синевой горизонта.

Сердце мое затрепетало от внезапного страха, потрясшего все мое существо. Мне почудилось, что чьи-то грубые и жесткие пальцы шарят в моей утробе, словно хотят вырвать из меня нечто.

«Господи!» — слезно взмолилась я.

«Господи», — повторяла я непрестанно. То было единственное слово, которое я могла произнести в те минуты.

Сейчас я понимаю: то был решающий час. Час выбора и моей свободной воли. Когда человек может сам выбирать свой последующий путь.

Что мне было делать? Продолжить дорогу по пустыне и, быть может, встретить здесь свою смерть? Или прислушаться к голосу собственного страха, воротиться в Святую землю и примкнуть там к какому-нибудь сестричеству ревностных подвижниц. Я и там не разлучалась бы с Господом. Но было бы это исполнением Его воли?

«Какова будет Твоя воля, Господи?» — спрашивала я Его, прислушиваясь в мертвой тишине к биению собственного сердца.

Ответа не было. Я же ощутила страшную усталость. И опустилась на песок, который уже начал понемногу остывать. Под голову я положила Библию, а к груди крепко прижала икону Божией Матери.

«Какова будет Твоя воля, Господи?» — продолжала шептать я, погружаясь в сон.

И вновь явилась преподобная Мария Египетская. И вновь выглядела иначе, нежели описал ее старец Зосима. Быть может, потому, что я всегда представляла себе всех обитателей Царства Небесного ровесниками нашего Господа, независимо от того, когда они расстались с земной жизнью.

В том сне преподобная Мария была одета в платье цвета морской волны. У нее были длинные волосы. Она выглядела как дочь страны пирамид. С загадочной улыбкой на устах, как у Сфинкса.

«Если бы Его воля была оставить тебя в Палестине, разве бы Он послал меня сопровождать тебя за Иордан?» — казалось, говорила ее улыбка.

Я устыдилась своего сомнения. И страха, который его породил.

«Разве сама я не подобна малой соринке, камушку под ногой, жучку, ползущему по земле? — подумала я, пробудившись ото сна. — Я всего лишь песчинка в этом бескрайнем міре. И только одна сила может удержать меня в нем: вера в Господа и в безграничную милость Его!»

Уже рассвело. Надо было идти дальше. Но куда? Прежде я еще как-то ориентировалась в пути, выбирая направление по скалам и скудной растительности. Сейчас же кругом меня был один только песок. Ветер пустыни заметал мои следы. Я уже не могла определить, откуда я пришла. И в недоумении озиралась вокруг, пытаясь найти хоть какую-то дорогу.

«Господи, веди меня туда, куда мне определила идти воля Твоя!» — взмолилась я.

И тут — в полной тишине — раздалось уханье совы. Один раз. Потом еще. И еще. Трижды подав голос, она опустилась на песок неподалеку от меня.

«Не послана ли ты Ангелом Господним, как тот ворон, что помогал пророку Илии?» — спросила я.

Сова взмахнула крыльями и полетела.

Быть может, она испугалась моего резкого движения? Или моего голоса? Возможно, она взлетела по собственному желанию. Я этого не знала. И не могла знать. Но мне хотелось верить, что шум ее крыльев и есть ответ на мои вопрос. И я двинулась следом за ней.

Я верила. И все, что происходило дальше, только укрепляло меня в моей вере.

Мы путешествовали днем. Это была необычная сова. Она настолько спокойно относилась к дневному и солнечному свету, что я не раз спрашивала себя, неужели в пустыне все совы такие? Или же моя провожатая единственная в своем роде?

Она была хорошим и внимательным проводником. Умела в жаркий полдень укрыть меня от палящего солнца, найдя убежище в тени высокого бархана. Опустившись на песок и сложив крылья, она давала понять, что и мне пора отдохнуть.

Она умела отыскать воду в пустыне. Еле заметный источник в каменистой низине или расщелину в невысокой скале, из которой по каплям точилась спасительная влага.

И кормила меня. Как тот ворон — пророка Илию.

В тот день, когда я съела последнюю крошку хлеба, она неожиданно прервала свой полет и опустилась возле какого-то растения. «Святой Иоанн питался пустынными злаками,» — услышала я какой-то голос в собственном сердце. Я не знала, говорит ли со мной мой Ангел-хранитель или же в памяти моей оживают предания о суровой подвижнической жизни Крестителя и Предтечи Господня.

Надкусив зеленый листок и ощутив его сочность и сладость, я вспомнила слова Христа, обращенные к ученикам: «Не заботьтесь о еде и питье, ибо Отец ваш небесный прежде вас знает, что вам нужно».

С тех пор, стоило моей спутнице опуститься рядом с каким-нибудь злаком, как я без страха срывала его и съедала. Так я и питалась. И ни разу не ощутила за все время пути ни голода, ни жажды, ни усталости.

Чем кормилась сама сова, я не видела. Возможно, она охотилась, когда я спала. Ибо все время, пока я бодрствовала, она ни на миг не оставляла меня одну.

Шла уже третья неделя нашего совместного путешествия.

Как-то вечером сова заставила меня сделать привал возле большой скалы, возвышавшейся посреди пустыни подобно башне, обточенной ветрами и песчаными бурями. Приблизившись к ней вплотную, я заметила отверстие в каменной стене. На песке перед входом лежал финик, в двух шагах от него — еще один. Потом — еще. Подбирая их, я протиснулась внутрь и увидела, что дальше проход расширяется. В самом сердце скалы была как бы маленькая келья, напоминавшая мне мою комнатку в царьградском предместье. Стены ее были гладкими и светлыми, поскольку солнце, проникая в коридор, в какой-то мере освещало и этот укромный уголок. В глубине своего нового пристанища я обнаружила холодные угли от костра. Значит, я была не первым путником, нашедшим здесь убежище.

«Какое чудесное место для ночлега! И какой замечательный ужин! Благодарю Тебя, Господи!»—промолвила я, думая лишь о том, как проведу эту ночь. У меня и в мыслях не было оставаться здесь дольше. Ибо я не знала, будет ли на то воля Его.

Я вышла наружу, чтобы поблагодарить и сову. Но моей спутницы уже не было. «Ей тоже необходим ужин, — подумала я, — она наверняка отправилась на поиски пищи». Поэтому я не стала ее искать, будучи уверена, что на следующее утро она появится, как обычно, и мы снова продолжим наш совместный путь.

Но наутро я не обнаружила ее у входа в пещеру.

Я несколько раз обошла вокруг одинокой скалы. Долго всматривалась в линию горизонта.

Сова не появлялась.

Когда я поняла, что сова уже не вернется, меня одновременно с легкой грустью, вызванной осознанием случившегося, объяло необыкновенное умиротворение. Я ощутила необычайную радость в сердце. Я знала: мой физический путь завершен. Эта пещера и есть тот дом, который приготовил для меня Господь.

Сова выполнила свой долг послушания Ангелу Божию. Теперь я должна была исполнить свое послушание Господу.

* * *

Не стало моей совы — явилась другая спутница. Она не слетела с небес. Но сошла на землю со спины верблюда. Однако она тоже была посланницей Божией. Я поняла это сразу, едва ее увидела.

Это произошло в первый же день моей жизни на новом месте.

Когда я, выйдя из пещеры, убедилась, что моя сова полетела дальше своей дорогой, первой моей мыслью стало поискать воду. Я знала, что где-то здесь должен быть источник, раз Бог назначил мне жить в этом месте.

Я не колеблясь выбрала направление, побуждаемая неким внутренним голосом, и, не раздумывая ни секунды, отправилась на поиски, будучи заранее уверена, что они непременно увенчаются успехом.

Души, устремленные к Богу, удостаиваются время от времени подобной милости. Этого ни с чем не сравнимого мгновения полного единства с Создателем, Которому ведомо абсолютно все.

Я не ошиблась. Действительно — в часе ходьбы от пещеры — был небольшой источник с удивительно чистой и свежей водой. Он находился в тени трех высоких финиковых пальм, словно был заведомо отмечен знаком Пресвятой Троицы.

Я смыла с рук и горячего лица песчаную пыль и медленными глотками стала утолять жажду. Когда же напилась, присела отдохнуть в тени деревьев, прислонившись спиной к одному из могучих стволов. Мысленно я благодарила Бога за Его очередную милость.

Вот тогда-то я ее и увидела. Она шла прямо ко мне. Ее сопровождал мужчина, который вел в поводу двух красивых верблюдов, украшенных роскошными попонами и сбруей.

Она была еще девочка. Взгляд ее был чист, а улыбка искренна и открыта. Она подошла ко мне, радостная, как будто встретила кого-то, кого ждала уже давно. Так, как будет подходить еще много раз втечение долгих лет... Сейчас, разжав свою ладошку, она протягивала мне какую-то восточную сладость, наполовину растаявшую в ее руке.

Мужчина, подошедший вместе с ней, был ее отец. Он часто ходил с караванами на запад, встречал на Святой земле и купцов, и паломников с моей родины и потому знал наш язык. Таких, как он, в его племени было еще несколько человек. Однако проще всего мне было общаться с его дочкой Зейнебой. С ней мы понимали друг друга практически без слов. Ибо ей был знаком язык сердца.

На следующий день она разыскала меня в пещере. Когда я вышла, то увидела ее, почтительно и терпеливо дожидавшуюся меня, сидя на корточках в тени своего верблюда. Она принесла мне несколько хлебов и платье. Хлеб в виде тонких лепешек имел совсем иной вкус, чем тот, что мне приходилось есть раньше. Платье же было черного цвета, какие носят женщины пустыни.

«Я сшила его для тебя, — сказала она, — и теперь всегда буду замешивать для тебя тесто».

И она шила мне одежду и пекла хлебы. Приносила их мне раз в несколько месяцев — всякий раз тогда, когда у меня уже не было никакой другой пищи. Ибо запасы фиников заканчивались. А в выжженной пустыне в иную пору нельзя было встретить ни травинки, ни листика.

Я принимала ее дары, ни на минуту не сомневаясь, что это дары Того, Кто всегда знает, что необходимо каждому из Его чад.

Я знала, что нам заповедано Господом не уповать ни на кого, кроме Бога, но знала и то, что заботу обо мне поручил ей Сам Господь. Заботливость ее не ослабела и не уменьшилась с годами, несмотря на то, что она к тому времени уже стала женщиной и приняла на свои плечи бремя трудов, обычных для каждой дочери пустыни.

«Маленький мой совенок!» — называла ее я. Но только про себя. Чтобы не рассказывать ей о той первой сове. Ибо каждая из них представляла собой отдельную тайну Ангела Господня.

Зейнеба была как зеркало. И как песчаные часы, по которым я отсчитывала время. Она была и моей новой молитвой. Прибавившейся к тем, прежним, что я принесла с собой из Царьграда. Каждое утро и каждый вечер я особо молилась о ней. Потом — за нее и за ее мужа. Затем — раз за разом — прибавляла имена ее сыновей и дочерей. А потом — и внуков. Когда же частью моей молитвы стали имена ее правнуков, произошла та великая перемена в моей жизни. Господь еще раз послал ко мне Своего вестника.

* * *

Пустыня — то место, где происходит наиболее полная встреча человека с самим собой, со всем человеческим и Божественным, обитающим в нас. Но и с демонскими силами — тоже. Теми, что угрожают нам извне. А также с теми, что годами отравляют наше естество изнутри, а мы даже не задумываемся об этом и часто не догадываемся о их существовании, пока они себя сами не обнаружат.

Господь наш Иисус Христос провел в пустыне сорок дней. Я же, грешная и недостойная раба Господня, вынуждена была омывать слезами покаяния свои грехи и бороться с нечистым духом целых сорок лет.

Сорок лет. По человеческим меркам — чуть ли не целая жизнь. Но что значат дни, годы и время для Бога, сотворившего вечность? Для Господа безначального, в Чьем дыхании заключена бесконечность. И что значит время для того, кто всем сердцем своим и всей своею душою устремился к Богу? Кто смиренно, не смея поднять глаз, медленно продвигается по пути Его. Продвигается даже не шаг за шагом, но — пядь за пядью. Кто, оступаясь и падая, поднимается вновь и вновь. И снова продолжает идти. Ибо не может иначе. Потому что возлюбил Господа великой любовью и познал всю силу любви Господней. Понимая при этом, что не может знать, когда будет конец пути. Равно как и то, что путь сей вообще невозможно измерить. Ибо как измерить скорбь души, взыскующей Бога, и всю глубину страшной пропасти ожидающих ее искушений, а также всю сложность мучительной обязанности взращивать в себе любовь ко всем ближним без исключения, которые часто являются полной нашей противоположностью.

Сорок лет провела я в одиночестве, которое лишь иногда (достаточно редко) нарушалось появлением Зейнебы. Сорок лет — с одинаковым жаром, пребывая в одной и той же неизвестности с первого до последнего дня, — я ежедневно боролась за спасение души своей.

Я молилась за усопших. О тех, кого давно перестали вспоминать их далекие потомки. Молила Бога, чтобы благой свет озарил тьму забвения. И чтобы получили хоть малое облегчение души, люто мучающиеся в нестерпимом адском пламени.

Я молилась о покаянии живущих ныне. За грешников, чтобы они вняли заповедям Господним. За праведников, чтобы оставались тверды в своей добродетели. За невольников, что терпят страшные муки и лишения, дабы Господь сократил и ослабил им эту ношу. За тех, о ком никто не молится. О тех, кто не может молиться за себя. О всех людях, дабы они познали сладость и силу Божией любви. Я со слезами молилась обо всем сущем в міре. И обо всей вселенной. Так обретала я утешение и познавала Бога, молясь Духу Святому. Ибо Господь всегда подает нам с особой щедростью, когда мы от чистого сердца просим у Него милости для других. Не для себя. Но для других.

Со стороны все мои годы выглядели похожими один на другой. И все мои дни казались одинаковыми. Жизнь моя текла сообразно советам святого Иоанна Златоуста и в соответствии с другими святоотеческими наставлениями о духовном подвижничестве. Я молилась. Читала. Пела псалмы. Не забывала и про рукоделие: плела корзины и циновки из пальмовых листьев, которые потом отдавала Зейнебе. Часто размышляла о святых угодниках. О Боге и заповедях Его.

Я старалась стойко переносить скорби. Голод. Холодные ночи в пустыне. Палящую дневную жару. Страх перед дикими зверями. Особенно — перед змеями. Боролась с искушениями и соблазнами.

Все свои беды и скорби я полагала пред Господа и Пречистую Его Матерь. Только так можно было выйти победителем из этого противоборства.

Я поучалась умом и сердцем.

То была моя жизнь. Мое дыхание. Богоугодное и душеполезное.

Неискушенное око, для коего тайна изначально непроницаема, не видит жизни в пустыни. Пустыня кажется ему всегда одной и той же. Мертвой. Но это неправда. Пустыня живет. И постоянно меняется. Ветры вздымают песок. Перемещают барханы. Разносят семена и бросают их в землю. Дожди смывают песчаную пыль со скал. Будят уснувшее семя. Питают его. Солнце изменяет краски и неясные очертания предметов, меняет картины природы. Семя наливается силой и становится злаком. Пышно расцветает и приносит плод. После чего у него отнимается жизнь. Но смерть эта, как и всякая другая, лишь иллюзия. Обман. Ибо погибшее растение оставило по себе новые семена, которые дожидаются живительной дождевой влаги средь раскаленного песка. Дожидаются как милости и любви Господней.

Я тоже жила как пустыня. И как семя. Многое происходило в душе моей. Она терпела страшные муки кажущейся богооставленности. И ощущала благодать живого присутствия Господа. Укреплялась твердой верой в то что Он «везде сый и вся исполняяй». Что Он, даровавший нам слух, все слышит. И все видит, поскольку Сам даровал нам зрение. И с неослабевающей силой продолжала стремиться к Богу и спасительному теплу Его неизреченной любви. Но об этом ведали только Он, Господь и Бог мой, и я, недостойная раба Его, грешная Параскева.

* * *

Моя жизнь в пустыне началась со смирения и тихой, благодарной радости. В полной гармонии со всем, что меня окружало. Ибо я во всем видела Господа и отражение Его благого Промысла и любви. Я явственно ощущала Его живое присутствие. И никогда не была одна. Никогда не оставалась наедине со своими скорбями. Потому что всегда опиралась на силу Всемогущего.

Так проходили дни и недели. Но когда месяц в двенадцатый раз изменил свой лик, враг рода человеческого начал строить против меня и моего спасения свои демонские козни.

Ныне я знаю: сие стало возможно попущением Божиим, по Его премудрому произволению и под постоянным наблюдением Всевидящего Ока. Но тогда мне показалось, что Господь меня оставил. И это страшное ощущение богооставленности разлилось вокруг меня черной ледяной пустотой.

Сперва дал себя знать голод.

Однажды утром я проснулась с мыслью о Зейнебе и хлебах, которые она мне приносила. Подспудная мысль пульсировала в мозгу вместе с вопросом: когда же Зейнеба наконец придет — сегодня или же в какой-нибудь другой день? И будут ли ее хлебы такими же вкусными, как и раньше? И будет ли их достаточно? Затем меня охватило некое странное возбуждение. Я с нетерпением ждала прихода Зейнебы. Ждала со страхом. А вдруг она все-таки не придет? Что, если не придет совсем? «Если она не придет ни сегодня, ни завтра, что тогда со мной будет?» — заплакала я. Я, не раздумывая отправившаяся в пустыню. Я, хорошо знавшая, что человек смеет надеяться только на Господа. И только на Его милость полагаться.

Но я уже была словно и не я.

«Когда же придет Зейнеба? Почему ее все нет? Придет ли она?» — роились в голове моей панические мысли. Звенели, пробиваясь сквозь пение псалмов и слова молитвы. И были гораздо, гораздо сильнее, чем сии последние!

Наконец она пришла! Принесла хлебы! Вся пещера наполнилась их сладким ароматом, проникшим в каждый уголок ее, в каждую щель, казалось, что и камни, и песок пропитались этим волшебным запахом! Околдованная им и побуждаемая собственным голодом, я быстро протянула руку к корзине и, не соображая, что делаю, буквально раскрошила тонкую лепешку! Пальцами и зубами. Как дикий зверь разрывает свою добычу. Желудок мой корчился от судорожного желания есть еще и еще. Я глотала хлеб большими кусками, не успевая как следует прожевать их. Одна лепешка. Вторая. Третья. Я ела — и оставалась по-прежнему голодной. Каждый кусок казался мне необыкновенно вкусным, не таким, как другие. Словно новое блюдо на роскошном пиру. Нёбо мое трепетало от давно забытых ощущений. А я ломала лепешки. Обеими руками. И спешила скорее набить рот чудесной пищей.

«Ешь... Если хочешь, завтра я принесу тебе еще... Ешь на здоровье...» — прошептала Зейнеба.

Этими словами она в один миг разрушила дьявольские козни, разорвав сеть, которой лукавый опутал было мой ум и чувства.

Я оторвала свой взгляд от корзины с хлебом. И посмотрела на нее. В глазах Зейнебы можно было прочесть изумление, чуть ли не страх. Я словно увидела себя в зеркале. Страшную картину алчности и чревоугодия. «И такою видит меня Господь!» — мелькнула у меня запоздалая мысль. Сердце мое затрепетало от стыда и раскаяния. Щеки пылали. На глаза наворачивались слезы. Страшное осознание собственной немощи!

«Не надо!» — произнесла я тихо. Обращаясь больше к самой себе, нежели к ней. И отдернула руку с хлебом от своих так и не насытившихся уст. Быстро и содрогнувшись, как будто наткнулась на змею.

Так началась для меня мучительная борьба с собственной слабостью. Я словно карабкалась вверх по гладким отвесным скалам. Взбиралась по узкой тропинке, которая способна привести либо прямо к Богу, либо на дно страшной пропасти. Где, сладострастно оскалясь, ждет тот, кто веками и тысячелетиями подстерегает свою добычу. Поднимая целую бурю лютых искушений ради того, чтобы погубить только одну праведную душу.

Ужасны были мои терзания.

Голод совершенно осилил меня. Но то был не обычный голод, какой я знала. Спазмы в желудке, пересохшее горло — с этим я легко справлялась. Кусочек хлеба, два-три финика, иногда и вовсе — один только глоток воды. Нет! Сей голод был абсолютно иной! Незнакомый мне. Тяжелый и чувственный. Он выворачивал наизнанку мою утробу. Был как желание. Как болезнь. Мне страстно хотелось сластей. Хотелось насладиться едой. В душе моей не стало мира и покоя. Непрестанно — во сне ли, наяву — перед глазами моими возникали картины пышного застолья и различных яств. Таких, о которых я позабыла, еще живя в Эпивате. Кушаний, каких я никогда и не пробовала. И даже не видела. Ветер пустыни доносил до меня их дразнящие запахи. Жажду я тоже не могла уже, как прежде, утолить родниковой водой. И часто с ужасом ощущала во рту как будто вкус вина, а в крови — необычайное волнение.

Прежняя пища казалась мне теперь чуть ли не отравой. Финики и хлеб вызывали горечь своей сухостью. Пустынные злаки вызывали отвращение! «Трава не может быть пищей человека! Люди едят. Траву же щиплют животные», — слышала я в себе чей-то незнакомый голос. Я не имела еще опыта борьбы с ним. И эта неопытность порождала во мне панический страх. А ведь я хотела противостоять искушениям! Господь ведает, как я этого хотела.

«Пророк Илия питался травой. И Иоанн Креститель. И Мария Египетская. И множество угодников Божиих, о чьих подвигах известно лишь Господу. Разве они — не люди? Причем самые лучшие, более других уподобившиеся Создателю», — слышался порою другой, совсем тихий голос, подобный слабому лампадному свету во тьме моего помраченного ума. В такие минуты я, пристыженная, падала на землю и омывала эти бедные злаки слезами покаяния. Брала их осторожно и подносила к губам с благоговением, произнося благодарственную молитву.

Так продолжалось в течение многих дней. Неделями. Месяцами. Душа моя как могла противилась искушению, но при этом претерпевала неслыханные скорби.

Я пыталась занять себя рукоделием. Пением псалмов. Молитвою. Старалась думать о том, как Господь наш Иисус Христос победил все искушения во время Своего пребывания в пустыне. Вспоминала его страдания и крестные муки. Но страшная напасть не отпускала меня. Словно охотничий пес, преследовала свою добычу.

Сколько раз я уже готова была направиться в ближайший оазис. Туда, где жили люди. Где можно было найти сытную пищу. «Я только один раз наемся досыта. Неужели я не могу позволить себе этого после стольких лет воздержания», — помышляла я в такие мгновения. Оправдывала собственную слабость. Перед собой. И пред Господом.

Но я знала, что если я пойду туда, то одним разом дело не кончится. И предчувствовала, что, случись нечто подобное, в оазисе я тоже долго не задержусь. Но отправлюсь дальше. Вернусь в Царьград. В мір, который добровольно покинула когда-то. И там буду искать пищу, чтобы утолить свой голод.

«Этого ли ты хочешь?» — спрашивала я себя.

«Нет! — звучал мой ответ, — я хочу остаться здесь, куда Он привел меня. Хочу исполнять Его волю!» Я повторяла это много раз. Чтобы не забыть сию истину и не поддаться искушению.

В глубине своего сердца, где даже в минуты самого постыдного падения никогда не исчезал лик Господа — ведь сердце человеческое есть поле битвы Бога с диаволом, — я чувствовала и осознавала, что мучения мои вызваны не голодом. Это нечестивый через телесную слабость пытался сокрушить мою душу. Я же должна была во что бы то ни стало отстоять ее. Пусть даже ценой собственной смерти.

«А может, Он Сам хочет твоего возвращения в мір?» — слышался лукавый шепот искусителя.

«Нет, — отвечала я, — Он назначил мне это место. И именно эту, а не какую-нибудь иную стезю. Он не играет людскими сердцами. Даже когда испытует нас, Он не делает этого. Он лишь проверяет силу нашей веры. Поэтому я не предам Его», — так отвечала я самой себе и слугам повелителя мрака.

И возвращалась в свою пещеру, стараясь не думать об оазисе, путь в который означал бы начало погибели души. Я продолжала бороться с искушениями. Бороться с помощью сокрушенной молитвы. Слезно взывала к Господу, прося простить мне обиду, которую я нанесла Ему потаканием собственным слабостям. И избавить меня от бесовских нападений, которые усиливались от моей же немощи.

Но Господь словно бы отвернулся от меня. Во всяком случае, так мне казалось. И я все глубже соскальзывала в мрачную пропасть отчаяния, порожденного ощущением богооставленности.

Но и тогда не забывала слов Его: «Да не отяжелеют сердца ваши от объедения и пьянства». И припоминала поучения святых отцов, говоривших, что подобная страсть есть корень всякого зла, и прежде всего блудной страсти. Ибо и Адам впервые преступил заповедь Господню, соблазненный красотою чудесного плода и его дивным вкусом. И не позволяла себе забыть, что всякая пища, в том числе и самая вкусная, очень скоро превращается в смрад.

«Аз есмь не только бренное тело. Во мне пребывает Сам Господь. Раз каждый кусок пищи, необходимой мне для поддержания жизни, напоминает мне изысканные лакомства и разжигает страсть чревоугодия, я лучше вовсе не буду есть. Если таково мое оружие и только такой ценой могу я одержать победу, то пусть так и будет», — сказала я себе в один из мучительных дней.

Я решилась не принимать пищу. И даже воду. Много дней тянулся мой строжайший пост. Пока силы не оставили меня полностью. Тогда, почти потеряв сознание и уже не ощущая боли, которая к тому времени, казалось, вырвала из меня все мои внутренности — все, что могло алкать и жаждать, — я легла на каменное ложе в своей пещере. Пред очами моими был лик Господа. На груди — образ Пречистой Его Матери. Я была готова к смерти.

Но явилась преподобная Мария Египетская. Та, что из любви к Господу столько лет боролась в этой же самой пустыне со своими страстями и желаниями, словно с лютыми зверями, и одержала — во славу Его! — полную победу над ними. Она осенила меня крестным знамением и своей святою рукой провела по моему телу. Посланница Божия возвестила мне о Господней милости. Искушения и вызванные ими лютые муки в одночасье оставили меня.

Так, с Божией помощью, я одержала победу над первой страстью, стремящейся завладеть душами, готовыми полностью прилепиться к Богу. Но покой мой продолжался недолго. Ибо господин всех слабостей и страстей человеческих не может примириться с торжеством праведных. И ни на мгновение не перестает ненавидеть род людской.

* * *

«Есть Всевидящий Бог, а потому нет и не может быть слепой случайности», — учат нас святые отцы.

Однако Господь нередко позволяет лукавому духу искушать нашу немощь, дабы сделать нас сильнее и мудрее.

Все началось в то утро, когда я решила пойти на источник, сама не зная, зачем я это делаю. Воды и фиников у меня было довольно. Однако что-то побуждало меня отправиться туда. Что-то внутри меня. Раздражавшее меня и не дававшее сосредоточиться на рукоделии и молитве. Не имея еще достаточного опыта и осторожности, я не распознала ловушки. Не догадалась, что это — происки врага, готовившего мне западню.

Сперва я услышала шепот. Ласковый и страстный. Потом — приглушенный смех.

А затем — увидела их. Зейнебу и какого-то юношу. Они стояли под пальмой, протянув друг другу руки. Взоры их уже были слиты во-едино. Я сразу узнала этот взгляд. Так смотрели мои подруги, юные девушки из Эпивата и Царьграда. Так смотрел на меня и тот юноша, что несколько лет подряд преследовал меня своею любовью, предлагая руку и сердце.

«Мой маленький совенок уже не прежняя девочка», — подумала я с нежностью. Словно любящая мать о своем чаде.

На какое-то мгновение я растерялась. Как мне поступить? «Если я появлюсь перед ними сейчас, то нарушу волшебную радость их свидания», — мелькнула у меня мысль. И я решила переждать. Спрятаться за барханом — так, чтобы ни они меня не видели, ни я — их. Не знаю, почему я сразу же не вернулась в свою пещеру? Видимо, лукавый дух помрачил мой ум. И он же, гнусный и пакостный, направил их в мою сторону.

Ибо, едва я успела удалиться в выбранное мной укрытие, как снова увидела их.

Они и не думали уходить. Но, наоборот, отошли от источника, дабы не привлечь внимания какого-нибудь случайного путника, мучимого жаждой, и сами стали искать укромное место, чтобы — я с ужасом поняла это! — остаться здесь надолго. Так они оказались прямо передо мной. Меня они не могли видеть. Но мне было видно все. Встать и обнаружить себя я уже не решилась. И невольно стала свидетелем того, что не хотела и не должна была видеть.

Господь да простит мне воспоминание о моем срамном падении! Но я делаю это в надежде, что тем, кто ведет брань с демонами подобного рода, сие может послужить к духовной пользе. Пусть знают все уловки лукавого и умеют противостоять его козням.

А посему должна признаться и в самом страшном: в какой-то миг, утратив духовную бдительность и твердость и взглянув на них, я узрела вместо возлюбленного Зейнебы — того юношу из Царьграда, а вместо Зейнебы — самое себя! Наваждение длилось всего несколько мгновений. Но мне было довольно, чтобы осознать всю гнусность произошедшего — не с ними, нет, но со мною! Страшная картина. Пропасти. И полной моей погибели.

Но ужасу предшествовал трепет, вызванный изумлением — и удовольствием. Приятный и нежный. Незнакомое прежде тепло разлилось по сердцу. И — о, ужас! — по всей утробе моей.

«Господи, помилуй!» — безмолвно взмолилась я.

Зарывшись лицом в песок, я старалась не глядеть в их сторону, чтобы не видеть их первые неловкие прикосновения друг к другу! Затыкала уши, чтобы не слышать нежный шепот и шелест лобзаний! Но напрасно. И картины, и звуки уже жили в моем сознании! Я видела все с закрытыми глазами, слышала, даже зажав уши. Моим умом нечистый дух уже овладел. И добирался теперь до моего сердца.

«Господи, помоги мне!» — призывала я единственного Защитника, который мог положить предел его козням.

«Господи, не оставляй меня!» — повторяла я и спустя долгое время после того, как Зейнеба и ее милый ушли.

«Смилуйся надо мной, Боже!» — умоляла я Создателя уже у себя в пещере, прося Его быть мне опорой в моей немощи.

Но Господь опять попустил мне самой противостоять натиску нечистого духа. Или же мне так казалось в моей скорби и страданиях.

То были страшные мучения!

Где бы я ни была, что бы ни делала — я всюду ощущала живое присутствие того юноши из Царьграда. Во дни моей целомудренной и богоугодной девичьей жизни я даже не смотрела на него. Теперь же мои взоры были мысленно обращены к нему. Я, словно наяву, чувствовала каждый его взгляд. Замечала каждую тень на лице его. Каждое движение его тела и губ — и когда он молчал, и когда говорил. Чувствовала его запах. И силу его любви — как призыв, обращенный ко мне.

«Подумай, как хорошо, наверное, когда ты не один. Когда есть кто-то рядом с тобой. Для беседы. Для нежности. Для любви. Представь себе, какая сейчас радость на сердце у Зейнебы! А ты? Ты — одна. Как одинокий цветок в пустыне, который никто не видит. Жизнь твоя пуста. Как эта пещера, в которой ты замуровала себя заживо», — нашептывал мне чей-то вкрадчивый голос. О, какой он был сладкий, нежный, заботливый! Змеиный шепот, прельстивший Еву. Голос Евы, подбивающей Адама на грех.

«Я не одна. Со мной Господь. Ни один разговор так не согревает душу, как разговор с Ним. И ничья любовь по силе своей не может сравниться с Его любовью. Ибо Он Сам есть Любовь. Вечная и истинная», — сопротивлялась я бесовскому прельщению.

И именем Господним заклинала образ прекрасного юноши! Дабы он изгладился из моей памяти.

А властелин тьмы продолжал смущать мою душу новыми видениями и помыслами. Готовил мне новые ловушки, чтобы заманить все в ту же западню.

«Сколь отвратительны, должно быть, Господу мои помыслы. А Матерь Божия! Как Она, верно, скорбит из-за моего падения. Каково Ей, нашей Матери, смотреть на скорби Божьего чада!» — думала я со страшным стыдом.

Я горько плакала, бия себя в грудь, и умоляла Господа и Божию Матерь простить меня. Отогнать от меня гнусные помыслы, терзающие мою несчастную душу. Иногда меня озарял дивный свет, и необычайный мир и покой овладевали всем моим существом. Я начинала верить, что победила. Но передышка каждый раз бывала недолгой. Ибо довольно было, например, прийти Зейнебе, чтобы перед глазами у меня вновь возникла картина ее объятий и поцелуев с тем юношей на фоне песчаных барханов. Мне достаточно было только прикоснуться к хлебу, который испекли для меня ее руки, чтобы сразу же вспомнить всё.

Не зря предостерегали святые отцы, наставлявшие: «Всего лишь единократное общение с мирянами способно пробудить и разжечь страсти, ослабить в подвижнике жажду к духовным подвигам и нарушить его целомудренное настроение».

«Мы с Зейнебой не одно и то же, — напоминала я себе самой, — Зейнеба любит так, как умеет. Как определено ей Промыслом Божиим. Она любит сердцем, плотью и кровью. Поэтому ее поступки не являются злом пред лицом Его. Она ведь не давала обета хранить целомудрие. А я — давала. Я обещала жить чисто и целомудренно и Ангелам небесным, и Самому Господу. Поэтому всякое мое потворство подобным помыслам есть величайший грех. Не случайно святой апостол говорит, чтоГосподь есть строгий Судия даже намерениям и помышлениям сердечным».

Чтобы защититься от козней бесовских, я старалась думать о собственной смерти. Ведь это может приключиться со мной в любой момент, причем совершенно независимо от меня. Какой ответ тогда дам я Господу и Спасителю моему? Что отвечу на Страшном Судище Христовом? Как сумею оправдаться? И суждено ли мне будет стать одесную Христа среди благословенных? Попаду ли я в число тех мудрых дев, что подвизались в трезвомыслии и чистоте?

Я вспоминала непорочных дев христианских, чьи истории производили на меня такое сильное впечатление в юности и давали силу противостоять домогательствам навязчивых женихов и уговорам подруг, стремившихся любой ценой выйти замуж.

Я думала о той девушке, которая, как и я, получила имя в честь дня крестных страданий Христовых. Ее преследовал своею любовью некий царь, желавший, чтобы она стала его женой. А она, желая жить только для Господа, когда у нее уже не осталось больше сил сопротивляться настойчивости правителя, спросила его: «Что во мне так привлекает тебя? Что у меня есть такого, чего нет у других?» — «Твои глаза! — ответил распаленный царь. — Дивные твои очи! Они не дают мне покоя, ибо я хочу обладать ими!» Тогда девушка сама выколола себе глаза и отослала их царю.

Но еще больше восхищал меня пример святой равноапостольной Феклы, первомученицы среди чистых и невинных дев. О ней святитель Иоанн Златоуст сказал так: «Кажется мне, что вижу я сию блаженную деву, как подносит она Господу одной рукой — свое девство, а другой — мученичество». Святая Фекла проповедовала Евангелие, чудесным образом исцеляла больных и обратила множество людей в истинную веру. Будучи прекрасна лицом, она вынуждена была постоянно отстаивать свое целомудрие от посягательств тех, кто силой пытался добиться ее, а после, будучи отвергнут, обвинял ее перед властями как христианку.

Когда мученицу бросили на растерзание диким зверям, последние не причинили ей ни малейшего вреда. Когда ввергли ее в огонь, Бог избавил ее чудесным образом, так что она нисколько не пострадала. «Кто ты такая? И что за сила заключена в тебе? Почему мы ничего не можем с тобой сделать?» — спрашивали ее неверные. «Я раба Бога Живаго», — смиренно отвечала святая дева. Молитва Творцу спасала ее от всякого зла.

«Господи, молитвами святой мученицы Твоей Феклы спаси меня!» — восклицала я почти в отчаянии, вырывая волосы и царапая лицо свое.

Зейнеба же вышла замуж. И родила сына. Потом еще одного. Когда же вызрел третий плод утробы ее, я наконец обрела мир в непрестанной молитве великомученице Фекле и, призывая святое имя ее, сподобилась силы и крепости в противостоянии лукавому. Казалось, нечистый дух, будучи посрамлен, отступил навсегда. Но нет! Как выяснилось, только затаился до поры. Чтобы обрушить шквал новых страстей и искушений на меня, грешную и немощную.

* * *

Святой Иоанн Лествичник предупреждал: «Когда помолишься чисто и искренне, в скором времени жди искушения гневом. Ибо враги наши действуют весьма быстро».

О, я знала, сколь завидуют бесы молящимся и как пытаются всеми силами отвратить их ум от молитвы. Как вносят в сознание человека самые разные мысли и картины. А потому я старалась беречься от бесовского лукавства. Чтобы не позволить нечистому духу прервать мой подвиг и молитвенное восхождение ко Господу. Иногда нечистый выходил победителем из этого противостояния, а иногда — я. Но и когда лукавый дух отступал, это было ненадолго. Ибо вскоре он обрушивался на меня с еще большей яростью, оставляя яд гнева в моем сердце. В сердце, которое я перед этим очищала, призывая имя Господне.

Впервые страсть гнева посетила меня вместе с подозрением, зароненным в мою душу лукавым духом. Я подумала о том, что делает Зейнеба с циновками и корзинами, которые я плету и отдаю ей. «Когда она приносит их в свое племя, говорит ли она, что это — моя работа, или же представляет трудами своего рукоделия? Может быть, она их продает? Ее отец ведь часто отправляется на запад по торговым делам. С ним нередко путешествует и ее муж. Она сама мне об этом рассказывала. Сама проговорилась! А я тут сижу и работаю на нее, словно какая-то рабыня! Поэтому она меня и кормит. И одевает. Поэтому! А вовсе не из любви или милосердия!» — так гнев искажает все, к чему только прикоснется. У того же, кто совсем покорится ему, Бог отнимает разум.

Я, разделившая между нищими и убогими все, что нажил мой отец и сохранила моя мать, я, стремившаяся подражать Господу и не иметь ничего своего, кроме веры в Него и любви к Нему, внезапно так обеспокоилась из-за нескольких циновок из пальмовых листьев! И — что страшнее всего — продолжала рисовать себе черную картину, складывать нечистую мозаику из сомнений и подозрений, словно из темных камешков и комков грязи. И так — постоянно, изо дня в день. Дрожа и покрываясь пятнами от обиды и внутреннего жара.

«Неужели это я? Неужели это ты? Неужели это наша с тобой душа?» — укоряла меня девушка, отправившаяся когда-то из Эпивата в Царьград, а из Царьграда — в пустыню. Та, что шла по пути, определенному Господом. О, как страшно мне было теперь взглянуть на себя ее глазами. И очами Господа моего.

«Прости! Прости мне! И помоги!» — умоляла я Его. Или ту девушку, что все еще жила во мне?

Слезами раскаяния я омывала мою душу от мрака. Но даже слезы мои бывали порой мутны. Ибо гнев не оставлял меня окончательно. Подобно зверушке с острыми коготками, вцеплялся он в мое сердце. И не давал оторвать себя окончательно.

Все, что бы ни сказала и ни сделала Зейнеба было для меня как острые шипы. Я перебирала и те ее прегрешения, которые она еще не успела, но могла совершить по отношению ко мне. Во всем, что она для меня делала, мне чудился подвох. Все в ней меня раздражало. Как я рассердилась, когда она принесла показать мне своего четвертого ребенка! Особенно когда девочка своим плачем нарушила тишину моей пещеры.

С той поры, когда бы она ни пришла, кто-то затаившийся во мне сразу же давал о себе знать: скакал, визжал, осыпал ее грубыми словами, словно ударами. Представлял мне ее лицо мерзким и отвратительным. Причем тем более мерзким, чем печальнее она была.

А после ее ухода бес прикидывался невинным. «Это был не я. Это была ты!» — ухмылялся он, довольный. «Это ты, а не я!» — отвечала я со слезами.

Я проливала слезы немощи и покаяния. Чтобы искупить свою вину, сплела специальную подстилку для Зейнебиной малышки. Не похожую на все прочие, что изготавливала прежде. Я подбирала добрые слова, которыми встречу ее, когда она в следующий раз появится. А потом спрашивала себя: те ли это слова? Должна ли я произнести именно эти, а не какие другие? Порою мой ум только этим и был занят: словами, которые я скажу Зейнебе, и узорами циновки. Получалось, что я попусту тратила время, отпущенное мне для молитвы и богомыслия.

Тогда я решила молчать, когда придет Зейнеба. И молчанием победить демона. Ибо Василий Великий учит, что безмолвие есть начало душевной чистоты. А Симеон Новый Богослов советует: «Проводи жизнь свою в безмолвии и тишине и будь мертв для всего».

Но и это не помогло. Слишком долго длился мой гнев. В молчании ли, в разговоре ли, когда я молилась и когда ела Зейнебин хлеб, пакостный бес постоянно нашептывал мне: «Зейнеба тебя обманывает!» И я снова теряла разум в прежнем лабиринте бесконечных подозрений.

Так проходило мое время. В бесплодных трудах. Пока в одну из мучительных ночей я не отвергла нашептывания искусителя такими словами: «Если она даже и делает это, я ей прощаю. И молю Тебя, Господи, прости ей и Ты! Прости и меня, грешную и убогую, у меня ведь никого нет, кроме Тебя!»

И тут меня озарил чудесный свет. На мгновение я увидела Его! Павши ниц, я воскликнула: «Господь мой и Бог мой!» Как воскликнул некогда святой апостол Фома.

Господь мой и Бог мой!

Он подал мне знамение. Дал знать, что я снова обрела чистоту сердца. По глаголу евангельскому: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят».

Перед всемогуществом любви Господней нечистый дух снова обратился в бегство. И был жестоко уязвлен силою прощения. Ибо опять же сказано во Святом Евангелии: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим».

* * *

Да, повелитель тьмы отступил. Но не исчез навсегда. Затаился лукаво, чтобы выждать подходящий момент для нападения. И новой сетью коварных происков постараться уловить мою душу.

Это новое искушение началось как сон.

Я шла по цветочному полю под синим куполом неба. Вокруг разливался дивный свет, подобный тому, в каком являлся мне Господь. «Петкана! Петкана!»— окликнул меня кто-то. Я обернулась и устремилась — сперва взглядом, а потом и быстрым шагом — навстречу этому, такому знакомому голосу! «Евфимий!» — стало первой же моей мыслью. И в тот же миг я увидела своего брата. Возле него стояли и наши родители. А чуть поодаль — те, кто был мне особенно дорог в юности. О, как я им обрадовалась! Я все ускоряла и ускоряла свой бег, чтобы быстрее приблизиться к ним. И тут увидела реку. Река эта разделяла нас. Они были на одном, а я — на другом берегу. «Петкана! Петкана!» — звал меня отец. И протягивал ко мне руку. Мама плакала. И я тоже протянула руки к ним. И попыталась перейти реку вброд. Но едва я зашла в воду, как волны стали расти. Словно они были живые существа. Вот уже они поднялись огромной стеной, полностью скрыв от меня моих родных. Я слышала только слабые крики. Слышала голоса, повторявшие мое имя. Голоса, подобные стонам и воплям отчаяния. Полные боли и скорби.

«Неужели это и есть вечное спасение? Я здесь, посреди света Господня, но совсем одна, без тех, кого я так любила», — помыслила я в смятении, глубоко потрясенная их тщетным зовом. И почувствовала, как меня самое наполняет тоска. Скорбь и печаль разливались во мне, овладевая моим сердцем и разумом. Проступали на лице моем, вызывая слезы. Я знала: это не те благодатные слезы, что омывают и очищают сердце, укрепляя его, но малодушные слезы жалости прежде всего к себе, делающие его дряблым и слабым, подверженным всякому искушению. Но я не могла их остановить. Дух печали уже овладел моим существом и увлекал душу в отчаяние и погибель. Ибо враг наш действует искусно, стремительно и беспощадно.

Я вспомнила все свои страдания. Вспомнила, сколь велики они были.

«Кто знает, что нас ждет», — шептало мое трепещущее скорбное сердце.

«Старческие болезни и немощи. И еще более тяжкие испытания. Ибо Господь от тех, кто Его ищет, требует лишь одного — жертвы», — так размышляла я. И чувствовала, как эти думы опустошают мою душу, отравляя ее и наполняя мраком и слабостью, неспособностью к терпению, неготовностью к самопожертвованию.

Я попыталась молиться. Пыталась читать Писание. Но не могла. Попыталась петь псалмы. Заняться рукоделием. Но все эти попытки были безуспешны. Движения мои были медленны и ленивы. Язык заплетался, а мысли витали где-то далеко. Слова молитвы обрывались, пальмовые листья выпадали из рук. Лень и равнодушие овладевали мною все больше и больше. И я подолгу лежала, устремив взор в пустоту, перебирая одни и те же, усталые и тоскливые думы. И все более убеждалась, что не смогу выстоять и далее в моем подвиге.

«Да и зачем? — спрашивала я. — Быть может, весь подвижнический труд напрасен. А Бог неприметен и совсем мало значит в этой жизни».

Быть может, Бог сейчас где-то далеко. И занят другими делами. И Ему и дела нет до ищущих Его душ, которые Его только обременяют и раздражают. А вдруг ощущение живого присутствия Создателя, равно как и чувство богооставленности, было лишь игрой моего воображения, напряженной мысли и утомленного ума? То Он есть, то Его нет... А может, нет и вечного спасения? Или же оно недостижимо для меня? И почему Он, коль скоро Он чадолюбивый и всевидящий Отец, почему Он тогда допускает лукавому духу искушать нас? Если Он все знает и знает мою душу, зачем подвергает ее таким мучениям? И еще требует, чтобы мы были благодарны Ему за перенесенные страдания. Потому что все страдания якобы к нашей вящей пользе и славе. Но не по желанию человека, а по воле Божией. Для чего Ему это? Чтобы показать Свое всемогущество? Оправдать Свою слабую заботу о нас, грешных? И если это так, если временами мне является нечистый под личиной Света, то к чему все мое пребывание в пустыни? А также вся моя жизнь?

Подобные думы обуревали меня. И мало-помалу дьявол все доброе стал представлять мне мерзким и мрачным.

Но, должно быть, где-то во глубине души моей все еще теплилась любовь к Богу. Ибо сказано: «Господь никогда не допустит погибели надеющихся на Него». И еще: «Бог не попустит вам бо́льших искушений, чем вы можете понести».

И случилось по глаголу евангельскому.

Я лежала, полностью погрузившись в тоскливое безразличие. Не спала и не бодрствовала. И тогда — всего лишь на одно мгновение, но ясно — увидела, как на иконе ожил лик Матери Божией и как в очах Ее заблестели слезы! Страшная боль пронзила мою немощную душу. Я знала: слезы эти вызваны моей слабостью. Моим потворством демонским козням. «Прости, Матерь Божия, прости меня, недостойную!» — зарыдала я. И чистые слезы покаяния хлынули из моих очей.

Не знаю, сколько это продолжалось. Весь день. И всю ночь. Возможно, и на следующий день. Слезы омыли от скверны мое сердце. И очи души моей. Постепенно ко мне вернулись силы. Для покаяния. И для молитвы.

Я поднялась на ноги. Преклонила главу. И опустила очи долу. Чтобы помолиться Всемилостивому Богу о своем спасении. Тогда слуха моего неожиданно достигли глаголы, о которых я узнала позднее, что их записал Симеон Новый Богослов. То были слова избавления.

И я повторяла их медленно, сопровождая каждое слово слезным воздыханием.

«Отойди от меня, сатана! — молвила я, — Господу Богу моему поклоняюсь и Ему единому послужу. И всякую муку и величайшую скорбь приму с благодарностью, как ниспосланную Им ради очищения грехов моих. Якоже речено есть: претерплю гнев Господень, ибо согреших. Да падет на тебя самого и на главу твою всякая неблагодарность и хула и да взыщет за это с тебя Господь! Отступи же от меня! И да повергнет тебя Господь, по образу и подобию Коего всяк человек сотворен, к подножию ног моих — и да попран будеши».

После же пала на колени, воздела руки горе́ и воскликнула: «Господи, помоги мне изгнать его! Я знаю: он есть ложь и отец лжи, отец всякого зла; он есть тьма. Ты же — Свет! Спаситель! Свет міра! И я желаю жить в Тебе и только в Тебе!»

Наверное, слезный вопль души моей был угоден Богу. И Он, Милостивый, услышал мою молитву и глас покаяния. Ибо тьма вокруг меня рассеялась. Исчезла как тень. Потому что она и была тенью. Тенью прелести бесовской. Дивный свет озарил меня и мою пещеру. Он проник в мою душу. В мой ум. Каждую мою мысль соделал ясной и чистой. А то, что я знала прежде из Священного Писания и поучений святых отцов, я ощутила теперь в себе самой. И постигла, что все, что Он совершает, Он совершает ради нашей же пользы. Ради любви к нам и нашего совершенства. Моя вера в Господа была теперь сильнее, чем когда-либо. Любовь же к Нему была отныне несравнима ни с чем. И безгранична.

* * *

На сей раз он явился как будто луч света. Проник в мою молитву под видом благочестивого помысла. «О, Петкана! — вещал он (или же это я сама обращалась к себе, обманутая его лукавством). — Ты победила врага. На собственном опыте познала все муки подвижничества и претерпела их до конца. Средь пустынного одиночества ты исполнилась истинной мудрости. Так что стоишь теперь в одном ряду с премудрыми и непорочными девами и отцами Церкви. Средь людей, живущих в твоем времени, нет никого, кто бы мог сравниться с тобой. Кто бы мог быть тебе учителем. Ты же можешь быть учителем всем им!»

Так говорил лукавый, а я воспринимала каждое слово как чистую правду. Ибо торжествовала. Была необыкновенно довольна собой. Ведь я явилась в пустыню безгрешная и, тем не менее, оплакивала здесь свои грехи. Испытала адские мучения. И одолела богоненавистника. Поэтому Господь и наградил меня небесными видениями. И благодатью Своей. Господь ведь всегда вознаграждает людей по заслугам. «Петкана, подвижница равноангельная»,— прошептала я. И потом уже часто повторяла сии слова. Как будто молилась самой себе. И ощущала, как каждое слово наполняет мое сердце радостью. Как радость эта переполняет мою душу. Как душа воспаряет, возносится ввысь. И, казалось мне, может теперь абсолютно все. Ибо больше для нее не существует падений. Теперь она уже никогда не сможет оступиться. Ибо сделалась самодостаточна.

Поистине, ничто так не отдаляет от Бога, как гордость.

Поэтому гордыня есть корень и плод всякого зла. Ибо там, где нет Бога, все позволено. Но в ту пору я еще не обнаружила эту новую и самую опасную западню нечистого и лукавого духа, ведущую к погибели.

Господь же попустил диаволу искусить меня сей страстью.

О, как легко обманывается душа, когда она сама того желает! Как легко повергается она в пропасть, воспарив перед этим на крыльях нечистого духа славолюбия и тщеславия. И как непросто бывает отрясти с себя похвалу бесовскую.

«Пришло время всему міру узнать о твоих подвигах. Ты должна сама возвестить о своих добродетелях, чтобы люди поучались и извлекали для себя духовную пользу», — нашептывал мне враг рода человеческого. Но я не догадывалась, от кого исходят сии речи. И даже не задумывалась о том, слышу ли я их от кого-то или же сама мысленно произношу. Так опутал мой разум нечистый дух, воспользовавшись моей самодовольной расслабленностью.

«Ты послужишь другим людям примером для подражания», — наставлял меня вкрадчивый голос. И я поверила, что действительно смогу. И более того — что это мой долг.

Я чувствовала, как во мне растет гордость. А смирение ослабевало, становилось меньше и незаметней, заглушаемое моим небрежением.

«Пора покинуть пустыню. Мір ждет тебя. Здесь же все твои усилия уже никому не нужны», — уверял меня лукавый.

И я едва не приняла к исполнению сии нечистые наставления. Уже готова была бесстыдно разгласить свои прежние подвиги. Но в то же время меня сильно смущала мысль, как мне уйти из пустыни.

Должно быть, нечистый почувствовал мои колебания, потому что тотчас же навалился на меня с удвоенной силой: «Довольно ты пожила здесь! Других подвижников мір прославляет. Составляет им тропари и молитвы. Народ ищет у них милости и благого заступничества. А ты? Чего ты добилась?»

«Не мір прославляет их, но Господь их прославил Своею волей и силою», — возразила я, не совсем уверенная в том, искренне ли вступаюсь за угодников Божиих и почитаю Господню волю или же завидую им и укоряю Господа.

«Ты тоже этого заслужила».

«Да. Но мои подвиги, быть может, должны остаться сокрыты от людей», — молвила я, невольно содрогнувшись от того, что показалось мне крайне несправедливым.

«Какая же это тогда правда Божия? — нечистый сыпал соль на рану моего самолюбия. — Почему именно твои подвиги должны быть преданы забвению? И кто о них в таком случае вообще узнает?»

«Господь знает о них», — ответила я. Скорее по привычке, чем действительно следуя позыву собственного сердца.

«Господь? А тебе-то что с того? Какая тебе корысть от того, что Пастушок знает еще про одну овечку, блеющую у него под ногами?» — разъярился богоненавистник. Или не мог он вынести похвалы Господу, или поверил, что уже полностью подчинил меня своей воле. Не знаю. Однако сии богохульные речи выдали его с головой. А я? Я словно очнулась от сонного оцепенения и высвободилась из тенет, опутавших мой разум.

«Господь никогда бы не стал говорить так!» — мелькнула внезапная мысль, ожегшая меня, словно удар бича.

«Напрасно ты томишься и пропадаешь здесь. Ты вся высохла, словно финик. Сухие финики не зря напоминают верблюжий помет. Все это годно лишь для костра. Очнись же, несчастная! Не юродствуй и ступай в мір — и он узнает тебя!»

Так может говорить только нечистый. Я узнаю его по подлым речам. Это он, губитель человеческих душ, желающий насильно навязать мне свою волю! Господь же всегда дает человеку возможность выбора. Ибо Он хочет, чтобы мы сами — своею волею — избрали путь веры, любви и надежды. Посему и сказано в Евангелии: «Толкущему — отверзется».

В эту минуту Господь словно сорвал пелену с моих очей и с сердца — и я увидела, в какое страшное и нечистое болото греха я едва не угодила. Только теперь осознала я бездну своего падения! И вспомнила предостережение святого Антония о том, что все грехи суть мерзость пред лицом Бога, но самый мерзкий и отвратительный из всех — это грех гордыни. Из глаз моих хлынули горячие слезы раскаяния. Стыд, вызванный чудовищной обидой, нанесенной Господу, нарастал во мне с каждым мгновением. Овладевал всем моим существом и всеми моими силами и чувствами. У меня подкашивались ноги. И перехватывало дыхание.

В отчаянии пала я наземь и, содрогаясь в рыданиях, повторяла имя Господне, моля Спасителя о прощении.

«Ведь и губитель душ человеческих был свергнут с небес за свою гордыню! Уверовал в собственную силу и могущество, независимо от Бога, и пал с позором. Вечный мятежник, всегда терпящий поражение. Все гордецы служат ему. А я хочу служить Господу», — твердила я, жестоко коря себя за страшное ослепление.

Самоуничижением и суровым осуждением заменила я недавнее самовосхваление. Но мне казалось, что уже поздно. Словно я уже сорвалась в пропасть. Все было так, как поучают святые отцы. Ибо когда нами завладеет гордыня, славолюбие и себялюбие, тотчас же пропадают все наши духовные сокровища, собранные великими трудами. Гордость не только мешает нам возрастать и дальше, но еще и свергает нас с уже достигнутой высоты. Отнимает у нас все наши прежние богатства и обращает их в прах.

О, как страшно вопияла пустота, образовавшаяся в моем сердце! Как опустошена и жалка была душа моя! Я была тогда так несчастна, что уже не надеялась выбраться из этого кошмара. Оступившись, я пала так низко, что, казалось, погружаюсь на самое дно ужасной трясины. Снова, как и в давнишнем цареградском сне, вокруг меня были скользкие и холодные змеи. А в сердце — ледяной страх.

«Едва человек восстанет, как падает снова»,— сказано святыми отцами. Поэтому Господь-сердцеведец часто скрывает от нашего взора даже те добродетели, которыми мы обладаем.

«Возвышающий себя сам — будет унижен», — сказано также. Воистину, воистину так!

Суета и гордость приходят сами собой. Легко и незаметно.

Смирение же рождается из боли. Из слез. Из молитвы.

И я тоже плакала. И молилась.

Я стыдилась гордости собственного сердца. Понимая, что в том, что я называла своими подвигами, на самом деле не было ничего моего. Всю силу для победы над супостатом дал мне Господь. Сколько раз я была на краю пропасти и погибели вечной. Не будь Его великой милости, разве смогла бы я противостоять искушениям?

Я размышляла о страхе Божием. О священном трепете. И о плаче пред лицом Господа во время моей келейной молитвы. О множестве вещей, о которых, как выяснилось, знала очень немного.

«И как я могу быть уверена, что то, что я делаю, угодно Господу? Что я, собственно, знаю о других подвижниках? Об их муках. О том, какие скорби приходилось им претерпевать и с какими искушениями бороться ради праведной жизни. И о том, каковы были их пути ко спасению. Кто может знать, близка ли я ко спасению? Кто, кроме Господа?» — вопрошала я с трепетом.

Я не переставала и дальше сравнивать себя с великими светильниками веры Христовой. Размышляла о дивных и непобедимых подвижниках, которым Господь даровал силу посрамлять и попирать бесов. Но теперь я вспоминала прежде всего свои поражения в битве с лукавым духом, о том, как нечистый часто подчинял меня своей воле. И видела, сколь жалки и ничтожны были мои подвиги в сравнении с подвигами этих угодников Божиих. А чистые и непорочные девы, мученицы и невесты Христовы? Разве можно сравнить мои страдания с их страданиями? А ведь я и этого бы не смогла, если б не всемилостивый Господь!

А сколько кротости и смирения было в Нем Самом! Агнец Божий! Он всем был Слугой.

Так, непрестанно укоряя себя пред Господом, мучимая стыдом и раскаянием, продолжала я мою тяжкую брань против козней и прелести бесовской.

То была самая долгая и тяжелая битва. Ибо зло уже успело пустить корни в моей душе. И, вопреки моим усилиям, нечистые всходы разрастались буйной порослью, угрожая заглушить все доброе, что мне удалось вернуть ценой страшного прозрения. Стоило мне хоть сколько-то очистить мое сердце бдением, самоуничижением, покаянием и богоугодными мыслями, как гнусный и подлый диавол шептал мне: «Всё! Ты победила!» Ия снова скатывалась в пропасть и пустоту богооставленности.

Так продолжалось много лет. Пока однажды я не сказала ему: «Господь мой одержал и эту победу! Он спас меня. И каждый раз Он будет брать верх над тобой, отравителем міра. Ныне и присно, и во веки веков. Аминь».

Пав на колени, я в умилении воздела руки к Нему, моему Спасителю. Сердце мое было исполнено самоосуждения и самоуничижения. И горячей, искренней любви ко Вседержителю.

Тогда отступил мрак міра. Исчез. Рассеялся. Перед дивным сиянием имени Господня.

* * *

Когда сыновья Зейнебы стали воинами, Господь ослабил натиск мерзопакостного на мою душу. И я начала словно новую жизнь — в бесстрашии и смиренномудрии. Но все равно не теряла бдительности, помня, что повелитель тьмы никогда не уходит совсем. Он только отступает. И, затаившись, дожидается своего часа, будучи всегда готов к любой подлости и пакости.

Однажды прямо перед моей пещерой распустился цветок. Необычайно красивый. Как будто из райского сада. Никогда прежде я не видела здесь ничего подобного. Но я слышала от Зейнебы, что в пустыне есть растения, которые цветут всего лишь один раз на людском веку. В таком цветке Всевышний являет человеку всю красоту міра. «Может быть, сейчас Господь послал его мне?» — подумала я с благодарностью. Я подошла к цветку, желая коснуться лицом его дивных лепестков. Как сладко он благоухал! Чересчур сладко... «Если ты от Бога — добро пожаловать. Но если от нечистого — исчезни!» — промолвила я, осенив его крестным знаменьем. В то же мгновение прекрасный цветок растаял в воздухе. А я поспешила вознести хвалу Создателю, оградившему меня от бесовских козней.

После сего случая я ко всему относилась с такой же осторожностью, произнося при этом одни и те же слова. К травам. К тучкам небесным. К звездам. К солнечным зайчикам на стене моей пещеры. К птичкам с волшебно ярким и пестрым оперением, которые садились на песок возле моих ног или ко мне на плечи.

Неусыпно стояла я и на страже собственных дум и помышлений, дабы не принять случайно вражьего лукавого помысла. Время от времени всеобщий ненавистник и завистник пытался внушить или подбросить мне свои коварные мысли, однако я уже научилась распознавать подобные уловки и пресекала их тотчас же, не давая злу укорениться.

«Злой помысл пусть исчезнет. И да приидет добрый», — неизменно говорила я в таких случаях. Благодаря чему не только избегала опасных и пагубных мыслей, но и получала много духовной пользы, заменяя змеиный яд целебным нектаром.

Когда противостоять нечистым помыслам было особенно трудно, я добавляла к обычному правилу Иисусову молитву. Так я сберегала свой ум. Делая его глухим и немым. И заключая в собственном сердце. Каждый раз я призывала имя Спасителя со всем усердием и терпением, стараясь не прерывать молитву ни на миг и не терять надежду.

«Господи, Ты пришел ради блага людей и против сил князя бесовского. Молюся Тебе, о Победитель, словами молитвы святого пророка Давида: „Буди Соперник соперникам моим!“» — восклицала я. И Господь откликался на мою мольбу. Все чаще и все дольше мы с Ним были единым целым. Душа моя взмывала к Божественным высотам, пламенея несказанной радостью, а сердце переполняла неизмеримая сладость. Весь мой ум парил на сей благодатной вышине, в бесконечной глубине вечности! Я забывала все временное и преходящее. Забывала себя самое. И могла сказать словами Симеона Нового Богослова, которые, благодаря нашему с ним единству в Господе, достигали моего слуха: «О, чудеса! Вижу внутри себя Создателя міра, и беседую с Ним, и напояюсь Им, и, сочетаясь с Ним, затмеваю небеса. И где тогда тело? Не знаю. Ибо Господь меня любит и принимает в Себе Самом и на руках держит, и, пребывая одновременно и на небесах, и в моем сердце, предстает взору моему и здесь, и там». Я чувствовала то же, о чем благовествовал святой апостол Павел. Пребывая в сей благодати, я не только не хотела покидать мою пещеру, но готова была укрыться в недрах земли, дабы там — за пределами тварного міра — непрестанно созерцать своего бессмертного Творца и Владыку.

Но никогда не забывала я и премудрые поучения того, кто, по милости Божией, обозначил каждую ступень лествицы, ведущей на небеса: «Не спеши чувствовать себя в безопасности, пока Судия не вынес решения! Многие были свергнуты с небес, хотя и были святы и бестелесны».

Поэтому, принимая от Господа благодатные дары, я всякий раз смиренно благодарила Его и воскрешала в памяти собственные прегрешения. Вспоминала свои падения. И то, как поддалась дьявольскому обману и искушениям. Вспоминала, как сердце мое отравляли страсти. Как я пыталась насытить душу свою гнилыми плодами. Как часто утрачивала я благодатное тепло и срывалась в ледяную пропасть богооставленности.

И никогда, никогда уже отныне не переставала я слезно взывать, по примеру святых отцов:

«О, сколь немощен мой дух, угашаемый, словно пламя свечи, одним лишь слабым дуновением. Как мне укрепить его? Дабы был он как дух святых, смиряющий бурю».

Я вспоминала, сколь немощна я была. Как была побеждаема в своей немощи и сравниваема с землею. И, памятуя сие, не переставала укорять себя пред Господом.

Я понимала, что Промысл Божий дозволяет мраку міра восхитить нас в свою тьму — ради нашего смирения. Ибо искушения делают нас сильнее. И лучше. Как учил меня когда-то еще мой брат Евфимий. Поэтому я благодарила Господа за все, что Он делал, дабы приблизить меня к себе и дать мне возможность лицезреть Свой дивный свет. А сердцу моему — слышать каждый глагол уст Его.

Если же благодать Его во мне, грешной, уменьшалась, то я уже не пугалась, как прежде, но вспоминала — перед лицом мрака и страдания — слова Господни: «Аз есмь свет міру». Каждый порыв ледяного ветра богооставленности я встречала с Его обещанием на устах: «Аз же пребуду с вами во вся дни до скончания века».

Я верила Ему. Знала, что Он всегда здесь. Рядом со мной. Как и со всеми, кто Его ищет и призывает всем сердцем.

Я непрестанно ощущала Его живое присутствие. Повсюду вокруг себя. И ясно понимала слова апостола Павла, обращенные к жителям Афин: «Ибо мы Им живем и движемся и существуем...» И разумела глаголы псалмопевца Давида, свидетельствовавшего: «Всюду вижу Господа. Он есть одесную меня, да не оступлюсь».

МРАК МІРА

О, как, должно быть, ликуете вы, давно знающие конец этой истории, всегда готовые посмеяться над моим постыдным поражением и бессилием! Но нам, сражавшимся не на жизнь, а на смерть, было не до смеха. Даже мне. Она же искренне страдала и мучилась крестными муками своего Господа, как об этом впоследствии раструбили попы и поэты.

Не один десяток лет пытались мы сломить друг друга в постоянной борьбе, не зная, кому из нас суждена победа. И так — до конца ее жизни. Как и должно быть. Ибо смерть есть час последнего и окончательного решения. Кому будет принадлежать душа? Ему или мне? Пастырю или Зверю?

Сколько раз упускал я добычу в самый последний момент. Они ускользали от меня вместе с предсмертным стоном. В последний миг, когда душа отделяется от тела, она якобы вдруг осознает свои грехи и в безмерном раскаянии молит моего Соперника о милости. А Он, конечно же, рад простить! Как любящий Отец. Разумеется, по великому милосердию Своему и безграничной Своей милости к заблудшим овечкам, как уверяет эта наивная сказка!

Однако скольких удавалось сцапать и мне в их последний час! При жизни — ни рыба, ни мясо, ни Его, ни мои — такие души в предсмертный миг, будучи измучены болезнью или одержимы гневом на Бога, забирающего их, по их мнению, слишком рано, изрыгали на Него чудовищную хулу, обвиняя в предательстве и обмане. Так, как и я бы, наверное, не сумел. И естественно, попадали прямо ко мне в лапы!

Но это, понятно, было не в счет. Я это даже не считал за свои победы, но просто списывал на потери моего Противника. И даже не испытывал в тот миг особой радости. Вы мне, конечно, не поверите. Вы ведь привыкли считать, что я — главный источник всякого зла. Лжец, не ведающий ни стыда, ни совести. Меня-де радует всякий ваш промах, тем более — гибель. Хорошо, пусть даже и так! Да, лгу! Да, подбиваю на грех! Да, мне ведомы тайны всякой подлости! Но легкие-то победы здесь причем? Жалкие душонки, сами себя побеждающие? Что я, по-вашему, совсем ничтожество?!

Скучная это работа подбирать всякую падаль. Собирать души, павшие без сопротивления. Мне ли этим заниматься? Я ведь по-своему мастер своего дела! Мастер стянуть все, что плохо лежит. Обмануть. Обгадить. Там же, где и без того черным-черно от грязи, мне делать нечего. Это меня не возбуждает. Какое уж тут удовольствие! Туда я посылаю только своих бесенят — так, для порядка. Чтобы присматривали, дабы кто невзначай не сбился с пути и не повернулся к Богу.

Но она! Она! О, что это за душа была! Чистая. Честная. Устремленная к Богу и ко всем Его добродетелям. С этим ее вечным вопросом: «Все ли я делаю по Твоей воле, Господи?» Как она трепетала при молитве! Как оплакивала чужие судьбы! Готова была сотворить все дела милосердия и принести любую жертву, лишь бы угодить своему Господу! Вот таких я любил больше всего. «Заполучить подобную душу было бы настоящей победой!» — думал я, предвкушая радость.

А мелкие душонки! Хотите — верьте, хотите — нет, но они мне — в тягость. Постоянно путаются под ногами, извиваются, как червяки, просят о том о сем. Просят вроде бы Бога, а на самом деле — обращаются ко мне! Ибо желания у них под стать моим. Мои желания. Которые вы называете нечистыми. И сердца у них точно такие же. Они по сто раз на дню просят: «Господи, покарай врагов моих!» Но никогда не скажут: «Господи, останови меня, когда я захочу причинить зло другим людям!» Гаденыши мои славные! Чада мои возлюбленные!

Сколько раз я слышал, как какая-нибудь женщина, молясь в церкви, заклинала Бога поразить громом ее соперницу. Или забрать у нее мужа, чтобы сама она осталась — богатой вдовой, не отказывающей себе ни в чем, ищущей утешения в десятках объятий, из которых потом выберет одни — самые подходящие.

А мужчины? Молятся ради страстей своих, гордости ради. Просят помочь в сомнительных денежных операциях. Просят даровать победу в жестоких войнах. А то и любовную победу над какой-нибудь честной женщиной.

Не верите? Сам Пастырь порой верит с трудом, когда приступаешь к Нему, чтобы забрать у Него сию паршивую овечку. Но что поделаешь? Таковы люди. Такими мы с Ним их сотворили.

А она! Она молилась о спасении души своей. Чтобы никогда не нарушить Господню волю.

Чтобы всем было хорошо. И чтоб все они обратились к Богу. И в милости Его обрели путь свой. На таком пути я, понятно, не мог быть ее проводником. Поэтому и пришлось с ней столько возиться. Очень уж я хотел сбить ее с этого пути!

О, чего я только не делал! Как только ни пытался привлечь ее внимание! Придумывал разные ловушки и пакости. Расставлял сети на всех стезях ее. Сопровождал ее в пустыне. Дремал в углу ее пещеры. Подкарауливал минуту ее слабости, ловя каждый ее усталый вздох, каждый трепет ресниц. Превращался в диких зверей. Лев, тигр, змея, даже крокодил — все это был я! Но она всегда говорила: «Ступай от меня прочь, сатана! Здесь таких зверей нет. Это можешь быть только ты!» — и приходилось убираться прочь. Ночами я сотрясал стены ее пещеры, оборачивался ветром и воздушными потоками. А она опять: «Господь со мною! И ты, лукавый, мне ничего не сделаешь!»

Она меня и вправду не боялась. Она мной брезговала. Я был ей мерзок. Всеобщий враг. Лукавый. Нечистый. Отец лжи и всякого зла. Диавол. Господин людских слабостей. Мрак міра. Губитель душ человеческих. Так она меня называла.

А ведь я однажды превратился даже в благоуханный райский цветок, только бы ее подманить. Сам чуть не задохнулся тогда от собственного запаха.

«Если ты не от Господа — исчезни в сей же час!» — сказала она. Спокойно. Уверенно. Словно все заранее знала. Сердце у нее было ледяное. Для всего. Кроме ее Господа, конечно. И Его поучений.

Все труды мои были напрасны. Даже когда ей случалось оступиться, я не мог считать это своей победой. Ведь сердцем ее мне овладеть так и не удалось. Я мог только на время смутить и помрачить ее разум. Она была как те старцы-отшельники, что всегда говорили: «Я лишь пещера. Пещера — и мое сердце. И в нас есть место только для Бога».

Порою я совсем выбивался из сил. И чувствовал страх. Меня брало сомнение. Может быть, лучше заняться какой-нибудь другой душой, не такой чистой и сильной? Но я не мог оставить ее в покое! Этого нельзя было делать! Иначе, пожалуй, многие бы решили, что борьба со мною — дело несложное. И пошли бы по тому же пути. А с меня и так довольно поражений.

Сколько раз мне казалось, что она уже моя. Что ей уже не выкарабкаться. Но не тут-то было! Всегда вырывалась — в последний момент! Когда я думал, что уже держу ее в горсти и надо только сжать когти, она проскальзывала у меня между пальцами. Словно она — дым. Или тень. Такова была ее вера овечья. За то ее и любил ее Пастырь.

Сам-то Он только посмеивался довольно. И тотчас же поддерживал оступившуюся овечку, стоило ей протянуть к Нему руки и выкрикнуть Его имя. «Подвижница моя равноангельная!» — так Он говорил. Видно, она это каким-то образом слышала, потому что после подобных нежностей всегда лила слезы от счастья. Очень трогательно! Тошно было смотреть на это!

Какой она была — такой и осталась. А я-то надеялся до последнего часа. До последнего дыхания. Ее, конечно. И когда она отверзла уста в последний раз, чтоб выпустить душу, словно птицу, я так и подскочил! Раскинул руки, чтобы поймать ее. Ибо увидел, что вместе с душой у нее вырвались и последние слова! Я, признаться, понадеялся тогда... Да только напрасно. Знаете, что она сказала? Так и быть, признаюсь. Тем более что теперь все равно нет смысла скрывать. «Слава Богу за всё!» — вот что она произнесла в свой смертный час. То были слова самого страшного моего поражения. Вы смеетесь надо мной? Что ж, смейтесь, смейтесь. Глупцы и проигравшие иного и не заслуживают.

ДОЧЬ ПУСТЫНИ

Имя мое — Зейнеба. Так звали и дочь Пророка.

Ее имя было Петкана. И это все, что она мне сказала о себе. А ведь я сорок лет шила для нее одежду и пекла хлеб.

Я была девочкой, когда она появилась в наших краях. Она — уже зрелой женщиной. Но когда она нас покидала, мне казалось, что я ее гораздо старше.

Жизнь в пустыне тяжелая. Даже для нас, привыкших к ней. Полуденный зной сменяется полночным холодом. Дожди крайне редки. И как правило, недолгие. Воды здесь мало. Пища скудная. Страшные ветры-суховеи поднимают песчаные бури. Они ваяют причудливые фигуры из одиноких скал. Легко перемещают на сотни миль огромные барханы. За одну ночь они способны полностью изменить картину какой-нибудь местности, так что никто уже не узнает привычный простор и никогда не найдет знакомую тропу.

Она полюбила пустыню так, словно была дочерью нашего рода. И всегда безошибочно находила дорогу в песках. Как будто кто-то указывал ей путь.

Но начну с самого начала. В то утро я проснулась очень рано. И увидела сквозь прорезь в нашем шатре, что отец мой уже собирается покинуть оазис. Не знаю почему, но мне внезапно захотелось отправиться вместе с ним. «Я хочу побыть один, — сказал мне отец, — я еду взглянуть на пустыню. Буду смотреть на облака. На орлов, парящих в вышине. И слушать песню ветра». Но я так крепко уцепилась за узду его верблюда и так умильно смотрела на него своими блестящими черными глазами, что он в конце концов позволил мне его сопровождать.

Когда я устала ехать верхом, мы спешились и пошли к источнику, чтобы подкрепить силы.

Малый источник. Так мы его называли. В отличие от Большого источника, возле которого раскинуло шатры наше племя.

Я увидела ее сидящей под пальмой. Она выглядела очень усталой. «Одна-одинешенька и не из нашего рода, — подумала я, — у нее, наверное, никого нет». Мне стало жаль ее.

Я и сегодня уверена, что та мысль родилась не в моей голове. Как будто кто-то подсказал мне эти слова. Словно наставляя сделать важный шаг, от которого во многом будет зависеть потом вся моя жизнь. «Я ее никогда не покину!» — пообещала я Тому Невидимому, что просил за нее. Я дала себе зарок. Еще до того, как приблизилась к ней. Прежде, чем встретились наши глаза.

На следующий день я принесла ей платье. Черное. У нас цвет платья говорит о сердце женщины. Свободно ли оно, ждет ли, чтоб его посетила любовь. Или любовь уже поселилась в нем. Для нее я сшила наряд замужней женщины. Я почему-то была уверена, что ее сердце уже сделало свой выбор.

«Кто знает, какое горе принудило ее к такой жизни, — говорила моя мать, — правда, у нас в пустыне когда-то уже видели похожих на нее чужестранцев. Я слыхала это от наших стариков. Но она-то — женщина. А все знают, для чего Бог создал женщину».

«Быть может, она здесь замаливает старые грехи. Кто знает, какую страшную ношу принесла она на своей совести в нашу пустыню?» — перешептывались те, кто во всем готовы были видеть недоброе или происки шайтана.

Такие разговоры ранили меня в самое сердце. Жгли, как укусы свирепых муравьев.

Я росла спокойной и послушной девочкой. Была терпеливой и сдержанной. Чтила законы нашего племени. И почитала старших. Со взрослыми я разговаривала потупив взор и молчала, пока они сами не обратятся ко мне. Но ее я никому не давала в обиду! Сколько ни сердилась мать, как ни укорял меня отец, я никому не могла позволить говорить о ней дурно. Каждый такой разговор я тотчас прерывала резкими словами, глядя прямо в глаза тому, кто решился ее чернить. «Она ни в чем не виновата! Ей нечего скрывать от нас!» — восклицала я. И плакала. А щеки мои пылали от стыда и явной несправедливости. От обиды на ее недоброжелателей. И от стыда за их неправду.

Видимо, у нее и вправду было какое-то страшное горе. Какая-то невыносимая боль. Тоска. Которую она стойко переносила столько лет. Я это видела собственными глазами. Читала в ее угасшем безнадежном взоре. В медленных, безвольных движениях. Ощущала это в ее голосе, который, казалось, едва мог произнести даже то малое количество слов, которым она пользовалась при нашем общении. Не раз я заставала ее рыдающей, распростертой на камнях пещеры. В отчаянии ударявшей руками по каменному ложу, по своему лицу, мокрому от слез. И быстро удалялась, чтобы не смутить ее своим присутствием. Я догадывалась, что причина ее мучений — любовь. «Только женщина, всем своим сердцем стремящаяся к кому-то, может так ужасно страдать», — думала я. Но об этом я никогда никому не рассказывала. Все, что было связано с ней, я оберегала, словно некую священную тайну. Хотя она мне никогда никаких тайн не доверяла.

Странными были наши отношения. Дружба, которую никто бы, наверное, не назвал этим словом. Но, с другой стороны, ничем иным это нельзя было назвать.

Значила ли я хоть что-то в ее жизни? Не знаю. Я бы сказала так: и да, и нет. Все опять же зависело от того, с какой стороны посмотреть. И какой правде отдать предпочтение.

Мы виделись редко. Три-четыре раза в год. Однако я была единственным человеческим существом, с которым она встречалась. Впрочем, и меня она отнюдь не ждала с нетерпением.

Я шила ей платья, пекла лепешки и думала о ней. Она принимала все мои заботы без возражений, но без всякого намека на признательность, подобно тому как ребенок принимает заботу матери. Как нечто само собой разумеющееся, ибо Бог так велел. Правда, мы обе прекрасно понимали, что никакие благодарности мне и не нужны.

Для меня заботиться о ней было радостью. Это делало мою жизнь более полной. Благодаря этому я отличалась от других женщин. Из-за Петканы сердце мое наполнялось гордостью. Она была особого рода украшением в моей жизни. Как драгоценное ожерелье на шее.

Я любила ее. Но никогда не пыталась ее утешать. Я чувствовала, что не сумею найти для этого подходящие слова.

С ней вообще трудно было поддерживать разговор. О чем бы мы ни говорили. Ибо она никогда ни о чем не спрашивала. Никогда мне не возражала. И тем не менее беседовать с нею было приятно. Потому что она умела слушать. И ласково улыбалась. Так, словно понимает все на свете. Это — редкий дар. Люди больше всего любят слушать самих себя. И лишь иногда готовы выслушать кого-то еще.

Я поверяла Петкане все свои тайны. Искренне и простодушно. Как перед Богом. Она же о себе ничего не рассказывала. Словно у ней не было прошлого. И как будто теперешняя ее жизнь также не имела ничего общего с реальной жизнью.

«Она отважна, как наши воины. И даже храбрее их. Ибо по собственной воле сделала такой выбор. Отреклась от всего. И терпеливо несет свою ношу, не делая ни малейшей попытки ее скинуть, — думала я. — Мне, дочери пустыни, страшно было бы ночевать одной в этой пещере. А она из ночи в ночь преодолевает свой страх. И то, что еще страшней, — одиночество. Ведь она одна. Совсем одна столько лет. Никто не коснется ее руки. Не поцелует ее. Не скажет теплого слова. Как она только может? Что у нее есть такого, что заменяет ей все это? Ради чего решилась она на подобную жертву?» — спрашивала я.

Мудрый старец из моего племени сказал мне, что некоторые христиане готовы еще и не на такие жертвы ради своего Господа. Так называют они Аллаха и Его Сына. Ибо у их Бога есть и Сын. В остальном же Он не сильно отличается от нашего.

Я этого не могла понять. Я жила по законам, которые Джибрил передал Пророку. Свидетельствовала, что нет бога, кроме Аллаха, совершала деяния милосердия и молилась в положенный час. Исполняла все обязанности женщины, как это записано Пророком. Была послушной дочерью и покорной женой и заботилась о своих детях. Но я никогда бы не смогла отказаться из любви к Аллаху ото всех радостей человеческой жизни. «Как можно любить Бога больше, чем мать и отца, чем детей и мужа? Что это за сердце, которое любит Всевышнего подобной любовью? И что может дать такая любовь нашей душе?» — спрашивала я себя. Но я никогда не осмеливалась спрашивать ее об этом. Мне это казалось неприличным. Как если бы я укоряла ее за это.

Долго и часто размышляла я о ней. И сильно ее жалела. Особенно в пору своих восторгов и великой радости. Когда я познала любовь. Когда рожала детей. Когда муж мой благополучно возвращался из далекой земли, что по ту сторону Иордана. Он привозил мне пестрые шали, узорные туфли и дорогие благовония, каких не было ни у одной женщины в пустыне. Я радовалась, когда женились мои сыновья и выходили замуж мои дочери. Когда у меня рождались внуки. А потом и правнуки. И каждый раз, благодаря Аллаха, сделавшего дом мой полной чашей и щедро осыпавшего меня своими милостями, я вспоминала, что у нее нет ничего. И мне было жаль ее. Очень жаль.

Так было. Пока я не услышала однажды, как и она возносит хвалу своему Богу за Его безмерную милость. Да, она именно так шептала, молясь Ему. Поминала милость Его безмерную. Она воздевала руки к небу, словно на нее снизошло озарение. И смотрела на тучки небесные столь преданным взором, как будто видела там что-то такое, что являлось только ей одной. Тогда я впервые подумала, сколь различны могут быть человеческие желания и сами души людские. И что Бог, разумеется, знает это. И каждому дает то, чего он хочет.

То было в пору, когда у моих сыновей появились уже свои сыновья. Тогда только она чуть изменилась. В глазах ее отражался какой-то особенный свет. Как будто она наконец узрела другое лицо міра. Она стала более спокойной. Ее взгляд и движения обрели уверенность. Но при всем том она оставалась такой же смиренной и кроткой, как и прежде. Даже более тихой, чем раньше. Перемены эти были столь тонкого свойства, что я скорее почувствовала их, нежели увидела. «Видимо, в душе ее произошел серьезный перелом», — подумала я. Я не знала, что бы это могло быть. Нашла ли она то, что искала? Или же примирилась с мыслью, что человек никогда не сможет обрести все, к чему так страстно стремится его сердце?

В моей памяти запечатлелось также еще одно мгновение, которое я помню столь же хорошо и отчетливо, как и нашу первую встречу. Как и тот день, когда она покинула нас.

В наших краях уже несколько лет не было дождя. Малый источник пересох. Большой источник, когда-то щедро поивший всю округу прозрачной и сладкой водой, точил ее теперь по капле. Грязную и мутную. Мы знали, что через какое-то время лишимся и его. Поэтому, когда наши запасы воды стали настолько скудными, что мы измеряли их уже не бурдюками, но глотками, — наши вожди решили покинуть место, на котором многие из нас родились, и поискать другое стойбище.

Я отправилась к ней, дабы оповестить ее о решении старейшин племени. Сказать ей, чтобы она тоже собиралась в дорогу. Вместе с нами. Ибо ни на миг не забывала зарок, данный в тот, самый первый день нашей встречи: никогда не покидать ее.

Она сидела в глубине своей пещеры. Прислонившись к стене. Совсем обессилевшая от жажды. Сухими, потрескавшимися губами она медленно произносила слова молитвы. Голос ее теперь был как слабый шепот.

«Святый пророк Илия! — шептала она. — Однажды ты затворил небо над Израилем, дабы три года и шесть месяцев люди не видели Дождя, ибо те люди забыли Бога Истинного. Молю тебя: упроси ныне милосердного Господа, чтобы Он отверз небеса над сей пустыней!»

То были простые, обычные слова. Но неизреченная любовь, с которой она их произносила, ее необычайная преданность молитвенному подвигу и безграничное доверие, ясно читавшееся в ее измученном взоре — доверие к Тому, к Кому она сейчас обращалась, — заставили и мое сердце исполниться надеждой.

Я поспешила в оазис по самому пеклу полуденнного зноя.

«Стойте, люди! Погодите, — кричала я, — дождь будет! Обязательно будет! Петкана так сказала!»

Люди смотрели на меня с удивлением. Некоторые — с сожалением, качая головой. Им казалось, что шайтан помутил мой разум. Или невыносимая жара полностью его иссушила. Все продолжали готовиться в дальний путь. Медленными усталыми движениями собирали вещи. Увязывали вьюки, которые предстояло нести измученным животным.

Только я оставалась сидеть неподвижно. Потому что верила в ее молитву. Потому что хотела верить.

«А вдруг дождя не будет? Вдруг ее Пророк не услышит ее молений?» — закрадывалось порой сомнение. Но я усилием воли тотчас же подавляла его. Пресекала в корне. Вырывала. Как вырывают ядовитые злаки.

Под вечер выпал долгожданный дождь. Хлынул спасительным ливнем. Как всегда недолгим, но необыкновенно сильным. Пустыня ожила. Воспрянули и верблюды, и люди.

Я стояла, как когда-то в детстве, под проливным дождем, раскинув руки и подставляя счастливое лицо потокам живительной влаги, мощными струями изливавшимся из небесного источника. Вода стекала по моим щекам, смывая слезы радости, по волосам, по всему телу. Вздох облегчения вырвался из моей груди. Облегчения и новой надежды.

О, какое это было счастье! Я радовалась за наше племя. И за нее.

«Я видела, как ты молилась о дожде. И дождь пролился. Уж не волшебница ли ты?» — спросила я ее на следующий день.

Она взглянула на меня кротко и промолвила: «Господь всегда милостив к тем, кто просит искренне и с любовью».

Сейчас я ее хорошо понимала. Может быть потому, что эти глаголы веры одинаковы во всех религиях.

Мои сыновья уже стали дедами, когда мы расстались. Мы обе были древними старухами. Но по ней это совсем не было заметно. Если мое лицо полностью высушил ветер пустыни, то ее — сияло. Как солнце.

Едва я увидела ее, как сразу поняла: она покидает нас.

Она впервые пришла в оазис. И направилась прямо к моему шатру. Как будто тысячу раз уже бывала здесь. Она несла в руках какую-то книгу, два святых изображения — своего Господа и Его Матери — и мех с водой. Я дала ей хлеб и новое платье.

Мы расстались так же, как и встретились. Без лишних слов. Рядом со мной стояли сыновья моих внуков, которых она назвала именами трех мудрецов с Востока. Она была одна.

Обе мы плакали. Я — прощаясь с ней. Она — по своей пустыне. И может быть, немного и обо мне.

«Маленький мой совенок!» — сказала она, прощаясь. Я и сейчас не знаю, что она хотела этим сказать.

Ее провожали мои сыновья. И сыновья моих сыновей. До Иордана.

«Дальше я — сама», — молвила она. Они остановили верблюдов и помогли ей сойти. Она еще раз посмотрела на них. На каждого отдельно. «Да благословит вас Господь!» — сказала она. Повернулась. И пошла. Не оглядываясь.

Они видели, как она, стоя на берегу, осенила реку знамением креста. А потом спокойно перешла по воде, как посуху. Так, как это делал ее Господь.

Это — последнее, что мы знаем о ней. Я ее очень, очень любила. Мою Петкану.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ

Я послушник Господень. Вестник Его воли. Не всегда и не всем приношу я добрые вести. Так, по крайней мере, кажется людям. Между тем всякое послание от Господа есть благая весть, невзирая на то, как это в данный момент представляется людям. Ибо люди видят только мгновение, а Бог — вечность. А потому Он всегда знает, что и для кого полезно.

Бог сотворил Ангелов, чтобы они прославляли Его. Песнью Серафимов. И добрыми делами. Исполняя заповеди Господни и сохраняя и поддерживая порядок, установленный Им на земле. И помогая людям как младшим братьям своим.

Мы, Ангелы и Архангелы, исполняем многие послушания. Чаще всего нам приходится ограждать людей от них самих. А это — тяжелее всего.

О ней я тоже заботился как Божий посланец. Подавал ей помощь. Через сову. И через Зейнебу. Как когда-то заставлял воронов приносить в клювах пищу святому пророку Илии. А преподобную Марию причастил руками старца Зосимы.

Многим помогал я с тех пор, как Господь сотворил людей и время. Многих сопровождал. Измерял путь и дела их. Но она! Ее ни с кем нельзя было сравнить. То было самое дорогое для меня послушание. Великая радость. И частая грусть.

«Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его», — рек Господь. То есть место в Царствии Небесном никто не может получить просто так — по одной лишь милости Господней. Но должен его заслужить. Завоевать усердным трудом и многими скорбями. Пророки по собственному опыту знали, что «жизнь в уединении требует ангельских сил». И именно ей Бог уготовал такую жизнь. В пустыне подвизаются только самые твердые в вере души. Имеющие дух крепок и силен. А также безграничную любовь к Господу. Она была как раз такой. Я знал это, когда увидел ее впервые. И мне тогда уже стало жаль ее. Ибо знал я и то, что Господь попустит ей величайшие страдания и искушения. Ибо таков от века удел самых лучших. Именно потому, что они — лучшие из всех, самые верные и преданные Богу, они могут выдержать все, будучи укрепляемы верой в Него, своего Создателя и Спасителя. А их мужество и ревность, в свою очередь, служат дивным примером для других людей. К просвещению ума их и к духовной пользе.

Потому Господь и послал ее в пустыню. Потому что она была чиста. И имела крепкую веру.

Рядом с ней не было старца-наставника, который бы укреплял ее духовными поучениями и помогал выстоять в битве с жестоким и коварным врагом, со зверем немилосердным, способным к любой подлости. Она была так чиста и невинна в своем детском простодушии, с ее любовью кУчителю Истины и Боговдохновенным писаниям святых отцов. Однако чистота ее сердца была не слабостью, но могучей опорой ей в этой борьбе.

Я ее часто навещал. Но не смел ей являться. Ибо все, что я делаю, я совершаю не по своей воле, но по воле Господа. Ее неусыпно хранили и другие Ангелы, и Архангелы. Рафаил сохранял ей здоровье и зрение. Селафиил укреплял ее в молитве. Уриил очищал ум и помогал постичь истину. Иегудиил вознаграждал всякий труд ее, коим она прославляла имя Господне. Но она ничего не знала об этом.

С грустью и сочувствием смотрел я на то, как, с дозволения премудрого Господа, решившего закалить дух рабы Своей, начались ее жестокие искушения. Демоны всех страстей безжалостно навалились на нее. То не были ее личные страсти, которые она сама взрастила в себе по немощи своей. Нет! То были происки лукавого. Поэтому она и не сразу распознала их, когда они, подобно ядовитым змеям, выползли из адской бездны и устремились на нее. Противостоять же им было еще тяжелее.

Что это были за мучения! В душе своей она вела непрестанную и беспощадную борьбу против сих мрачных сил и повелителя человеческих слабостей. Слезами она угашала жар всех страстей. Чистотою сердца и молитвой каждый раз очищала от них ум свой. Смирением и покаянием прогоняла прочь дурные помыслы. И преумножала в себе кротость ангельскую постом, бдением и постоянными беседами со Господом. Поучалась умом и сердцем до тех пор, пока не сподобилась светоносного озарения Святаго Духа и не обрела от Бога разум духовный.

Целью всякой духовной борьбы является становление подвижника истинным человеком. По образу мужа совершенна. Таковым был Господь наш Иисус Христос, кроткий и смиренный меж людьми. Она получила от Господа сей дар.

Человек впадает в грех постепенно. О каком бы грехе ни шла речь, это происходит шаг за шагом. Так скользит он к краю пропасти, даже не догадываясь о своем скором конце. Таков излюбленный прием древнего лжеца и отца лжи: сперва подбросить человеку нечистую мысль, а затем, словно играючи, — другую мысль, что, мол, греховное увлечение всегда можно прервать усилием воли, — и тем самым привести его к подлинной страсти. После чего человек осознает себя уже рабом в когтях погибели.

«Не позволяйте мысли блуждать во тьме греховной», — учили святые отцы. Они пришли к познанию сей мудрости через многотрудный подвижнический опыт и страдания. Как и она.

Двадцать лет провела она в непрерывной мучительной борьбе, пока не одолела все искушения бесовские. Она усвоила, что без сохранения ума в чистоте невозможно достичь подобающего духовного настроя, даже если и принуждать себя не грешить. Научилась противостоять самому первому, как будто бы случайному и безобидному помыслу.

Когда я увидел, как она отвергла первое предложение нечистого, отбросив его, как гнилое яблоко, я вздохнул с облегчением. Теперь я знал, что путь ее станет уже не таким тяжелым и она будет продвигаться вперед гораздо быстрее. Отныне она обеими ногами стояла на надежной дороге, ведущей ко спасению.

Прошло еще двадцать лет, прежде чем я получил указание от Господа, касающееся ее. То было повеление покинуть пустыню. И я подумал, что Господь доволен плодами ее подвижнической жизни.

Я застал ее на молитве. Оторвавшись от земли, она парила над самой ее поверхностью в сияющем золотом кругу... Да, я забыл сообщить вам, что Господь, по милости Своей, наделил ее множеством чудесных даров. У нее был дар прорицания. Она умела читать чужие мысли. Понимала язык зверей и птиц и даже малых букашек. Она укреплялась в своих подвигах советами и поучениями святых отцов, не читая их книг и часто даже не зная о них. Более того, ей были известны даже те духовные сочинения, которые еще только будут написаны.

...То была картина, достойная райских кущ. Дева с дивным ликом, посреди пустыни, залитой золотистым светом, под пурпурным небом в лучах заходящего солнца, парящая в светоносном кругу. Словно она уже освободилась от тяжести тела и сделалась бесплотным духом.

Когда я опустился на песок перед ней, веки ее слегка вздрогнули, и она машинально зажмурилась от яркого света. Но затем тотчас же перекрестилась трижды. И молвила: «Если ты пришел от Господа, мир тебе! Но если с противоположной стороны, то ступай от меня — и пусть тогда вся тяжесть Господня гнева падет на главу твою!»

Она была мудра и осторожна. Постоянное противоборство с нечистым научило ее этому. Зная его подлость и лукавство, ведая его лютую злобу и стремление погубить душу праведника, она не спешила навстречу даже самым заманчивым видениям, ибо понимала, что нечистый может явиться и в виде Ангела света.

«Господь послал меня! — был мой ответ. — Тебе надлежит вернуться в Эпиват. Такова Его воля».

Она не спросила меня, зачем должна на склоне дней возвращаться туда, откуда еще юной девушкой ушла по зову Господа. Не спросила и о том, что ждет ее в родном городе. «Верно, Господь сильно недоволен мною, грешной и немощной?» — вот и все, что она спросила. Без единого вздоха иль стона. Кроткая и послушная, как всегда. И немедленно поспешила исполнить Господню волю.

«Какой путь теперь готовит ей Господь?» — спрашивал я себя. Глядя, как она прощается с пустыней. Со своей пещерой. И с Зейнебой. Со слезами на глазах — и с радостным сердцем. Ибо ей вновь предстояло идти туда, куда поведет ее самый надежный Вожатый.

«Каким будет теперь ее путь?» — спрашивал я себя. И, как всегда в подобных случаях, не знал ответа. Ибо, как свидетельствуют фонарь, свеча и яхонтовое зерцало в руках моих, тайна Промысла Божия сокрыта от взоров всей вселенной. И Единому лишь Богу полностью открыто грядущее.

ПЕТКАНА

Мое возвращение из пустыни есть повесть о скорби.

Едва я услышала слова Ангела Божия, как тотчас отправилась в путь, будучи готова и далее исполнять волю Пославшего его. Я надеялась еще раз посетить места страдания Спасителя. Пройти Его стезями, лобызая следы Его на крестном пути. Надеялась пролить слезы на Гробе Господнем, как я это уже тысячу раз делала в мыслях своих. Поэтому, как только я достигла Иерусалима, я поспешила туда — ко Храму Страданий Христовых.

Но церкви не было! Одни развалины. Обломки кирпичей и разбитые плиты на месте прекраснейшего храма, коему веками дивился весь христианский мир. Всего одну заплаканную старушку застала я там, где в прежние годы возносили молитвы сотни паломников. Та старица зажгла огарок свечи и слезно молилась пред разрушенным алтарем, словно пред лицом Живого Господа.

О, как задрожало мое сердце при виде сей страшной картины! И как возопила во отчаянии душа моя, исполнившись лютой скорби!

«Что случилось, матушка?» — спросила я эту женщину. Она же, терзаемая страшным горем, даже не удивилась, что я спрашиваю ее о том, что знает весь свет. От нее я и узнала о безумном злодеянии агарянском.

Уже три века арабы, последователи Мухаммеда, считали наш Святой Град своим. Аль-Кодс, так они его называли. Соорудили Купол на скале. Как символ того, что именно отсюда, с горы Мориа в Иерусалиме, он отправлялся в свои ночные духовные странствия. Однако терпимо относились и к чужой вере и уважали ее. Но вот багдадский халиф Аль-Хаким повелел эмиру Дамаска учинить величайшее святотатство. Разрушить христианские святыни. Чтобы обратить весь народ в ислам. И эмир выполнил его приказ. Словно адский смерч промчался по Святой земле. «Нигде в Палестине нет больше ни единого храма Господня. Сейчас Господу молятся лишь те, чья любовь к Нему сильнее страха перед безбожниками. Или же те, кому нечего терять, кроме собственной жизни», — поведала мне сия благочестивая старица.

Я знала, что все произошедшее, равно как и вообще все, что случается в этом мире, произошло по попущению Божию. Но почему? Почему Он позволил агарянам разрушить святые церкви, каждая из которых была домом молитвы и обителью Святаго Духа? Были ли это истинные молитвенные обители? Или же они только прикрывались именем Божиим? Везде ли люди жили и совершали службу по заповедям Господним и преданиям святоотеческим? Или же — по человеческому хотению и рассуждению? А может быть, Господь принял на Себя и эту жертву из любви к людям?

Дабы показать им весь ужас беззакония и предостеречь. Чтобы они сами никогда не пошли по подобному пути. Я не знала. Не мне было судить об этом. Мне оставалось только скорбеть о случившемся.

«Господь сказал, что зло должно прийти в мір, но горе тому, через кого оно придет», — подумала я. Встав на колени, я молилась. За всех людей. Дабы их коснулась милость Божия. За нас, христиан. Дабы не забыть нам спасительных Божиих заповедей. Как и того, что Он пришел научить нас любви. Затем я поставила на один из уцелевших камней, словно на престол, самое дорогое, что принесла с собой из пустыни: икону Господа и икону Пречистой Его Матери. Здесь Он испустил дыхание в крестных муках. Здесь Он воскрес. И воздвиг Храм, который никакая сила в міре не может разрушить.

Я перекрестилась в последний раз. И медленным шагом двинулась дальше. Мне предстояло вернуться туда, где я родилась. И ждать своей дальнейшей судьбы, какую Он уготовал мне.

* * *

Царьград! Я вернулась сюда. Но не как в родной дом. И не так, как возвращаются в места, связанные с воспоминаниями юности. Я не собиралась искать на его улицах себя, какой я была когда-то. Или тех, кого я некогда встречала здесь и любила. Я прошла сквозь многомятежный град, как проходила по своей пустыне. Всегда будучи сосредоточена лишь на одной мысли.

Я не пошла в Студийский монастырь. Каким-то образом я уже знала, что там давно нет ни богобоязненного старца, ни моего брата.

Ведомая Господом, я направилась в другую сторону. Ибо Промыслом Божиим мне было определено встретить того, чьи глаголы слышала я еще в пустыне. Того, кто навсегда останется в памяти потомков как златая громогласная труба Православия. Симеона Нового Богослова.

Он был игуменом обители Святого Маманта. И уже древним старцем. Литургию он служил так, словно беседовал с Живым Господом! А как он смотрел! Как ступал! И как говорил! Кроткий, смиренный, исполненный самоуничижения. И любви. Он был человеком, живущим в Господе. И Господь обитал в нем.

Он рассказывал мне о моем брате Евфимии. Как он стал епископом Маадитским. Как сокрушил богумильскую ересь. Как преставился в Господе, окруженный всеобщей любовью и уважением. «Мой великий, великий брат», — шептала я безмолвно. А сердце мое переполнялось любовью. Как и всегда, когда я вспоминала о нем. И еще я чувствовала необыкновенное смущение. Я ощущала себя вновь той слепой девочкой, что опиралась на его руку, и понимала, что это было и будет всегда. Даже сейчас, когда моей опорой в жизни давно уже стала всесильная десница Господня.

Желая получить духовную пользу от общения с благодатным старцем, я просила игумена Симеона преподать мне какую-нибудь святоотеческую мудрость. Дать мне наставление о том, что всего милее и любезнее Господу. И старец открыл мне важнейшую тайну из совокупной духовной науки.

«Прежде всего другого, — сказал он, — надо просить у Бога слезного дара. А тот, кто уже удостоился других Божиих даров, должен сугубо молить о плаче со воздыханием и сокрушением сердечным».

Все добродетели вкупе он именовал войском, а умиление и плач архистратигами сей рати, ведущей брань с мраком міра.

Я выслушала каждое его слово со слезами благодарности. Ибо уразумела, что, сама того не ведая, уже сподобилась от Господа величайшего дара.

Теперь я поняла, почему мой плач был мне так дорог. Почему он приносил мне облегчение. И почему мне после этого всегда казалось, что я словно очистилась изнутри. Как будто я собственное сердце омыла слезами.

«В плаче человек уничижает себя, — помыслила я, — поэтому плач укрепляет нас и ограждает от всех искушений со стороны лукавого и не дает нечистому взять над нами верх».

А ведь многие стыдятся плакать. Особенно миряне. И прежде всего — мужчины. Не понимая того, что сей ложный стыд и удерживание слез суть бесовские искушения. Подобно тому как и гордыня является главной западней диавола.

Слезы очищают ум наш от тьмы.

Невыплаканные слезы — отрава для души. Такая душа подобна илистой канаве. Семя любви в ней сгнивает.

«Да сохранит тебе Господь сей дар спасительных слез!» — благословил меня при расставании игумен Симеон.

Никогда уже больше я не встречалась с ним. Мы оба привыкли к безмолвию. Поэтому лучше всего нам было беседовать друг с другом через молитвы к Господу. Несколько раз я еще приходила в Царьград. Каждый раз ведомая желанием посетить Храм Пресвятой Богородицы во Влахерне и помолиться пред тамошней чудотворной иконой. Из Эпивата, где я поселилась, до этого места был ровно день пути. Еще один день занимала обратная дорога. Но я легко преодолевала сей путь, укрепляемая Ее великой и неизменной милостью.

Я чувствовала, что время моего земного странствия подходит к концу. И потому главной моей заботой было то, какой ответ дам я Господу на Страшном Суде.

«С чем предстану я пред моим Создателем? — спрашивала я себя. — И стоит ли моя жизнь того, чтобы положить ее к Его ногам?»

А ведь я так хотела, так сильно желала скорее прийти к Тому, ради Кого и жила здесь, на земле. И шептала, подобно псалмопевцу царю Давиду: «Покажись мне — Ты, Кого возлюбила душа моя!»

Я плакала. Но не потому, что стремилась вызвать плач. Слезы лились из глаз моих сами собой — без всякой молитвы или помышления. Часто я даже не осознавала это. И не замечала их. Плач стал для меня такой же потребностью, как и необходимость дышать воздухом. Как и молитва.

Я ощущала, что вся исполнилась неизреченной любви. К Богу. Ко всем людям. Ко всему на свете. Ибо все это был — Он.

И я была любовью. Чистой и нелицемерной. И вся жила в Нем.

ОТРОК ИЗ ЭПИВАТА

Она появилась ниоткуда. Ни с кем не пыталась познакомиться, как будто была чужестранкой в нашем городе. Никому ничего не рассказывала о себе. Даже имени своего не назвала.

Мы ее называли «матушкой». На такое обращение она охотно откликалась. При этом лицо ее неизменно озарялось кроткой и доброй улыбкой.

Заботу о ней взял на себя по распоряжению игумена Симеона один послушник из Мамантского монастыря. Он подыскал ей крохотную комнатушку и снабжал ее пищей. Самой простой и крайне редко. Словно она была монахиней. Но даже от такой малости она ухитрялась подавать милостыню нищим. Хотя трудно было найти кого-то беднее ее.

«Мне и не надо другого. Мое пристанище в Господе», — молвила она, когда ей впервые показали ее жилье, напоминавшее монашескую келью.

«Мне и не надо больше. Человек ведь жив не хлебом, но словом, исходящим из уст Божиих», — сказала она в другой раз, когда ее спросили, почему она подает другим, когда у нее у самой ничего нет.

Никто не знал, сколько ей лет. Ибо лицо ее могло меняться удивительным образом в течение одного лишь дня. Так, когда она шла куда-то по своим делам, казалось, что она очень стара. Когда же молилась — становилась совсем молодой. Вернее, для нее как будто время останавливалось. Словно она не была обычной женщиной. Так она выглядела и тогда, когда говорила о Боге. О славе Его, о Его милости и любви к людям. А также тогда, когда ухаживала за больными и убогими, за беспризорными детьми, за одинокими и беспомощными стариками.

Мы тоже были бедны. И одиноки. Моя бабушка и я. А бабушка была еще к тому же и больна.

В истории начало XI века обычно описывают как время византийской славы. Как период могущества и процветания империи, управляемой сильной и умелой рукою императора Василия II, сына царицы Феофано.

Но что такое история? Набор дат, перечень войн и мирных договоров, череда родословных своих и чужих правителей, тугой клубок интриг и заговоров. В ней нет места тем, кто больше всего страдает в этой жизни — солдатам и народу. Поэтому история, описанная в книгах и хрониках, нередко представляет собой обычную ложь. Единственная история, в какую можно верить, это, как мне кажется, личный опыт каждого человека в отдельности.

Лето 1001 от Р. Х. называли годом славных побед. Для меня же это был год нашего величайшего страдания. И величайших потерь за всю мою жизнь.

Мне было только два года, когда наш император Василий повел свою непобедимую армию на Балканы. Чего он, рожденный в шелке и пурпуре, искал в тамошних бедных горах и лесах, никто не знает. Никто, естественно, не осмелился спросить его об этом. Ни семьи погибших. Ни те, кто вернулся с той войны калеками. Ни очевидцы, рассказывавшие страшные истории о жестокости нашего правителя.

Мой отец погиб при осаде Видина, малоизвестного нам города на Дунае. Мама вскоре умерла от горя и тоски по нему. А также по второму сыну, которого выкинула из своей утробы при известии о смерти супруга.

Так мы с бабушкой остались одни-одинешеньки на белом свете. Моим утешением была она. Ее утешением — я. Правда, я был для нее еще и обузой. Хотя она в этом, конечно же, не признавалась.

Дом, в котором мы жили, был самой настоящей развалюхой. А рассказывали, будто раньше он принадлежал одному из самых известных семейств в городе и был красивейшим зданием в Эпивате. Мы были очень бедны. Нам удавалось выжить только благодаря бабушкиным трудам и помощи добрых людей, которых было не так уж много.

Бабушка старилась быстрее, чем подрастал я. Словно каждый ее день был вдвое длиннее моего. Когда же она заболела, я почувствовал, как страх запустил мне свои ледяные когти прямо в сердце. Что, если она меня тоже покинет? Как мой отец. Как мама. Как мой маленький, так и не родившийся братик. Как я тогда буду жить? Мне казалось, что тогда и я тотчас же умру. От страха и тоски.

Я убегал из дома, чтобы бабушка не видела моих слез. Чтобы не подорвать ее последние силы своим горем. Чаще всего я спускался через заброшенный сад, начинавшийся прямо за домом, к самому морю. Садился на скалистом берегу. И плакал, глядя на безбрежный простор. Плакал, чтобы выплакать мою боль. И получить хоть какое-то облегчение.

Однажды мои всхлипы были неожиданно прерваны мягким прикосновением чьей-то руки. Чьи-то добрые пальцы пригладили мне волосы. «Бабушка, — подумал я, — только она умеет гладить так нежно и ласково».

Но то была не бабушка, а та необычная женщина, что поселилась в нашем городе.

«Не плачь, — сказала она, — поведай свое горе Господу, и Господь возьмет на Себя твое бремя, каким бы тяжким оно ни было».

Она не спросила, почему я плачу. Но я видел, что она хочет меня утешить, даже не вникая в причину моих слез. Поэтому я все ей рассказал. А может, еще и потому, что просто не было сил держать боль в себе.

«Отведи меня к своей бабушке. Я буду ухаживать за ней», — молвила она, когда узнала о моей беде.

Никогда не забуду взгляд, которым бабушка встретила нашу гостью. Она как будто узнала ее. И вто же время не была уверена. И по-видимому, пыталась что-то припомнить. Впрочем, все это длилось не более чем мгновение.

Когда эта женщина шла через наш дом, у меня было такое ощущение, словно она знает в нем каждый уголок. Как если бы была здесь по меньшей мере тысячу раз. Когда же она подошла к бабушке, та, вздрогнув вначале, затем закрыла глаза и погрузилась в какие-то свои мысли. А потом посмотрела на гостью пристально и заговорила тихо и медленно, словно тщательно подбирала и взвешивала каждое слово: «Много лет назад в этом доме жила одна девушка. После смерти матери она покинула его. И никому не сказала, куда уходит. Она ухаживала за своей матерью так же, как и ты ухаживаешь за больными. И всегда говорила только о Боге. Точно так же, как говоришь и ты, если верить слухам. Ее звали Петкана. Я хотела спросить тебя, известно ли тебе что-нибудь о ней?»

Женщина посмотрела куда-то вдаль, словно могла видеть сквозь стены и заглянуть в распахнутое окно, доступное лишь ее взору. И улыбнулась, как улыбается человек, вспомнивший что-то светлое и давно минувшее без грусти и сожаления. Затем лицо ее приняло прежнее кроткое выражение. Она взглянула на бабушку ласково и серьезно и промолвила: «Я слышала о ней. Бог определил ее путь, как определяет путь каждого из нас».

Видимо, они обе чем-то выдали себя. Чем-то неуловимым и непонятным для меня, но так много значившим для них. Ибо даже я догадался, что они сказали друг другу гораздо больше, чем произнесли их уста. Но о чем — для меня так и осталось тайной. Потому что бабушка и спустя годы не желала разговаривать на эту тему.

«Не переживай. Молись Богу с верой, любовью и надеждой, и Он обязательно поможет твоей бабушке, — сказала мне эта женщина, покидая вечером наш дом, — молись; и я тоже буду молиться. И помни всегда: Господь милостив и никогда не оставляет верующих в Него».

И я молился. Как умел. И знал, что она тоже молится. Сегодня я не могу с полной уверенностью утверждать, что именно исцелило мою бабушку: наши совместные молитвы или прикосновение рук ее необычной сиделки.

Когда бабушка поправилась, она перестала к нам приходить. А нам ее так не хватало.

«У нее наверняка есть какая-то своя боль, просто мы ничего не знаем об этом, — говорила бабушка, словно оправдывая ее, пытаясь утешить себя и меня, — у каждого есть своя боль. Бог даровал ее нам, чтобы мы очищали через нее свою душу и утверждались в вере». Я чувствовал, что это не просто слова утешения. Бабушка боялась за меня. Она видела, что я не хочу примириться с жизнью, которую уготовала мне судьба. С тяжкой и безрадостной долей городского бедняка.

Да, я не желал такой жизни! И не собирался мириться со своим положением.

По мере того как я подрастал, во мне нарастало и ожесточение. Крепло. Вызревало.

Это была жестокая обида. На императора. На собственное происхождение, стеною вставшее на пути моей мечты и честолюбивых стремлений. На жадность и забитость бедняков.

На унизительное милосердие со стороны немилосердных.

Я завидовал всем и во всем. Все были виноваты в том, что мне выпал столь плачевный удел. И я готов был их всех возненавидеть.

Я хотел красиво одеваться. Гарцевать на добром коне. Хотел иметь настоящую невесту. Чтобы одевалась как госпожа. И благоухала заморскими ароматами, как они. Чтобы и потом, после замужества, оставалась красивой и изящной, а не состарилась прежде времени, изнуренная непосильным трудом, как те женщины, что нас окружали. Я представлял ее, такую, возле себя. И страстно полюбил сей воображаемый образ.

Знаю: для кого-то подобные мечты всегда были осуществимы. Они не видели в этом ничего особенного. Но для меня это было волшебной сказкой. Недостижимой. И оттого — еще более желанной.

Осознание тщетности этих надежд и сокровенных желаний лишь добавляло яду в мои сердечные думы и тайные помыслы. В минуты ярости и отчаянья я колотил босыми ногами в обшарпанные стены нашего жилища, голыми руками ломал колючие ветки в одичавшем саду, чтобы одной болью заглушить другую, более жгучую боль.

Все чаще помышлял я о том, чтобы забыть и отринуть все, чему учила меня моя бабушка. Попрать и растоптать те заповеди, что связывали меня по рукам и ногам. Я уже готов был попытать легкого и опасного счастья. Пойти на воровство и даже на грабеж. Чтобы силой взять то, что Бог не захотел мне дать.

Тогда она и пришла снова. Видимо, почувствовала, что у меня новое горе.

Все было так же, как и в прошлый раз, когда она впервые подошла ко мне на берегу моря.

«Вспомни, как ты молился о своей бабушке. С верой, любовью и надеждой. Замени же и теперь отчаянье верой. Проклятия — надеждой. Ожесточение — любовью. Вспомни, что Господь — твой Отец. А всякий отец всегда желает блага своим чадам. Тем более — Он.

Поэтому обратись к Нему с полным доверием», — молвила она.

И снова коснулась своими легкими и добрыми пальцами моих волос.

Я и сейчас ясно помню тот день. То утешение, что она мне подарила. И силу, которую я ощутил в себе после ее ухода. Господь чрез нее научил меня верить, надеяться и любить — вопреки всему.

Я послушался ее. Наверное, потому, что она нашла нужные слова. И произнесла их в нужный час. Быть может, еще и оттого, что она говорила кротко и с любовью. А может, и потому, что во мне самом все еще теплился слабый огонек честности и доброты, никак не желавший погаснуть.

В том же году — через знакомого монаха из Мамантского монастыря — я устроился на торговый корабль. Так вышло, что меня усыновил один купец. И я стал плавать вместе сним в заморские страны.

Вскоре вслед за мной покинула Эпиват и она, мирно преставившись в Господе.

Тело ее было предано земле за пределами города. На кладбище, где обычно хоронили чужестранцев и нищих.

Но я ее никогда не забывал. В самые тяжкие минуты моей жизни я неизменно видел во сне знакомое и дорогое лицо. Иногда она только смотрела на меня. Иногда мы разговаривали. Но каждый раз, пробудившись, я укреплялся в вере, любви и надежде.

Мой приемный отец помог мне найти дорогу в этой жизни. Вне всякого сомнения, определенную Богом, как она и говорила. Я успел порадовать бабушку правнуками и богатством. Жаль, что она этого не увидела.

Но ей, возможно, и не надо было бы ничего показывать и рассказывать. Возможно, она и так все знала. И прошлое. И настоящее. И то, чему еще только суждено случиться. По крайней мере, так я подумал, когда по возвращении из очередного плавания отправился вместе с моими сыновьями в здешнюю церковь Святых Апостолов, чтобы поклониться чудотворным мощам неизвестной подвижницы, которую Господь прославил во святых Своих. Велика была моя радость, когда я узнал лик сей угодницы Божией, прославленной отныне и меж людьми! То была она, добрая волшебница из моего детства. Тогда узнал я наконец и ее имя. Люди сказали мне, что ее звали Петкана. Петкана. Параскева. Преподобная мать наша Параскева.

ПРЕСВЯТАЯ БОГОРОДИЦА

«Научитеся от Мене, Аз бо есмь кроток и смирен сердцем», — говорил Господь и Сын Мой. И Я также поучалась от Него. Я, Мария из колена Давидова. Поучалась и она. И сердцем, и умом. И мало кто из людей постиг больше, чем она. Мудрая дева и ангел земной. Она сострадала со Господом. Избранная подвижница. Параскева.

Параскева была избранницей Божией уже в час своего зачатия. Как и Я. Как и Иоанн Креститель. Мы были рождены чудесным образом от престарелых родителей, чтобы свидетельствовать міру о милости и всемогуществе Божием. И всегда пребывали с Господом.

«Почему Бог выбирает того или иного человека? Бог ли избирает человека? Или человек прилепляется к Богу? Есть ли у человека вообще возможность выбора? Или он только актер, участвующий в представлении, которое Бог подготавливал уже давно, заранее распределив роли и даже не спросив участников, нравится им это или нет?» — так умствуют люди. Едва ли не с первых дней своих. Пытаются найти ответ на эти вопросы в мудрых книгах и долгих размышлениях. У человеческих мудрецов и в святых молитвах. И не находят его. Если же истина даже и коснется кого-то из них, он пребывает в неуверенности: действительно ли слышал он глас Божий или это только эхо его собственного, желаемого ответа?

Я и Сама много раз спрашивала Себя: «Почему именно Я? Почему Мой Сын?» Сердце Мое буквально разрывалось от боли. Многое из того, что происходило с Моим Сыном, казалось Мне чудовищно несправедливым и жестоким.

Сейчас Я знаю, что Бог никогда и ничего нам не навязывает. Мы вместе делаем выбор. Он — в самом начале, когда определит путь каждому из нас и укажет на него. Мы же — своим согласием или несогласием следовать по данному пути. И потом еще много раз — в течение всей нашей земной жизни. Ибо перед тем, как произнести каждое слово, совершить каждый поступок, принять каждое решение, мы всякий раз оказываемся на распутье. И всякий раз решаем: свернуть ли нам с той дороги, которую Он для нас избрал, или продолжать идти по ней.

Я ни разу не сказала: «Не хочу, Господи!» Никогда. Даже в минуты самой лютой скорби. В час страшных мучений Сына Моего Я шепотом повторяла Его слова, с которыми Он вручил Свою судьбу Отцу: «Да будет воля Твоя, Господи!» Поэтому Я и говорю, что в Моей жизни все происходило по воле Отца и Сына. Но и по Моей собственной — тоже.

Так было и у нее.

Она упражнялась в добродетелях в то время, когда другие предавались страстям. Не ведая часа и со всей преданностью Спасителю. Подражая Христу, она распиналась на духовном кресте сострадания Его крестным мукам. Но не жаловалась. И не укоряла Господа за то, что Он слишком суров к ней. Бремя своего подвига она несла с любовью. Так победила она все искушения бесовские. И сделалась мертвой для греха и недоступной ему. Чтобы жить в Боге и свидетельствовать вместе со святым апостолом: «Не я живу, но Христос во мне».

Со вздохами, трепетом и материнскими слезами следила Я за ее шествованием через греховную долину. Бодрствовала над нею, как и над всеми людьми. Ибо все люди суть чада Мои.

Я переживала из-за каждого ее промаха. Но относительно исхода была уверена уже давно. Ибо знала, что она, даже оступившись, не падет окончательно. Поскольку причина ее неудач крылась не в личной склонности ко греху, но как раз наоборот — в неискушенности чистой души, не научившейся тотчас распознавать коварство лукавого. Однако я все равно скорбела, видя те страшные мучения, которые она претерпевала. Одна. С постоянной мыслью о Сыне Моем как единственном своем утешении.

Я всех их жалела. Всех чад веры Христовой. Каждый из них был Моим сердечным воздыханием. Господь и Сын Мой Иисус Христос. Святые апостолы и евангелисты. Священномученики. Подвижники. Девственницы, сохранявшие верность Небесному Жениху ценой ужасных мук. И те, кто, поправ демонское лукавство и подлость, сохранили себя от скверны. Я жалела их. Ибо их жертва была их молитвой Богу. Кровавыми слезами омывали они свою душу. Очищали сердце любовью нелицемерной. За то я их и любила. И гордилась ими, как всякая мать гордится подвигами детей своих.

«Я ухожу из міра сего победителем!» — с полным правом мог сказать любой из них. Но ни один не сказал. Столь кротки и смиренны были сии великие души. Чистые и беззлобные, подобные малому дитяти.

Вот и она, Параскева. Когда почувствовала приближение смертного часа, воззвала к Спасителю: «Владыко Человеколюбец, не презри грешной рабы Своей, но пошли Ангела мира восприять убогую мою душу и сподоби меня достойно предстать пред святым Твоим престолом, да будет благословенно имя Твое. Ныне и присно, и во веки веков. Аминь».

Она и не помышляла, и надеяться не смела в сокрушенном смирении своем, что Сама Царица Небесная придет забрать ее чистую душу. А ведь вся пламенела любовью и дышала молитвой.

«Слава Богу за всё!» — рек в свой смертный час святой Иоанн Златоуст. Она повторила его слова. Вручая Мне свою душу, прошептала: «Слава Богу за всё».И улыбнулась.

Она не воздвигла Крест в пустыне. Но созидала Церковь. Ибо вся ее жизнь была великим подвигом любви к Богу. Любя Бога, она полюбила и людей. Потому что одно без другого просто невозможно. Так, украшая себя любовью, она сделалась обителью Святаго Духа, храмом Бога Живаго.

Ныне пребывает она в Царствии Небесном. Но одновременно по-прежнему остается Божией помощницей посреди людей. Его мыслью и десницей. Молитвой Ему.

В течение своей земной жизни она томилась от жажды в пустыне. И одновременно томилась духовной жаждой богопознания и познания истины. Потому и насладилась, как мало кто другой, водой из чистого источника, придающей силу и крепость. Ныне очищает она от ила и смрада воды міра сего. Дабы всюду струились прозрачные потоки, дарующие здравие и укрепляющие духовные и телесные силы в человеке. И люди ведают, что сие совершается ее трудами. И называют все новые и новые источники ее именем.

Сердце ее по-прежнему бодрствует, ибо нет предела любви ее. Оно охраняет покой всех. И отверзается для тех, кто сам ищет ее помощи. Ибо любящее сердце никогда не забывает чужие страдания и всегда стремится облегчить их.

«Любовь же превыше всего, ибо ею нарицается Бог», — рек святой апостол.

Сие должно помнить вечно. Потому как Бог есть любовь!

ГЕОРГИЙ, МУЖ ТРУДОЛЮБИВЫЙ И ХРИСТОЛЮБИВЫЙ

Я был человек простой и без всякого ремесла. Но от работы никогда не бегал. Жена, дети да крепкие, хотя и не сильно искусные руки — вот и все мое богатство. Надо ли было копать землю, подметать улицы, колоть дрова, таскать на спине тюки с товарами — я всегда был тут как тут. Ибо всегда откликался на любое предложение. Позовут меня — я и иду.

И я, и мои домашние верили в Бога. Мы всегда молились Господу и всем святым. По обычным дням — в утренние часы, чтобы потом трудиться с благословением Божиим. А по воскресным и праздничным дням — шли в церковь. Постились же не только во время поста, но случалось, что и в другие дни. Ибо жили мы бедно и питались скудно. Но поскольку делали это по своей воле, то никто из нас, естественно, не считал это за подвиг поста.

Кто были настоящими подвижниками, так это мои знакомые монахи. Особенно тот, которого прозвали Столпником. Потому что он и был столпником.

Столп — это тот же столб, а на верху такого столба укреплен как бы большой сундук без крышки. Подвижника, живущего там постоянно, называют столпником. И день, и ночь проводит он в молитве, терпя любую непогоду.

Первым, кто отважился на подобный подвиг, был святой Симеон Столпник. Он провел на столпе сорок лет. А святой Алимпий — все шестьдесят. Со своих столпов они оба творили великие чудеса.

Наш же знакомый, получивший при постриге имя своего знаменитого предшественника, святого Симеона, подвизался всего несколько лет. Тогда-то и произошло чудо, свидетелем которого был и я.

Раз в несколько недель послушник доставлял ему из монастыря еду и питье, которые он затем на веревке поднимал к себе на верх столпа. Правда, когда он ел и пил, никто так и не узнал, потому что все видели его только молящимся. Или вещающим о несравненных чудесах благодати Божией и плачущим от умиления.

Народ относился к нему по-разному. Одни считали его святым человеком. Другие — юродивым. Люди вообще старались обходить его столп стороной. Ибо, как рассказывали старики, когда-то на этом месте было кладбище, на котором хоронили разных иноземцев, о чьем происхождении никому ничего не было известно и чьи имена теперь были уже всеми позабыты. Однако потом, когда приключилась история, о коей пойдет речь, все уразумели, что здесь не обошлось без Промысла Божия.

Я считал Столпника настоящим мучеником. И предполагал, что переносить такие искушения его заставляет нечто великое. Были, конечно, люди, которые видели тут одну только гордыню. И утверждали, что он забрался на столп лишь для того, чтобы все желающие взглянуть на него вынуждены были задирать головы к небу. А ему-де только того и надо. Он, мол, любую муку готов перенести, услаждаясь мыслью, что его подвигам дивится весь христианский мир.

«Кто знает», — думал и я в своем неведении. Но стоило мне однажды столкнуться с ним лицом к лицу, как мои сомнения сразу же разрешились. Его глаза говорили сами за себя. Любовь и скорбь — вот что можно было прочесть в этом взгляде. Казалось бы, два совершенно противоположных чувства. Однако это было так. Я это ясно видел. Он вовсе не был гордецом. Наоборот, в нем было даже некое самоуничижение. Не только по отношению к старшим, но и перед нами — простыми чернорабочими. Будь он горд, это было бы видно сразу. Гордыню, как и смрад, ничем не скроешь.

В один прекрасный день Столпник объявился у нас в церкви и, ко всеобщему изумлению, попросил о помощи. Он поведал народу и священнику, что море недавно выбросило мертвое тело прямо к подножию его столпа. Труп разлагается, так что стоит невыносимое зловоние. Поэтому необходимо похоронить умершего, а может быть, и совершить отпевание, как это положено, по христианскому обычаю, чтобы и душа не истлела вместе с телом.

Меня и двоих моих товарищей послали выкопать могилу, дабы предать земле то, что рыбы и черви оставили от утопленника.

«Боже милостивый!» — пробормотал я, приблизившись к трупу. Никогда в своей жизни я еще не испытывал подобного отвращения. А ведь человек сей прежде, похоже, весьма гордился собой. Его дородное тело, вернее то, что от него осталось, было облечено в роскошные одежды.

«Неужто это человек?» — подумал я. Со страхом. И с омерзением.

«Нет, не человек! — промолвил Столпник, словно подслушав мои мысли. — Се несть человек, ибо есть Бог!»

И вскоре, словно в подтверждение этих его слов, мы, копая могилу, наткнулись на другое мертвое тело. Чистое. Прекрасное. То была женщина, облаченная в простую черную одежду.

Казалось, она только что заснула и укрылась здесь, в своей безымянной могиле, от недостойных взоров. У нее был дивный вид. А что за аромат исходил от нее! То было чистое и легкое дыхание молодого базилика.

Как мы, долбя каменистую землю, не повредили тела, я понял только потом.

«Се — святая Божия. Преподобная!» — воскликнул Столпник, перекрестившись, и пал ниц на землю, обливаясь слезами.

«Будь она святая, Бог бы нашел способ объявить об этом чудесным образом», — возразил один из моих товарищей и, не спрашивая нас, опустил полотно, в которое мы завернули остатки разлагавшегося утопленника, на нетленное тело.

«Погоди! — попытался я удержать его. — Не лучше ли прежде спросить священника?..»

«За разговорами работа стоит!» — сердито отрезал мой товарищ и принялся засыпать могилу.

«Вам было явлено, а вы — не узрели! Бог-то найдет способ прославить Свою угодницу. Но вы! Тяжко вам будет ныне и вовеки»,— плакал Столпник. А лицо его при этом сияло так, словно принадлежало не человеку, а Ангелу небесному! И я верил ему. Поэтому домой я пришел сильно опечаленный.

Быть может, поэтому молитва моя в тот вечер была длиннее, чем обычно. И как-то полнее и строже. Ибо, произнося имена Спасителя, Божией Матери и святых угодников, я думал не о том, какая работа ждет меня на следующий день, инео своей жене и детях, как обычно, но только о священных словах самой молитвы. С тем я и уснул.

А во сне я узрел диво дивное! Из всех моих снов, какие видел я и прежде, и после, то был самый восхитительный. Я лицезрел некую славную царицу в блистающих одеждах, восседавшую на престоле, что сиял ярче солнца. Вокруг нее стояли прекрасные Ангелы. Хотя у них и не было крыльев, я сразу понял, что это Ангелы. Один из них подошел ко мне. Коснулся моей грешной руки! И промолвил: «Георгий! То было тело преподобной Параскевы. Господь желает, чтобы верная раба Его, облеченная великой славою в Царствии Небесном, была прославлена и на земле».

Затем Ангел прикоснулся к очам моим. И мне открылась вся ее жизнь. Как она родилась у нас в Эпивате. Как жила в Царьграде. Как отправилась на Святую землю. А потом — в пустыню. Где подвизалась, терпя страшные лишения и искушения, и сподобилась великой благодати Божией. А потом, получив послание от Господа через райского вестника, вернулась в свой родной город. Все сие свершилось по премудрому Промыслу Божию. И вот теперь настал час несказанной радости для всего христианского мира. Ибо Господь желает возвестить нам о святости сей мудрой девы.

Я просыпался долго и медленно. Ибо не хотел пробуждаться от столь дивного сна. Покидать сие чудесное место и возвращаться в повседневную жизнь. Когда же все-таки открыл глаза, то первым делом взглянул на свои руки: не осталось ли на них золотой пыльцы от ангельского прикосновения. Настолько реальным показался мне мой сон.

«Тебе просто приснилось то, о чем ты думал, — успокаивала меня жена, когда я с восторгом и трепетом поведал ей о чудесном сновидении, — сам ведь знаешь, как люди говорят: сон — ложь, а в Боге — истина».

Но я знал, что есть сны, которые именно Бог нам посылает и которым надо верить. И потому пошел в церковь, чтобы все рассказать священнику. А там пусть он сам решит, как поступить.

Поджидая его, я сильно робел. Поверит ли он мне? Или при всем народе объявит меня обманщиком? Или — еще хуже — человеком, который тронулся умом после вчерашнего необычного происшествия. Меня уже несколько раз подмывало бросить это дело и уйти поскорей, пока не появился священник. Пускай Бог, если Ему действительно так необходимо объявить сие, найдет кого-нибудь другого, чтобы возвестить людям Свою волю.

Но Бог наперед знал о всех моих страхах и сомнениях. И подготовил достойный ответ на них.

Когда я уже совсем было решился покинуть здание прихода и направился к двери, она неожиданно отворилась, и на пороге появилась какая-то женщина. Сразу было видно, что это знатная госпожа. Но она не отвернулась от меня с презрением, как часто ведут себя подобные женщины по отношению к беднякам. Наоборот. Любезно меня поприветствовала. И попросила позволения войти к священнику прежде меня. И еще извинялась при этом, говоря, что понимает, сколь дорого мое время, тогда как она располагает многими свободными часами, но сейчас просто обязана поспешить, чтобы поведать служителю Божию свой удивительный сон. Ибо понимает, что это ее долг. И не может чувствовать себя спокойно, пока его не исполнит.

«Мне сегодня ночью тоже приснился сон. И я тоже пришел сюда с тем, чтобы рассказать его священнику», — неожиданно выпалил я. Сам не знаю почему. Ибо вовсе даже не думал доказывать, что имею точно такое же право на аудиенцию вне очереди. Все произошло как-то само собой. Слово за слово — и я уже рассказывал ей свой сон, а она, перебивая меня, спешила поведать мне свой.

Боже милостивый! Сны наши полностью совпадали. Они приснились нам в одно и то же время. Нам, никогда прежде не встречавшимся и не догадывавшимся даже о существовании друг друга. И вот мы оказались здесь. Вместе. В один и тот же час. Чтобы свидетельствовать о чуде, укрепляя в вере один другого. Ибо Бог все предусмотрел. Ведь все, что происходит, совершается по Его премудрому замыслу...

Велика была радость народа и торжество его, когда вновь откопали нетленное тело преподобной Параскевы!

Я лично выкапывал его. И не позволил, чтобы мне за это заплатили. Работа сия была для меня не работа, а все равно что участие в богослужении. И в некотором роде — мое право.

Все собравшиеся, сколько их было, смотрели на меня. Народ относился ко мне с необыкновенным уважением — я это сразу заметил. Как к вестнику Божией воли. И ко мне, и к благочестивой госпоже Евфимии.

Мощи преподобной матери нашей Параскевы были положены во Храме Святых и Всехвальных Апостолов Петра и Павла. От тех честных мощей сразу же стали происходить чудесные исцеления слепых, хромых и одержимых бесами. Народ отовсюду стекался к святыне и почитал ее с величайшим благоговением.

Я тоже часто ходил прикладываться к чудотворным мощам. А со мною — и моя жена. И наши дети. Не знаю, о чем молили преподобную Параскеву они. Я, например, никогда ничего не просил. Поскольку рассуждал так: она и без меня знает, что мне надо, а потому сумеет умолить Бога послать мне все необходимое. Кроме того, мне было попросту стыдно о чем-то еще ее просить. Ибо она уже удостоила меня своей награды. Одного меня. Да еще госпожу Евфимию. Разве этого было мало?

Жизнь моя вновь вошла в привычную колею. Я работал и молился Богу. Лишь один вопрос все время не давал мне покоя: почему именно меня Господь избрал возвестить о Своей воле? Был ли я того достоин? И смогу ли теперь хоть как-то оправдать сию великую милость?

ЕВФИМИЙ, ПАТРИАРХ БОЛГАРСКИЙ И ПЕРВЫЙ СОСТАВИТЕЛЬ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОЙ

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!»

То была моя молитва. Единственная, какую я повторял неизменно в течение всей жизни. И устами. И умом. С нею я обретал покаяние, укрощал страсти и очищал сердце. Мы так и называли сию молитву: молитва чистого сердца. Или Иисусова молитва. Что есть одно и то же.

Через нее обрел я и благодать. И сподобился великой милости ощущать живое присутствие преподобной матери нашей Параскевы. Слышать в сердце своем ее голос. И, повинуясь Божией воле, объявленной мне сим гласом, совершить то, ради чего я и был рожден.

«„Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!“ — сия молитва отверзает путь к внутренней сосредоточенности и душевному миру. К тому, чтобы предать свою душу Богу. К священномолчанию и безмолвию ума. Ибо когда ум безмолвствует, Божественная любовь изливается прямо в сердце, очищая, просвещая и совершенствуя его. Посему постоянно повторяй слова сей молитвы. Пока весь не сольешься с нею», — так поучал меня тот, кто останется в памяти потомков как великий тайновидец и знаток мистической стороны Православия, исихаст и основатель монастыря Калиферово святой Феодосий Тырновский.

Я всегда буду поминать его как своего путевождя и благодетеля. Промыслом Божиим я сподобился его духовного окормления, когда более всего нуждался в духовном отце. С тех пор мы не разлучались. Я сопровождал его во всех его путешествиях. Когда же он остался в Тырнове, чтобы послужить Богу и народу в сане Патриарха, а мне выпало послушание в стенах афонских и царьградских монастырей, мы все равно были вместе. Рядом друг с другом.

Посредством писем. И Иисусовой молитвы.

Мы, исихасты, рассредоточенные по множеству святых обителей всего православного мира, составляли единое братство. Поэтому и переходили легко из одного монастыря в другой. И из одной державы — в другую. Мы были скитальцами Христа ради. Переписывали священные книги. И составляли новые. И всюду несли с собой сердечную молитву, подобно тому как святые апостолы несли людям слово Божие.

Не все мы были иноками. Среди нас были и обычные священники, а также художники, писатели, искусные переписчики и резчики. И многие другие, уразумевшие, что Иисусова молитва принадлежит всем и что только она нас может спасти.

Ведь то было поистине ужасное время. Повсюду — от Босфора до Савы и Дуная, — немощный во всем, кроме преступлений, рушился и распадался могучий прежде восточнохристианский мир. Разрушался изнутри. Сам по себе. Но и под внешним натиском — тоже. Мы первыми почувствовали страшную опасность. Ибо постоянно общались друг с другом, получая сведения отовсюду, а также сердцем предчувствуя надвигающуюся грозу, причины которой ясно понимали и осознавали, но не в силах были что-либо изменить.

Прогнившая насквозь Византийская империя разваливалась у нас на глазах. На Балканах уже несколько веков не стихали братоубийственные войны.

Братья по вере и по крови резались между собой насмерть, словно извечные враги. Причиной того были сребролюбие и алчность человеческая. Себялюбие и гордыня жестоких и завистливых правителей. Мечом они пытались раздвинуть пределы своих владений, как будто позабыли, что «подъявший меч первым — от меча и погибнет».

К прочим бедам прибавилось ужасающее падение нравов и стремительное распространение безбожия в народе. Все было в точности так, как описано в древних книгах. Когда беззакония умножаются настолько, что Господь вынужден искоренять их огнем и мечом.

С огнем и мечом на нашу землю пришли турки.

Битва на реке Марице стала их первой крупной победой над балканскими христианскими народами. Весть об этом несчастье застала меня в Царьграде, куда я приехал, сопровождая своего учителя.

«Множество христианских воинов или пало от меча, или же пленено. Земля наша опустела — на ней не осталось ни людей, ни скота, ни какого-либо имущества. Не осталось даже плодов земных. Все исполнилось страхом пред турками», — сообщали испуганные вестники.

«Немедленно ступай в Тырново!» — приказал мне авва Феодосий. И я, привыкший к безоговорочному послушанию, тотчас отправился в путь. Хотя и видел, как слаб мой наставник. И чувствовал, что больше мы с ним уже не увидимся.

Это расставание навсегда осталось болью моей души. Но скорбь заглушали новые заботы. Нашествие воинственного азиатского племени означало наступление тьмы и сгущение полночного мрака средь бела дня христианского.

Все-таки я надеялся, что мы, христиане, сможем обрести милость Божию, если принесем плоды истинного покаяния. Бог простит нас, если мы сами станем своими беспощадными судьями. Если вернемся к добротолюбию, чистоте нравов и чистоте веры православной.

Я повелел, чтобы все обряды и службы совершались в соответствии со строгими правилами Восточной Церкви, согласно литургическим канонам, унаследованным нами от святых отцов. Я искал для народа примеры праведной жизни в сочинениях святителей и житиях подвижников. «Если каждый очистит свое сердце, мыслил я, — все сердца будут чисты». Но люди есть люди! Они просили Господа спасти прежде всего их телеса, семьи и имущество.

Мало кто искал сердечной чистоты и спасения Души.

Когда меня избрали Патриархом, я подумал, что это — часть Промысла Божия, касающаяся нашей державы и народа. Как духовный архипастырь своего словесного стада я смогу теперь больше сделать для его вечного спасения. И я продолжил свои труды с еще большим жаром и усердием. И трудился так, пока Бог не открыл мне, что свое решение Он уже давно принял. И человеку теперь остается только ждать, когда пробьет час гнева Господня, терпеть и молиться.

Это совпало по времени с окончанием моего земного пути.

Такова была моя жизнь. Жизнь исихаста и патриарха. Как это в книгах описано. Но то была еще не вся моя жизнь. Ибо нет ни единого создания Божия, у которого бы не было своей тайны. У меня она тоже была. Моя тайна была со мною всюду, где бы я ни был. Я хранил ее, как величайшее сокровище. Как самое дорогое для меня.

Моей тайной была она. Преподобная Параскева.

Моя любовь к ней была равна моей любви к Господу. И так было на протяжении всей моей жизни.

О, я, конечно же, знал, что у святых не бывает своих любимцев. Их любовь, подобно любви Божией, является всеобъемлющей и безграничной. А мы, в свою очередь, должны любить всех святых с одинаковым жаром, ибо каждый из них есть часть вечной жизни Христовой. И все же в самом сокровенном уголке моего сердца и средостении моего духовного естества я всегда принадлежал ей и она тоже была моей — судьбой.

Ибо так судил Господь. То было не по моему хотению и произволению, но по воле Божией.

«Аще желаешь узнать волю Божию, очисти ум и сердце молитвою. И первая мысль, которая падет на это широкое и чистое, как снег, поле, и будет пожеланием Господним», — поучал меня авва Феодосий.

И я молился. И вместе с мыслью мне иногда являлся и дивный лик. Ее лик. Как милость, заключенная в ответе, облеченном в форму мысли. Как поучение и предостережение. То был лик далекий и непостижимый, как и лики всех святых. Но в то же время и такой близкий. Мой.

Чрез него Господь являл мне Свою благодать. Начиная еще с того дня, когда я, будучи младым юношей, жаждущим истины, иноческого подвига и богопознания, по пути в Калифарево впервые посетил Тырново и вступил под своды Соборной церкви.

Помню, церковь была пуста, и я в полной тишине и мире, объявшем меня благим и густым теплом, предался молитве.

«Господи, помилуй меня!» — повторял я. И душу мою переполнял восторг. Заполняла некая неведомая прежде любовь. Она становилась все сильнее и сильнее. И в тот момент, когда я помыслил, что больше не в силах выдержать силу разрастающегося во мне дивного чувства, я увидел в сиянии света — ее. Преподобную Параскеву, возле мощей которой я, пав на колени, и возносил свои молитвы.

Это видение продолжалось всего какое-то мгновение. Но мгновение, пережитое и удержанное в памяти, ясно сохранившей мельчайшие подробности. Мгновение, долгое, как вечность. Отныне я уже никогда не мог забыть кротость и безграничную благость ее лика. И ту любовь, что овладела всем моим существом. Которая навсегда связала нас нерушимыми узами. Любовь, которой она сама и была.

С тех пор она вечно пребывала со мной.

Соборная церковь стала местом моего постоянного паломничества. В самом же храме путь мой неизменно начинался и оканчивался возле киота с ее честными мощами.

Обходя наши грады и святые обители, я собирал рассказы и легенды о ней, эти ярчайшие следы ее земной жизни и дивных чудес. И, собирая их, как человек образованный, весьма скорбел, что они нигде не записаны. Ведь они могли бы послужить к духовной пользе множества христиан. Всех тех, кто стремится жить в Господе и ради Господа. И всех тех, кто еще только собирается вступить на сей единственно верный путь.

Видимо, уже тогда у меня в голове вызревала мысль объединить все эти рассказы в одну большую повесть. Но я не решался признаться в этом даже самому себе. Боялся собственного дерзновения. Ибо кто я такой, чтобы посягать на подобную милость?

Так проходили годы и десятилетия. И вот, спустя четыре года после Марицкой битвы, Всевышний удостоил меня звания духовного отца моего народа. Теперь постоянным местом моего служения стала Соборная церковь. Ризница, в которой хранилось величайшее наше сокровище.

Каждую свою службу я начинал с благодарения Господу, который внушил нашему христолюбивому и мудрому государю Иоанну Асену мысль о переносе сей славной святыни из Эпивата в наш стольный град Тырново.

То было в далеком уже теперь 1238 году от Р. X. Попущением Божиим Царьград и его окрестности еще за три десятилетия до этого оказались в руках крестоносцев-латинян и еретиков-папистов, которые стремились вывезти на Запад все самые ценные христианские святыни и священные реликвии.

Однако сию великую Свою угодницу, преподобную Параскеву, Господь пожелал оставить в пределах православного мира. И вот царь болгарский Иоанн Асен, до которого также дошли вести о ее великой славе, предложил латинянам просить у него чего угодно, лишь бы они уступили ему чудотворные мощи. С этой целью он отправил к ним лучших своих витязей и митрополита Марка.

Честная процессия вступила в Болгарию с юга. По мере приближения к столице она росла и росла, поскольку тысячи людей с зажженными свечами присоединялись к ней отовсюду. Они с благоговением следовали за ковчегом с мощами Преподобной, явственно ощущая нежный аромат базилика, исходящий от него.

Когда процессия появилась в окрестностях Тырнова, навстречу ей вышел сам царь, а вместе с ним и его мать Елена, супруга Анна, вельможи, боляре и патриарх Василий со священством, а также бесчисленное множество народа. Государь и его приближенные с благоговением приложились к святым мощам. После чего они были положены в Соборной церкви.

С той поры у чудотворных мощей неизменно случались великие чудеса. Происходили многие исцеления людей, с верою притекающих, которые потом с благодарностью прославляли Господа, дивного во святых Своих.

Восемнадцать лет был я Патриархом Болгарским. И не было дня, чтобы я не молился коленопреклоненно возле киота со святыми мощами. Когда же дела вынуждали меня покидать столицу и совершать путешествия в другие грады и земли, мыслями я каждый вечер все равно пребывал пред ее святым киотом.

Мы, православные, знаем, что сердце всякого из нас есть его внутренний алтарь. Оно — то святое место, где происходит соединение со Христом. В моем сердце, жаждущем единения со Спасителем, всегда обитала она. Живая. И близкая.

Часто я оставался в церкви на всю ночь. Стоя на коленях и преклонив главу. Касаясь руками и челом святого киота. Иногда — очень редко, лишь когда она сама мне это дозволяла — я решался прикоснуться к руке Преподобной, лежавшей у нее на груди, поверх драгоценного пурпурного облачения.

Я молился преподобной Параскеве, прося вразумить меня: от нее ли исходит мысль о составлении мною ее Жития? Ведь эта мысль все чаще посещала меня в последнее время. Молил об этом как о великой милости. Для своего народа и для всех христиан. Дабы получить от нее поддержку и поучение о том, что должно мне учинить ради спасения моего христоподобного стада от азиатского зверья.

Она же молчала. Не удостаивала меня ответом. Многие месяцы. И годы. Вплоть до того дня, когда сербские христиане пострадали от безбожных турок на Косовом поле. В ту ночь, когда до нас уже дошла весть о мученической кончине благоверного и христолюбивого князя Лазаря, я вновь узрел ее на мгновение, как когда-то в юности. Но теперь уже — видел сквозь стоны и плач. В руке своей она держала развернутый свиток, на котором огненными буквами проступало ее имя.

Наконец-то! Так в сей скорбный час для христианских Балкан свершилась давняя и дерзновенная моя мечта. Я ясно видел: она удостоила меня этой милости, сострадая невинным жертвам христианским. Удостоила меня, грешного!

Сердце мое затрепетало. Весь дрожа, я пал на колени и воздел руки к небесам. «Мати Параскева! — воскликнул я со слезами, — слава милосердному Господу! Благодарю тебя за милость ко мне, недостойному!»

В ту же ночь я начал наносить на хартию свое убогое повествование. Но до рассвета не смог продвинуться дальше самых первых слов: «Родным местом преподобной Параскевы было село Эпиват». Только это и сумел я тогда написать.

Как я подбирал слова! Тщательнейшим образом взвешивал каждое, определяя его истинное значение и глубину смысла. И всякий раз думал о том, как оно отзовется в веках.

О, я знал, конечно же, что та, о ком живет в народе светлая память, никогда не будет забыта. И что о ней будут говорить так, как желает того живая Церковь, а не так, как рассказывают книги. Но мне дарована была великая милость. И я должен был со всем вниманием и смирением отнестись к этому.

Я писал так, словно произносил слова молитвы.

«Так ли именно это было? И такими ли точно словами или какими иными рассказала бы об этом и ты сама, случись тебе поведать людям историю своей жизни?» — спрашивал я каждый раз, прежде чем обмакнуть перо в чернильницу. И не выводил ни единой буквы, пока не получал в сердце ясный ответ. Как благословение. На каждое слово.

В подобных трудах провел я три года. Зато написал о ней все: от чудесного рождения ее — до такого же чудесного обретения ее святых мощей. И естественно, о переносе их в Тырново. Написал немного. Самыми простыми словами. Не так, как обычно пишут жития святых.

Потому что она сама так захотела. Она сама кротко свидетельствовала о себе. Кратко и без прикрас. Чтобы легче было запомнить. И проще переписывать потом.

Тот день, когда я передал свои убогие словеса переписчикам, чтобы они размножили их в стенах святых обителей, стал для меня часом радости и опустошения одновременно. Я осознавал, что окончил главный труд своей жизни. И в то же время ощущал в своей душе страх, который стремительно заполнял освободившееся в ней пространство. Ибо чувствовал, вернее, уже знал: должно произойти нечто страшное. Огонь и меч были все ближе.

«Дщери Иерусалимские, плачьте о себе и о детях ваших! Ибо приходят дни, в которые скажут: „блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!“ Тогда начнут говорить горам: „падите на нас!“ и холмам: „покройте нас!“» — так говорил Господь на крестном пути Своем. Как будто о Тырнове говорил.

И действительно, вскоре настало время, когда азиатские варвары предали огню и мечу все болгарские земли. Подступили они и к нашему дивному граду, защищенному снаружи высокими горами и прочными стенами, а изнутри — святыми мощами, что подобны были непобедимому воину. Но, должно быть, Господь сказал ей, как некогда Моисею: «Не молись за людей сих!» Ибо турки вступили в город. И в нечистые руки их попало все, что мы думали уберечь от них. Мы надеялись, что сии святыни никогда им не достанутся. Но Господь судил иначе.

Пока азиаты с остервенением штурмовали крепостные стены, я постоянно был вместе с моей паствой. Посещал жилища и обходил укрепления. Как отец разделяя скорбь своих чад. Но когда зверье прорвалось в город и хлынуло на стогны его, как поганая саранча, я поспешил в Соборную церковь, к мощам Преподобной. Чтобы успеть помолиться перед ее киотом. Быть может, в последний раз.

Церковь была пуста. Я пал на колени, обливаясь слезами. И начал молиться.

Я воздевал руки к небесам. Куда уходили сейчас наши мольбы о пощаде и предсмертные стоны? К Единственному Утешителю, Который мог смягчить нашу боль и уменьшить наши страдания.

Но вот я услышал их приближение. Сперва конский топот. Потом чужую грубую речь. Они были всё ближе. И вот уже затрепетали витражи на окнах. Задрожали иконы в иконостасе. И святой киот.

«Верхом на конях — в Божий храм! Такого беззакония не совершали прежде и агаряне!» — мелькнула у меня последняя мысль. Я обернулся и увидел их. Шестеро исчадий адовых сдерживали бешеных скакунов, гарцуя посреди церкви.

«Быть может, нечестивый помрачил мой ум и зрение», — я попытался оградить себя крестным знамением и произнести имя Иисусово.

И узрел тогда, как одна кобыла задрала хвост и начала ронять вонючие яблоки прямо на пол храма. Это заметили и турки. Хозяин подлой твари гнусно осклабился и, поспешив спешиться, повел лошадь прямо в алтарь. Дабы успеть опоганить самое сердце христианской святыни. Остальные остались верхами и со смехом и буйными криками одобрения наблюдали за ним.

«Господи, смилуйся!» — воскликнул я. И поднялся сколен. Но неуспел ничего сделать. Ближайший турок со всей силы хлестнул меня бичом. И я упал с рассеченным лицом, обливаясь кровью...

Придя в себя, увидел я новое злодеяние.

Они грабили храм. Отнимали друг у друга драгоценные подсвечники и лампады, в некоторых из которых еще догорали последние язычки чистого пламени. Кадила, хранившие запах ладана. Потиры. Священные сосуды для причастия. Чаши, из коих мы с благоговением приобщаемся Тела и Крови Христовой. Для нас — святыни. Для них — просто золото и серебро, украшенное драгоценными камнями. Добыча.

О, как страшно возрыдал я тогда! От лютой скорби, немощи и бессилия я бился главой своей об окровавленный пол. Желая только одного. Умереть. Сей же час. Здесь, на этом самом месте, где вкусил первую небесную радость в своей жизни. Где терзался мучительными сомнениями. И познал величайшую благодать.

Я хотел, чтобы они добили меня. Прямо сейчас. И молил Господа услышать мою мольбу. Но такая смерть была бы счастьем и легким избавлением. А я еще должен был испить чашу горечи. Ту, что была горше даже мучительной смерти. Ибо так судил мне Господь.

Я видел, как они приблизились к ней. К ней! Как открыли нечистыми руками киот. Как без страха срывали с честных мощей златотканые одежды и украшения.

«За что, Господи? За что ее?» — в ужасе вопрошал я, чувствуя, что не могу уже произнести ни слова, ни звука. Безмолвные стоны сотрясали меня, страшная боль парализовала всякую мысль. Бог отнял у меня всё. Силы. Разум. Мир в душе. Я уже ничего не мог учинить. Я был просто немощный старец. Осужденный свидетельствовать о самом страшном.

Когда пречестное тело Преподобной осталось прикрыто лишь самой скромной одеждой — практически обнаженное, — злодеи с глумлением пронесли его через весь город, чтобы бросить затем к ногам своего повелителя — султана Баязида.

Я должен был видеть и это! Страшный соблазн христианам! Дабы уразуметь, что бывает час, когда Господь готов свершить всякую жертву. По неизмеримой любви Своей к людям, Он не пожалел некогда Сына Своего Единородного. А ныне преподобная Параскева, как сострадалица и сомученица Христова, должна принять осквернение своих честных мощей, дабы полностью свершился замысел Господень. Чтобы ничем не была смягчена Божия кара — ради поучения людям.

«Дряхлый старик и сухие кости! Разве это та добыча, с которой можно предстать пред очами своего повелителя?» — злобно вопросил варварский владыка. Со смехом, что был беспощадней, чем удары бича. Ибо не столько гневался на своих слуг, сколько хотел унизить нас, христиан. И еще громче и презрительней рассмеялся при виде того, как я пал на колени возле святых мощей, чтобы облобызать их.

Я целовал честные мощи, скрестив руки на груди, с закрытыми глазами, чтобы не оскорбить ее своим взглядом, в котором можно было прочесть страшную горечь и отчаяние после всего учиненного азиатами.

Тогда же начал я свою молитву. Открыто. В полный голос. Так сильно, как никогда прежде. Дабы чистые звуки ее достигли жестокого сердца безбожного султана.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!» — повторял я громко. И не прекратил молиться даже тогда, когда злобный кровник объявил о моем изгнании из Тырнова. И когда грубые и безжалостные руки его свирепых рабов схватили меня и потащили к выходу из дворца, который Баязид — после казни нашего царя — превратил в свой диван...

Они вели меня по улицам Тырнова. А я в последний раз смотрел на родной город. И на свою уцелевшую паству.

«Престарелый патриарх, с длинной седой бородой и впалыми щеками, по которым катились слезы, сгорбившись, брел через разоренную столицу. Шел, перешагивая через трупы. Провожаемый остатками грешного, но любимого им народа, который, не страшась расправы, высыпал на улицы, чтобы в последний раз увидеть его. Турки, опьяневшие от пролитой крови и своей победы, яростно стегали людей плетьми и топтали бешеными конями, оттесняя с дороги. Всюду слышался плач и горькие стоны. Рыдали безутешные вдовы. Обесчещенные девы. Матери, лишившиеся своих чад...»

Так описывали сей скорбный день летописцы.

Они видели только это, видели и знали.

Я же, посреди той страшной скорби и горя, видел — по милости Божией и ее — свет небесный! Видел, как ее честные мощи переносят сперва в Валахию, в град Видин, что на самом Дунае, потом — в Сербию, а затем в молдавскую столицу Яссы. Видел многие храмы и святые обители, носящие ее имя. И множество христиан, стекавшихся в них отовсюду И славящих славу ее и пречестное и всехвальное имя Господа нашего Иисуса Христа. И тогда возрыдал я еще сильнее. Омывая скорбное сердце слезами чистой любви и благодарения Господу. И услышал глас моления в себе: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!» И стал наконец весь — молитва. Как учил меня авва Феодосий. Как и должно быть.

СКОРБЯЩАЯ ХРИСТИАНКА ИЗ БЕЛГРАДА

То был черный день в нашей истории — 10 сентября 1521 года. Каждая наша песня стала причитанием. Каждое слово превратилось в слезы. Каждая женщина стала плакальщицей. Наша — сербская женщина. Ибо мужей наших уводили на чужбину. Отнимали у нас детей. Разрушали дома наши. И оскверняли святыни. Навсегда увозили их от нас. На туретчину. В Стамбул, как они стали называть Царьград.

И ее забрали они у нас. Нашу святую Петку. Преподобную мать нашу Параскеву.

А ведь ее принесла к нам в Сербию еще наша княгиня Милица. Чтобы утишить нашу скорбь. Дабы она хранила нас. А мы — ее.

Все это — и о Преподобной, и о княгине — я слышала от отца Макария. Я тогда была еще девочкой, а он уже древним старцем. Говорили, что он всю жизнь подвизался в иночестве и прославился даже среди монахов своими добродетелями и ангельским терпением. Быть может, поэтому в речах его было столько благости и кротости, а лицо — словно озарено нездешним, небесным светом.

Он любил собрать нас, детвору из Нижнего града. И повести за собой в церковь Успения Пресвятой Богородицы. К мощам Преподобной. После того как мы все прикладывались к святыне, отец Макарий вел нас к воротам, соединявшим Нижний и Верхний град. Там мы садились на землю в тени дерев. И он начинал рассказывать. О, он знал много историй! И не только про то, что произошло уже на его веку. Но и о том, что было еще задолго до его рождения. Ибо он прочел много книг.

Знал он и про то, как наша княгиня после страшной беды на Косове, чтобы уберечь от турецкой мести малолетнего сына Стефана, отдала свою дочь Оливеру в султанов гарем. А когда узнала, что турки захватили Видин и снова осквернили мощи Преподобной, отправилась вместе с благородной госпожой Евфимией к своему зятю и кровнику Баязиду, чтобы просить злодея о милости.

«Почему не просите вы другого, более ценного и достойного дара, но лишь эти сухие и бесполезные кости?» — с усмешкой спросил удивленный султан.

Наша благоверная и благородная княгиня достойно, как и подобает истинной госпоже, перенесла сие оскорбление и вновь повторила свою просьбу, пообещав надменному турку все сокровища, еще остававшиеся у нее, в обмен на святыню.

Так рассказывал нам отец Макарий, а мы, дети, представляли себе, как весь сербский народ молится коленопреклоненно вдоль дороги отВидина до Крушевца, ожидая прибытия честных мощей. Все держат в руках зажженные свечи, следят, чтобы дрожащее пламя не угасло, и с надеждой взывают к милосердной заступнице нашей пред Господом. И радуются снизошедшей на них благодати и милости Господней. А милость эта — для каждого своя. Это знаем даже мы, дети.

Как, должно быть, радовалась наша благочестивая княгиня! Сколь велика была ее вера и надежда! Теперь Преподобная сохранит ее детей. И ее державу. И народ. Ибо и в ту пору страдания наши были неимоверны. Словно урожай с тучной нивы, собирали с сербского народа дань кровью пришлые тати. Причем не единожды в год.

Я всегда думала, что Преподобная являлась княгине во сне. Учила ее мудрости. И помогала ей советами. И ей, и подруге ее, благородной госпоже Евфимии, чей муж, деспот Углеша, погиб в битве с турками еще на Марице, за восемнадцать лет до Косова. Да и что тут удивительного? Являлась же она мне, простой торговке с Рыбного рынка, продававшей там каждый день свежую рыбу с Дуная и Савы? Да, они были благородные госпожи. Но и страдалицы — тоже. Как и я. Их мужья, как и мой, погибли на войне с турками. И мне еще Бог оставил больше, чем им. У моего старшего сына есть уже свои сыновья. Сын же госпожи Евфимии умер в ранней юности. А княгинин — не оставил после себя наследника. Мне же преподобная Параскева обещала сохранить моего сына. И сыновей его. Но об этом — после. Прежде надо завершить рассказ отца Макария.

Когда наша княгиня-мученица мирно почила в Господе, чудотворные мощи преподобной Параскевы были перенесены из Крушевца в новую столицу — Белград. Из придворной церкви — в Нижний город. Туда, где испокон веков селился простой люд. Думаю, она сама так пожелала. Чтобы находиться среди рыбаков и горшечников, сапожников и портных, плотников и поденщиков, торговцев и перевозчиков. Возле пристани. Рыбного рынка. Странноприимного дома. И больницы.

Когда же в том месте неожиданно, как будто сам собой, забил источник, люди сразу же окрестили его чудотворным, даже не дожидаясь первых исцелений. Впрочем, чудеса не замедлили сказаться. И вскоре уже вся округа знала, что вода святого источника помогает от всех недугов и скорбей, а также и от обычной усталости.

Я тоже пила воду из источника Преподобной. И часто приходила в церковь к ее честным мощам, чтобы приложиться к святыне и поведать нашей заступнице свои горести и сомнения. И радости — тоже. Равно как и поделиться с нею своими надеждами. И рассказывала своим сыновьям, а потом и их детям, все, что сама сохранила в памяти из рассказов отца Макария.

Она же, преподобная мать наша Параскева, посещала меня во сне. Чтобы укрепить. Преподать совет. Или же укорить. Всегда серьезная. И кроткая. Даже когда гневалась на меня. Последнее я никак не могла понять. Как это можно: гневаться — и при этом не впадать в гнев? Так, верно, могут лишь угодники Божии.

Когда сын женился, я сразу же отправила мою невестку на источник Преподобной. Чтоб пила святую воду и очищала утробу, подготавливая ее, как гнездо, для будущего плода. Но напрасно. Три года невестка оставалась бесплодной. Три года молила я о милости преподобную Параскеву, призывая ее в свои сны. Но она мне не являлась. Молчала. Как будто не слышала мои мольбы. Это ее молчание стало новой раной для моего сердца. «Почему ты меня оставила? Чем я тебя прогневала?» — вопрошала я с болью и со страхом, терзаясь различными сомнениями. Но она по-прежнему не отвечала мне.

Только на четвертый год она смиловалась. Я даже не знаю, что меня больше обрадовало: то ли, что она опять мне явилась, или же слова утешения, которые я от нее услышала. Слова, снова вдохнувшие в меня надежду.

«Лицо у твоей невестки милое, да сердце илистое. Поэтому я ей даровала желание с болью пополам. Чтобы больше плакала и молилась. Дабы очищалась молитвою и слезами. А теперь пусть приходит ко мне на источник. Ибо только чистому сердцу вода моя может быть во исцеление».

Так родился Стефан. Моя надежда и Параскевино чадо. От чего только не уберегла его милосердная мать наша Параскева! Она хранила его и в играх, и в детских шалостях. В юношеских состязаниях. И в делах сердечных. А главное — от турецкого зла. В том числе и в ту пору, которая стала черным днем в нашей истории.

Но прежде я должна поведать вам до конца все, что слышала от отца Макария. Все то, что я поняла и сумела запомнить.

Княгинин сын, деспот Стефан Высокий, правил нами четверть века. После его смерти столицу нашу захватили венгры. С той поры мы, сербы, могли селиться только в Нижнем городе, в низинах, по берегам Савы и Дуная. Сами же венгры жили на холме, в Верхнем городе. Так было целых сто лет. Мы друг друга не сильно любили. И общались только по необходимости.

Турки много раз пытались захватить Белград. И в пору моего детства. И когда у меня был уже маленький сын. И тогда, когда он вырос и стал взрослым юношей. Есть беды и невзгоды, с которыми человек постепенно примиряется. И не только отдельный человек, но и земли, и грады, и целые народы. Мы уже свыклись с неизбежным, а поэтому не сильно удивились и испугались, когда однажды утром не увидели ни синей речной глади, ни низкого кустарника на Военном острове, что напротив крепости. Ибо все покрыла турецкая флотилия. Пестрые шатры. И бесчисленные полчища азиатов.

Когда они начали стрелять из пушек, мы надеялись, что тем дело и кончится. Конечно, где-то будут разрушены стены. Как всегда, не обойдется без смерти и стонов. Но в город они не войдут. Не войдут. Остановит их Преподобная! Мать наша и хранительница наших очагов!

«А Царьград? А Тырново?» — не давали мне покоя тревожные мысли.

«Турки захватили и Крушевац. И Видин. Почему же они не могут захватить и Белград?» — подсказывало сомнение. Неотвязно преследовало меня. Заставляя готовиться к худшему.

«Где твоя вера? Не может все без конца повторяться!» — укоряла я себя. Пыталась ободриться. Подавить эту нарастающую тревогу. Не дать ей перейти в настоящий страх.

Теперь я знаю: сомнение мое не было порождено неверием. Равно как и страх, пришедший-таки вслед за ним, не был вызван малодушием. Нет! То была ее милость. Она хотела подготовить меня к неизбежному. И укрепить перед жестоким испытанием. Не зря в старой молитве сказано: «Сохрани мя, Боже, от страха внезапна!» Но тогда я не хотела прислушаться к голосу собственного сердца. Не смела поверить.

Так, с неподготовленным сердцем, встретила я тот страшный день, когда турки, пробив бреши в стенах Нижнего города, хлынули в проломы, словно волки в овечий загон...

Пока продолжается штурм города, главная цель нападающих — стены, а главная мишень — мужчины, их защищающие. Но как только враг ворвется в город, главной его добычей и жертвами становятся женщины. Их настойчиво ищут, за ними с бешеным сладострастием охотятся опьяненные кровью и вседозволенностью варвары. И кажется, нет более страшного зла человеческого в этом мире...

Но на сей раз произошло чудо! За те двадцать дней, что турки стояли в захваченном ими Нижнем городе, продолжая осаждать сопротивляющийся Верхний град, ни одна женщина не подверглась насилию. Ни одна девушка не была обесчещена. Грубые варвары проходили мимо женщин, словно не замечая их, как если бы то были камни или деревья. Это было что-то непостижимое. Ибо турецкие нравы всем были хорошо известны. Люди объясняли сие единственно заступничеством Преподобной.

«Что ж, свершилось то, что должно было свершиться. Но преподобная мать наша Параскева и посреди сего неизбежного зла защищает нас, насколько может. Ведь даже святые не могут абсолютно всё. Поскольку есть Бог. И воля Его» — так размышляла я. И даже не спрашивала себя в этот раз, откуда у меня, простой женщины, такие мысли. Ибо знала, что это она подсказала мне сии слова.

О, как я плакала, осознав сию истину! Как благодарна была Преподобной за ее постоянное бдение над нами, грешными! За то, что она помогает нам не утратить веру в час жесточайшего искушения. Когда все рушится прямо на глазах и привычный мір исчезает и становится небытием.

В последний день месяца августа венгерский комендант Белграда, человек мрачный и надменный, передал султану Сулейману ключи от города. И при этом был вынужден еще низко склониться перед турецким властелином и поцеловать ему руку и туфлю. Так, по крайней мере, рассказывали очевидцы.

«Да, брат, я собственными глазами видел, как он целовал ему туфлю!» — восклицали люди, передавая новость из уст в уста.

Словно забыв о собственном горе и унижении. Но эта мстительная радость продолжалась недолго. Одно зло сменилось другим, в тысячу раз худшим злом. Сулейман поставил над нами наместником некоего Белибега, который прославился среди турок как «сабля, занесенная над главою врагов Аллаха, и истребитель неверных». С точки зрения мусульман, «неверными» были мы, поклоняющиеся Господу Иисусу Христу и прославляющие Его всечестное и пресвятое имя.

Вот когда наступил подлинный страх!

Страх преследовал меня во время еды и сна. В мыслях. И в молитве. Мне страшно было пойти к Преподобной. Даже вода с ее святого источника как будто бы потеряла свою силу. Ибо не могла смыть страх из моей души. Или хоть как-то смягчить его.

«Мать наша Параскева! — слезно взывала я. — Умоли Бога и Пречистую Его Матерь спасти нас! Помоги нам и защити нас!»

Я молилась, даже не задумываясь, за кого молю Бога и святую угодницу Его — за своих близких или за всех сербов? Ибо все мы были тогда единым целым. Сплоченные общим страхом и болью.

Сулейман позволил венграм идти на все четыре стороны. Но к сербам он отнесся иначе. Все сербские воины должны были отправиться в Царьград. И не только воины. Турки, взимая с нас эту первую «дань кровью», согнали в крепость всех искусных мастеров и ремесленников, которых им удалось сыскать. Лучших оружейников и золотых дел мастеров, каменщиков и строителей, кузнецов и портных. Всем им отныне суждено было жить на чужбине. Защищать чужую землю.

И украшать своим мастерством ее грады.

Моего сына не тронули. Он был рыбак. Как и первые апостолы Христовы. Это его и спасло. А вот внука моего сохранила Преподобная. То было настоящее чудо! Она пощадила мое сердце. Не дала ему разорваться от горя. За это я ей вечно благодарна. И чем я только заслужила такую милость? Такую ее заботу и внимание ко мне и моей семье на протяжении всей нашей жизни. И как она распределяет милости свои между нами, грешными? Кому как суждено? По Божиему указанию свыше? И как праведный Господь отмеряет каждому из нас его судьбину и долю? Спрашиваю — и никогда не получу на это ответа. Ибо, как я не раз слышала, даже самые ученые мудрецы не знают всего до конца.

Но вернусь к моему Стефану.

Стефан был воином. Так он сам захотел. Чтобы защищать Белград от турок. Когда глашатай объявил на площади султаново повеление, мой внук удивил и меня, и свою мать необычным решением. Он взглянул на нас с любовью и нежностью. И сказал твердо: «Обе вы мне матери. Одна меня родила. Другая — у Бога вымолила. Теперь же жизнь свою я вручаю третьей моей матери — преподобной Параскеве! Коли будет на то ее воля, чтобы увели меня на туретчину, пусть меня от нее и уводят».

Так он сказал. Как человек, который точно знает, как поступить.

Стефан трижды поцеловал каждую из нас. Трижды перекрестился, перешагнув порог родного дома. Поклонился низко синему Дунаю, словно прощался с отцом. И пошел на источник Преподобной. Там, где я первый раз выкупала его сразу по рождении. Где поила его святой водой, чтобы он вырос крепким и сильным. Чтобы душа его была чиста, а сердце было твердым и смиренным.

Весь тот день, 9 сентября, а потом и всю ночь он просидел возле источника. Ничего не вкушал. Лишь пил святую воду. И спокойно ожидал своей участи. Ибо всякий христианин с мирным сердцем принимает ту судьбу, какая ему суждена.

Весь этот день, а потом и всю ночь турки прочесывали Нижний город. Врывались в каждый дом. Заглядывали в любую лачугу. В любое возможное укрытие. Повсюду раздавался плач и стон. Всюду люди прощались со своими родными и близкими.

К Стефану же ни один турок даже не приблизился. Словно они его и не видели.

10 сентября, в полдень, все мы собрались перед храмом Успения Пресвятой Богородицы. Как в былые времена, когда приходили сюда по большим праздникам. Только сейчас это был не радостный крестный ход, а горькие проводы. Церковь же нашу уже успели превратить в мечеть.

Никогда не забыть мне боль и отчаяние того черного дня. Верю, навсегда запомнили его и синие воды Савы и Дуная. И каждый камень полуразрушенных стен. И высокие крепостные башни. Все кругом было наполнено нашей мукой. И казалось, нет и не будет ей ни конца, ни края.

Не знаю, кому было тяжелее: тем, кто уходил, или тем, кто оставался. И хотя многие уходили целыми семьями, все равно был кто-то дорогой и близкий их сердцу, кого они покидали навсегда. Отовсюду неслись стоны и слова прощания. Турецкие солдаты отрывали нас друг от друга, как вырывает ногти с мясом безжалостный палач. Словно острой саблей, рассекали они последние объятия. Лишали людей возможности последний раз прикоснуться к тем, кого они никогда уже больше не увидят в этой жизни. Подгоняли колонну бичами, как будто гнали скотину.

Во главе этой колонны несчастных носильщики несли последнее наше богатство. Уносили от нас святые иконы и чудотворные мощи.

В том числе и ее честные мощи. Преподобной Параскевы.

Для уходящих то было, конечно же, каким-то утешением. И надеждой. Для нас — мучением. И страхом. Что будет теперь с нами? Преподобная мать Параскева покидает нас. Уходит туда, где она, возможно, нужнее сейчас своим детям. Но можем ли мы знать это наверняка. Ибо Одному только Богу ведомо, что лучше: уходить по воле нехристей — или оставаться под властью нехристей?

Кто распорядился забрать святыни? Турки ли, чтобы окончательно сломить нас? Или же Митрополит — по тайному договору с самой Преподобной? Не знаю. Знаю лишь, что душа моя люто скорбела. Куда теперь пойти в тяжкую минуту? Чье прикосновение вернет мне здравие и крепость, когда руки опустятся в бессилии и отчаянии?

Что делать мне, несчастной? Как я буду теперь жить без нее?

Но ведь Бог всегда посреди нас. Так же и святые Его. А значит, я всегда смогу представить преподобную Параскеву рядом с собой. Прикоснувшись к собственному сердцу, я вновь ощущу ее благое прикосновение. Вот только будет ли мое сердце достаточно чисто для этого.    Так размышляла я. И казалось мне, что это с ней я беседую сейчас в своих думах.

ОДНА БОГОИСКАТЕЛЬНИЦА, СПУСТЯ ТЫСЯЧУ ЛЕТ ПОСЛЕ ВСЕЛЕНИЯ ПРЕПОДОБНОЙ В РАЙСКИЕ ОБИТЕЛИ

Каждую историю можно рассказывать тысячу раз. И каждый раз начинать ее по-новому. Я свое повествование начну с осеннего утра 1989 года.

Мой муж был на работе. Дочка в детском саду. Сама я в тот день работала во вторую смену. Поэтому утро было в полном моем распоряжении.

Я любила такие дни. И рассматривала их как подарок. То было уединение, но не одиночество. Эти часы я могла провести так, как хотела. Могла читать. Могла размышлять о своем. Приводить в порядок или же просто перелистывать старые альбомы с фотографиями, пробуждая в памяти дорогие воспоминания. Могла слушать музыку. Думать о тех, кого люблю. Или же — приготовить кофе, усесться у телефона и позвонить кому-нибудь из подруг. У меня их было несколько. И каждая занимала в моей жизни свое определенное место. С каждой их них меня связывала особая тайна. Свои особые разговоры.

В то утро я позвонила Гордане.

Гордана преподавала в гимназии. Открывала детям удивительный мир изобразительного искусства. И писала стихи. Мы с ней разговаривали о книгах. О снах — как предсказаниях и предостережениях. Об утешении. О Боге и о вере. О мифах и мифологии. Мне казалось, что она знает гораздо больше меня. И умеет быть со мной терпеливой, как и со своими учениками.

Не помню, кто из нас первый упомянул в то утро о Боге. И о преподобной Параскеве. Ибо весь тот разговор, когда я пытаюсь восстановить его, всякий раз всплывает у меня в памяти в виде каких-то смутных обрывков.

«Знаешь, я ведь их всех люблю. Как — и сама не знаю. Но люблю их всех: и Бога, и Богородицу, и святую Параскеву».

«Любишь их?» — спросила Гордана. В ее голосе еще ничто не предвещало приближения того часа, когда начнутся мои мучения.

«Да, — ответила я, — наверное, я бы не смогла жить без них».

«Конечно. Потому что Он все тебе дал. А ты бы любила Его, если б Он сказал: „Твоя жизнь отныне не принадлежит тебе. С этого дня ты начнешь жить по-другому“. Смогла бы ты тогда по-прежнему любить Его?»

Странный голос Горданы. Странный тон. Словно говорит не она, а кто-то другой. Кто хочет предостеречь меня. Напугать. Похоже, и сама Гордана напугана. «Не знаю, что на меня нашло, — оправдывается она уже в следующее мгновение, — не хотела тебе это говорить, а вот — сказала...»

Гордана живет одна. Если взвесить наши судьбы на весах человеческих представлений, Бог дал ей намного меньше, чем мне. Гораздо меньше. Поэтому в данный момент она испытывает неловкость от собственных слов. Боясь, что я могла расценить их как проявление зависти.

«Любила бы ты Его по-прежнему, случись с тобой какая-нибудь беда?» — перевожу я ее вопрос на повседневный язык.

Я знаю, что вряд ли смогу ответить на него. Впрочем, ей мой ответ и не нужен. Это вопрос, на который я должна ответить самой себе. И моей святой...

Бог. Чем для меня был Бог?

Я выросла в стране, где атеизм был не просто официальной идеологией, но и состоянием души. «Религия есть опиум для народа» — так учили нас в школе. Помню, как в качестве домашнего чтения нам давали стихотворение, в котором учитель особо подчеркивал и разбирал следующие строки: «Знай, о сын мой, обреченный смерти, Бог есть ложь, врагом придуманная нашим...» Подобную правду приняло еще поколение наших родителей. В том числе и те люди, в чьих домах сохранился обычай отмечать православные праздники. Однако люди эти поступали так больше из верности традициям, нежели в силу живой потребности. За всеми религиозными обрядами они уже не видели реального содержания и смысла. Бога поминали только всуе: в минуту крайнего удивления; при клятвах и проклятиях; а то и вовсе — в ругательствах.

Поэтому я и сама не знаю — поверьте, и вправду не знаю! — как однажды вечером (это было где-то в середине восьмидесятых) у меня вырвалась эта фраза: «Я верю в Бога». Я сама себе

удивилась. Удивила собственного мужа. И всех гостей, которые после литературного вечера в библиотеке, как обычно, пришли продолжить разговор к нам домой. Такие беседы — под копченое мясо и старое вино из подвала моего свекра, — случалось, длились всю ночь напролет. Все гости считали себя писателями. И считались культурной элитой нашего небольшого городка. Были среди них и поэты. Были преподаватели. И библиотекари, конечно. И я, журналистка, ведущая рубрику «Культура» на местном радио. «Публика, любящая читать и мыслить вслух» — так нас охарактеризовал мой муж.

Не знаю, кому тогда пришло в голову в очередной раз задать вечные вопросы, испокон веков волнующие человечество, ищущее смысла жизни и бытия: «Кто мы? Откуда взялись? И куда идем ныне?»

«Думаю, это как-то связано с Богом», — сказала я. И осознала смысл произнесенного лишь тогда, когда все общество, разом замолчав, обратило на меня свои взоры.

В ту ночь я так и не поняла, что через меня говорил Тот, в Чье существование я пока еще и сама не верила до конца. Но слова Его пришлись мне по душе. И я не задумываясь приняла их за истину.

Но реальное содержание сих слов все же ускользнуло от меня. А я хотела найти Его. Открыть для себя. Понять. «Блаженны не видевшие и уверовавшие»,— прочитала я в Евангелии. И подумала: верить — значит признать существование Невидимого. Мне нравилось эпатировать общество фразами типа: «Старик Дарвин жестоко просчитался. Мы сотворены по образу и подобию Божию. И только Ему ведомы пути эволюции каждого из нас». Подобные интеллектуальные игры я в ту пору считала верой. Не понимая, что это всего лишь игра. Ибо Господь вел меня по моему пути маленькими и осторожными шажками.

Должно быть, Господь подсказал мне и ту мысль, что веровать значило жить в соответствии с десятью заповедями Божиими. И отныне я уже совсем иными глазами смотрела на то, что я делаю или не делаю. Теперь я ко всему стала относиться серьезно и все подвергать анализу. И искренне старалась не преступить ни единой заповеди. Иногда это было довольно сложно. Особенно когда нужно было возлюбить ближнего своего как самого себя.

В ту пору я и познакомилась с Горданой.

Мы встретились в церкви. Я сюда заходила редко. Главным образом для того, чтобы поставить свечки за упокой душ усопших родственников. И одну «за здравие», как говорила моя бабушка.

Гордана тоже ставила свечи. Медленно. Словно беседовала с теми, кого она поминала. Потом мы обе — не сговариваясь, каждая сама по себе — направились к выходу.

Но на улице уже начался ливень. Столь сильный, что не оставалось другого выхода, как переждать его в портале храма. Господь как будто специально разверз небеса, чтобы дать нам возможность встретиться и познакомиться. С тем, чтоб впоследствии мы уже не разлучались и были опорой друг другу на духовном пути.

Не знаю, Гордана ли привела меня к ней. Или она сама пришла ко мне.

Однажды утром мне приснился сон. Я видела остатки какой-то крепости. Каменная лестница с выщербленными ступенями. Маленькая церквушка, приютившаяся под самой стеной. И женщина, в платье цвета морской волны, со склоненной главой, листающая какую-то книгу.

«Почему ты никогда не придешь ко мне?» — спросила она меня. Но в словах ее не было ни укора, ни грусти.

А я даже не знала, кто она такая.

Мой затянувшийся сон был прерван телефонным звонком. Это была Гордана.

«Я каждое утро молюсь преподобной Параскеве», — сказала она, едва услышала мой заспанный голос.

«Преподобной Параскеве?» — спросила я с изумлением. Вполне отдавая себе отчет в том, что послания от Господа часто приходят к нам через людей. И что нам было бы гораздо проще жить, если б мы умели правильно внимать им.

В тот вечер перед зданием, где я работала, неизвестно откуда появилась девочка. Она продавала иконки. «Вот, возьми. Это — тебе. Преподобная Параскева», — сказала она. И протянула одну мне. Я узнала женщину из моего утреннего сна!

Я приняла бумажную иконку дрожащей рукой. И со страхом взглянула на лик Преподобной. На какое-то мгновение мне показалось, что она улыбнулась мне. Ласково. И словно бы с радостью.

Незнакомую девочку я больше не встречала. Как будто она исчезла в тот же вечер. Выполнив главное задание, ради которого и пришла в наш городишко.

Все это были проявления неизреченной милости Божией, о коей я и не догадывалась.

Иконка осталась в моей комнате. Будто картинка на стене. Однако каждое утро и каждый вечер я крестилась, когда оказывалась с ней рядом. Сейчас я понимаю, что делала это чисто машинально. Не обращаясь к Богу ни умом, ни сердцем.

Я никогда не молилась. Потому что не умела. Кроме того, мне казалось, что мне молитва и не нужна. Ведь молятся, считала я, те, кому нужно от Бога и от святых Его что-то сугубо конкретное. А мне ничего не надо.

В это трудно поверить, но тогда, в середине восьмидесятых, я искренне полагала, что все, чем я обладаю, досталось мне само собой.

И в этом нет ничего особенного. Так, мол и должно быть. Видимо, в этом и сказывается ограниченность человеческой природы. Человек думает чаще всего о том, чего у него нет. И гораздо реже — о том, что имеет.

Стыдно признаться, но в то время, с которого я и начинаю свой рассказ, я считала, что это я оказываю милость Богу, если исповедую свою веру в Него в кругу атеистов. Делаю Ему одолжение тем, что хожу в церковь. Что держу в доме несколько икон. Мне казалось, что я лучше других. Что мой кругозор шире, а ум глубже. И я без зазрения совести гордилась этим.

Сегодня я понимаю, что нет веры без самоуничижения. Но этому я вынуждена была научиться через боль и страдание...

«Как легко было просто верить, что Бог существует, и стараться жить в соответствии с Его десятью заповедями, — догадываюсь я о самой сути сказанного Горданой, пока она безуспешно пытается прикрыть и смягчить сию суровую истину целым ворохом незначащих слов, подобных груде увядших листьев, разлетающихся от первого же порыва ветра, — а что, если вера — не только это? Что, если верить — значит отдавать? Жертвовать?»

Что мне ответить на это? И что я скажу сейчас Гордане?

«Что есть большее искушение для души: иметь или не иметь? И когда мы больше любим Господа? Когда нам хорошо? Или когда мы страдаем? И всегда ли мы любим Его одинаковой любовью?»

Я делаю паузу. Размышляю.

Спрашиваю свое сердце. Ибо знаю, что не смею солгать. Равно как и ошибиться. Словно от моего ответа зависит все мое будущее.

«Думаю, что любила бы Его по-прежнему. Но при этом была бы страшно несчастна», — отвечаю я наконец.

И трепещу. Не от вопроса Горданы. И не отсвоих сомнений. Но — от предчувствия. Черного предчувствия надвигающейся беды, что как ржа начинает разъедать мое сердце.

Знаю, отныне грядет час испытания. И спрашиваю себя: когда? И что это будет?

Мне страшно.

Впервые мне сделалось абсолютно ясно, что у меня нет ничего своего из того, что я имею. Что все это даровал мне Господь. И это — отнюдь не мало.

Сразу после нашего разговора я медленно приблизилась к иконе моей святой. Теперь я смотрела на нее иначе, чем раньше. И видела ее совсем иной. Она уже не была для меня больше картинкой на стене. Но превратилась в святой лик угодницы Божией. Посланницы иного мира. Такой далекой от меня. И вместе с тем такой близкой. Моей святой.

«Спасибо Тебе! — сказала я, обращаясь одновременно и к ней, и к Господу. — Спасибо. И прошу Тебя, не отнимай у меня жизнь!»

С той поры я все чаще проводила время с ней. Пыталась разговаривать. Спрашивала ее о чем-то. Поверяла ей свои надежды. И верила, что они часто ею же и подсказаны. Иногда же страшилась, что это не ее голос, но лишь эхо моих собственных желаний. И вот час настал...

Давно уже известна старая истина: с тех пор как Бог сотворил землю и дал нам ее, чтобы мы трудились на ней в поте лица своего, громче всех всегда звучали и звучат по сей день голоса тех, кто не хочет смириться с установленным порядком вещей, желает «изменить историю» и «исправить все ошибки». При этом такие люди неизменно прикрываются заботой о благе народа или даже всего человечества, взывают к славному прошлому и обещают счастливое будущее.

Народ с радостью приветствует подобных вождей. Что это? Глухота? Слепота? Зомбированность? Как будто не известно, что всякое выпячивание «общечеловеческой» правды несет много горя, страдания и неправды отдельно взятым людям. Неужто они и вправду этого не понимают. Или каждый втайне надеется, что его минуют сии испытания. Выходит, он равнодушен к страданию других? Не знаю. И сейчас, когда все уже осталось позади, как страшный сон, я не могу дать ясный ответ на этот вопрос. А ведь я столько размышляла об этом.

«Легко любить человечество. И как тяжело любить человека!» — говорила я. Пока еще было кому говорить.

Мир, в котором мы жили, исчезал со стремительной быстротой. Все наши привычки, привычный уклад — все это рушилось. Даже страна, которую мы привыкли считать своей.

Тогда я впервые осознала, что наш городок — всего лишь православный анклав во враждебном католическом окружении. Что новое государство, возникшее у нас на глазах, называется именем уже не нашего, а чужого народа. Что мы живем на своей исконной земле. И в то же время вроде бы как уже и не на своей.

«Мы защитим свое!» — раздавались призывы и с той, и с другой стороны. А самозваные борцы за права человека брались в очередной раз осчастливить наши народы. На сей раз — демократией.

Началась мобилизация.

Страх стал повседневным явлением.

Кого заберут следующими? Вернутся ли они назад? А если да, то когда?

Я чувствовала, что скоро наступит очередь и моего мужа.

«Ты знаешь, если он уйдет, я не смогу жить без него. Не сумею», — говорила я моей святой.

«Вера заключается в том, чтобы принимать все, что посылает нам Господь, и уметь видеть в этом духовную пользу. Даже в тех случаях, когда милость Его сурова, — пытался успокоить меня священник, — вера заключается в том, чтобы сказать, как некогда сказал Христос: „Да будет воля Твоя!“»

Но я не могла произнести этих слов. Не могла.

И молилась. Молила. Просила Преподобную умолить Бога смиловаться над нами. Пощадить моего мужа. Моего ребенка. И меня.

«Ведь я не прославленная угодница Божия! — взывала я. — Я всего лишь обычная женщина, которая любит своего супруга и свое дитя. И хочет жить».

«Ты вступила на стезю Господню. Помнишь, как Христос сказал: „Кто хочет идти за Мной, пусть возьмет крест свой и идет“! — вновь напоминал мне священник. А может, она?»

«В чем я согрешила, что Бог так суров ко мне? Или Он меня испытует? Проверяет мою готовность к жертве?»

О, если б у меня было еще что-то, кроме семьи, что я могла бы предложить Богу как залог своей веры! Но что вообще может предложить человек своему Создателю, когда всё и так Его?

Может быть, я слишком люблю своего мужа? Больше, чем Бога? Больше, чем свою святую? Или же я была слишком счастлива? Можно ли так любить? Быть настолько привязанной к единственному человеческому существу? И быть столь любимой им?

«От чего мне отказаться? Какую жертву принести, чтобы избавить его от страдания?» — мучительно размышляла я.

Наконец я, казалось, пришла к «верному» решению.

«Мать и заступница наша, — взмолилась я к Преподобной, — если уж должно так быть, раз уж мне надо обязательно чем-то пожертвовать, пусть он тогда полюбит другую и уезжает с ней отсюда. Ведь сейчас многие уезжают. Даже Гордана уехала. К сестре, во Францию. А нам некуда податься. У нас никого нет. Мы не можем. Вместе. Но, быть может, он бы смог без нас. Если бы только Бог позволил! Пускай бы он тогда ехал — куда угодно! Лишь бы подальше от войны! Где его могут убить. И где он вынужден будет убивать людей».

«Нет! — сказал мой муж, когда я поделилась с ним своими мыслями. — Если меня призовут, я должен буду пойти. Может быть, я и вернусь. И тогда мы снова будем вместе».

Я плакала.

И он тоже не мог сдержать слез.

В молитве Преподобной я искала уже не помощи, но утешения. Она смотрела на меня сочувственным взором, словно желая подготовить к неизбежному. Она уже ничего не обещала. Это я сразу поняла.

Но не хотела принять сию неизбежность. Не могла.

Я опять стала придумывать разные игры, только теперь уже не «интеллектуальные».

В вазе перед иконой у меня теперь постоянно стоял свежий цветок. Его свежесть, решила я, будет залогом. Как символ. Показатель силы моей молитвы Преподобной. Если он не увянет, моего мужа не заберут.

Но наутро цветок завял. Теперь я знала, что страшный час совсем близок.

Молох требовал свежего мяса и крови. И мужчин забирали на фронт. Чтобы защитить теперь уже наше, только что образованное государство и сербский народ. Но я не хотела тогда этого понимать. Я видела и с той, и с другой стороны только «псов войны».

Я уже ни о чем не могла думать спокойно. Не могла ни спать, ни дышать. Ту, первую иконку преподобной Параскевы я держала в постели, под подушкой. Или же судорожно прижимала к груди.

Я вздрагивала от каждого шума. Меня пугал звук мотора возле нашего дома, свет фар, любые шаги на улице под окном, собачий лай за забором.

«Они придут и заберут его, — содрогалась я. Просыпалась в страхе. И спешила коснуться руки мужа. Чтобы убедиться, что он еще тут, со мной. Пока еще со мной.

Ему позвонили по телефону. Это было воскресным утром, когда мы по обыкновению пили наш первый кофе. Такие минуты всегда сближали нас. Прежде они были особенно дороги мне. Как мгновения нежности и самых светлых мыслей.

Ему позвонили — и он пошел. Мы наскоро поцеловались. Словно он уходил на работу. Как будто это не было расставанием на долгий срок. Быть может, навсегда. То был наш обоюдный негласный договор. Такое прощание, как нам казалось, оставляло больше надежды.

Я вернулась в наши опустевшие комнаты. В свою разом опустевшую жизнь. Чтобы сказать дочке, что забрали папу. И попытаться защитить ее от той боли, с которой сама не могла совладать. Укрепить ее, не имея на то сил.

„Что-то я не вижу, чтоб ты молилась“, — сказала она мне на следующий день. С обидой.

И какой-то недетской насмешкой. Словно хотела убедить меня в тщетности моей веры.

А я и вправду не молилась. Проходила мимо икон, даже не глядя на них. Для меня в тот миг существовала только моя рана. Мое окровавленное сердце. Я могла бы просить у Бога вернуть его. Или даровать мне хоть какое-то облегчение в моих мыслях и постоянных терзаниях. Но тогда любое обращение к Нему казалось мне бессмысленным. После стольких неуслышанных молитв. После стольких напрасно пролитых слез. Я ощущала также и некий стыд. Как будто стоишь перед запертой дверью. А хозяева не открывают, несмотря на твой стук и звонки. Хотя ты точно знаешь, что они дома.

„Господь глух к моим воплям. И моя святая — тоже. Быть может, я просто недостойна их внимания. Но к чему тогда молиться? Зачем призывать Того, Кто тебя все равно не услышит“, — размышляла я.

А когда моя девочка, не выдержав моего горя и плача, бежала играть на улицу, я слонялась, как проклятая, по пустым комнатам. И не знала, что делать. Куда деваться от невыносимой тоски. И вот я снова пришла к Преподобной. Подошла к ее иконе на стене.

„Как ты допустила?! Как ты можешь спокойно смотреть на меня, такую? Сломленную горем. Обезумевшую от боли. Разве тебе не жаль меня? Неужели это и есть Божия любовь к нам, людям? Где же милость?!“ — почти кричала я.

Я лежала перед ее иконой. И ударяла кулаками по полу. Билась об него головой.

Но лик ее был по-прежнему непроницаем.

Я постоянно думала о муже. Спрашивала себя, как он там сейчас. Он, такой добрый и нежный к нам. Ко мне. И к нашему ребенку. Теперь рядом с ним, верно, жестокие и грубые люди, которые пошли на фронт с радостью. Чтобы убивать себе подобных и находить в этом удовольствие. Мне было так больно за него! Боль эта разъедала мне сердце.

Я не готова была принять любую волю Всевышнего.

Сейчас, когда прошло уже какое-то время, я начинаю думать, что, раскрой я тогда для Бога свое сердце, многое могло бы быть иначе. Если бы все мы сразу принимали горе, как раньше принимали счастье, возможно, нас и обошли бы стороной худшие беды. Тогда и остатки моей жизни не были бы так безжалостно сметены страшной бурей.

То был ураган, срывавший не крыши с домов, но головы с плеч. Ливень, хлеставший свинцом. Реки, вздувшиеся от крови, уносившие, словно сухие листья, человеческие жизни и судьбы.

Операция „Буря“ за одну ночь лишила нас всего, что мы наживали годами. Мы вынуждены были бежать с собственной земли. От родных очагов. Из домов, которые хранили память о наших отцах и дедах. Вынуждены были покидать свою, такую привычную жизнь. И становиться беженцами без крова над головой, часто даже без куска хлеба. Единственное, что нам оставалось, были воспоминания. И оттого прошлое казалось еще прекрасней. Мы уносили нашу память с собой. Туда, куда испокон веков бежал наш народ с южных и западных окраин. В Сербию.

Наше отступление прикрывала армия. Наши мужчины. Теперь уже никто из этих людей не казался мне жестоким и грубым. Наоборот. Мы чувствовали, что это наши защитники. Готовые принять свой последний бой и ценой собственных жизней задержать наседающего врага. Но моего мужа среди них не было! И никто не мог мне сказать, что с ним. Погиб ли он, лежит ли где-то раненый, истекая кровью. Или попал в плен. И эта неизвестность когтями разрывала мне сердце.

В Белграде мне посчастливилось кое-как устроиться. Я стала домработницей. Это был еще не самый плохой вариант. Кроме того, такая работа позволяла оставаться наедине со своими мыслями. А я уже привыкла утешаться воспоминаниями. Единственным, что мне оставалось.

Я снимала крохотную комнатушку. Мы с дочерью спали на одной кровати. С нами были дорогие мне фотографии, несколько любимых книг и засушенных цветов. Все наши пожитки вмещались в чемодан, ставший для нас походным алтарем. „Ведь алтарь — всюду, где есть святые иконы и искренняя молитва, — рассуждала я, — моя святая молилась даже в безводной пустыне, поставив икону на камень. Она молилась Господу со слезами. Как и я сейчас“.

Я плакала, когда засыпала дочка. Она — когда думала, что я сплю. Так мы обе старались скрыть друг от друга нашу боль. Обе мы были безутешны. И одинаково несчастны.

„Кто хочет идти за Мной, пусть отречется себя и возьмет крест свой, и да идет за Мной“, — сказал Господь наш Иисус Христос.

„Потому ли я терплю такие мучения, что говорила когда-то моей святой: „Поведи меня путем Господа, очисти мою душу, очисти мое сердце“? — спрашивала я себя. — Но разве принять крест свой обязательно означает быть распятым на нем? Разве не достаточно распять страсти и желания, а сердце — пощадить? Неужели нельзя иначе приблизиться к Богу, кроме как через боль? Разве нельзя это сделать только через любовь? Неужто и вовсе не бывает любви без страдания?“

Терзаясь подобными мыслями, я тем не менее твердо знала, что не хочу свернуть с духовного пути. Ибо уже не могла себе представить, как можно идти другой дорогой, имея иного проводника вместо Бога.

Мне не с кем было разговаривать теперь. Поэтому я все чаще беседовала с ней. Моей святой. Сев на пол и глядя ей прямо в глаза, я говорила и говорила, будучи абсолютно уверена, что сейчас-то она меня прекрасно слышит. И понимает. И потому я изо всех сил старалась постичь сердцем ее ответы и советы. То, что было прежде игрой любопытного ума и воображения, стало ныне вопросом жизни и смерти.

Я потеряла всё. Страшная слабость непрестанно овладевала мною. Кроме нее, некому было укрепить меня и замолвить за меня слово пред Господом. „Преподобная мать Параскева! — взывала я, — ты знаешь мое сердце, мою душу, мой ум. Знаешь и мои немощи. Умоли Бога, чтобы Он не попустил мне пасть под непосильной ношей. Да дарует Он мне силы вынести то, что я должна понести“.

Так я вручила ее предстательству свою судьбу. Только теперь. И промолвила: „Да будет воля Твоя, Господи!“

А ведь мне нелегко было это произнести.

Чтобы вымолвить сии слова, надо было совершенным доверием и любовью к Богу побороть страх, гнездившийся у меня в душе. Особенно одно, абсолютно новое, но очень сильное и мрачное чувство, что регулярно одолевало меня в последнее время. Ощущение того, что я жестоко обманута. Что со мной обошлись несправедливо.

Другие люди вокруг меня продолжали жить по-старому. Так же, как и много лет назад, выходили из дому и возвращались потом с работы. Смеялись. Шутили. Любили. И в жизни их не было никаких перемен. Никакого насилия.

А мой ребенок спал с папиной фотографией у изголовья. И подушка часто была мокрая от слез.

Все вокруг — жили. А я не жила. Я ждала. Когда же наконец вернется муж. Чтобы мы тоже смогли — жить. И не была уверена, что это когда-нибудь произойдет.

Мне казалось, что все кругом счастливее меня. Женщины, чьи мужья не были призваны в армию. Те, кто дождался своего супруга, целым и невредимым вернувшегося с фронта. Наконец, даже те, кого их мужья, погибшие на этой войне, никогда не любили по-настоящему. Или же они не любили своих мужей.

Здесь, в Белграде, мне случалось встретить и тех, кто произносил громкие патриотические речи, когда все только начиналось, а потом первым сбежал и всю войну отсиживался в тылу. И я чувствовала, как в сердце моем начинают пробиваться ростки ненависти к этим людям. Почти такой же жгучей и лютой, как и по отношению к заокеанским организаторам операции „Буря“.

О, я, конечно же, знала, что те, кому повезло, ни в чем не виноваты передо мной. Часто это были честные и достойные люди. Их счастье не было основано на моей беде, подобно тому как и мое былое счастье не строилось на чужом горе. Я знала, что они ничего не забрали у меня. Не владеют ничем из того, что прежде было мое. Знала. Но не могла подавить в себе зависть. Ненависть. И тоску. Одно дело — знать. Другое — принимать сердцем.

К счастью, она всегда была со мною. Это она не позволила мне погрузиться в пучину отчаяния, во мрак недостойных и пагубных мыслей и чувств, которые столь мерзки пред лицом Бога.

Она — в этом у меня теперь нет ни малейшего сомнения! — отвела меня и в свою церковь на Калемегдане.

Как-то под вечер, пытаясь успокоить себя прогулкой по берегу Савы, я вышла к Дунаю. И потом долго бродила среди развалин Нижнего града. Хотя и не думала заходить сюда.

А потом стала подниматься на холм, где в лучах жаркого солнца утопали остатки старинной крепости. Я взошла по выщербленным ступеням каменной лестницы. И оказалась на небольшой площадке. Здесь, прямо под крепостной стеной, приютилась крохотная церквушка. Она словно вросла в скалу. У входа, на мозаичном панно, я увидела ее. Мою святую! В одежде цвета морской волны, смиренно преклонив главу, она стояла и листала какую-то книгу.

Наконец-то я попала туда, куда она меня позвала однажды, явившись мне во сне!

Меня охватил трепет. Я поняла, что не случайно оказалась здесь. Что день этот, быть может, еще более важен для моего дальнейшего пути, чем тот, когда я повстречала Гордану.

Я приложилась к святой иконе над ее источником. И к иконе святого Онисима, покровителя источников. И непрестанно молилась только об одном. А затем подумала, что надо бы купить свечи. И направилась к общей очереди.

Две женщины позади меня переговаривались вполголоса, решая, что им приобрести в церковной лавке. И я внезапно услышала, как одна из них сказала другой: „Я в церкви первым делом молюсь за моих врагов. Знакомых и незнакомых. И каждый раз ставлю свечку, чтобы Бог простил тем, кто причинил мне зло“.

О, как устыдилась я, услышав эти слова, произнесенные таким спокойным и мирным тоном! И подумала, сколь чиста сердцем должна быть та женщина, что так поступает. Я захотела взглянуть на ее лицо. И обернулась. Первое, что я увидела, был маленький образок у нее на шее. Образок с ликом преподобной Параскевы. Преподобная ласково улыбалась мне. И я тотчас подумала, что это, конечно же, она говорила со мной голосом незнакомой женщины.

Я бы хотела ее послушать. И в самом деле хотела. Но как мне было молиться о прощении тех, кто сам не желал прощать людям обид? И легко ли простить причинивших тебе самую страшную в твоей жизни боль?

Кое-как выдавливала я из себя слова молитвы. С огромным трудом произносила их. И чувствовала, что они идут не от сердца. А значит, немногого стоят. И вряд ли достигнут Того, к Кому обращены.

Я чувствовала: только она может мне помочь. „Мать и заступница наша, — молила я Преподобную, — без тебя у меня ничего не выходит. С тобой же — получится все, о чем ты попросишь Господа. Яви же милость: помоги мне победить то самое худшее, что таится во мне. В каждом из нас. Прошу тебя, научи меня своей любимой молитве“.

Я стояла пред ней. И смотрела на ее лик. Долго. Очень долго. Последние верующие давно уже разошлись, Уже и священник покинул церковь. А я все стояла на площадке перед мозаичной иконой. И не переставала молиться сердцем. Сердцем, которое жаждало очиститься.

Стояла так, пока не почувствовала, как сердце мое переполняет любовь. А душа исполняется крепости и решимости.

„Заступница наша! — взмолилась я. — Будь матерью всем нам. И врагам нашим — тоже“.

И заплакала. Чистыми слезами. Которые постепенно смывали заскорузлую грязь моего горя.

И тогда лик ее преобразился. А я впервые после семи лет страха начала жить надеждой. И только ею.

Как я чувствовала тогда надвигающуюся бурю и ощущала сгущающийся мрак, так почувствовала я сейчас приближение скорой радости и счастливых перемен. Я снова стала загадывать, как когда-то: приходила в незнакомые храмы и пыталась отгадать будущее по цвету ее одежд. Однажды — это было в церкви святого царя Константина и царицы Елены — я увидела ее в розовой накидке. И расценила это как некий знак мне.

Я вся затрепетала. В ожидании самого невозможного.

В тот день я впервые дерзнула искать подтверждение своим надеждам в Священном Писании. Я пыталась сделать это и раньше. Но прежде — всякий раз, когда я хотела взять Библию — меня останавливал взгляд на ее руку, которая, казалось, грозила мне пальцем. Она словно говорила мне: „Не смей!“

Сейчас же я чувствовала как будто некий призыв, исходящий от нее. Словно она одобряла мои намерения. „Тебя ли я слышу или голос моей несчастной души, коей не терпится вкусить радости?“ — спросила я неуверенно.

Я зажмурилась. Потом снова открыла глаза. Ее рука не изменила своего положения.

Я раскрыла Евангелие. Наугад. А затем, опять же не глядя, накрыла пальцем стих, который должен был сообщить мне сегодня что-то очень важное.

„Блаженны плачущие, ибо они утешатся“, — прочла я открывшиеся строки. И заплакала. От шевельнувшейся в сердце надежды и благодарности Господу...

„Если папа не вернется до моего дня рождения, я перестану верить в Бога“, — сказала мне дочка. Она сидела у меня на коленях. Слишком серьезная и решительная для своих десяти лет. Возможно, горе действительно способно заставить повзрослеть раньше срока.

„Не смей так говорить! — строго сказала я, целуя ее в мокрую щеку“. — Бог не золотая рыбка, которая исполняет три желания. Любить Бога не значит быть защищенным от бед и утрат. Богу надо верить. Так же, как ты веришь мне, когда я говорю тебе, что нужно принимать лекарство, чтобы выздороветь. Потому мы и верующие, то есть верные, что исходит от него».

Так я ответила моей дочурке. А знала, что говорю не только для нее.

«Хорошо, я буду Ему верить во всем. Только пусть папа скорей возвращается!»

Мы обе верили. И было нам дано по вере нашей...

Долгожданную весть принес доброволец из «Красного Креста». Он позвонил мне и пригласил зайти завтра к ним в офис, поскольку поступили сведения о солдате, считавшемся ранее пропавшим без вести. Не исключено, что речь идет о моем муже.

То была ночь страха, радости и ожидания! Не знаю, как я ее только пережила.

То была ночь ожидания и надежды. Я провела ее на коленях. Перед ее иконой. А она — все время ласково смотрела на меня. И улыбалась. Улыбалась!

...С чем можно сравнить ту неизмеримую радость, когда мы снова оказались вместе?

Сказать, что она была несравнима со всем, что мне прежде пришлось пережить? Что я буквально задыхалась от нее — так же, как совсем еще недавно задыхалась от боли и горя? Что готова была умереть от счастья? Все, что могли произнести уста, любые слова — бессильны были выразить мою радость! А потому лучше и не говорить об этом...

Мы сидели в нашей каморке. И муж рассказывал и рассказывал. О, чего только не довелось ему пережить! Когда страшная буря разметала последние надежды и оторвала его от товарищей, он, в одиночку, через бушующий ад, пытался пробраться к нам, чтобы вывести нас из этого пекла. Он сбился с пути. Скитался месяцами. На территории, уже захваченной врагом. Скрывался от неприятельских дозоров и патрулей. Обходил стороной даже сербские дома, в которых теперь появились новые хозяева. Наконец удалось ему выйти к своим, крестившимся, как и он, тремя перстами. Но и здесь шла война. Ему пришлось снова взять в руки оружие. Этот кошмар продолжался до тех пор, пока он не потерял последние силы от чрезмерного перенапряжения. Тогда — по возрасту и состоянию здоровья — его признали негодным к строевой службе. Война уже подходила к концу.

«Это она меня спасла. Преподобная Параскева», — сказал мой муж, заканчивая свою страшную повесть.

Из нагрудного кармана он бережно достал старую фотографию и маленькую иконку. На фото были мы втроем. На иконке — она.

«Мне подарил это один наш доброволец, когда я вышел к своим. „Молись ей, она тебя спасет!“ — так он сказал. Знаешь, я почему-то думаю, что без нее я бы никогда не нашел вас».

«Я тоже так думаю», — прошептала я голосом, прерывающимся от слез и сердечного волнения.

«Я постоянно носил ее с собой, на груди. Видишь, местами, к сожалению, помялась. Но в другом месте хранить не мог. Почему-то она была для меня необычайно дорога.: Словно тонкая ниточка, связующая меня с вами. Как будто вас у меня стало трое».

Я взяла иконку из рук мужа. Затем запустила его руку под подушку и, когда убедилась, что он нащупал то, что там лежало, осторожно потянула ее обратно. Пусть видит.

Это была еще одна иконка Преподобной. Точь-в-точь такая же, как и у него. Я тоже все это время носила ее на груди, а на ночь клала в изголовье. И помята она была точно в тех же местах, что и у него. Совпадали все тонкие линии и изломы. Но что удивительнее всего — они словно изменили ее лик. Мы ясно видели, как она, такая сдержанная и недостижимая в своем небесном спокойствии, открыто выражала сейчас свою радость. Радовалась вместе с нами, как дитя! И обещала самое главное! Обещала никогда не покидать отныне нашу семью.

О, сколь много значило для меня это ее обещание! Ее любовь к нам! Ее вера, часть которой она сумела передать мне!

Мой муж был теперь со мною. Он был измучен скитаниями. Изнурен болезнью. Порою его страшило и прошлое, и будущее; и я знала, что мне предстоит еще тяжелейшая борьба за него. Но я не боялась. Я знала, что сумею теперь собрать по частям лучшие мгновения нашей прежней жизни. И соединить их в новую жизнь, которая будет еще лучше.

«Я свяжу их надеждой. Сглажу все неровности верою. Оживлю любовью то, что пока еще мертво. Так, как она учила меня», — думала я.

Что бы ни произошло, впереди нас ждало счастье. Ведь мы были все вместе. Вместе с нею. Она теперь тоже была с нами. Как была и всегда. Со всеми, кто призывает ее святое имя. Мать и заступница наша. Преподобная Параскева.

Белград, пятница, 18/31 августа 2001 года от Рождества Христова

Content

Лиляна Хабьянович-Джурович
ПЕТКАНА

МАТЬ ПЕТКАНЫ

ОТЕЦ ПЕТКАНЫ

ПЕТКАНА

ЕВФИМИЙ, ЕПИСКОП МААДИТСКИЙ, БРАТ ПЕТКАНЫ

ПЕТКАНА

ЗНАТНЫЙ ЮНОША ЦАРЕГРАДСКИЙ

СИМЕОН БОГОБОЯЗНЕННЫЙ, СТАРЕЦ СТУДИЙСКОЙ ОБИТЕЛИ

ПАСТУХ ИЗ ОКРЕСТНОСТЕЙ ЦАРЬГРАДА

ФЕОФАНО, ИМПЕРАТРИЦА

ПЕТКАНА

ПОГОНЩИК ВЕРБЛЮДОВ, КАРАВАН-БАШИ

СВЯТАЯ МАРИЯ ЕГИПЕТСКАЯ

ПЕТКАНА

МРАК МІРА

ДОЧЬ ПУСТЫНИ

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ

ПЕТКАНА

ОТРОК ИЗ ЭПИВАТА

ПРЕСВЯТАЯ БОГОРОДИЦА

ГЕОРГИЙ, МУЖ ТРУДОЛЮБИВЫЙ И ХРИСТОЛЮБИВЫЙ

ЕВФИМИЙ, ПАТРИАРХ БОЛГАРСКИЙ И ПЕРВЫЙ СОСТАВИТЕЛЬ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОЙ

СКОРБЯЩАЯ ХРИСТИАНКА ИЗ БЕЛГРАДА

ОДНА БОГОИСКАТЕЛЬНИЦА, СПУСТЯ ТЫСЯЧУ ЛЕТ ПОСЛЕ ВСЕЛЕНИЯ ПРЕПОДОБНОЙ В РАЙСКИЕ ОБИТЕЛИ