Анна Князева

Роман без последней страницы

Пролог

Флешбэк № 1

Дождя не было с самой весны. Трава поднялась хилая даже в чистых лощинах, где косили для колхозных коров. В лесных покосах для домашней скотины – еще хуже.

Косили и грабили[1] только бабы. Мальчишки на можарах[2] свозили траву к силосной яме, в которой топтались тощие девки. Трава набивалась медленно, потому что даже самая здоровая баба не выкосит столько, сколько наработает хлипкий мужик. А их в деревне было всего трое: слюнявый Куста, горбатый Митька и председатель Савицкий. Четвертый – дед по прозвищу Ерш, тот, что гнал деготь за кладбищем, где много берез, еще в мае сделал гроб, втащил его на чердак, упал и насмерть убился. В том гробу его и схоронили.

Вечером бабка Хохлиха взяла икону и пошла по дворам. Собрала баб, что подоили коров. Так, всем гуртом, отправилась с иконой в поле молиться, просить Боженьку о дожде.

Ночью прошел дождь, а с утра в деревне готовились к свадьбе. С работы отпустили одних только девок, подружек невесты, их набралось около двадцати. Баб оставили на покосе. Обычное дело, им, старым, пристало только работать.

Оба, и жених, и невеста, были из сосланных чухнов[3]. Манька в девках пересидела, кроме нее в семье было еще трое ребят. Отец помер, и мать сосватала ее за горбатого Митю Ренкса. Выдать – и с глаз долой, пусть кормит муж.

В доме, как у всех, была голодуха. В округе на шесть километров не росло даже щавеля. Листья щипали с картошки. Рубили, варили, заправляли отгоном[4], его было вдоволь, потому что масло сдавали в районный центр по налогу.

Невесту приготовили до обеда. Вырядили в белое платье из отбеленного на морозе холста. Сдвинули столы, покрыли скатертью из того же холста, что платье невесты.

Мать выставила миски с вареной картошкой и соленой капустой красного цвета, такую каждый год квасили с бураками. Вытащила из печки чугун, в котором томилась брюква. Переложила желтые разваристые кругляши в глубокую чашку. Поставила на стол два гусака[5] с самогонкой и медовуху в коричневой крынке.

Младшие сидели на печке, глотая слюни, смотрели, как мать несет к столу тазик с сушками, облитыми жирной сметаной. Еще вчера она выпекла их из муки, которую колхоз выделил к свадьбе. О них все трое мечтали ночью, надеясь, что, захмелев, кто-нибудь из гостей кинет на печь несколько штук.

Время шло, Манька села в торец стола. Рядом – пустой стул. Подружки запели свадебную и стали ждать жениха.

Наконец услышали скрип ворот, в хату зашел председатель, раскинул руки и прокричал:

– Митька помер!

– Чегой-то? – вскинулась мать.

– Вымылся, штаны постирал, рубаху. Там, в бане, его и зарубили. Всю ночь пролежал, пока не нашли.

– А-а-а-а! – закричала Манька.

Председатель обвел взглядом стол, потом унылые лица подружек. Снял кепку и почесал в голове.

– Ты, вот что… – сказал он Маньке, – чтоб ничего не пропало. За Кусту пойдешь. Сегодня. – Он снова посмотрел на еду. – Жрать нечего…

– За Кусту я не пойду! Он слюнявый, у него рот открыт…

Манькина мать закричала:

– Пойдешь! Я тебя в бочке солить не буду! Ты мне здесь не нужна!

Председатель надел кепку и вышел из хаты. Манька выскочила на улицу, вцепилась в телегу и взревела во весь голос. Председатель ругнулся и вытянул ее хлыстом вдоль спины. Она отцепилась, упала на землю. Из хаты выбежала подружка и стала тащить ее за руки.

– Вставай, Манька, в хату идем.

– Ой лишенько мне, Вера, – плакала невеста. – Ой, лишенько… Грешница я – понесла…

Вера отпустила ее руки, и Манька распласталась в пыли.

– Митенькин?

– Нет, не его.

– А Митенька знал, от кого?

– Знал.

– Теперь ты молчи!

Петрушу Кустова на свадьбу привезли немытым, в потной рубахе, в портянках и пыльных лаптях. Рубаха, как и штаны, у него была одна. В ней работал, в ней спал, в ней приехал жениться. Никто в деревне его не любил, никто не хотел.

Кусту усадили рядом с невестой. Выпили самогонки и скоро крикнули:

– Горько!

Манька заплакала:

– Я не буду…

А Куста полез целоваться.

Про бедного Митю Ренкса не вспоминали. В сравнении с общей большой бедой его смерть была пустяком.

На дворе стоял июль 1943 года.

Глава 1

Светлый путь

Снег выпал уже в ноябре, поэтому весь декабрь Москва была новогодней. Этого настроения Дайнеке хватило до января. В январе наступила сессия. Последний экзамен она сдала в день, когда началась эта история.

В кармане лежала зачетка с деканатской отметкой, Дайнека была свободна, как вольный ветер. Выйдя из метро на своей станции, она споткнулась о раскладной матерчатый стул, на котором висела табличка: «Гадаю». Рядом стояла женщина, нисколько не похожая на цыганку. Встретившись с ней глазами, Дайнека спросила:

– Почем гадаете?

– По руке, – ответила та.

– Я в смысле… Дорого? – уточнила Дайнека и сама себе удивилась, потому что не собиралась задерживаться.

– Двести.

– Рублей?

– Разумеется. – Гадалка посмотрела на нее строгим взглядом поверх очков. Совсем как учитель начальных классов.

После этого нужно было уйти или остаться. Дайнека выбрала второе и уселась на стул.

– Вот… – она протянула правую руку ладошкой кверху.

– Сначала давайте левую, – сказала женщина и села на маленький табурет.

Прохожие не обращали на них никакого внимания.

Дайнека сняла варежку и протянула другую ладошку. Гадалка взяла ее и покрутила, будто улавливая солнечный свет. Отыскав нужный ракурс, склонила голову.

– Теперь правую, – сказала она, не отпуская левой руки.

– Вот.

– Ага… – обронила гадалка и подтянула к носу обе ладошки, поочередно заглядывая то в одну, то в другую.

– Что там? – обеспокоенно спросила Дайнека.

– Не подгоняйте. Дешевле не будет. – Женщина провела пальцем по глубокой линии, которая начиналась на сгибе между указательным и большим пальцем. – Светлый путь, – прошептала она.

– Что?

– Светлый путь, – повторила гадалка.

– Что это значит?

– Отец жив, я вижу его, но не рядом. А вот мать… Такое ощущение, что семья у вас была только в начале жизни. Вы одиноки. Мужа нет… Нет даже собаки. Вижу пустой дом. В Москве лет пять или семь. Издалека…

– Раньше я жила в Красноярске, – подсказала Дайнека.

– Точный адрес по руке не увидишь.

– Остальное все правильно, – Дайнека собиралась закончить гадание, опасаясь, что ворожея скажет что-нибудь неприятное.

Так и вышло.

– Любопытство… Вот что вас все время подводит. Любопытство и безрассудная смелость. А еще желание справедливости.

– Почему же подводит?..

– Думаю, не раз вы лезли не в свое дело и получали за это, – усмехнулась гадалка. – Ведь получали?

– В смысле неприятностей? Ну, бывало… – туманно ответила Дайнека.

– Теперь будет хуже, если вовремя не уйметесь.

– Хуже… насколько?

– Ужас как худо.

– Меня ожидает что-нибудь страшное? – Дайнека вздрогнула и отдернула руку.

Женщина мягко вернула ее и продолжила:

– Все зависит от вас. Не надо встревать между тем, что есть, и тем, что должно быть. Во всяком случае в ближайшее время.

– Почему только в ближайшее? – спросила Дайнека.

– Может случиться нечто непоправимое.

– Я так и знала… – прошептала девушка, имея в виду, что зря ввязалась в это гадание.

– Если послушаетесь меня, ничего плохого не случится.

Кивнув, Дайнека подумала о том, что хорошо бы сбежать. Однако гадалка серьезно посмотрела ей в глаза и, не отпуская рук, продолжила:

– Опасность исходит сверху…

– Что это значит?

– Опасность над твоей головой.

– Глупости, – усмехнулась Дайнека.

– С вас двести рублей.

Она вынула кошелек, нашла пару сотенных и протянула гадалке. После чего встала и поспешила домой.

Дом, где жила Дайнека, был старый, лучше сказать – старинный. Фасад, куда выходили окна ее квартиры, был розового цвета. Цоколь – темно-коричневого. Арка, ведущая в глубь двора, имела пару чугунных створок, которые при желании можно было закрыть, однако закрытыми их никто никогда не видел.

Через эту арку Дайнека прошла утром, отправившись на экзамен, через нее вернулась обратно. Она уже вошла во двор, когда ее вдруг сильно толкнули. Она развернулась и, поменяв направление, споткнулась. Рядом промелькнула машина, которая проехала дальше, к ее подъезду.

Жаркая волна обиды и возмущения охватила Дайнеку, и она рванулась к машине. В салоне сидел водитель. Приблизившись к дверце, она пальцем постучала в стекло.

– Вы чуть не сбили меня!

Водитель на нее покосился, но позы не поменял. Дайнека стукнула еще пару раз. В ответ – никакой реакции.

Она обошла машину. И вдруг поняла – перед ней золотистый «Бентли». Решив, что дальнейшие разборки бессмысленны, зашла в тамбур подъезда, приложила магнитный ключ к кругленькой пимпочке и, когда дверь открылась, поднялась на первый этаж. Перед лифтом стоял крупный мужчина в черном пальто. Обернувшись, он выставил в стороны локти, прикрыв собой распахнутую кабину.

Даже если бы захотела, Дайнека не разглядела бы ничего. Ее нос располагался как раз на уровне верхней пуговицы пальто недружелюбного гражданина. Пришлось свернуть к лестнице. Впрочем, она и не собиралась ехать на второй этаж в лифте. Где-то на полпути мимо нее вверх проплыла кабина.

Зайдя на второй этаж, Дайнека с ходу отправилась выше. Добралась до межэтажной площадки, и эта точка ее восхождения оказалась конечной. Там стоял еще один гражданин, который был нисколько не дружелюбней. Он заступил ей путь.

Дайнека задрала голову, вгляделась в его лицо, затем развернулась и стала спускаться вниз. Скоро за ней захлопнулась дверь квартиры.

Дома она сразу легла в постель, рассчитывая выспаться после бессонной ночи подготовки к экзамену. Потом поняла, что немного перегуляла. Как обычно бывает в таких случаях, в голове бродили глупые мысли, а сна – ни в одном глазу.

Дайнека смотрела на потолок. На нем не было ничего интересного, но в квартире на третьем этаже кто-то расхаживал. Она различила тяжелую поступь, после чего над ней что-то поехало или тяжело покатилось.

Такая активность наверху была необычной. Там проживал старик, который все свое время проводил на даче. Дайнека видела его пару раз. Одна из этих встреч запомнилась ей надолго.

Однажды, когда она училась в десятом классе, вернулась домой из школы, согрела борщ и уже налила его в тарелку, как вдруг к ней в дверь постучали. Решив, что пришла Нина, подруга, что жила в соседней квартире, Дайнека сразу открыла.

На пороге стоял полицейский. Окинув ее взглядом, сказал:

– Вам придется пройти со мной.

– Куда? – поинтересовалась она.

– Этажом выше. Там ограбили квартиру, нужны понятые. Возьмите с собой паспорт.

Дайнека сбегала в комнату, принесла паспорт, прикрыла входную дверь и в тапках отправилась на третий этаж. Дверь квартиры была распахнута настежь. Внутри расхаживали мужчины в форме и обычные штатские.

Один из них спросил полицейского:

– Кто это?

– Понятая.

– Сколько ей лет?

– Сколько тебе лет? – Полицейский переадресовал вопрос Дайнеке.

– Шестнадцать, – сказала она.

– Ошибочка получилась, товарищ следователь. – Офицер козырнул в никуда, как раз посередине между Дайнекой и штатским.

– Что мне теперь делать? – спросила она.

– Идите домой, – приказал следователь и больше не обращал на нее никакого внимания, как и другие, снующие по комнатам люди.

Полицейский ушел искать понятых, а Дайнека вжалась спиной в угол прихожей, стараясь стать незаметной. Жуткая круговерть увлекла ее. Очень хотелось знать, как это все бывает. Постояв в коридоре, она бочком пробралась в гостиную и, пробыв там минут двадцать, перешла в спальню. Так она курсировала по всей огромной квартире, подслушивая, подглядывая и вникая в происходящее.

Спустя какое-то время в гостиную вбежал старик хозяин, схватился за сердце и рухнул в просторное кресло.

– Кто-нибудь! – крикнул следователь, не отрываясь от протокола. – Принесите ему воды!

Дайнека со всех ног бросилась в кухню и вскоре вернулась с кружкой. Ее заметили и попытались прогнать. Однако старик схватил ее за руку, забрал кружку и стал жадно пить воду. Потом поднялся и приказал:

– Отведи меня в кабинет!

Покосившись на своих «гонителей», Дайнека повела его в комнату, которая служила кабинетом. Старик вошел и тяжело привалился к стене. Отдышавшись, сел за письменный стол и выдвинул ящик. К ним приблизился следователь:

– Что-то пропало?

– Орден Ленина и Звезда Героя на месте. Остальное – неважно, – сказал старик и с облегчением откинулся в кресле.

– Ты еще здесь? – Следователь посмотрел на Дайнеку. – А ну, быстро делать уроки!

Так закончился ее первый и единственный визит в ту квартиру.

Дайнека лежала в постели и смотрела в потолок. Наверху тащили что-то тяжелое, затем послышались голоса. Один был определенно мужской и звучал громче других. Ей очень хотелось понять, что там происходит. Сухие деревянные перекрытия имели свои преимущества: казалось, она различает отдельные слова.

– Живей… внимательно… там посмотрел…

Вслед за шагами голоса переместились в соседнюю комнату. Дайнека вскочила и, шлепая босыми ногами, побежала за ними. Сколько ни прислушивалась, ничего различить не смогла. Вот если бы они оказались на кухне…

Дымоход, оставшийся со времен печного отопления и приспособленный под вытяжку для газового оборудования, служил нежелательным звукопроводом. Всем жильцам дома было известно: если хочешь, чтобы твои секреты знали соседи – расскажи их на кухне.

Дайнека передвигалась за голосами по всей квартире. Ее любопытство подстегивалось невозможностью слышать, о чем говорят эти люди. Сначала она пошла в гостиную, потом переместилась в отцовскую спальню, потом в его кабинет. Вслед за шагами и чуть слышными голосами перешла в коридор и мало-помалу оказалась на кухне. Это был ее звездный час. Она взяла стул, приставила его к вытяжке и встала на цыпочки. Так и замерла.

– Что?! – спросил голос, звучавший громче других. Ему стали отвечать, но он перебил: – Светлый путь.

И снова чей-то неразборчивый голос…

– Светлый путь! – крикнул мужчина.

Дайнека втянула голову в плечи, ей стало не по себе. Казалось бы, хорошие слова, а сказаны угрожающе.

Глава 2

Аромат алой розы

Утром, пока Дайнека чистила зубы, смывной бочок в туалете квартиры на третьем этаже сработал несколько раз.

– Наверное, у кого-то понос…

Из ванной она прошла в гостиную, окна которой выходили во двор. Села на подоконник, выглянула в окно и ахнула во весь голос. Во дворе творилось что-то невообразимое. Такого Дайнека здесь не видела никогда.

На газоне стоял кремовый автобус с надписью «Мосфильм», под аркой – большой пестрый фургон, от которого к подъезду тянулась связка кабелей. У стены под ее окнами развернулась импровизированная столовая. На покрытом пленкой столе стояли кастрюли с едой. В одной из них точно была селедка под шубой. Там же Дайнека увидела термос с торчащим половником. Рядом со столом топталась круглая тетка в синем фартуке, надетом поверх куртки.

По всему двору рассредоточились жующие люди. Все в руках держали тарелки. Многие из них ели селедку под шубой. В арке стояла группа мужчин и женщин. Все они курили.

Раздался звонок. Дайнека бросилась к двери, открыла, выглянула наружу и увидела, что по лестнице наверх поднимается лысый мужчина в клетчатом пиджаке. Он обернулся и тоже посмотрел на нее.

– Простите, что побеспокоил… – «Клетчатый» стал спускаться к ней обратно.

– Кто вы? – спросила Дайнека.

– Родионов Алексей Петрович, директор съемочной группы.

– Какой еще съемочной группы?

Мужчина сошел с последней ступеньки, размашисто локтем вверх поднял руку и поправил очки.

– Кинематографической. Пришел, чтобы всех проинформировать, а заодно принести извинения за доставленное неудобство.

– Вы здесь, что ли, кино снимаете? – На лице у Дайнеки появилась восторженная улыбка.

Киношник приободрился:

– Российское кино. Наш сериал.

– А где?

– В квартире над вами. Не беспокоим?

– Что вы! Мне даже нравится.

– Вот и прекрасно, – директор выполнил свою миссию и собирался уйти.

– Подождите! – остановила его Дайнека. – А долго вы здесь пробудете?

– Квартиру арендовали на месяц. В идеале – должны успеть. Сегодня утром заехали, только-только установили аппаратуру.

– Разве не вчера? – спросила она.

– В каком смысле? – не понял директор.

– Мне показалось, вы заехали вчера вечером.

– Мой заместитель получил единственный ключ только сегодня. Даже у меня ключа пока нет.

– А как называется?

– Что?

– Ваш сериал.

– «Аромат алой розы».

– Прямо так и называется? – удивилась Дайнека. – А серий много?

– Тридцать две.

На площадку второго этажа поднялся невысокий, худенький человек.

– Здравствуй, Цыбин, хорошо, что пришел. – Родионов пожал ему руку и представил Дайнеке: – Наш режиссер монтажа.

Тот улыбнулся:

– Юрий Цыбин, очень приятно, – сказал и отправился дальше, на третий этаж.

Родионов тоже сделал попытку уйти.

Дайнека спросила:

– А кто будет жить в той квартире?

– Не понял вопроса…

– Ну, по сюжету…

– Ах, вот вы о чем, – он улыбнулся. – По сценарию квартира принадлежит профессору и его сыну, пианисту мирового уровня. Мы долго искали солидный интерьер в стиле восьмидесятых. Действие происходит именно в этот период. – Родионов указал пальцем на третий этаж. – Квартиру выставили в аренду, и мы немедленно ее сняли. Когда режиссер увидел фотографии, сразу сказал: то что надо. Пять комнат, есть место для гримерки и костюмерной. Считайте, нам повезло. – Он занес ногу на ступеньку.

Дайнека снова спросила:

– Из артистов кто будет сниматься?

– Короткин, Васильченко, Ветров, Филонова, – перечисляя, Родионов поднимался по лестнице, последнюю фамилию назвал, сворачивая за сетчатый корпус лифта.

Ни одного из артистов Дайнека не знала, но ее восхищение от этого не умерилось.

– А из знаменитых кто будет?!

– Полежаева.

– Спасибо! – прокричала она и услышала в ответ:

– Чего ты здесь разоралась? – Рядом с ней стояла Нина, ее подруга. Она сняла пуховик и энергично встряхнула его. – Снег.

Дайнека поежилась. В подъезде гулял сквозняк.

– Холодно.

– Входная дверь открыта, ее камнем приперли. Видела, что творится во дворе?

– Киношников кормят.

– Уже знаешь… Вера Ивановна с первого этажа подписи собирает. К тебе не заходила?

– Нет. – Дайнека полюбопытствовала: – А зачем?

– Подписи? Чтобы их выгнать. – Нина окинула ее взглядом. – Замерзла? Идем лучше к тебе.

Соседняя дверь открылась. На лестничную площадку вышла старая дама в бежевом платье с белоснежным воротником, сколотым крупной камеей.

– Здравствуйте, Эльза Тимофеевна, – сказала Дайнека.

– Как чувствуешь себя, Людочка? – Старуха называла ее по имени, а не по фамилии, как предпочитала девушка.

– Хорошо! – жизнерадостно сообщила Дайнека.

– Мне кажется, ты простужена.

– Со мной все в порядке.

– Бабуль, я зайду к Людмиле, потом сразу домой, – Нина обняла старуху за плечи. – Завари, пожалуйста, чай.

– И все-таки, Людочка, прими аспирин. – Эльза Тимофеевна с достоинством удалилась.

Дайнека впустила Нину в прихожую, захлопнула дверь и помогла повесить в шкаф ее пуховик. Они вместе прошли в гостиную.

– У тебя есть градусник? – спросила Нина.

– Зачем?

– Смерь температуру.

– Я здорова, – возразила Дайнека, но все-таки нашла градусник.

Нина стряхнула его и сунула ей под мышку.

– Если бабуля сказала, значит, ты заболеваешь. Она на три метра под землей видит.

Дайнека уселась в кресло и спросила:

– Где ты была?

– Да так… Бабуле сказала, что ночую у матери, маме – у бабули. К счастью, они редко созваниваются. Чего ты орала на лестнице?

– Когда?

– Только что.

– А… Это ко мне директор приходил.

– Киношник? Зачем?

– Про сериал рассказывал.

– Только за этим?

– Извинения приносил. А мне, знаешь, нравится, что в нашем подъезде кино снимают.

– Сериал, – поправила ее Нина.

– Какая разница?

– Большая. Теперь столько мусора развелось. Этот как называется?

– «Аромат алой розы».

Нина забрала градусник и, взглянув на него, озабоченно свела брови.

– Лекарства у тебя есть?

– А зачем мне лекарства? – спросила Дайнека.

– У тебя температура тридцать восемь и пять!

– В аптечке наверняка что-то валяется.

– Бабуля велела пить аспирин, но я думаю, лучше – антибиотик. – Нина прислушалась. – Тебе не кажется, что стучат?

– Они целый день стучат и что-то там перетаскивают.

– Да нет, в дверь…

Дайнека вскочила с дивана, однако Нина остановила ее:

– Сиди, я открою. – Немного погодя из прихожей раздался ее голос: – У тебя есть фартук или передник?

– Зачем? – Не в силах усидеть, Дайнека прошла к двери.

На пороге стоял молодой симпатичный парень.

– Фартук нужен в качестве реквизита, – вежливо разъяснил он. – Мы снимаем сцену на кухне.

– У меня только с Дедом Морозом, – сказала Дайнека.

– Прекрасно.

– Но ведь у вас в фильме – восьмидесятые.

– В восьмидесятых тоже были фартуки с Дедом Морозом.

Нина прошла на кухню и быстро вернулась с передником.

– Этот? – спросила она у Дайнеки и развернула его.

Паренек деликатно взял фартук из Нининых рук.

– Спасибо. – И спросил у Дайнеки: – Ну, я пошел? – Не дожидаясь ответа, выскочил из прихожей и побежал вверх по лестнице.

– Если что, заходите! – проорала она в открытую дверь.

– Угомонись, – велела Нина и взяла свой пуховик. – Пойду я.

– Не посидишь? – с сожалением проронила Дайнека.

– Спать хочу.

– Не буду спрашивать, что ты делала ночью.

– И не надо…

С этими словами Нина закрыла дверь, и Дайнека осталась одна.

К вечеру она совсем разболелась. Съела пару таблеток, спать легла рано.

Глава 3

Одной лучше

Всю ночь у нее был жар. Температура поднялась до тридцати девяти, а под утро тело покрылось испариной. Дайнека переоделась в сухое, и ей стало легче.

Утром приехал отец и, не снимая пальто, заглянул в ее комнату.

– Здравствуй, папа. Кажется, я заболела… – сообщила она.

– Я будто чувствовал.

– Температуры уже нет…

– И как я тебя одну оставлю? – Отец сел на кровать рядом с ней.

– А в чем сложность? Жила же я одна до сих пор.

– Сложность в том, что тебе нужен уход. Надо чем-то питаться.

– Купи мне продуктов. До холодильника я как-нибудь доберусь.

Вячеслав Алексеевич пристально посмотрел на дочь. Худенькая фигурка, бледное, осунувшееся от болезни лицо. Короткие темные волосы ежиком торчат в разные стороны.

– Нет, – он решительно встал с дивана. – Сейчас же соберу твои вещи.

– Я не поеду на дачу! – крикнула Дайнека, когда он направился к шифоньеру. – Говорю тебе, я отлично справлюсь сама!

Вячеслав Алексеевич обернулся.

– Мы опять возвращаемся к старому разговору, – строго сказал он. – Если ты не хочешь встречаться с Настей…

– Нет, папа, дело не в этом.

– Не ври. Я знаю, что это так.

– Ну, если знаешь…

– Тысячу раз тебе говорил, Настя полноценный член нашей семьи. Как и Серафима Петровна. – Он стал беспокойно ходить по комнате. – Не моя вина, что мама от нас ушла…

– Папа, не надо, – жалобно попросила Дайнека.

– Прости, не буду. – Он снова сел на кровать и взял ее за руку. – Ну, как ты здесь будешь одна?

– Эльза Тимофеевна и Нина живут в соседней квартире.

– Они всего лишь соседи. Эльзе Тимофеевне впору самой помогать. Ей лет девяносто.

– Она еще вполне ничего, – возразила Дайнека.

– Хорошо, – Вячеслав Алексеевич встал и направился к выходу. – Сейчас куплю продуктов. Позвони, если тебе еще что-то понадобится.

Хлопнула дверь, Дайнека осталась одна. Схватившись за телефон, набила отцу эсэмэску:

«Купи, пожалуйста, газировки».

Она давно простила отца за его привязанность к этим женщинам: гражданской жене и ее матери. Они создали для него комфортный, уютный мир, в котором не было места для нее, его дочери. Впрочем, Дайнеке не очень-то туда и хотелось. Она отпустила отца с Богом и стала привыкать жить одна, тоскуя о матери, которой тоже не было в ее жизни.

Теперь настало время подумать, как отнестись к встрече с гадалкой. Проще всего решить, что ее предсказания – дешевое надувательство. Все изменила одна фраза, которую Дайнека услышала сначала от нее, а потом на кухне, когда стояла на стуле у воздуховода. Мужчина, который расхаживал по квартире над ней, отчетливо произнес слова: «Светлый путь». То же самое она услышала от гадалки. Могло ли это быть простым совпадением? Могло. Только Дайнека в это не верила.

Теперь ей было ясно: мужчина, которого она слышала, приехал сюда в золотистом «Бентли». Это его охранники не пустили ее в лифт, а потом на третий этаж. И как этого богатея соотнести с теткой, гадающей у метро?

О том, что предсказала гадалка, Дайнека решила не думать. Просто сказала сама себе:

– Поживем – увидим.

Вячеслав Алексеевич вернулся из магазина, выложил в холодильник продукты и снова сел на кровать рядом с дочерью.

– Я зашел к Эльзе Тимофеевне, сообщил, что ты заболела. Тебе поможет ее внучка. Или кем там она ей приходится…

– Нина – ее правнучка.

– Ого… – Он помолчал, потом заговорил очень решительно: – Через два месяца тебе исполнится восемнадцать. Купим машину – сразу переедешь на дачу. До университета оттуда ехать не больше часа.

Дайнека не возражала, она не собиралась продолжать бессмысленный спор. Просто для себя решила, что будет жить в московской квартире.

Посидев с ней еще немного, Вячеслав Алексеевич уехал на дачу. Когда прощался с дочерью, вид у него был виноватый. Впрочем, как и всегда.

Убедившись, что он ушел, Дайнека тихо сказала:

– Лучше быть больной и голодной… Лучше одной, чем с Настей и Серафимой Петровной.

Глава 4

Окно во двор

Ближе к вечеру Дайнека окончательно поняла, что ей нечем себя занять. Она легла в постель и какое-то время слушала, вернее прислушивалась, что делается наверху. Отчетливо звучали шаги, и было ясно, что там много народа.

Больше всего на свете Дайнеке хотелось оказаться в самой гуще кинематографических событий. Села бы в уголке и сидела так, чтобы ее никто не замечал и, главное, не прогонял.

Представив себя на съемках, она тут же стала выдумывать, как ей туда пробраться. На ум пришла фамилия лысого: Родионов.

Что, если прийти и сказать:

– Где тут у вас Родионов? – А когда он отыщется, прищуриться и процедить с укоризной: – Что же вы, Алексей Петрович, не предупредили меня?

Он, конечно же, возразит:

– Я заходил! Я вас предупреждал!

– Но я-то не знала, – скажет Дайнека, – что вы будете меня так ужасно беспокоить!

– Что же нам делать… – огорчится директор.

И тут она выдаст главное:

– А давайте я здесь посижу.

Теперь осталось придумать, как на это отреагирует Родионов.

Дайнека вздохнула, встала с кровати и потихоньку пошла в гостиную, там вскарабкалась на подоконник. С опозданием сообразила, что он холодный и в следующий раз нужно будет подстелить одеяло.

За окном уже стемнело, и шел снег. Мосфильмовский автобус оставался на месте, как и фургон, от которого тянулись куда-то наверх кабели.

«В окно, – догадалась Дайнека. – Значит, рамы открыты».

Подумала и с сожалением заключила:

– Теперь Вера Ивановна с первого этажа совсем озвереет…

Ей страшно не хотелось, чтобы киношники уехали раньше времени. Она решила срочно оценить масштабы бедствия, посмотреть, что творится в подъезде…

Дайнека сползла с подоконника и поковыляла к двери. Вышла на лестничную площадку. У распахнутого окна между вторым и третьим этажом курила стройная женщина.

– Э-э-эй… – тихо позвала Дайнека.

– Да! – вскрикнула женщина.

– Нужно закрыть окно… Иначе Вера Ивановна…

– Нет!

– Как хотите, только Вера Ивановна…

– Плевать я хотела! – В голосе женщины звучала актерская экзальтированность.

– Вы артистка? – спросила Дайнека и поднялась на пару ступенек, чтобы лучше ее разглядеть.

– Завтра не могу! Утром я улетаю. Имею право я отдохнуть пару недель?

– Так я и не возражаю, – удивилась Дайнека и вдруг сообразила, что женщина говорит по телефону. – Ой, – смутилась она и замолчала.

– Брось… Вернусь, тогда и поговорим. – Женщина обернулась и, заметив Дайнеку, дружелюбно ей улыбнулась.

Она узнала эту улыбку. Так призывно, по-цыгански, улыбалась только Лидия Полежаева.

Та продолжала говорить в трубку, разглядывая между делом Дайнеку.

– Сегодня у меня здесь последний съемочный день.

Дайнека терпеливо ждала, когда закончится разговор. И как только Полежаева отняла трубку от уха, снова спросила:

– Вы артистка?

– Да, – улыбнулась та.

– Лидия Полежаева?

– Спасибо, что узнали.

– Я хотела вас попросить…

– Не стесняйтесь, – Лидия ободряюще улыбнулась, видимо, решив, что речь пойдет об автографе.

– Нужно прикрыть окно, – наконец сказала Дайнека и, указав на сигарету в ее руке, добавила: – И лучше здесь не курить. Если Вера Ивановна увидит, всем будет плохо.

– Конечно. – Лицо у Полежаевой вытянулось, и она стала просто худой, сорокалетней прокуренной теткой.

Взглянув на руку, актриса выкинула окурок. Потом подобрала и сунула его в стеклянную банку, стоящую на подоконнике.

– Простите, – выдавила из себя Дайнека.

Полежаева прикрыла окно.

– Не за что.

Когда Дайнека вернулась домой, ей стало еще скучнее, и она снова прильнула к окну. Спустя полчаса поняла, что за годы проживания в этом доме многое пропустила. Она совсем ничего не знала про соседей в крыле напротив, хотя замкнутый двор-колодец располагал к наблюдениям. Подумав об этом, она сообразила: возможности у всех равные, за ней тоже могли подсматривать. На четвертом этаже противоположного крыла дома за балконными прутьями Дайнека разглядела старуху, сидящую в инвалидной коляске. Та была укутана в пуховик, а поверх него замотана шалью. Видела ли ее старуха? Наверное, видела. Что еще ей делать, кроме как смотреть на окна соседей?

Балконная дверь открылась, вышла легко одетая девушка, развернула кресло-каталку и втолкнула в помещение.

Дайнека задернула шторы. В дверь позвонили, она поспешила в прихожую. На пороге стоял тот же парень, что приходил за передником.

– Простите…

– Заходи, – Дайнека отступила в глубь прихожей.

Парень вошел.

– Найдется у вас турка?

– Чаю хочешь? – с ходу предложила она.

– Мне нужна турка. – Он показал наверх. – Там сцену с кофе снимают…

– Идем, – Дайнека двинулась в кухню. Поколебавшись, парень пошел за ней. – Тебя как зовут? – спросила она.

– Сергей.

– Меня – Дайнека.

– Будем знакомы.

– Вот, – она протянула ему турку. – Сгодится?

– Вполне. Можно ее взять?

– Бери.

У двери он обернулся.

– А как насчет чая… Можно прийти?

– Приходи.

– Минуть через пять.

– Давай, а я пока заварю.

Когда он вернулся, они сели за круглый стол, на котором стояли чайник и тарелка с печеньем.

– Как ты здесь оказался? – спросила Дайнека, поставив перед ним кружку с горячим чаем.

– В смысле?

– Я – про кино.

– Обычная работа. Деньги платят, и ладно.

– Ну, не скажи, – улыбнулась она. – Кино – это круто.

– Первую неделю, от силы – месяц. Потом привыкаешь. Варенье у тебя есть?

– Забыла! – Дайнека достала из холодильника и поставила банку с вареньем на стол. – Слушай, а кого играет Полежаева?

– Любовницу пианиста. – Сергей положил в кружку варенья и облизнул пальцы. – У нее сегодня последний съемочный день на этой площадке. Скорей бы уж смылась – всем надоела.

– Характер плохой?

– Это мягко сказано… Истерит при каждом удобном случае. Костюмеров задергала. Гримерша от нее каждый день плачет. Была б моя воля, я бы ее ссаными тряпками выгнал… – Сергей поднял глаза: – Прости… Короче – поганой метлой. Незаменимая! Да таких, как она, – полно. Мало, что ли, в стране талантливых актрис? Так нет, что ни фильм, снимают одних и тех же.

– У нее – имя, – высказалась Дайнека.

– Только имя и есть. Таланта на три копейки.

– А мне она нравится.

– Осенью снимали в белорусской деревне флешбэк[6], – козырнув кинематографическим термином, Сергей скосил глаза на Дайнеку. – Полежаева играла юную героиню. Вот смеху-то было! Ну какая из нее девушка? Она же – старуха!

– А сколько ей? – поинтересовалась Дайнека.

– Сорок четыре.

– Да-а-а, – соглашаясь, протянула она. – Слушай, можешь провести меня на съемочную площадку?

– Зачем? – удивился Сергей.

– Очень хочется посмотреть.

– Думаешь, это интересно?

– Пожалуйста…

– Не знаю, попробую завтра поговорить.

– Может, сегодня?

– Сегодня уже не получится. Завтра давай. – Он посмотрел на часы. – О-о-о… Я пошел. Спасибо за чай.

– Номер моего телефона возьмешь? – с надеждой спросила Дайнека, провожая его до двери.

– Зачем? Если договорюсь, просто зайду.

– Слушай, я хотела тебя спросить…

– Ну?

– Позавчера в той квартире кто-нибудь был?

– Из наших? – спросил он.

– Из ваших.

– Исключено. Заехали только вчера. – Сергей распахнул дверь. – Ну, я пошел.

– Я буду ждать, – сказала Дайнека.

Глава 5

Карминовые цветы

Всякая простуда протекает всегда одинаково: два дня с высокой температурой, потом неделя вялого прозябания, когда лежишь, потому что нечего делать, а встаешь только оттого, что нет сил лежать.

Дайнека чувствовала, что погружается именно в этот второй период заболевания. Невесомая слабость будто удерживала ее тело чуть выше кровати. Весь день она ничего не ела. Ее жалкие сорок девять килограммов могли съехать вниз, и тогда не избежать душеспасительной беседы с отцом.

Дайнека встала с кровати, пошла на кухню к холодильнику. Там отломила кусок колбасы, взяла круглую булку и вернулась в свою комнату. Поесть в два часа ночи – такая идея появлялась у нее не часто. Поставив тарелку, она села за письменный стол и вдруг услышала шаги прямо над головой.

– Неужели еще снимают… – пробормотала она, откусывая от куска колбасы и одновременно сдвигая в сторону разбросанные конспекты.

Дайнека заставила себя съесть все, что было в тарелке, и, когда встала, чтобы ее унести, снова услышала над головой голоса и шаги. Вслед за удаляющимися звуками она прошла в коридор, где-то наверху захлопнулась тяжелая дверь. Дайнека задержалась у дверного глазка: приникла, будто знала – сейчас что-то увидит.

Сначала на лестнице раздались шаги, потом на площадке появился мужчина, повернулся спиной, поднял правую руку, закинул голову, после чего двинулся вниз на первый этаж. Все произошло слишком быстро, Дайнека даже не запомнила, во что он был одет.

Она унесла тарелку на кухню, вернулась в свою комнату, легла в кровать и мгновенно заснула. Минут через тридцать проснулась от непонятного звука, которого не могло быть в ее спальне: свист с треском в конце, как будто зацепили и отпустили сухую звонкую ветку. После этого она мгновенно заснула, однако прежде догадалась посмотреть на часы. Было без четверти три…

Еще не рассвело, когда в дверь настойчиво позвонили. Кнопку звонка просто вдавили и больше не отпускали до тех пор, пока Дайнека дверь не открыла.

В прихожую вбежал тот самый Сергей из съемочной группы. Он бросился в кухню, однако, остановившись на полпути, вернулся в прихожую.

– Где у тебя телефон?!

– У тебя нет мобильника? – растерянно спросила она.

– Где телефон?!

Только теперь Дайнека заметила, что Сергей практически невменяем.

– Тихо… тихо… – Одной рукой она сняла трубку и протянула ему, другой осторожно открыла входную дверь, готовясь выбежать на лестничную площадку.

Сергей уставился на трубку, будто не понимая, зачем она ему нужна.

– Я забыл… – вдруг прошептал он.

– Что?.. – тоже прошептала Дайнека, исподтишка продвигаясь к выходу.

– Я забыл, как звонить в милицию…

– В полицию, – для чего-то уточнила она.

– В полицию, – согласился он очень по-детски.

– А зачем тебе полиция? – ласково спросила Дайнека.

– Там, – он рукой показал наверх. – Там… убили.

– Кого? – Дайнека опешила.

– Ее. – Сергей был уверен, что говорит понятно.

– Та-а-ак. – Она взяла его за руку и двинулась на лестничную площадку.

– Ты в пижаме, – заметил он.

– Плевать, – и Дайнека потащила его на третий этаж.

Сергей шел, не сопротивляясь, но и не проявляя особенного желания идти. Когда подошли к двери, она спросила:

– Открыта?

Сергей кивнул и громко сглотнул.

– Заходим? – Не дожидаясь ответа, Дайнека вошла в чужую квартиру. – Где?

– В гримерной.

– Я не знаю, где гримерная.

Сергей пальцем показал на раскрытую дверь в конце коридора, где этажом ниже располагалась ее собственная спальня. Она подошла и осторожно заглянула в дверной проем. У окна стояли два туалетных столика с подсветкой, как в гримерных, рядом с ними – два стула. Дальше – шифоньер, потом тумба, потом… Дайнека вздрогнула и на мгновенье прикрыла лицо руками, затем резко их отдернула.

На кровати, свалившись на бок и спустив на пол босые ноги, сидела Лидия Полежаева. На ее груди, на белоснежной кружевной комбинации карминовыми цветами расплылись кровавые пятна. От ее рук тянулись два провода, похожие на электрические. Их концы свились кольцами на ковре.

– Что это? – тихо спросила Дайнека.

Сергей прошептал:

– Провода. У нее в руках дистанционный электрошокер. Кажется, она в кого-то стреляла.

У Дайнеки перехватило дыхание. Она сдавленно вскрикнула:

– Где телефон?!

– Здесь его нет, снял хозяин. Вот мобильник… но я не знаю, как по нему вызвать полицию.

Дайнека ринулась к выходу и уже с лестницы прокричала:

– Нужно звонить в полицию!

– А я что говорил… – поплелся за ней Сергей.

Когда приехали оперативники, они оба уже успокоились, просто ждали в дверях тихоновской квартиры. На лестничной площадке стояли соседи, которые вышли на крик Дайнеки.

С нарядом прибыли криминалисты, которые немедленно приступили к работе. Следователь попросил посторонних разойтись. Дайнеку с Сергеем он пригласил в гостиную, где расположился за большим овальным столом. Сергей сказал, что пришел на работу первым и обнаружил труп Полежаевой. Больше ему рассказывать было нечего. Дайнека видела и знала не больше, чем он.

– Крюков Роман Семеныч, – представился следователь. – Проживаете в этом доме? – Он смерил Дайнеку взглядом: белая в сердечках пижама, пушистые тапочки. – Кстати, сколько вам лет?

– Почти восемнадцать…

Следователь отложил ручку в сторону и озадаченно посмотрел в протокол.

– Родители где?

– Мама в Сибири…

При этих словах Крюков с любопытством взглянул на нее.

– А папа на даче, – продолжала она.

– Тоже в Сибири? – ехидно спросил он.

Дайнека помотала головой.

– Не-е-ет, здесь, в Подмосковье.

– В общем, так, – решительно заявил следователь. – Вот моя карточка. Пусть мне позвонит твой отец, придете ко мне вместе. Тогда все расскажешь.

– Я могу рассказать сейчас. – Она забрала карточку, покрутила ее в руках и положила в нагрудный карман пижамы.

– С папой придешь – тогда и поговорим.

К следователю подошел человек в белом халате.

– Ну? – спросил Крюков.

– Смерть наступила между двумя и тремя часами ночи от огнестрельного ранения. Одна пуля в сердце, одна – в голове. Кстати, откуда у нее электрошокер?

Крюков устало провел ладонью по лицу.

– Дама была с характером, говорят, в сумке с собой его носила.

Глава 6

Съемок не будет

Никого из съемочной группы не впускали в квартиру. Все, кто пришел на работу, толпились в подъезде вместе с любопытствующими жильцами. Когда открылась дверь и вышла Дайнека, те, что стояли рядом, стали заглядывать в прихожую, кое-кто даже попытался войти, но был немедленно изгнан.

Дайнека спускалась по лестнице, раздумывая над тем, когда позвонить отцу. Сойдя на свой этаж, увидела старуху с первого.

Соседи не любили Веру Ивановну. Назидательная манера общения, строгий взгляд и непреходящее желание всех чему-нибудь учить выдавали в ней учителя с большим стажем. Она, как Спаситель, взяла на себя страдания за грехи всех живущих в подъезде. Однако и в ее шкафу были скелеты.

Когда-то в ее квартире проживала шестидесятилетняя дворничиха Марина. Простая добрая тетка, которую все звали по имени. У нее случилась закупорка вен, ей отрезали ногу и дали инвалидность. Одновременно с этой бедой случилась и вторая – к ней зачастил доктор. Вскоре стало известно, что он, тридцатилетний мужчина, женился на одноногой дворничихе. Спустя две недели ее увезли в больницу. Там она умерла. Молодой вдовец переоформил квартиру и поселил туда свою мать – Веру Ивановну. Теперь талантливый педагог, воспитавший предприимчивого сына, «шкрябалась» в Дайнекину дверь.

– Здравствуйте, Вера Ивановна. – В силу хорошего воспитания Дайнека и с ней была вежлива.

– Здравствуй! – Учительница потрясла в воздухе бумагой. – Они и за людей-то нас не считают!

– Кто? – удивилась Дайнека.

– Киношники. Шум, гам, сквозняки. Сколько я просила: не курите в подъезде!

– Так они и не курят, – убежденно заявила Дайнека. – Я видела, они курят во дворе. – Она махнула рукой куда-то в дальнюю даль.

– Как раз под моими окнами! Сколько раз говорила: не ставьте машины к моим окнам, не ставьте!

– А куда же их ставить?

– Не знаю куда, но под мои окна не ставьте! – Вера Ивановна сунула Дайнеке листок: – Подпиши!

– Я несовершеннолетняя! – Этот аргумент она подготовила загодя.

Старуха недоверчиво уставилась на нее.

– Хотите, покажу паспорт? – Степень убежденности, с которой она говорила, зашкаливала.

– Не нужно, – Вера Ивановна свернула листок и направилась к следующей двери, однако, поразмыслив, развернулась и стала подниматься на третий этаж. Она знала: Эльза Тимофеевна выставит ее вместе с бумагой.

Из лифта вышел Сергей.

– Сегодня съемок не будет, – сообщил он.

– Можешь посидеть у меня, – предложила Дайнека.

– Одного понять не могу. Как Полежаева оказалась в квартире? – Сергей зашел в прихожую, потом – на кухню.

Дайнека включила электрический чайник, открыла холодильник, достала кусок колбасы, взяла нож и деревянную доску. Нарезала колбасу, разложила ломтики на тарелке. Потом вынула из хлебницы батон.

– Может быть, она осталась там после съемок?

– Когда я закрывал дверь, квартира была пустой.

– Проверил?

– Все комнаты обошел.

– А если она спряталась?

– Где?.. – Сергей отломил кусок булки и взял колбасу.

Дайнека налила кипяток в его кружку.

– Когда ты проверял комнаты, в шкафы-то наверняка не заглядывал.

– Плохо ты ее знаешь. Она вся на понтах, в шкаф не полезет.

– Я вообще ее не знаю. Так, встретила случайно в подъезде… Послушай, а чемодан у нее был?

– При чем здесь чемодан? – Сергей перестал жевать и посмотрел на Дайнеку.

– Я слышала ее разговор. Этим утром она должна была улететь.

– Подожди! – он метнулся к двери и выскочил из квартиры. Когда вернулся, запыхавшись, сказал: – Есть чемодан, его нашли полицейские.

– В спальне? – спросила Дайнека.

– В гримерке, – поправил ее Сергей.

– До того, как появилась гримерка, там была спальня.

– Ты про кровать?

– Это же ясно – она на ней спала.

– Но как она попала в квартиру?

– Ее кто-то впустил или дал ей ключ.

– Но ключ находится у меня! – воскликнул Сергей. – Я открываю утром, я замыкаю дверь после окончания съемок.

– Дубликат ключа легко сделать. Ты где его взял?

– У хозяина.

– Больше ни у кого его нет?

– Ни у кого. Я не успел заказать дубликаты.

– Кому ты должен их отдать?

– Директору, режиссеру, еще – костюмерам.

– Как же Полежаева туда попала?

Сергей пожал плечами, давая понять. что у него на этот счет нет никаких соображений.

– Полиция разберется.

– А если не разберется? – Дайнека посмотрела на него строго, будто с упреком. – Во сколько вчера закончилась съемка?

– Ровно в девять.

– В два часа ночи я слышала там шаги.

– Выходит, она пришла в два часа.

– Нет, она пришла раньше и, я думаю, не одна.

– Откуда ты знаешь?

– Видела, как он уходил.

– Кто?

– Мужчина, – у Дайнеки вытянулось лицо, и она прошептала: – Да ведь это он ее и убил.

– Подожди, давай по порядку. Ты услышала шаги…

– Сначала шаги были над моей спальней, потом направились к двери, я пошла, взглянула в глазок. На третьем этаже хлопнула дверь, и по лестнице спустился мужчина.

– Ты его видела?

– Так же, как тебя сейчас.

– Описать сможешь?

Дайнека отрицательно покачала головой.

– Нет, он отвернулся.

– Во что был одет?

– Я не запомнила, – она виновато опустила глаза. – Помню только, что он чуть задержался на лестничной площадке напротив моей квартиры. Это звучит нелепо, но мне показалось: он что-то выпил или закинул в рот.

– Помнишь, какого он роста?

– Разве через глазок разберешь…

– Следователю сказала?

– Нет.

– Почему?

– Он не стал со мной разговаривать, велел с отцом приходить.

Сергей вскочил с места.

– Тебе нужно немедленно обо всем рассказать следователю.

– Он не станет меня слушать.

– Тогда срочно звони отцу!

Дайнека взяла телефон и позвонила:

– Папа, тебе нужно приехать.

Она рассказала ему о том, что случилось.

Когда нажала отбой и положила трубку на стол, Сергей у нее спросил:

– Ну что?

– Велел сидеть дома, ждать его и никому ничего не рассказывать.

Глава 7

Правдинский дом

Дайнеку мучила совесть, потому что она соврала отцу.

Когда он спросил, кому еще она рассказала о том, что видела ночью, ответила – никому. Теперь ко всем ее неприятностям прибавились приступы внутренней дисгармонии.

Да, ей приходилось иногда привирать. Но она не считала себя патологической лгуньей. Значительная часть вранья подпадала под спасительное определение «во благо». И в самом деле: зачем папу волновать?

Прикинув, что он приедет часа через два, Дайнека решила зайти к Нине.

– Как ты? – спросила та, впуская ее в прихожую.

– Уже хорошо.

Из комнаты вышла Эльза Тимофеевна, в руках у нее было вязанье.

– Проходи, мы тут с Ниной в гостиной сидим. Слышала, что случилось у Тихонова?

Дайнека устроилась в кресле, подогнув под себя ногу.

– Его фамилия Тихонов? – Она вспомнила свое первое посещение квартиры на третьем этаже. – Я имею в виду старика.

Не отрываясь от вязанья, Эльза Тимофеевна посмотрела на нее поверх очков.

– Тихонов Василий Иванович. Неужели ты с ним не знакома?

– Видела несколько раз.

– Я имела в виду его творчество.

Дайнека от любопытства разинула рот.

– Он артист?

– Да будет тебе… – взмахнула рукой старушка.

А Нина, не стесняясь, расхохоталась.

– Темный ты человек.

– Ну нет, ну серьезно…

Эльза Тимофеевна отложила вязанье, как будто придавая большое значение тому, что сейчас скажет:

– Василий Иванович Тихонов – классик советской литературы.

– Писатель? – на всякий случай уточнила Дайнека.

– Говорю тебе – классик. Одно время его книги были в школьной программе.

– Мы точно его не проходили, – заметила Нина.

– А я даже не слышала. – Дайнека расстроилась, почувствовав себя полной невеждой.

Эльза Тимофеевна вернулась к своим спицам.

– Это неудивительно. У вас была другая программа. Время другое.

– Бабуль, ты сама хоть одну его книгу читала? – спросила Нина.

– У него один роман только и был.

Дайнека облегченно вздохнула: значит, не так много она пропустила.

– А вы говорите – классик…

– Не только я это говорю. В советские времена про него в газетах писали, по телевизору показывали… Помню, фильм по его роману снимали. Вообще вокруг его имени много всяких слухов ходило.

– Каких? – Нина подобрала с пола клубок и придвинулась ближе.

– Говорили, что он присвоил чужой роман и выдал за свой. Плагиатором называли.

– Это доказано? – поинтересовалась Дайнека.

– Нет.

– А пробовали?

– Была одна статья в литературной газете, из-за нее потом много спорили. Дескать, такой объемный зрелый жизненный труд не мог написать двадцатилетний юнец. И действительно, в момент написания романа Тихонову было всего двадцать два.

– Может быть, он – гений, – Дайнеке очень хотелось, чтобы это было именно так.

Спицы в руках старухи застучали чуть громче.

– Гением стать нельзя, им нужно родиться. Если бы Тихонов был гением, он бы много еще чего написал… Гениального.

– Но роман-то хороший? Как называется?

– «Земная правда». Там все про колхозы. Тихонова назвали певцом русской деревни. Только в деревне он никогда не жил.

– Ух ты… – Дайнека снова спросила: – Хорошая книга?

– Хорошая.

– Что еще он написал?

– Помниться, я читала его рассказы. Так, ничего особенного.

– Разве можно стать классиком, сочинив только один роман? – Нина пересела ближе к старухе.

– Тихонов стал.

– Я даже не знала, что этот старик – писатель, – сказала Дайнека.

– Раньше о нем все в нашем доме знали. Лет сорок назад к нему в гости приезжал Фидель Кастро. Охраны во дворе было человек двадцать. Сам Фидель – во френче, молодой, высокий, красивый… – Эльза Тимофеевна снова отложила вязанье. – А знаешь ли ты, что в те времена в доме жили в основном сотрудники «Правды», самой главной газеты Советского Союза?

– Почему только они? – спросила Дайнека чуть недоверчиво.

– Раньше квартиры не покупали, их выделяли профсоюзные организации по месту работы. Заслужил – получи. Среди сотрудников газеты было много писателей, в том числе и Василий Иванович Тихонов. Это теперь здесь живет кто попало… – Старуха посмотрела на Дайнеку и мимоходом заметила: – Тебя я в виду не имею. Вот вам, пожалуйста – убили артистку.

– Думаете, это сделал кто-то из жильцов нашего дома?

Эльза Тимофеевна улыбнулась.

– Не стоит все понимать так буквально. Я к тому, что ходят тут всякие…

– А ко мне сегодня Вера Ивановна с первого этажа приходила.

– Зачем?

– Она подписи против киношников собирает, – вмешалась Нина. – Хочет всех разогнать.

Эльза Тимофеевна развернулась к Дайнеке:

– Надеюсь, ты выставила эту грымзу за дверь?

На такое Дайнека не решилась бы никогда, проживи она хоть сто пятьдесят лет. Ответом был кивок, подразумевавший, что все так и было.

Телефонный звонок избавил ее от ненужных подробностей. Она попрощалась и быстро побежала домой.

Отец ждал ее у порога.

– Должен тебе сказать, что…

Дайнека обняла его, не дав договорить:

– Здравствуй, папочка.

Над их головами затопало несколько человек. Похоже, они перетаскивали что-то тяжелое.

– Ты не понимаешь, – Вячеслав Алексеевич отстранил дочь и поднял голову. Послушал удалявшийся топот, потом снова посмотрел на нее. – Эта история с убийством – страшное дело. Мне все рассказали.

– Ты говорил со следователем?

– Нет. Начальник безопасности нашего холдинга побывал в следственном управлении.

– Вот, – она протянула визитную карточку. – Следователь передал для тебя.

Он взял карточку и, даже не взглянув, сунул ее в карман.

– Ты ему позвонишь? – спросила Дайнека.

– Это тебя не касается. Собирай свои вещи, мы уезжаем на дачу.

– Нет.

– Что значит «нет»? – Он взял в ладони ее лицо и приподнял, чтобы лучше видеть глаза. – Что значит «нет»?!

– Папа, ты забыл, я уже не ребенок.

Вячеслав Алексеевич уронил руки и прошел от двери через всю квартиру к окну.

– Папа! – Дайнека побежала за ним.

– Прости, я действительно это забыл.

– Ну, объясни, пожалуйста, почему? Почему я должна бежать из собственного дома?

Он повернулся к ней, и ее удивило, каким бледным стало его лицо.

– Сейчас ты должна рассказать мне все очень подробно. Все, что связано или может быть связано с этим убийством. Каждую мелочь. Все, что происходило с тобой в эти дни.

И Дайнека рассказала ему все. Или почти все, включая историю с золотистым «Бентли» и громкими голосами в квартире Тихонова.

Отец спросил:

– Ты можешь мне пообещать никому ничего не рассказывать?

– О том, что видела ночью?

– Обо всем. Тебе нужно забыть обо всем.

– А как же следователь? Ты должен ему сказать…

– Я никому ничего не должен, и ты не должна.

– Но как же…

– Тебя не побеспокоят, я смогу договориться.

– А если это поможет найти убийцу?

– Они его найдут и без твоей помощи. Пойми, ты еще маленькая, слабая, ты уязвима. Повторяю: ты никому ничего не должна. Поняла? – Он стиснул ее плечи и с силой тряхнул. – Поняла?!

– Не кричи.

– Буду кричать. И если ты не пообещаешь мне держать язык за зубами и не совать нос в чужие дела, я силой заберу тебя и где-нибудь спрячу.

Дайнека подняла глаза, полные слез:

– Она так же сказала – не совать нос в чужие дела.

– Кто она?

Теперь перед ней стоял выбор: рассказывать про гадалку или оставить этот факт своей биографии для личного пользования. Пришлось снова соврать:

– Нина.

– Что ты ей сказала?

– Ничего. – И здесь она была кристально чиста.

– Поклянись.

– Клянусь.

– Поклянись, что никогда никому ничего не расскажешь.

– Клянусь. – Такое заявление было чистейшей правдой: ведь речь шла не о том, что она уже все выложила Сергею, а о том, что больше никому ничего не расскажет.

Глава 8

Флешбэк № 2

Деревня Чистовитое

июль – ноябрь 1943 года

Горбатого Митю Ренкса схоронили на следующий день. Из района на коне прискакал следователь, зашел в баню посмотреть, где Митю убили, потом перешел в избу, спросил молока и сел писать протокол. Ренксиха подала крынку, встала в дверях, да так и осталась, пока тот не ушел.

За все лето никто больше в Чистовитое не приехал. В милицию никого не позвали. Председатель сам несколько раз ездил в район на телеге, а как снег выпал – в кошевочке[7], только никаких вестей не привез. Да их и не ждали. Митю-то не вернешь…

Хлеб успели убрать вовремя. Слава богу, под снег не лег. Жали его вручную серпами. Вязали в снопы и, как поле закончат, собирали и ставили в кучки по десять штук. В поле почти не ели, из дома брали молока да картошек. Работали от темна до темна.

К осени хлеб свезли в кучу на ток. Там молотили – раскладывали по земле и били цепами. Веять возили в амбары. Солому скидали в большой длинный зарод[8], а зерно ссыпали в мешки и увезли на станцию в Камарчагу – сдавать на войну.

Только закончили, председатель выдал колхозникам по полпуда ломаных зерен вперемешку с отрубями и черным жабреем[9]. Жабрей-то, сколько его ни поли, все равно на поле остался.

Обмолотки[10] решили справлять в конторе, потому что она больше клуба и стоит на горе. Туда стащили лавки, стулья, столы. Расставили вдоль стен в самой большой комнате. Столы вымыли да поскоблили ножами.

Угощение на гулянку варили в ближних домах. Колхоз выделил двух овечек, муки, сметаны и меду, из которого навели медовухи.

Самогон гнали в кустовской бане. Кустиха, Манькина свекровь, загодя наварила колхозной картошки (мешка полтора на бочку), натолкла и залила кипяченой водой. Наделала из хмеля дрожжей, вылила в бочку, прикрыла холстиной и велела Маньке стеречь брагу. Поднимет Манька холстину, ей по носу хмельным духом: бух! Она и побежит за сарай, чтобы никто не видел, выблюет все, что съела. Совсем исхудала – кожа да кости.

С мужем Петрушей они поладили сразу, хотя и спали в разных углах. Не знал убогий, что делать с женой. Хоть и учила его мать, да все без толку.

Фуфайку Манька надела еще в августе, и сколько над ней ни смеялись, на людях не снимала. Дома при зажженной лучине старалась не попадаться Кустихе на глаза. Ночью со страхом щупала растущий живот. Успокаивала себя тем, что хотя бы до утра не надо бояться. Ребеночек дрыгал ножками, ворочался, отчего живот бродил как опара.

Брага в бочке гуляла пять дней. На шестой Кустиха приказала Маньке черпать ведром и таскать ее в баню, где приготовили аппарат.

Первое ведро она зачерпнула полным-полное. Ребеночек в животе забился будто от страха. Дальше носила по половинке. Кустиха сидела в бане с крышкой от бочки и намешанной глиной, чтобы закрыть котел и замазать все щели.

– Шибче носи, полоротая! – ругалась она, заглядывая в ведро. – Полнее черпай!

За день выгнали всю брагу. С одной бочки вышло шесть четвертей самогонки.

Как стемнело, зажгли лучину. Нинка, младшая сестра Петруши, слезла с печи, да юбкой зацепилась за самовар. Манька подхватила ее, а Кустиха так и жахнула поленом куда попало.

– Чтоб три дня ходила горбатая!

Весь вечер Нинка ластилась к Маньке. Села рядом на лавку и положила вшивую голову ей на колени.

– Поищи, Манечка… – попросила.

Петруша ходил веселый и, разинув слюнявый рот, «пукал» во всех пальцем, будто бы из ружья. Обмолоток он ждал целый год, там работать не надо: пей да гуляй.

Поздно вечером к Маньке забежала Вера Ехременкова. В сенях распахнула тулуп, под которым переливалось шелковое зеленое платье, по вырезу сердечком шли мелкие пуговки.

– Мать на станции выменяла у городской.

От такой невиданной красоты у Маньки забухало сердце. Обтерев юбкой руки, она тронула блестящую ткань, а потом тихонько погладила.

Веркина мать работала кладовщицей в амбаре. Еда в их доме была всегда. От такой благодати и Манечке иногда перепадало. Зимой, когда Верке случалось украсть у матери ключ, они пробирались в колхозный амбар и долотом колупали во флягах замерзший мед. Складывали медовые куски в совок и в нем относили на стайку[11], чтобы зарыть в сено. Такой совок съедали вдвоем за три дня, а потом ждали, когда подвернется еще случай.

– Я сегодня в Лысогорку бегала за известкой. – Верка потопталась на месте. – Глянь, чего выменяла в магазине на соленые грузди.

Она выставила голую ногу в черной галоше. По бокам вдоль ступни проглядывало алое мягонькое нутро.

Манька села на корточки и прикоснулась к блестящему чуду, потом подняла глаза на конопатое Веркино лицо.

– Обмолотки справлять в них пойдешь? – Она встала и запахнула фуфайку. – Петруша четвертя с самогонкой в контору уже свез. За ним председатель в кошевочке приезжал.

– А ты? – спросила подруга.

– Я не пойду, Вера, – сказала Манька и туже запахнула фуфайку.

Ехременкова посмотрела на ее живот.

– Да не видно еще ничего…

– Правда?

Маньке хотелось пойти на гулянку, но кроме фуфайки, юбки и ситцевой кофты у нее ничего не было.

– Под фуфаечкой не видать, – сказала Вера. – В ней и пойди.

* * *

Ночью Кустиху разбудила младшая дочь.

– Мамань…

– Чего тебе?

– Мамань, а чего это у Маньки живот прыгает? Я нынче голову на коленки ей положила вшей поискать, а мне по голове прямо тук да тук…

Кустиха вскочила с кровати и схватила дочь за грудки.

– Брешешь!

– Прямо по голове, – Нинка хлопнула себя по макушке. – Вот сюда, тук да тук.

Глава 9

Земная правда

Иногда правильные поступки совершаются не потому, что так хочется, а потому, что больше нечего делать. Конечно, Дайнека могла бы часами пялиться в телевизор или залезть в Интернет… К слову сказать, в Интернете она все-таки посидела. Разыскивая роман Тихонова «Земная правда», встретила упоминания, но текста романа нигде не было. В тот момент у нее созрела идея, за которую родители и учителя обычно хвалят детей: Дайнека решила пойти в библиотеку.

Конечно, она пообещала отцу не совать нос в чужие дела. Но если здраво рассудить, разве в посещении библиотеки есть какой-нибудь криминал? Любой человек вправе читать то, что ему хочется. И если представить себе, что автор романа вовсе не сосед этого самого человека, а просто писатель, все выглядело очень невинно. Так или почти так рассуждала Дайнека, собираясь в библиотеку.

В подъезде навстречу ей попалась Вера Ивановна. Теперь в ее руках была папка. Как видно, протест крепчал день ото дня.

– Хорошо, что встретились, – она стала распутывать веревочные завязки. – Надо подписать документ.

– Я же сказала, мне еще нет восемнадцати.

Вера Ивановна тут же нашлась:

– Когда приедет отец?

– Не скоро, – столь же молниеносно сориентировалась Дайнека.

– Скажи ему, как приедет, чтобы зашел ко мне.

– Скажу, – соврала она.

С первого этажа потянуло холодом. Дверь хлопнула, но сквозняк продолжал гулять. Снизу донеслись звуки шагов.

– Опять дверь камнем подперли?! – закричала Вера Ивановна.

Шаги ненадолго смолкли, потом зазвучали снова, только немного медленней и осторожней. Из-за лифтовой шахты высунулась лысая голова и блеснули стекла очков.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, – Дайнека поздоровалась с директором съемочной группы.

– Опять дверь камнем подперли?! – на тон выше повторила старуха.

– Поймите… – проникновенно заговорил Родионов. – В съемочной группе порядка сорока человек. У них нет магнитных ключей, но они должны попасть на работу, иметь доступ к светобазе. Основная грим-уборная у нас – в автобусе. Как, по-вашему, актеры будут сниматься?

– Нас это не волнует! Будьте любезны, закажите ключи!

– Закажем, – умиротворяюще сказал Алексей Петрович. – Не все же разом делается.

– Вы и за людей-то нас не считаете… – завела свое Вера Ивановна.

– Зачем же так категорично. Мы с большим уважением относимся ко всем жильцам вашего дома.

– Если бы с уважением, не курили бы на площадках!

– Мы не курим. Если кого-то заметите с сигаретой, немедленно сообщите мне. Нарушителя оштрафуем.

– Так ведь и под окнами курят!

– На улице дымить запретить не могу.

– Что значит не можете! Форточку не открыть. Дым клубами валит. Я уже сообщила нашему участковому. Пусть посмотрит запись видеонаблюдения. Шастают туда и сюда, никакого покою!

– Не получится.

– Почему? – удивилась Вера Ивановна.

– Следователь сказал, что камеру отключили.

– Не может быть!

– В управляющей компании договор не подписан, соответственно, оплата не перечислена. Простите, как вас по имени-отчеству? – Алексей Петрович деликатно взялся за ее локоток.

– Меня зовут Вера Ивановна. Я всю жизнь проработала учителем и не потерплю таких издевательств. Я – заслуженный человек, пенсионерка с двадцатидвухлетним стажем. Воспитала прекрасного сына…

– Прошу прощения… – Родионов между делом посмотрел на часы. – Сейчас мне нужно идти. Но если желаете, я загляну к вам попозже. В какой квартире вы проживаете?

– Зачем это вам? – В глазах Веры Ивановны сверкнул огонек подозрительности.

– Я же сказал, зайду поговорить… – Он стукнул себя ладонью по лбу. – Простите, не сообразил. Ведь на первом этаже только одна квартира.

– Меня дома не будет, я ухожу.

– Вы даже не спросили, в каком часу я приду, – с упреком в голосе заметил Алексей Петрович, размашисто, локтем вверх, поднял руку и поправил очки.

– Меня не будет весь день, – срезала его Вера Ивановна.

– Ну, хорошо, придется нам с вами побеседовать в другой раз, – сказал Родионов и отправился на третий этаж.

* * *

Библиотека располагалась в первом этаже соседнего дома. Дайнека отдала куртку старушке-гардеробщице и, не задержавшись у ящиков с картотекой, прошла в абонементный зал. Из-за деревянной конторки выглядывала кудрявая седая головка. Дайнека протянула читательский билет, сохранившийся со школьных времен.

– Здравствуйте… Мне нужен роман Тихонова «Земная правда».

Старушка подняла глаза и улыбнулась сморщенным личиком.

– Девочка, его давно исключили из школьной программы.

– Я знаю. Мне хочется почитать просто так.

Старушка смотрела на нее широко открытыми глазами.

– Для души, – добавила Дайнека, чтобы соответствовать произведенному впечатлению.

Библиотекарша раскрыла читательский билет. В нем была только одна запись трехлетней давности…

Пока искали роман, Дайнека прошлась вдоль стеллажей, на которых торчали картонные таблички с надписями: философия, история, психология… Возникло неизбежное ощущение, что вся эта библиотека, нашпигованная столетними старушками, выглядит бессмысленно и убого в сравнении с бескрайними просторами Интернета, где можно отыскать все, что угодно. Эксклюзивными здесь были только анахронизмы советской эпохи вроде эпического романа Василия Ивановича Тихонова.

– Людмила Вячеславовна, будьте любезны… – раздался старушечий голос.

На конторке лежал коричневый томик.

– Это он? – спросила Дайнека.

Библиотекарша вынула формуляр и протянула ей ручку.

– Здесь распишитесь, – она зажала пальцами свободные поля слева и справа от прямоугольника с галочкой.

Дайнека не поняла для чего и удивленно округлила глаза. Старушка ей объяснила:

– Нужно расписаться в строго обозначенном месте, не заступая на соседние поля, потому что слева я поставлю дату выдачи, а справа отметку о возврате. Но это позднее. Знаете, некоторые очень размашисто расписываются, а нужно экономно, чтобы все вместилось.

– Ага… – Дайнека расписалась убористым почерком.

Старушка поставила дату и предупредила ее строгим голосом:

– Ровно через месяц вам необходимо вернуть книгу. Если не успеете – зайдите или позвоните, продлим еще на один срок. – И напомнила: – Читательский билет не забудьте…

Древняя гардеробщица выдала куртку. Дайнека вышла в тамбур и, не сдержавшись, уселась на банкетку, которая неизвестно для чего стояла в углу у дверей. Открыла книгу, положила ее на колени.

– Василий Тихонов «Земная правда».

Перелистнула страницу и стала читать с первой строчки.

«Дождя не было с самой весны.

Трава поднялась хилая даже в чистых лощинах, где косили для колхозных коров. В лесных покосах для домашней скотины – еще хуже. Косили и грабили только бабы. Мальчишки на можарах свозили траву к силосной яме, в которой топтались тощие девки. Трава набивалась медленно, потому что даже самая здоровая баба не выкосит столько, сколько наработает хлипкий мужик».

Глава 10

Дата ее смерти

Сергей стоял на пороге ее квартиры в строгом темно-синем костюме, белой рубашке и в ярком галстуке.

– Собирайся, минут через сорок зайду, вместе пойдем на площадку. С режиссером я договорился.

– А прямо сейчас нельзя?

– Нет. Сейчас – сцена с ребенком, все очень нервные.

Дайнека наконец восхитилась:

– Ты, ну прям… пипец, какой элегантный!

Сергей оглядел себя.

– Так… Ничего особенного… Короче, будь готова, скоро зайду. Кстати, – он пристально смотрел куда-то в гостиную.

Она оглянулась.

– Что?

– У тебя случайно нет радиолы?

– А что это?

– Ну, это такая штука… Как бы тебе объяснить. – Подыскивая слова, он взялся за выбритый подбородок. – В общем, это такой радиоприемник с проигрывателем для пластинок, только старый.

– У меня точно нет. Если хочешь, спрошу у Эльзы Тимофеевны.

– Кто это?

– Соседка.

– Старуха? – не слишком любезно спросил он.

– Эта старуха – какая надо старуха.

– Тогда давай, но когда я уйду.

И как только Сергей поднялся наверх, Дайнека постучалась к Эльзе Тимофеевне. Дверь не открыли, такое бывало и раньше. Решив зайти позже, Дайнека услышала, что в ее прихожей звонит телефон. Вернулась домой, сняла трубку:

– Слушаю…

– Здравствуй, Людмила, у тебя все в порядке? – Отец звонил по городскому только потому, что хотел знать, где она.

– Лучше не бывает. А как у тебя?

Он уловил в ее вопросе иронию и сухо заметил:

– Не обо мне речь. Ты знаешь, что я имею в виду.

– Говорю тебе, все в порядке. Сижу дома, ни во что не встреваю, смотрю телевизор.

– Что именно?

Дайнека замешкалась.

– Этот… ну, этот самый канал…

– Вот видишь… Чувствую, ты что-то затеяла. Скажи, как мне до тебя достучаться?

– Очень просто, – отшутилась она. – Прийти – и кулаком по двери жахнуть.

– Хочешь до инфаркта меня довести?

– А вот это – запрещенный прием. Ты сам говорил: пугать своих близких болезнями – низость.

– А что еще мне остается?

В его голосе прозвучала такая боль, что Дайнека струхнула:

– У тебя правда сердце болит?

– Душа… – грустно сказал отец. – Душа у меня болит за тебя.

Прочувствовав серьезность его слов, она изменила тон:

– Я правда сижу дома. – Вспомнив, что собралась на съемочную площадку, Дайнека добавила: – Обещаю, что даже из подъезда не выйду.

– Эльза Тимофеевна тебя навещала?

– Я сама была у нее.

– Бывай там почаще. Мне так спокойней будет.

– Папа, ты уверен, что мне не стоит идти к следователю?

– Уверен! – Вячеслав Алексеевич резко оборвал дочь. – Я тебе велел забыть обо всем. Тем более не говорить об этом по телефону.

– Ясно, – обескураженно пролепетала Дайнека.

– Ну, если ясно, то на этом – все. И помни, ты мне обещала. – Отец положил трубку.

Что за мука, когда нечем заняться. Дайнека обошла по очереди все пять комнат, заглянула на кухню, вернулась в гостиную. Там села в кресло перед компьютером. Забила в строку поисковика: «Аромат алой розы» – название сериала. Будто напоминая о нем, над головой что-то ухнуло, потом заплакал ребенок и кто-то быстро прошел. Она прислушалась, глядя на потолок, но уже все стихло.

Снова посмотрела на монитор. Первая строка, которую она увидела, вызвала интерес. Это было объявление о приеме на работу режиссера по монтажу:

«Срочно требуется режиссер монтажа на сериал «Аромат алой розы» (мелодрама, история любви, 80-е годы). Монтаж простой, киношный, ничего клипового, никаких модных фишек и штучек. Единственный возможный переход между планами – склейка. На общем плане вошли герои, сели на стулья, беседуют. Он сказал, она ответила, и так постоянно. Почаще брать крупные планы, никаких общих, типа улица или дом. Вся соль – в актерской игре. Никаких погонь, перестрелок, драк и убийств».

Дайнека снова посмотрела на потолок.

– А здесь вы не правы… Одна смерть все же была.

Она встала, прошла к дивану и легла, натянув на себя плед. Закрыла глаза и стала перебирать в уме воспоминания, факты и то, о чем ей рассказали. Все, что касается убийства.

Лидия Полежаева умерла в два или в три часа ночи, как раз в это время по квартире Тихонова кто-то ходил. Дайнека еще подумала, что ночью тоже снимают. Потом оттуда вышел тот, кого она видела на лестничной площадке в глазок. Он ушел, а мертвая Полежаева осталась лежать в гримерке с дистанционным электрошокером, от которого тянулись тонкие проводки. Она стреляла и, может быть, попала в убийцу.

«Нет, – решила Дайнека. – Он точно не из съемочной группы. С какой стати актриса бы стала стрелять в знакомого человека».

Она встала и пошла к монитору. Набрала на клавиатуре фамилию «Полежаева». Среди результатов выбрала статью Википедии и, когда открыла страницу, увидела, что рядом с датой рождения Лидии Полежаевой уже стоит дата ее смерти. Вот так… Позавчера был человек, сегодня его нет. И весь мир об этом уже знает.

Заглянула в раздел «Семейное положение»:

«Замужем, воспитывает двоих детей».

Эх, если бы вернуться в ту ночь, она бы постаралась все разглядеть. В крайнем случае, побежала бы за убийцей, ведь он наверняка уехал в машине. Номер бы записала.

Дайнека посмотрела в окно, скользнула взглядом по противоположному фасаду дома-колодца. На балконе четвертого этажа в кресле-каталке сидела давешняя старуха, только теперь она была закутана в одеяло.

Видно, сильно похолодало.

Через двор со стороны арки двое рабочих несли ламповый телевизор. Еще один тащил торшер, прикрученный к тумбочке. Торшер был похож на тюльпан. Дайнека вспомнила, что пообещала Сергею узнать насчет радиолы. Она вышла на лестничную площадку и позвонила в соседнюю дверь. На этот раз Эльза Тимофеевна открыла.

– Здравствуйте, у вас есть радиола?

В отличие от Дайнеки, старуха сразу поняла, о чем идет речь.

– Конечно, есть, ты же сама ее видела в моей комнате.

– Старый ящик на ножках?

– Не ящик, а прекрасная радиола «Ригонда».

– Ко мне приходили из съемочной группы, им как раз такая нужна в качестве реквизита.

– Моя «Ригонда» в полном порядке. Если захотят, могут даже послушать.

– Значит, дадите им ненадолго?

– С большим удовольствием.

– Спасибо!

С лестничного марша донесся топот мужских ног и сопение. Это рабочие тащили наверх телевизор и торшер в виде тюльпана. Следом с инспекторским видом шагала Вера Ивановна.

Завидев ее, Эльза Тимофеевна надменно прищурилась.

– Куда это вы направились, дорогая?

– В квартиру Тихонова. Пора заканчивать с этим безобразием! Я наведу здесь порядок…

Эльза Тимофеевна ее прервала:

– Угомонитесь вы, наконец!

Вера Ивановна резко остановилась:

– Не нужно вставлять в мой диалог ваши слова!

Эльза Тимофеевна закатила глаза и трагически прошептала:

– И эта женщина в школе преподавала русский язык.

Глава 11

Мотор! Начали! Съемка!

Сергей втащил радиолу в лифт, и, когда двери за ним закрылись, Дайнека стала подниматься по лестнице на третий этаж. Там они встретились.

– Что теперь? – спросила она.

– Тихо… – Сергей подошел к двери, прислушался и тут же вернулся. Сказал шепотом:

– Ждем.

– Чего? – так же шепотом спросила она.

– Когда скомандуют – «снято».

– А-а-а-а…

Они постояли немного. Наконец Дайнека не выдержала и спросила чуть слышно:

– Кто теперь будет доигрывать роль Полежаевой?

– Сценарий переделали. Героиня Полежаевой сбежала с любовником.

– Быстро… – Она вздохнула. – Вот так, был человек и нету.

– Сериал нужно снимать.

– Кто ж спорит. – Дайнека заинтересованно придвинулась: – Можешь показать мне ключ?

– В смысле?

– Ключ от квартиры.

– Вот, – Сергей достал из кармана большой длинный стержень, на конце которого крыльями распластались металлические зубцы.

– Дверь в то утро была закрыта?

– Да, на два оборота.

Дайнека закусила губу. Немного подумав, тихо заметила:

– Значит, ее закрыли снаружи.

Сергей усмехнулся.

– Не думаю, что Полежаева сама замкнула дверь за убийцей.

– Как цинично…

Из квартиры донеслось:

– Снято!

Сергей распахнул дверь, поднял радиолу Эльзы Тимофеевны и втащил ее в прихожую. Дайнека вошла вслед за ним. Теперь она могла внимательно рассмотреть съемочную площадку.

В квартире находилось не менее сорока человек, и было сложно понять, кто из них кто. Многие стояли по стенкам, оставив посреди прихожей свободное место. Казалось, все собрались в ожидании какого-то праздника.

– Иди за мной, – велел ей Сергей.

Они прошли мимо аппаратуры, похожей на пульт ракетной установки средних размеров: два монитора, на одном из них написано «Леша», на другом – «Константин». Рядом – звукозаписывающий комплекс. В креслах – двое мужчин.

– Это – Михаил Потопаев, наш режиссер. – Сергей развернулся к Дайнеке и представил ее: – А это – соседка с нижнего этажа, очень помогает нам с реквизитом.

Режиссер одобрительно улыбнулся.

– Дайнека, – она пожала протянутую руку, одновременно разглядывая мужчину. – Никогда не видела живых режиссеров!

Михаилу было лет сорок пять. Бритая голова, крепкие плечи, невыразительное лицо сельского мужика. В ответ на ее заявление он рассмеялся.

– Наш звукорежиссер Максим, – Сергей тронул за руку высокого парня в наушниках. Тот не обратил на них никакого внимания.

– А где будут снимать? – спросила Дайнека.

– В гостиной, – ответил Сергей. – Туда во время съемки соваться нельзя. Нужно пристроиться в коридоре и замереть.

– Пока не снимают, можно я загляну?

– Пусть посмотрит, – разрешил Михаил.

Дайнека прошла в комнату. У окна уже разместили телевизор, который сегодня притащили рабочие. Только теперь по центру экрана стоял белый крест, а по краям – белые уголки. Наверное, при монтаже туда вставят какую-нибудь телевизионную картинку родом из прошлого.

По комнате сновало много людей, и невозможно было понять, у кого какие обязанности. Сами они, конечно, об этом знали. Осветитель залез на стремянку, вытащил из софита синюю пленку и вместо нее сунул оранжевую. Освещение поменялось, сделалось мягким и приятным для глаз. Еще один парень держал в руках длинную штангу, с которой свисал микрофон.

На стенах висели фотографии каких-то людей. Одного из них Дайнека тут же увидела: симпатичный такой пацан, темненький. В его волосах серебрились седые пряди, вокруг глаз темнели коричневые круги.

«Значит, роль возрастная, – подумала она и усмехнулась. – Какой из него старик, он же щегол лет двадцати».

Актеров среди технического персонала можно было выделить без труда. Один, пожилой, с очень знакомым лицом, как видно, играл профессора. О нем говорил Родионов. Дайнеке показалось, что она знает его, во всяком случае видела в каком-то кино. К тому же он сильно смахивал на того, что моложе.

«Ага, – сообразила она. – Молодой играет роль пианиста, сына профессора».

Все было именно так, как рассказывал Родионов.

И тот и другой отличались какой-то особенной худобой и поджаростью. У обоих были маленькие головки и мелкие лица.

«Если именно таких снимают в кино, наверное, в этом что-то есть, – подумала Дайнека. – Получается, чтобы сниматься, нужно иметь худую фигуру, голову с кулачок и маленькое детское личико».

В этот момент кто-то крикнул:

– Внимание!

Дайнека кинулась в коридор и тут же влепилась в стену между режиссерским пультом и туалетом. Из туалета донесся звук смывного бачка.

– Эй, вы там, в туалете! Снимаем!

Все стихло. Присутствующих, как и ее, мгновенно разметало по стенам. Пианист застыл у дверей, ведущих в гостиную. Он потрогал рукой живот и сказал режиссеру:

– Что-то у меня кишечник урчит. Если будет слышно, командуйте – стоп.

Дайнека вспомнила, что выпила молока. Теперь у нее точно забурчит в животе. Она задержала дыхание и для концентрации на своих ощущениях прикрыла глаза.

Звукорежиссер сложил коробочкой руки, поднес их ко рту и крикнул:

– Тихо!

– Мотор! Начали! Съемка! – громко объявил Михаил.

Выдержав паузу, он выразительно махнул рукой пианисту, после чего тот вошел в гостиную, где уже началась съемка.

Дайнека покосилась на монитор. Пианист остановился рядом с отцом. Из комнаты чуть слышно журчали голоса главных героев. Ей удалось расслышать лишь то, что пианист подарил отцу альбом с какими-то марками, и тот сильно обрадовался. Избитые фразы резали ухо. Старик сказал, что дочь пианиста скоро вырастет и «упорхнет из гнезда», а его (пианиста) поезд проходит мимо «полустанка» по имени Мадлен. Они говорили так, как могли говорить тысячи людей. Отличить старого от молодого у нее не получалось.

Дайнека подумала про мелкого пианиста.

«А парень-то совсем без характера, совершенно бесплотный. Какая там ему Мадлен…»

– Стоп! Снято! – Режиссер сдвинул наушники. – Теперь снимаем портреты. Крупный план одинаковый. По плечи. – Закинув голову, он закричал в потолок: – Костя! Попробуй съехать на марки!

Дайнека почувствовала себя знатоком съемочного процесса. Она поняла, что приказ был отдан оператору, который с крупного плана актеров должен плавно перейти на альбом с марками.

«В общем, – мысленно резюмировала она, – никаких фокусов в этом сериале точно не будет».

– Тихо!

– Мотор! Начали! Съемка!

Актеры снова произнесли свой текст. Дочь еще раз собралась упорхнуть из гнезда, поезд с пианистом проехал мимо полустанка Мадлен.

– Стоп! Снято!

Воспользовавшись моментом, какая-то женщина рядом с Дайнекой заговорила по телефону:

– Она должна выйти в длинной зеленой юбке, черная сумка, босоножки с ремешками… А кофточка с камушком на груди.

«Костюмер», – догадалась Дайнека.

– Репетируем следующий эпизод! – выкрикнул Михаил Потопаев, взял с пульта потрепанную брошюрку и направился в комнату.

Откуда-то появилась девушка-актрисулечка. Очень хорошенькая, а вот ножки у нее оказались как бутылки. На ней было вышедшее из моды платье с цельнокроеным рукавом и горловиной, собранной на узенький рулик. Смешное-пресмешное платьице, да еще эти ножки бутылочками…

Дайнека отправилась следом за ней и заглянула в гостиную. За большим овальным столом уже сидели режиссер, профессор и пианист. Туда же прошла актрисулечка. Она прочитала:

– Папа! Как здорово, что ты дома! У меня к тебе дело на миллион долларов!

Папой был пианист. Он спросил:

– Прямо на миллион?

Их прервал режиссер:

– Стоп. Лучше скажи: «Так уж и на миллион».

– Так уж и на миллион? – повторил за ним пианист.

– Я насчет конкурса. Нужно внести в список участников одного человека. – Актриса выставила перед собой фотографию смазливого парня.

– По блату? – грозно спросил профессор.

– Нет-нет-нет… Не пойдет. – Пианист недовольно поморщился. – Теперь так не говорят.

– Раньше так говорили, в 80-х, – сказал режиссер. – Оставляем.

– Он сирота, – вставила актрисулечка.

Пианист прочитал по бумажке:

– Но ведь списки уже… – он прервался, поколупал сценарий ногтем, – составлены.

– Папа! Он мне так напоминает тебя! Я думаю, он – гений! – Чувствовалось, что по роли актрисулечка влюблена. Не дождавшись ответа, она обрадовалась: – Я немедленно сообщу ему телеграфом!

– Нет, – встрял дед профессор, – давайте скажем так: я немедленно пошлю ему телеграмму.

Режиссер кивнул, и девушка согласилась:

– Я немедленно пошлю ему телеграмму!

Дайнека стояла у косяка и слушала, как актеры и режиссер курочат чей-то сценарий. Ей очень это не понравилось.

«Штамп на штампе. Живого языка близко нет».

За спиной прозвучал голос Сергея:

– Могу провести экскурсию.

Она обернулась.

– По квартире?

– Гостиную ты посмотрела, идем в костюмерную.

Костюмерную развернули в комнате, которая располагалась над спальней ее отца. Там разместили ящики с реквизитом и двухъярусные вешалки с разной одеждой. Оттуда они перешли в «комнату профессора», здесь уже стояла «Ригонда» Эльзы Тимофеевны. Еще одну комнату директор отвел под склад.

– Ну, – Сергей помолчал. – А в гримерке ты уже побывала, когда нашли Полежаеву.

– А больше туда нельзя?

– Почему же…

Они прошли в дальний конец коридора, вошли в комнату. Как и в прошлый раз, у окна стояли два туалетных столика с лампочками.

– Это переносная гримерка. Что-то поправить, припудриться, подчесать. Основная грим-уборная в автобусе, что стоит во дворе сразу за светобазой.

Дайнека прошла к кровати и осторожно села на то место, где еще недавно лежала мертвая Полежаева.

Сергей внимательно на нее посмотрел.

– Что такое светобаза? – Дайнека спросила не потому, что хотела это знать, а только для того, чтобы он не смотрел на нее так.

– Крытый грузовик, похожий на компактную фуру. Внутри – генератор.

– А для чего генератор? – Между делом она методично осматривала стены, шкаф, тумбочку, стоящее рядом с кроватью кресло.

– На случай, если понадобится дополнительное освещение на улице или в подъезде.

– Сергей! – В комнату заглянул режиссер. – Срочно!

Тот рванулся из комнаты, минут десять его не было. Когда вернулся, в дверях встретил Дайнеку.

– Ты куда?

– Домой.

Он отступил, пропуская ее к выходу.

– Что-то не так?

– Все хорошо.

– Тогда почему? То ты просилась на съемки, а теперь убегаешь.

Они вышли на лестничную площадку. Здесь было светлей, и Сергей заметил, что у Дайнеки блестят глаза.

– Послушай, ты чего-то недоговариваешь, – сказал он.

Она взяла его за рукав и стала спускаться по лестнице. На втором этаже втащила Сергея в прихожую, захлопнула дверь. Включила свет, вынула из кармана ключ и показала ему.

– Что это? – спросил Сергей.

– Еще один ключ от квартиры, где застрелили Лидию Полежаеву. Номер два.

Глава 12

Ключ номер два

– Откуда он у тебя?

– Нашла в глубине кресла, между сиденьем и спинкой.

– Я сразу понял, что здесь что-то не так. Нормальный человек никогда не сядет на место, где недавно лежал покойник.

– Для дела – сядет, – возразила Дайнека. – Давай-ка, на всякий случай, сравним.

Сергей достал свой ключ и приложил к тому, что нашла Дайнека. Она резюмировала:

– Как две капли воды. – И заметила: – Теперь все меняется.

– Что именно? – удивился Сергей.

– Версия.

– А у тебя была версия?

– Была, я же не безголовая. – В словах Дайнеки сквозила обида.

– Я этого не говорил.

– Но в виду имел. – Ее губы сделались тоненькими, как у злюки, но ненадолго. – Полежаева не спать пришла в эту квартиру. Она пришла, чтобы встретиться с мужчиной.

Сергей недоуменно смотрел в дальний угол прихожей, как будто пытался там отыскать утерянный здравый смысл.

– Ну… а дальше-то что?

– Любовник отдал ей ключ, чтобы она ждала его в гримерной. А сам сделал еще один.

– Зачем? Она же могла сама открыть и впустить его внутрь.

– В этом все дело! – Дайнека вошла в раж, не замечая критического настроя Сергея. – Он знал, что убьет ее. И когда она задремала, прокрался, убил и ушел.

– А тот ключ, что был у нее?

– Его он, скорей всего, не нашел.

– Не понимаю, как ты смогла его найти.

– Я – другое дело. Думаешь, мне не страшно было садиться на кровать, где лежал труп актрисы? Еще как страшно. А я все равно села, потому что хотела понять, куда она спрятала ключ. Пойми, если она ждала ночью мужчину и должна была быстро открыть дверь, она бы не убрала ключ далеко, например в сумку. Она бы оставила его на расстоянии вытянутой руки. А на расстоянии вытянутой руки – только кресло. Сиденье у него гладенькое, сатиновое, поверхность округлая… Я будто увидела, как ключ заскользил по ткани и завалился в складку между ним и спинкой.

Взгляд Сергея, наконец, оторвался от угла. Взмахнув рукой, он будто отогнал от себя все, что наговорила Дайнека.

– Все было проще. Она решила заночевать здесь перед вылетом. Отсюда близко железнодорожный вокзал. Оттуда идет аэроэкспресс. Полчаса – и она в аэропорту. Ей просто не повезло – ночью в дом залез грабитель.

– И ничего не забрал, – заметила Дайнека не без сарказма. – Ничего не взял, но тетку, на всякий случай, пришил. Молодец. Пятерка тебе по дедукции.

– Но ведь она в кого-то же стреляла из своего дистанционного электрошокера? И уж точно не в своего мужика.

– Если сосредоточишься, то сможешь себе это представить.

– Ну, – нехотя согласился Сергей.

– Закрой глаза и представь. Ты – женщина, и ты – в постели. Ждешь романтической встречи, возможно, с любимым мужчиной.

Он открыл глаза и помотал головой.

– Этого представить я не могу..

Дайнека прикрыла ладонью его глаза и продолжила:

– Как только он постучит, тебе нужно быстро открыть дверь. Ждешь-ждешь… А его все нет. А квартира большая, мертвая… Тебе становится страшно. Ты поднимаешься, достаешь из сумки электрошокер, на всякий случай кладешь его рядом с собой, может быть, в то же кресло. Немного успокоившись, засыпаешь…

– Ну…

– Вдруг, – Дайнека заговорила угрожающим голосом, – вдруг просыпаешься оттого, что кто-то проник в комнату. Ты уверена, что это чужой. – Угрожающий тон сменился на доверительный. – Ты же не знала, что этот гад заказал еще один ключ.

– И что дальше? – Сергею стало интересно, как она вывернется из этой придуманной ситуации.

– Ты хватаешь электрошокер и стреляешь в мерзавца. А он стреляет в тебя. Вот и все. Осталось только понять, за что он ее убил.

– За то, что не дождалась и заснула, – усмехнулся Сергей.

– Я уже заметила, что ты – циник.

– Реалист, – парировал он.

– Вот именно…

– Что ты имеешь в виду?

– Упертый, глупый мужик. Тебе не понять женской психологии.

Сергей окинул ее щуплую фигурку насмешливым взглядом.

– А ты понимаешь…

– Да уж побольше, чем ты. Смотри… – Она раскинула руки и на мгновенье умолкла. Потом продолжила с еще большим энтузиазмом: – Зачем женщине здесь ночевать, если фильм закончили снимать еще в девять часов вечера. Нормальная мать и жена поедет домой, к мужу и детям. Ужин приготовит, посидит с ними перед отъездом. А утром соберет чемодан, вызовет такси, всех расцелует и поедет в аэропорт.

– Ты прямо какую-то совсем идеальную женщину описала. Такие бывают?

– Бывают. Но это не Полежаева. Она заранее собрала чемодан, сказала мужу, что вечером улетает. В девять вечера, когда закончилась съемка, она как бы ушла домой, оставив здесь свой чемодан. Потом, когда все разошлись, вернулась. И ты скажешь, что это не женская хитрость?

– Выдумщица.

– Когда полиция разберется, увидишь, что все было именно так.

– Давай-ка на этом и остановимся.

– В смысле?

– Полиция без нас во всем разберется.

– Ну уж нет. – Дайнека огляделась и только сейчас поняла, что они так и стоят в прихожей. – Идем в комнату.

– Послушай, я, между прочим, сейчас на работе.

Она махнула рукой.

– Скажешь, что пошел искать реквизит.

– Кстати, мне нужна большая настольная лампа.

В комнате Дайнека плюхнулась на диван и хлопнула рукой рядом с собой.

– Будет тебе лампа. Садись.

Он сел, но немного поодаль.

– Что еще?

– Сейчас ты должен мне рассказать обо всех мужчинах из съемочной группы. На кого из них Полежаева могла положить глаз?

– Таких найдется немного, – заметил Сергей.

– Почему? – спросила она.

– Потому, что Лида была сучарой.

– Что это значит?

– Дружила только с теми, от кого что-то зависит.

– Речь идет не о дружбе.

– Сомневаюсь, что она умела любить. А вот добиться своего точно могла.

– И это нам на руку. Не стоит перебирать осветителей и рабочих. Начнем с режиссера. Что ты можешь сказать о нем?

– Бабник.

– Вот видишь… – Дайнека потерла руки. – Сразу в яблочко.

– Потопаев конченый бабник, но любит молоденьких. А Полежаевой было сорок четыре. – Он задумался, помолчал. – И больше уже не будет… Знаешь, актрисы так боятся стареть.

– Она была еще ничего.

– Особенно если в гриме.

– Думаешь, Михаил Потопаев мог?..

– Покажи того мужика, который не мог! При определенном стечении обстоятельств, когда…

Она его перебила:

– Ну, это ты знаешь лучше меня. Значит, он – мог.

– Кто еще… – Сергей ненадолго задумался. – Ну, Стасова в расчет не берем.

– Кто такой Стасов? – спросила Дайнека.

– Вениамин Стасов, тот, что играет профессора.

– А почему его в расчет не берем?

– С ним она точно не стала бы…

– Почему?

– Потому что пять лет назад они уже развелись.

– Он был ее мужем?

– Да, и у них есть общая дочь.

– Почему развелись?

Сергей не задумываясь ответил:

– Я же сказал, Лида была сучарой.

– Она ему изменила?

– Лучше так: изменяла на постоянной основе. Об этом всем известно.

– И ему?

– Ему в первую очередь. Она не очень-то пряталась, потом его бросила. Ушла к другому, моложе себя, да еще квартиру родителей Стасова по суду забрала.

– Видишь, значит, у него была причина ее убить.

– Только не было причин с ней встречаться. – Сергей ухмыльнулся. – На этом же построена твоя версия? Он терпеть не мог Полежаеву. Даже не смотрел в ее сторону, когда она приходила.

– От любви до ненависти… – Обронив эту банальность, Дайнека сообразила, что заговорила языком сериала.

– Не тот случай, – уверенно возразил Сергей.

– Еще кто? – спросила она.

– Родионов Алексей Петрович, директор.

– Что про него скажешь?

– Нормальный мужик… Кстати, они с Лидой вместе учились.

– В школе?

– В театральном. На одном курсе, у одного педагога.

– Родионов тоже артист?

– Больших и малых ролей, – пошутил Сергей. – Актерская карьера не задалась, он уже лет пятнадцать директорствует.

– А как у него с личной жизнью?

– Женат, что не исключает присутствия в его жизни других женщин.

– Значит, он мог?

– Насчет этого я тебе уже говорил… – Сергей задумался. – Есть еще звукорежиссер. Максим Стерхов – верующий мужик, женат на дочке попа, у него восемь детей.

– О нем даже не будем говорить. Кто еще?

– Ну, если только режиссер монтажа Цыбин… Другие на ум не приходят.

Вспомнив тощего человека-сморчка, Дайнека категорично заметила:

– А вот этот точно не мог.

– Остался главный вопрос.

– Какой? – спросила Дайнека.

– Где убийца взял ключ?

– У меня есть три варианта. Первый – он его взял у хозяина. Второй – попросил у тебя. Третий – украл у тебя же.

Сергей похлопал себя по карману, где лежал ключ от квартиры на третьем этаже.

– Вытащил из моих штанов?

Дайнека прыснула в кулачок.

– Почему нет? При определенных обстоятельствах…

– Я – гетеросексуал.

– И это хорошо. – Она отвела взгляд.

Сергей серьезно сказал:

– Короче, на днях приедет хозяин квартиры. Спрошу у него, может, он кому-нибудь давал еще один ключ.

Глава 13

Спокойной ночи

«А квартира большая, мертвая…» Так она сказала, чтобы Сергей представил, как чувствовала себя Полежаева одна, ночью в темноте.

Сколько таких ночей она сама провела дома, сколько страха натерпелась, сколько жутких снов ей привиделось. Не рассказать…

Когда появились киношники, Дайнека быстро привыкла к хождениям и шуму над головой. Было слышно, как активно там кипит жизнь, и это ей нравилось.

Ночью все возвращалось: квартира становилась пустой, мертвой… Дайнека лежала в постели, смотрела на потолок и знала, что там стоит кровать, на которой убили женщину, и во всем доме нет ни души. Как, собственно, и здесь, где находилась она. Хотелось вскочить, выбежать на лестничную клетку и постучаться в соседнюю дверь. Были времена, когда она так и делала. Теперь дала себе слово быть сильной.

Она взяла коричневый томик и стала читать. Спустя десять минут уже сопереживала героям романа «Земная правда». В деревне Чистовитое закончили убирать хлеб и начали справлять праздник Обмолотки. Дайнека опасалась за беременную Маньку, предполагая, что над ней сгущаются тучи. Свекровь узнала, что она нагуляла ребенка.

Под одеялом «заиграл» ее телефон. Дайнека вытащила его и, взглянув на дисплей, ответила:

– Да, папа.

– Не спишь? – тихо спросил он.

– Не сплю. Книгу читаю.

– Скажешь какую или опять мне соврешь?

– Пожалуйста! Книга называется «Земная правда». Автор – Василий Иванович Тихонов, наш сосед.

– Что ты говоришь! Неужели в самом деле сосед? А я и не знал, что он жив, да еще обитает в нашем доме.

– Я тебе больше скажу, это в его квартире убили актрису.

– Вот оно что… Когда наш безопасник показывал мне материалы, я еще подумал, фамилия очень знакомая.

– Ты читал материалы дела? – притихла Дайнека.

– Читал. Именно поэтому ты еще дома, а не на даче.

– Не понимаю…

– Ты уже взрослая, я могу тебе рассказать. Эта женщина была там с любовником. Судя по всему, ее убил он. История тривиальная: она обыкновенная лгунья. Мужу соврала, что вечером улетает, взяла чемодан, а сама осталась ночевать на съемочной площадке. В убийстве подозревают режиссера монтажа этого сериала.

– Цыбина? – Дайнека искренне удивилась. – При чем же здесь монтажер?

– Он сам повесился в ночь убийства у себя в гараже. В его куртке обнаружили ключ от квартиры Тихонова. В общем, – резюмировал Вячеслав Алексеевич. – Бояться тебе нечего и, кстати, можешь успокоить свою воспаленную совесть. Твои показания больше никому не нужны.

– Все это очень странно… – прошептала Дайнека. – Мне кажется, здесь что-то не так.

Вячеслав Алексеевич не расслышал последних слов дочери.

– С чего ты решила прочесть эту книгу? – спросил он у нее.

– Все-таки сосед сочинил.

– Если бы следствие не закончилось, я бы усмотрел в этом опасную подоплеку. Кстати, в школе мы ее проходили. На вступительном экзамене в институте я даже писал сочинение на тему «Образ председателя Савицкого в романе «Земная правда».

– И что ты про него написал?

– Думаешь, не вспомню? Я тогда высший балл получил. Единственный раз в жизни по литературе. Мне это сочинение запомнилось навсегда.

– Значит, хороший был человек этот Савицкий.

– Как тогда говорили – соль земли. До сих пор помню главу, где он собирает детей и солдаток праздновать окончание страды.

– Обмолотки, – подсказала Дайнека.

– Вот теперь вижу, что ты точно читала, – рассмеялся отец. – Там есть сильное место, где он разнимает дерущихся женщин. Я так и написал в сочинении: «В этой сцене проявилась вся сила и авторитет этого удивительного человека. Его мудрость и правда настоящего коммуниста».

– Как патетично…

– Не забывай, какое тогда было время. Ну, что… – Отец сменил тон, и она поняла, что пора заканчивать разговор.

– Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи тебе.

Глава 14

Флешбэк № 3

Деревня Чистовитое

ноябрь 1943 года

Гулять начали после вечерней дойки, когда бабы вернулись с фермы. В контору пришли только взрослые. Туда, где пили самогонку, детей не пускали. Когда сели за стол, к конторе сбежалась вся детвора. Те, кто принес табуретки, смотрели в окна, другие толпились в дверях, а кто побойчее спрятались в конторских сенях. Детям ничего не давали. Если все начнут тащить со стола, что останется на гулянку?

Большинство баб пришли в чем работали: в длинных юбках и кофтах. Поверх кофты – фуфайка, на голове – тонкий платок, в таких ходили даже в морозы.

Лучше всех была одета Верка Ехременкова – в зеленом переливчатом платье и в блестящих галошах на босу ногу. Бабы по углам обсуждали ее мать. Та, хоть и прикинулась скромницей, на дочку сильно потратилась. Вот куда медок колхозный пошел…

Первую выпили натощак. Председатель Андрей Макарович встал и поднял железную кружку:

– Ну, бабоньки, за победу…

Он пил не так, как пили мужики в их деревне. Мужики – как? Хлоп – и готово. А этот – по глоточку. Возьмет в руку стакан и тянет целый час. Тянет и покачивается. Бабы говорили: как тряпку сосет. Поэтому – «с него вся деревня смеялась» – так говорили.

Было ему лет сорок. Никто не знал, откуда он взялся, поставили председателем, когда мужики ушли на войну. Ни отец, ни мать Савицкого в деревне не жили. На фронт его не забрали, он имел бронь. В колхозе судачили, если бронь – значит, больной. А как поняли, что Андрей Макарович здоров, решили, что он очень нужный в хозяйстве.

С утра председатель всегда был в конюшне. Туда к нему шли на поклон. Одной дай коня сено из лесу привезти. Другой – с пашни солому. Одет он был так же, как все: штопаные, в заплатках портки и фуфайка. Шапка хоть и кроличья, сшитая как попало из грубой шкурки.

Кролей в деревне держали только для шкур. С голоду помирали, но мяса кроличьего не ели. Считалось, лучше съесть мышь или крысу. А шкурки, как яйца и масло, сдавали по налогу в район.

Веселье за столом прибывало с каждым стаканом. Выпили бабоньки, зарумянились, сделались веселыми, озорными, а покуражиться не с кем. Петрушу Кустова в деревне за мужика не считали. Рядом с Андреем Макаровичем сидела его жена Нюрка Милкова. Они хоть и жили вместе, расписаны не были. Нюрка болела туберкулезом и сильно кашляла. Поблажек на работе ей никто не давал. Работала как все и пила наравне с мужем. А как запьянела – первой пошла плясать. Гармонист Мишка, тринадцати лет от роду, разом завел частушечную. Нюрка вышла на середину, топнула сапогом, подбоченилась и затянула пронзительным голосом:

Гармонист у нас один.

Гармонисту мы дадим.

Гармонисту надо дать.

Веселей будет играть!

Из-за столов повылезли молодухи. Сначала, будто стесняясь, выталкивали друг друга вперед. Потом стали неумело плясать: топали по полу, кто калошами, кто туфлями, кто сапогами. По очереди выскакивали в центр и выкрикивали, выплясывали частушку. На Обмолотках пели одни и те же – озорные да матерщинные.

Я иду, она стирает

Белу комбинацию.

Завалил ее в канавку,

Сделал операцию!

Манька не решалась выйти из-за стола, сидела на лавке рядом с мужем и со свекровью. Петруша ел за троих и только изредка поглядывал на пляшущих баб. Кустиха крепко выпила и, навалившись на стол, подпевала глухим, как из бочки, голосом.

Нюрка Милкова топала и топала сапогами. Рядом с ней блестящей зеленой змейкой крутилась Верка Ехременкова. Председатель смотрел на нее поверх кружки и потихоньку тянул самогон. Верка запела:

Голубо на голубо,

Зелено на зеленое.

Вся семейка боева.

В кого же я смиренная.

Андрей Макарович поставил кружку, выдохнул. Орлом вышел в круг и ну хлопать то по одному сапогу, то по другому, раззадоривая себя каким-то особым, лихим притопом. К нему бросилась Верка – красивая, бойкая, легкая. У Нюрки Милковой перекосилось лицо. Пляшет, ревность свою не показывает, но она все равно частушкой наружу вырвалась:

Говорила баба деду:

Не сиди за хатою,

Сукой буду, ухвачу

С-за угла лопатою.

Андрей Макарович подхватил Верку и закружил так, что у нее и ноги и душа от пола оторвались…

Нюрка бросилась к столу, схватила неполную четверть и жахнула мужа по голове. Бабы вокруг него заорали и вмиг разбежались. Андрей Макарович как стоял, так во весь рост и хлопнулся о пол.

Нюрка вцепилась в Веркины волосы и стала тянуть ее вниз. Никто не собирался их разнимать, бабы сгрудились посмотреть, кто кого одолеет: чахоточная Нюрка или молодая Ехременкова.

Верка визжала, извивалась и била кулаками куда придется. Не выпуская ее волос, Нюрка уцепилась за вырез Веркиного платья и дернула. Зеленые пуговки, как горох, запрыгали по полу. Из Веркиных глаз брызнули слезы.

В это время очухался председатель. Встал, схватил дерущихся баб и растащил их в разные стороны. Верка ревела в голос, одной рукой держала разорванное на груди платье, другой подбирала свои пуговки.

Нюрка Милкова куражливо улыбнулась, подняла руки над головой, стала топать и плавно покачивать бедрами. Гармонист заиграл Подгорну. Девки, не сговариваясь, разделились на пары и стали ходить, здоровкаться и кланяться, встречаясь друг с другом.

Ты подгорна, ты подгорна,

Широкая улица,

Почему, скажи, подгорна,

Сердце так волнуется?

Манька прела в фуфайке и ни в какую не хотела идти в круг. Петруша разинул рот и столкнул жену с лавки. Кустиха тоже встала и тяжелым шагом направилась следом. Пока Манечка танцевала, свекровь кружила вокруг нее будто коршун. Потом стащила с невестки фуфайку и бросила в угол.

– Вот, сыночек Петрушенька, смотри, кого взял! – заголосила она. – Глядите и вы, люди добрые, на позор! Нагуляла наша невестушка сраму! Принесла в подоле окаянная!

Манька обхватила живот руками. Всем, кто стоял рядом, и тем, кто сидел за столом, было видно, как он вздымается под старенькой кофтой.

– Осрамила на всю деревню! – Кустиха ударила ее по спине. – Иди, проклятая, откуда пришла!

Манька бросилась к двери и выбежала во двор. Все кинулись вслед за ней. Нюрка Милкова, жена председателя, – первой. Догнала Маньку, схватила ее за шиворот и вдруг отцепилась. Добрела кое-как до соснового пня, повалилась на него, из ее рта хлынула кровь. Тут подоспели бабы. На их глазах Нюрка и кончилась.

Верка Ехременкова склонилась и заглянула ей в лицо.

– Топала сильно… Наверное, легкое оторвалось.

Глава 15

Кто-то другой

– Не спишь?

Дайнека открыла глаз и пока не знала, что ответить по телефону.

– Спрашиваю, не спишь?

– Кто это? – хрипло спросила она.

– Але! Ты там чего?

– Нина?

– Я.

– А сколько сейчас времени?

– Двенадцать часов дня. Можно зайти?

– В каком смысле?

– В смысле – к тебе.

– А где ты?

Нина помолчала, потом велела:

– Короче, дверь открывай.

Дайнека встала с кровати и босиком вышла в прихожую. Открыла дверь и отступила.

– Спишь? – Нина вошла в прихожую.

– Имею право. Сессию, слава богу, сдала.

– Я даже домой не зашла. Сразу к тебе. Слышала? Убийцу нашли, он работал в той же съемочной группе. И чего мужику не жилось? Ее убил, а потом и себя.

– Ты откуда знаешь?

– Вера Ивановна рассказала.

– Она все еще собирает подписи?

– Нет. Сосредоточилась на убийстве. Кажется, это ее занимает.

– Посидишь?

– Пожрать что-нибудь есть? – Нина прошла в кухню и сунула нос в холодильник. – Да-а-а-а…

– Могу сварить вареники.

– Против бабулиных котлет – не потянет. – Нина достала пакет молока. – Можно?

Дайнека подала чистую кружку. Нина вылила туда молоко и подошла к окну.

– Гуляют вон…

– Кто? – поинтересовалась Дайнека и тоже посмотрела в окно.

– Светка с бабкой из шестого подъезда.

– Старухой в инвалидной коляске?

– Ее внучка у нас учится. На курс младше меня.

– В первый раз вижу, чтобы они гуляли, обычно старуха сидит на балконе.

– Живут только вдвоем, Светка учится и работает, когда ей гулять?

– Представляешь, – Дайнека облокотилась на подоконник и грустно сказала: – Сидит бабка одна в инвалидном кресле…

– Светка говорит: целый день она у окна. Всех соседей знает в лицо, и кто где живет. – Нина выпила молока. – Пойду. Бабуля там беспокоится.

– Вот всегда так. Лучше бы не будила.

– Жизнь проспишь. Спасибо мне скажи.

В дверь позвонили.

– Кто это? – с интересом спросила Нина и первой прошла к двери. Заглянула в глазок. – Молодой и красивый… – Она улыбнулась. – Не проспишь! Беру свои слова обратно. – Открыла дверь, впустила Сергея, кокетливо улыбнулась: – Это не вы давеча за фартучком приходили?

– Я… – стушевался Сергей.

– Реквизит не только здесь выдают, – заметила Нина.

– У вас мы одолжили «Ригонду».

Она понизила голос:

– Послушай, можешь этот гроб с музыкой куда-нибудь увезти?

В этот момент на лестничной площадке раздался старушечий голос:

– Нина, это ты?

– Я, бабуля! Иду, иду… – Она сделала большие глаза, приложила палец к губам и побежала домой.

Дайнека захлопнула дверь. Обернулась к Сергею.

– Уже знаешь?

– Потому и пришел.

– Что ты по этому поводу думаешь?

– Фигня какая-то получается. Никто в это не верит. Лидия Полежаева и Юра Цыбин… Полный абсурд!

– Думаешь, они не могли?

– Он-то мог, да она бы не стала. – Сергей в запале спросил: – Видела его?

– Видела. Но у него нашли ключ от квартиры. – Дайнека прищурилась. – Помнишь, я говорила, что третий ключ находится у преступника?

– Получается, ты права.

– С Тихоновым ты говорил?

– Говорил.

– Что он сказал?

– Тебе это не понравится.

– Ну? – Дайнека придвинулась к нему.

– Запасной ключ лежал в тумбочке в кабинете. Мы проверили – там его нет.

Она ненадолго задумалась.

– Значит, убийца забрал ключ номер два из тумбочки и сделал дубликат (номер три). Второй отдал Полежаевой, третий оставил себе. Все, как я и предполагала. – И Дайнека оценивающим взглядом окинула Сергея.

– Что? – спросил он.

– Ну-ка, выйди.

– Это еще почему? – заволновался Сергей. – Что я такого сказал?

– Выйди за дверь! – приказала она.

Он выскочил на площадку, не понимая, что происходит.

– Замри! – Дайнека хлопнула дверью. Через минуту открыла и торжественно объявила: – Это не Цыбин!

– Ну ты даешь! – Сергей расслабился. – Я думал, что ты меня прогнала.

– Я смотрела в глазок. Тот мужик, которого я видела ночью, – выше, чем ты. Какой у тебя рост?

– Метр восемьдесят три.

– А у Цыбина?

– Метр семьдесят, может, и меньше… Он худенький, поэтому казался ниже.

– А тот был плотный и выше тебя.

– Что же получается?

– Там был кто-то другой.

– При чем же здесь Цыбин?

– Ни при чем.

Сергей посмотрел себе под ноги:

– Думаю, ты все должна рассказать следователю.

– Рассказать, что я видела убийцу со спины? Это вряд ли Крюкову поможет. – Дайнека на Сергея посмотрела очень серьезно. – Знаешь, где жил Цыбин?

– Знаю, не раз бывал у него дома.

– Нужно поговорить с его женой. Можешь это устроить?

Он недоверчиво улыбнулся.

– С чего ты взяла, что она захочет с тобой говорить?

– Попробовать-то можем?

– Попробовать можем, но только после Юриных похорон.

– Некогда ждать, – заявила Дайнека.

– Знаешь, кого ты мне все время напоминаешь?

– Ну?..

– Навозную муху.

– Почему? – Это сравнение выбило Дайнеку из колеи. – Почему навозную муху?

– Такая же настырная и все время жужжишь.

Глава 16

Он не мог

Сергей повез Дайнеку в своей машине. Вдове Юрия Цыбина они решили предварительно не звонить, боялись, что откажет. Решили заявиться «нежданчиком». Такой циничный поступок могли оправдать только деньги, которые собрали члены съемочной группы на похороны.

– Ее зовут Оля, – сказал Сергей, остановив машину во дворе дома на проспекте Маршала Жукова. – Прошу тебя, деликатней.

Дайнека кивнула, хоть и не представляла, как начнет разговор. Одной рукой протянуть деньги, а другой взять вдову за горло: скажи все как есть.

«Ужас…» – Поднимаясь по лестнице, она умирала от страха.

Дверь квартиры была не заперта. В нее постоянно входили и из нее выходили какие-то люди.

Увидев знакомого, Сергей схватил его за руку.

– Похороны когда?

– Завтра.

– Оля там?

– В спальне. Тебе зачем?

– Наши деньги собрали, хотим ей немного помочь.

– Вы молодцы, – одобрил мужчина и стал спускаться по лестнице.

Сергей и Дайнека зашли в квартиру. Это была двухкомнатная хрущевка. В большой комнате скопилось много людей, по всей вероятности – родственников. В маленькой, куда вместились только кровать и стул, у окна сидела худая женщина в черном.

– Оля, – окликнул ее Сергей.

Женщина повернула голову и посмотрела сначала на него, потом на Дайнеку.

– Юры нет…

– Знаю, – Сергей приблизился к ней. – Олечка, наши попросили меня передать. – Он сунул в ее руку свернутые купюры.

– Зачем? – безразлично спросила она.

– Так принято.

– Это твоя девушка? – Вопрос прозвучал формально, однако он явился поводом для знакомства.

– Ее зовут Дайнека.

– Странное имя, – бесцветно проронила вдова.

– Если хотите, называйте меня Людмилой. Дайнека – моя фамилия. – Она была готова на все, чтобы хоть немного облегчить страдания Ольги.

– Мне все равно – пусть будет Дайнека.

– Оля, – снова сказал Сергей. – Она хочет поговорить.

– О чем?

– О Юре.

– Вы тоже думаете, что это он убил? – Казалось, на самом деле ей все равно, что они думают.

– Нет, – твердо заявила Дайнека.

– Нет?

– Я уверена, что ваш муж ни при чем.

В глазах Ольги блеснула надежда, тем не менее она проронила:

– У дома, где убили ту женщину, видели нашу машину…

– И это неудивительно – он там бывал по работе, – объяснила Дайнека.

– У него нет алиби…

– При чем здесь алиби, когда его нет в живых.

– В кармане нашли ключ… – сказала вдова.

– И здесь я спрошу, – Дайнека приблизилась, немного понизив голос: – Ваш муж ничего не рассказывал про то, откуда он взялся?

– Нет, ничего. Я никогда не видела у него этого ключа.

– Может быть, вы заметили что-нибудь необычное в его поведении в последнее время?

– Заметила. – Ольга подняла глаза полные слез. – У Юры был неоперабильный рак. Он боролся как мог, а продюсер в это время дал объявление об освободившейся вакансии режиссера по монтажу.

Сергей и Дайнека переглянулись.

– Юрий знал об этом? – тихо спросил Сергей.

– Знал. Это его и убило.

Дайнека опустилась на стул.

– Оля, расскажите, как все случилось.

– Я ждала его дома. Он позвонил, сказал, что еще на студии, велел мне ложиться спать. Я заснула. Утром, когда проснулась, его все еще не было. – Ольга приложила руку к груди. – У меня, знаете, сердце сразу почуяло. Я побежала в гараж. Здесь близко – две остановки, на улице Народного Ополчения. – Она страдальчески поморщилась. – По дороге вспомнила, что забыла ключи. Вернулась, опять побежала. В общем, когда я открыла дверь, сразу увидела Юру.

– Дверь была заперта?

– Да. Гаражный ключ висел на гвозде. Юра всегда так делал. Закроется изнутри, а ключ – на гвоздь, чтоб не терялся.

– Что было потом?

– Ноги у меня подломились, и я упала. Потом позвонила.

– Кому?

– Леше.

– Кто это?

– Алексей Петрович, его близкий друг.

– Родионов? – вмешался Сергей.

– Да, ты его знаешь.

– И что он?

– Приехал в гараж.

– Потом?

– Я не знаю… Все делал он.

– Ключ от чужой квартиры при вас обнаружили?

– Да. Когда приехали полицейские, Алексей сразу ключ опознал. Я даже не поняла, о чем идет речь. И когда мне сказали, что Юра и Полежаева… – Ольга уткнулась в ладони и зарыдала.

– Он не мог! – сердито заявила Дайнека.

Ольга подняла заплаканное лицо и зло выкрикнула:

– Мне плевать, мог или не мог! Юры больше нет!

В комнату забежали испуганные родственники.

Дайнека и Сергей попрощались и ушли восвояси.

Глава 17

Остроглазая наблюдательница

Из кухни долетел сквознячок.

«Светка форточку не закрыла».

Анастасия Петровна дотянулась до спинки кровати, сняла шаль и, накинув ее на плечи, расправила между поясницей и спинкой инвалидной коляски. Руками крутанула колеса и покатилась на кухню. Там взяла в углу швабру и толкнула форточку ручкой.

Вернулась в спальню, остановила коляску у балконной двери. Отсюда весь двор был виден как на ладони. Возле арки курили киношники. Из зашторенного автобуса выпорхнула актриса со старомодной прической, в простеньком платье, и засеменила туфельками по льду.

Кто-то из курильщиков выбросил сигарету и кинулся к подъездной двери. Распахнул ее, дождался, пока девушка проскользит через двор. В подъезд они отправились вместе. Анастасия Петровна перевела взгляд на окно второго этажа того же подъезда. Через минуту они там появились, обнялись и замерли в поцелуе.

Мужчины, что курили под аркой, направились вслед за ними. Один открыл дверь, взял камень и подложил, чтобы подъезд остался открытым, после чего все вошли внутрь. Двое из окна тихо исчезли.

В нем по очереди промелькнули все, кто зашел в подъезд. Через минуту из входной двери выглянула старуха, пнула камень ногой и захлопнула ее.

Анастасия Петровна знала эту старуху. Много раз видела во дворе и в окнах квартиры первого этажа, где раньше была дворницкая.

Из арки вышла знакомая девочка и направилась к тому же подъезду. На вид ей было лет шестнадцать-семнадцать. Невысокая, худенькая, в куртке и джинсах. Девочка жила одна в огромной квартире на втором этаже. Иногда там появлялся взрослый мужчина, похоже, ее отец. Часто забегала подруга, что жила по соседству.

Девочка вошла в подъезд, мелькнула в лестничном окне и скоро зажгла свет у себя дома. Анастасия Петровна перевела взгляд чуть выше. На третьем этаже снимали кино. Вокруг овального стола ходил мужчина, по углам комнаты стояли две камеры, за ними – два оператора. Анастасия Петровна взглянула левее. В импровизированной гримерной было темно…

Так она сидела, обозревая чужую жизнь. Подмечала то, что не замечали другие, потому что это было единственное развлечение, доступное ей в силу болезни, возраста. Она видела, как и для чего живут люди, что они делают, отчего страдают и почему действуют так, а не иначе.

Анастасия Петровна смотрела в окна гримерки и думала о том, что в мире есть дикие твари, которые терзают друг друга безо всяких причин. Их ареал – как трясина, осушить которую невозможно. Так ей подсказывал жизненный опыт. Но врожденная порядочность и честность склоняли ее к неосторожному шагу.

Она подняла трубку и набрала номер.

– Алло… дежурная часть? Говорит Галкина Анастасия Петровна. Мне нужно сообщить важную информацию. Я видела в окнах третьего этажа, где убили артистку…

Ее перебили.

– Вам нужно прийти и написать заявление.

Выслушав, она пояснила:

– Не могу. Я – инвалид.

В трубке замолчали, видимо решая, что с этим делать.

– Вы примете мое сообщение? – спросила Анастасия Петровна, однако услышала короткие гудки.

Минут через тридцать Анастасия Петровна решила, что лучше бы ей промолчать, а потому постаралась скорее забыть обо всем.

Глава 18

Никому не нужно

Сергей позвонил вечером.

– Послушай. Я кое-что вспомнил.

– Ты насчет убийства?

– Может быть, во всяком случае мне это кажется подозрительным.

– Ну?

– Пару недель назад мы снимали за городом, и я видел, как Полежаева села в машину к Потопаеву.

– И что в этом странного? Может, он подбросил ее до метро.

– Точно – нет. Она сама приехала на машине. – Сергей заговорил тише: – Закончился последний съемочный день, и у меня было много работы. Я отвлекся, часа через три снова посмотрел на машину, они все еще там сидели.

– Может, они беседовали о роли. О какой-нибудь сверхзадаче или, как там по Станиславскому…

Сергей иронически усмехнулся:

– Это вряд ли.

– Почему?

– Я хорошо знаю ее и его.

– И ты считаешь…

– …если подумать, он тоже мог.

– Что ж теперь делать?

– Попробуй понаблюдать, вдруг узнаешь в нем того мужика.

– Сережа, тот был в верхней одежде, стоял ко мне спиной, я видела его в глазок.

– Сегодня, если хочешь, можешь прийти на площадку.

Мысль о том, что снова придется туда идти, ее не обрадовала. Дайнека еще в прошлый раз поняла, что съемки – это рутинный процесс, который не имеет ничего общего с искусством. Стоять тихо в углу, ничего не видеть и контролировать работу желудка она может и дома.

– Ты идешь? – снова спросил Сергей.

– Да, – вздохнув, ответила она.

Когда поднялась на третий этаж, увидела, как двое парней оклеивают фронтальную поверхность лифтовой шахты и двери кабины липкой пленкой, разрисованной под красное дерево.

– Что они делают? – поинтересовалась Дайнека.

– Лифт декорируют, – ответил Сергей.

– Это я понимаю. Но для чего?

– В восьмидесятых не было лифтов, покрашенных зеленой масляной краской.

Она огорчилась.

– Ну почему все вокруг меняется только к худшему?

На съемочной площадке ее встретили как свою.

– Здравствуй! – сказал Потопаев.

Дайнека вспомнила, что он любит молоденьких. На ум сразу пришло, что она достаточно молода и может стать объектом его интереса.

– Здравствуйте.

– Если хочешь, садись на стул у входной двери, – предложил режиссер. – Оттуда все будет видно.

– Спасибо, – Дайнека прошла к стулу и села. Прислушалась, не бурчит ли в животе. В нем не бурчало, однако надеяться на него было нельзя.

– Посиди… я скоро, – сказал Сергей и вышел за дверь.

Звукорежиссер, как и в прошлый раз, сложил руки коробочкой:

– Тихо!

– Мотор! Начали! Съемка! – выкрикнул режиссер.

С того места, где сидела Дайнека, были видны спина оператора, часть его камеры и пианист, который сидел на диване.

– Не смогу забыть ее никогда… – произнес он.

– Я помогу тебе. – Справа появилась брюнетка, отдаленно напоминавшая Полежаеву.

Приглядевшись, Дайнека отметила, что копия значительно хуже оригинала.

– Та женщина не оценила тебя!

«Эта точно оценит», – мысленно съехидничала Дайнека.

Пианист немедленно с ней согласился:

– Кажется, я начинаю к тебе привыкать.

До поцелуя у них не дошло, потому что из смежной комнаты выскочила дочь пианиста.

– Папа! Как кстати, что ты дома! – Ее голос звучал жизнерадостней, чем обычно.

– Разреши тебе представить… – невнятно промямлил он.

– Ты не один? – спросила дочь.

– Это моя коллега по жюри на конкурсе пианистов.

– Здравствуйте! – Вслед за дочерью появился ее приятель.

– Ты не одна? – спросил пианист.

– Как ты здесь оказался? – спросила копия Полежаевой у приятеля дочери пианиста.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – мрачно заметил тот.

– Вы – тот музыкант, за которого просила моя дочь? – Пианист спросил с подозрением.

Копия Полежаевой ткнула пальцем в приятеля дочери пианиста.

– Он не музыкант, он – мерзавец!

Это категоричное заявление могло бы прозвучать убедительно, если бы за окном не сработала автомобильная сигнализация.

– Стоп! – Михаил Потопаев вскочил с кресла, вбежал в комнату и, распахнув окно, заорал:

– Заткните свою хреновину!

«Импульсивный человек, – подумала Дайнека. – В запале способен на многое. Хотя в случае с Полежаевой убийство было спланированным».

Между тем режиссер повернулся к актерам.

– Где темперамент?! Где ваша страсть?! Мычите, как коровы недойные. Этот, – он ткнул в пианиста, – собирается переспать с ней. – Он кивнул на копию Полежаевой. – Она уже спит с любовником его дочери, из-за которого он пошел на подлог результатов конкурса. Как вы не понимаете?! Именно теперь все открылось! А у вас мухи на лету мрут!

Дайнека смотрела в его спину, следила за энергичной жестикуляцией, пытаясь уловить хоть что-то, напоминавшее человека, которого она видела ночью. В какой-то момент ей показалось, что сходство есть.

Отыскав глазами звукорежиссера и оценив его комплекцию, она сравнила ее с телосложением Михаила. Не получилось: звукорежиссер Максим сидел за пультом у мониторов как приклеенный.

Потопаев прислушался к тишине, потом крикнул:

– Приготовились!

Когда он выбежал из комнаты и сел в свое кресло у мониторов, прозвучала команда:

– Тихо!

Потом:

– Мотор! Начали! Съемка!

Дайнека забеспокоилась: в ее животе что-то булькнуло. Испугавшись, что станет виновницей еще одной остановки съемочного процесса, она осторожно встала и юркнула в кабинет. Беззвучно прикрыла дверь и уже собралась облегченно выдохнуть, как вдруг почувствовала, что тут кроме нее еще кто-то есть. Она обернулась.

У стола, привалившись спиной к стене, стоял Тихонов.

Дайнека спросила:

– Что вы здесь делаете?

Тот сжал губы, а потом с сарказмом произнес:

– Я здесь некоторым образом проживаю.

Она смутилась.

– Знаю. Я имела в виду, что вы делаете в этой комнате?

– А где же мне еще быть? Там повсюду снимают.

– Понимаю, – кивнула Дайнека. – Вы хотите что-то забрать.

Тихонов вдруг занервничал, сел в кресло и выдвинул ящик письменного стола.

– Видите ли, я – хозяин этой квартиры и могу бывать здесь, когда захочу.

– Конечно-конечно, – миролюбиво согласилась она. – Знаете, я прочла вашу книгу.

– Неужели? – В его глазах что-то мелькнуло, не то усмешка, не то недоверие.

– Честное слово! Осталось дочитать всего пять страниц.

– Понравилось?

Дайнека не ожидала, что классик заинтересуется ее мнением. Она стала придумывать, что бы ему сказать. Уловив паузу, Тихонов усмехнулся:

– Вот видите, никому теперь это не нужно.

– Нужно! – Дайнека сказала это чуть громче, чем следовало.

– Тише… – напомнил хозяин. – Там – съемка.

– Нужно, – убежденно повторила она. – Хорошие книги всем нужны.

– А вы считаете, что «Земная правда» хорошая книга?

– Хорошая, только…

– Только что?

– Немного приглаженная. Там у вас председатель такой правильный. Колхозники слишком сознательные.

– Ну, положим, не все.

– В основном, – пояснила Дайнека.

– Время было такое, – вздохнул Тихонов. – Если бы я описал все, как было на самом деле, рукопись осталась бы в этом кабинете.

– Вот и мой папа так же сказал.

– Про рукопись? – удивился Тихонов.

– Про роман. Он сказал, что время было другое, тогда только так и надо было писать.

– Ну, как надо – об этом никто не знал. Писали как умели. – Тихонов поднял голову. – Ваш отец читал мою книгу?

– Проходил ее в школе.

– Ах да… Люди его возраста ее проходили. – Слово «проходили» он произнес с сардонической интонацией.

Дайнека сообщила не слишком уверенно:

– Папа сказал, она ему очень понравилась.

– Никому это не нужно.

В прихожей крикнули:

– Снято!

В дверь заглянул Сергей:

– Вот ты где! – Заметив Тихонова, он спросил: – Вы еще здесь?

– Уже ухожу. – Писатель встал с кресла. – Вы нашли второй ключ?

– Нет.

– Советую его отыскать. Ваши люди ведут себя слишком раскованно. Мы не договаривались, что они будут шарить по тумбочкам и здесь ночевать.

– Виноват, – Сергей потупил глаза. – Мы все вам возместим.

– Будьте любезны, – проронил Тихонов и вышел из комнаты.

Глава 19

Реконструкция

«Вдоль дороги стояли мрачные ели. Лютый мороз сковал зимник и тайгу на многие километры. Манька тянула санки, в которых сидел ее маленький сын, завернутый в одеяло. Запрокинув голову, мальчишка смотрел в черное небо. Он не знал, куда его увозят и что будет с ними».

Прочитав последний абзац Дайнека закрыла книгу и положила ее на одеяло рядом с собой. Казалось, в груди что-то болит. Она не могла думать о чем-то другом. Трагическая судьба, страдания молодой женщины и ее малыша не давали ей покоя. Что с ними случилось? Что будет дальше? Тихонов сказал, что реальную историю он слегка изменил. Насколько страшней и трагичней сложилась судьба этих двоих? Если предположить, что плагиат, о котором все говорят, был, Тихонов мог внести изменения, которые в корне поменяли судьбы главных героев.

Дайнека встала с постели, взяла ноутбук и снова легла, поставив его перед собой. Забила в поисковик: «Тихонов «Земная правда» история плагиата».

Выбрала среди результатов один. Прочитала:

«Слухи о плагиате Василия Тихонова появились в 1965 году одновременно с выходом его первого романа «Земная правда». Тихонова обвиняли в том, что он «позаимствовал» рукопись у своего родственника, который приехал в Москву из провинции. На момент издания романа Тихонову было двадцать два года, он заканчивал Литературный институт, где никак не проявил своего дарования. После опубликования романа поднялась волна недоверия. Сам автор объяснял это организованной травлей и завистью.

Василия Тихонова приняли в Союз писателей, для чего ему пришлось представить рукописи, черновики и наброски того, что он уже написал и над чем продолжал работать. Один из исследователей, Виктор Музычко, ознакомившись с текстом уже опубликованного романа и набросками других произведений Тихонова, заявил, что «Земная правда» не что иное, как реконструкция, измененная копия другого произведения, принадлежащего перу более талантливого автора. В изданном романе «Земная правда» подлинный текст буквально «отслаивается» от поздних дописок, утопает в несметных и неоправданных переделках. «Только с чужим текстом можно так небрежно обращаться», – писал Музычко.

Дайнека просмотрела другие ссылки. По одной из них нашла следующую информацию:

«В беседе с корреспондентом «Литературной газеты» Василий Тихонов сказал, что никогда не жил в деревне, а при написании романа «Земная правда» использовал воспоминания и устные рассказы двоюродного брата Леонида Левченко, который впоследствии стал известным кинодокументалистом».

Дайнека забила в строку поиска: «Леонид Левченко кинодокументалист». Отыскав среди результатов биографическую справку, пробежала ее глазами:

«Леонид Ефремович Левченко – советский оператор и кинодокументалист, почетный кинематографист России. Родился в 1930 году в деревне Чистый Вид, Манского района. Во время войны мальчишкой вместе с матерью работал в колхозе. В послевоенное время – журналист одной из новосибирских газет. Позднее переехал в Москву. Умер в 2002 году. Похоронен на Головинском кладбище».

Дайнека перечитала еще раз:

«Мальчишкой вместе с матерью работал в колхозе».

– Так, так, так… – она стала соображать, за что здесь можно зацепиться. Леонид Левченко умер. Искать его детей или внуков – дело неблагодарное, вряд ли они что-нибудь знают, если даже сам Левченко при жизни не смог или не захотел отстоять свое авторство.

Дайнека снова отыскала фамилию эксперта, жестко критиковавшего Василия Тихонова.

– Виктор Музычко. Посмотрим, может, мне повезет…

На запрос по имени и фамилии «вывалилась» вполне конкретная информация. Виктор Николаевич Музычко был жив-здоров и трудился на посту главного редактора московской газеты «Литературный вестник».

Еще через минуту Дайнека записывала адрес газеты.

Глава 20

Крик

Утром Дайнека собралась отправиться в офис «Литературного вестника», чтобы встретиться с главным редактором. Примет ее Музычко или не примет, работает он там или нет, она решила уточнить на месте. Во всяком случае не стала ему звонить.

Она почистила зубы, вымылась, высушила волосы и теперь искала, что бы надеть. Перебирала вещи, хотя знала, что в конце концов наденет джинсы и свитер.

Так и вышло, она стояла в прихожей и смотрела на себя в зеркало. В этот момент в подъезде раздался душераздирающий вопль. Дайнека замерла. Вдруг опять закричали. Она распахнула дверь и выскочила на лестничную площадку. Кричали наверху, и она туда побежала. Взлетела на лестницу, свернула за шахту лифта и, перепрыгивая через провода, которые почему-то тянулись из окна, ринулась на третий этаж. Толкнула человека, держащего длинную палку, и тут поняла, что попала в нелепую ситуацию. На лестничной площадке стояли профессор, он же Вениамин Стасов в гриме, и женщина со старомодной прической – неудачная «копия» Лидии Полежаевой. Оба в недоумении таращились на Дайнеку, будто ожидая от нее еще одного фокуса. Первый она уже показала… С пола встал сбитый ею человек с палкой, на которой висел микрофон. Из квартиры вылетел режиссер Михаил Потопаев.

– Что тут у вас?! – спросил он.

Стасов указал на Дайнеку:

– Мы почти отыграли. В конце эпизода прибежала она.

– Кто-нибудь! Почему не поставили на лестнице человека?! Почему на съемочную площадку врываются посторонние?! – Режиссер стоял напротив Вениамина Стасова и орал прямо ему в лицо.

Стасов побагровел и вдруг выкрикнул:

– Не смей на меня орать! Если ты не в состоянии организовать персонал, займись чем-нибудь другим!

Потопаев замер, глядя в лицо актера.

«Копия» Лидии Полежаевой возмутилась:

– Почему вы кричите на режиссера?

Ни слова не говоря, Вениамин Стасов развернулся и влепил ей оплеуху которая пришлась артистке в район левого уха. Она вскрикнула, схватилась за ухо и убежала в квартиру.

– Веня, ты что? – тихо спросил Потопаев. – Ты зачем это сделал?

– Пусть думает что говорит! – в запале выкрикнул Стасов.

– Я вообще не понял, с чего ты завелся? С чего все началось?

Все взгляды перевелись на Дайнеку, из-за двери на нее обеспокоенно зыркнул Сергей.

– Вы почему здесь? – спросил у нее Потопаев. – Неужели не заметили, что в подъезде идет съемка? – он указал на связку кабелей, тянущихся по лестнице.

– Я их не видела… – пролепетала она, сгорая от стыда под многочисленными взглядами членов съемочной группы.

– Чего она могла там заметить, – проворчал тот, что держал микрофон. – Перла напролом, как маленький танчик.

Кто-то из съемочной группы хихикнул.

Потопаев улыбнулся и тронул Дайнеку за плечо.

– Спасать бежала?

– Так ведь кричали… – со слезой в голосе ответила Дайнека.

– Ну-ну… – покровительственно обронил режиссер и обернулся на чьи-то рыдания.

Плакал Стасов.

– Простите меня! – выкрикнул он. – Я – страшный человек! И нет мне прощения!

Из квартиры выбежала девушка со стаканом воды.

– Вениамин Аркадьевич, успокойтесь. Выпейте водички.

Стасов схватил стакан и сделал большой глоток. Судорожные рыдания не отпускали его и через минуту переродились в икоту.

– Перерыв, – объявил режиссер и, похлопав актера по плечу, скрылся за дверью.

На лестничной площадке осталось несколько человек. Стасов икал, остальные ему сопереживали. Наконец, проплакавшись, он заявил:

– Мне нужно извиниться перед дамой.

Дайнека посмотрела на него с сочувствием, но, когда Стасов повернулся к ней спиной, чтобы уйти в квартиру, вдруг поняла: он такого же роста, что и убийца, и чем-то его напоминает.

«Жаль, что он не в верхней одежде».

С одной стороны, она чувствовала себя виновницей его срыва, с другой – не преминула заподозрить актера в убийстве. Он ударил женщину, а значит, мог и убить. Понятно, что Стасов слабый и экзальтированный тип. Но, как известно, чаще убивают от слабости и неспособности что-либо изменить.

Неловко улыбнувшись, Дайнека ретировалась и уже через мгновенье была дома. Посмотрела в зеркало, нашла, что у нее сейчас глупейшая физиономия, и спросила сама себя:

– Когда ты перестанешь попадать в глупые ситуации?

Схватила куртку, натянула ее. Нахлобучила на голову шапку и выскочила за дверь, моля Бога, чтобы не встретить никого из съемочной группы.

Однако в подъезде ее ожидала другая встреча. Мужчина на ходу вгляделся в ее лицо. Это был следователь Крюков, который в день убийства Полежаевой дал ей свою визитку.

– Здравствуйте, – в ее исполнении обычное приветствие прозвучало как-то загадочно.

Крюков остановился.

– Ах, это вы… – Он замешкался, потом все же спросил: – Почему вы не пришли?

Дайнека потупилась, не зная, что на это сказать.

Он сам ответил:

– Впрочем, я знаю почему. Мне позвонили. К счастью, ваше участие в деле не понадобилось.

– Мне очень жаль, – промямлила она, отводя взгляд. Потом, не сдержавшись, посмотрела ему в глаза и выпалила: – Той ночью я видела мужчину, возможно, убийцу.

– Зачем вы говорите это сейчас?

– А разве я не должна?

– Должны. Только сделать это нужно было сразу после убийства. – Он помолчал. – В присутствии вашего отца. К счастью, убийцу установили.

– Это не он. Вы ошиблись.

– Вы даже не спросили у меня, кто он.

– Все уже знают.

– Вот как? – удивился следователь.

– Цыбин тут ни при чем.

– Откуда вам это известно?

– Я знаю…

Крюков ухмыльнулся и, обойдя Дайнеку, начал подниматься по лестнице на третий этаж.

– Постойте, – позвала она.

Он обернулся:

– Ну, что еще?

– Я нашла ключ.

– И?..

– Вы не поняли. Я нашла еще один ключ от квартиры.

– Где?

– В кресле между спинкой и сиденьем. А кресло стояло у кровати, где обнаружили труп.

– Он мог попасть туда когда угодно.

– И вы верите в подобные совпадения?

Крюков спустился на несколько ступеней и очень серьезно спросил:

– И все-таки, почему вы решили, что это не Цыбин?

– Я видела того человека в дверной глазок. Он был выше и намного крепче Юрия Цыбина.

– Вы, вероятно, знаете, что у него в кармане обнаружили ключ от той квартиры?

– Знаю. И пока не могу этого объяснить.

За весь разговор следователь впервые улыбнулся.

– Похоже, вы ведете свое расследование?

– Я бы это так не называла. Просто пытаюсь понять. Здесь ничего не сходится.

– Вы разглядели того человека?

– Нет.

– Так о чем же мы говорим?

– Но это был точно не Цыбин.

Крюков спустился еще на две ступени и ступил на площадку.

– Факты – упрямая вещь, это я вам как следователь говорю. Факты и доказательства. Если у вас нет доказательств, значит, нет ничего. Ну, так что?

– Что? – уточнила Дайнека.

– Мы с вами говорили про ключ. Где он?

– У меня дома.

Следователь постарался быть обходительным.

– Вы мне его отдадите?

– Пожалуйста, – Дайнека вернулась к двери, отомкнула ее и пригласила Крюкова в квартиру. – Понимаете, – продолжила она очень серьезно, – завладев ключом, убийца, я уверена, изготовил еще один. Первый отдал Полежаевой, второй оставил себе, чтобы прийти незамеченным и убить ее.

– Ну-ну… А где же ключ-то?

– Минуточку… Я должна досказать. Он все продумал, подождал, пока Полежаева заснет, потом пришел, убил ее, ушел и сам за собой запер дверь.

Крюков посмотрел на часы.

– Пожалуйста, дайте мне ключ и давайте расстанемся.

– Вот он, – Дайнека протянула ему ключ. – Между прочим, вы его не нашли.

– Премного вам благодарен, – следователь откланялся, собираясь уйти.

– Это не Цыбин, – повторила она.

Он безэмоционально парировал:

– Суд разберется.

Крюков открыл дверь и вдруг отступил назад. На пороге стоял Людмилин отец.

– Кто вы? – спросил он.

– Следователь Крюков.

Вячеслав Алексеевич зашел в квартиру и плотно прикрыл за собой дверь. Сдерживая себя, тихо заговорил:

– Как вы смели прийти к моей дочери?

– Папа… – нерешительно встряла Дайнека.

– Молчи! – одернул ее он и приказал Крюкову: – Отвечайте!

Следователь стоял, потупив глаза. Потом поднял взгляд и спокойно ответил:

– Не надо приказывать. Вы здесь не начальник.

– Это мой дом! – гаркнул Вячеслав Алексеевич.

– Никто этого не оспаривает. Ваша дочь сама пригласила меня сюда.

Вячеслав Алексеевич грозно навис над Дайнекой:

– Это так?

Она кивнула.

– Он здесь ни при чем. Я – сама.

– Вот оно как… – Вячеслав Алексеевич взглянул на Крюкова. – Попрошу вас уйти.

– С большим удовольствием, – произнес тот и вышел за дверь.

Глава 21

От вас поступил звонок

С утра в подъезд, где велись съемки, затащили какой-то старый диван, оттуда вынесли шифоньер. Каждый день что-то происходило. Старуха из квартиры на первом этаже дежурила у окна, и как только кто-нибудь проходил, молниеносно выскакивала к входной металлической двери, выбивала из-под нее камень и, будучи научена опытом прошедшей недели, уносила его с собой.

«Сколько же у нее скопилось камней?» – подумала Анастасия Петровна.

Она не одобряла действий злобной старухи. По ее мнению, не нужно мешать работе людей, которые снимают кино для таких, как она, много лет прикованных к инвалидным коляскам, для той же злобной старухи.

«Уж лучше бы телевизор смотрела, чем гадости вытворять».

Анастасия Петровна чуть переместилась, чтобы лучше видеть окна квартиры, где снимают кино. Какой-то мужчина закрывал окно плотной тканью. Так уже делали, и не раз. По-видимому, для того, чтобы днем снимать вечерние сцены.

Анастасия Петровна перевела взгляд и увидела девочку, что жила одна в квартире на втором этаже. Она сидела на диване с каким-то мужчиной. Приглядевшись, Анастасия Петровна узнала ее отца.

«Слава богу, явился. Матери-то, видать, нет».

Зазвонил телефон. Старуха крутанула колеса и, подъехав к тумбочке, взяла трубку.

– У телефона.

– Галкина Анастасия Петровна?

– Я, – неуверенно сказала старуха.

– Следователь районной прокуратуры Иванов.

Анастасию Петровну насторожил официальный тон обращения.

– А как вас по имени-отчеству?

Немного помолчав, следователь ответил:

– Иван… Дмитриевич.

– Что вам угодно?

– От вас поступил звонок, – и он уточнил: – В дежурную часть районного отделения.

Первым ее желанием было положить трубку. Однако она не могла себе позволить так оборвать разговор со следователем районной прокуратуры.

– Ну, так что? – строго спросил тот.

– Да, я звонила, – наконец созналась она.

– Ага, – обрадовался следователь, будто в чем-то ее уличил.

– Я что-то нарушила?

– Да нет, что вы! Напротив, если бы все граждане проявляли такую сознательность… Только вот ведь досада, ваш звонок оборвался. А мы тут подумали, вдруг что-то важное. Ну, так что?

– Что? – спросила Галкина.

– Важное или нет? Что именно вы хотели сообщить правоохранительным органам?

– Я инвалид первой группы… – Ее голос сделался плаксивым. – Памяти-то совсем не осталось.

– Когда я прослушивал ваше сообщение, мне так не показалось.

– Ну, может быть, тогда давление было нормальным, а сейчас я померила – двести двадцать на сто сорок.

– Так уж и двести двадцать, – усомнился Иванов. – С таким давлением нужно в больничку.

Она не расслышала:

– Куда?

– В больницу, говорю, надо с таким давлением! – Следователь почти прокричал.

– Не нужно так громко. Я хорошо слышу.

– Слышите хорошо, а вот с памятью – плохо.

Анастасия Петровна обиделась.

– Это еще почему?

– Так ведь не помните ничего. Провалы, говорю, у вас в памяти. Частичная амнезия.

Наслушавшись таких ужасов, старуха воскликнула:

– Да все у меня в порядке! – И тут же прикусила язык.

– Вот видите. Вот вы и попались. Утаить сведения хотели, поспособствовать преступному миру.

– Я с преступным миром не знаюсь! – возмутилась она. – Что видела – расскажу. Большего от меня не дождетесь.

– Тогда расскажите, что видели.

– В ту ночь, когда убили артистку, мне не спалось. Спина сильно болела. Я и так, и этак. Пластырь перцовый прилепила. Жечь – жжет, а не помогает. Тогда я взяла грелку, налила горячей воды…

– Послушайте! Вы отклонились от темы. Мы с вами говорили о том, что вы видели ночью, когда убили артистку.

– Грелку на днях я одолжила соседке. Взять – она взяла, а вернула с дырочкой. Приложила я ее к пояснице, чувствую…

– Гражданка Галкина! – одернул ее строгий голос. – Или вы все сейчас расскажете, или встретимся у меня в кабинете!

– В общем, так! Видела я, как артистка пришла, как легла и потушила свет. Больше ничего не видела. Вот вам и весь мой сказ!

Продолжительная пауза немного разволновала старуху.

– Спасибо, Анастасия Петровна. Вы очень нам помогли, – сказал следователь и положил трубку.

Несмотря на его вежливый тихий голос, эти слова не показались ей добрыми.

Глава 22

Я остаюсь здесь

– Теперь ты должна сесть, – велел ей отец, когда, оставшись вдвоем, они прошли в комнату.

Дайнека послушно села. Вячеслав Алексеевич опустился на диван рядом с ней.

– Дежавю…

– Что? – спросила она.

– Все повторяется. Всего пару дней назад я сидел здесь и просил тебя не встревать ни в какие дела и держать язык за зубами.

– Вот ты про что, – неохотно обронила Дайнека.

– Зачем ты пригласила следователя в наш дом?

Для Дайнеки настал момент истины. Теперь придется раскладывать свои поступки по кучкам, потому что предъявить отцу целостную картину всего случившегося было бы самоубийством.

– Я жду, – напомнил Вячеслав Алексеевич.

– В общем, так… – После такого начала обычно оставалось время подумать. Но только не в этот раз.

– Людмила! – Такой окрик входил в арсенал отца, однако использовался им не часто.

– Я отдала ему ключ, который нашла в той квартире, и все рассказала…

– Про то, что видела убийцу?

– Да.

– Про то, что слышала голоса наверху?

Дайнека кивнула.

– Зачем? – тихо спросил отец.

– Они обвинили в убийстве Юрия Цыбина, а он – ни при чем.

Отец пристально смотрел на нее любящими несчастными глазами.

– А тебе не все равно?

– Нет.

– Ты знала его?

– Видела только раз.

– И ты готова ради него рисковать жизнью? – грустно спросил Вячеслав Алексеевич.

– Не ради него.

– А ради чего?

– Ради справедливости.

Вячеслав Алексеевич порывисто обнял дочь и крепко прижал к себе.

Она мгновенно растворилась в его покровительстве, в его отцовской любви.

– Папочка…

– Знаю, доченька, знаю…

– Мне так не хватает тебя.

– Не бойся. Я смогу тебя защитить. – Он отпустил ее и решительно огляделся.

Дайнека поторопилась заметить:

– На дачу я не поеду!

– Не волнуйся, это я уже понял.

– С чего ты взял, что я нуждаюсь в защите?

– В прошлый раз ты рассказала мне про «Бентли», что стоял у нашего подъезда…

Дайнека поблагодарила Бога, что не рассказала ему про то, что этот «Бентли» чуть не заутюжил ее своими колесами.

– Да, – с готовностью подтвердила она.

Почувствовав некую недоговоренность, Вячеслав Алексеевич изучающе на нее посмотрел. Он хорошо знал свою дочь.

– Предположим, что именно так и было: он только стоял у подъезда…

– Почему предположим? – возмутилась Дайнека.

Она совсем не хотела чувствовать себя конченой вруньей. Утаить часть правды во благо – святое дело. Тем более от признания, что ее стукнули бампером, ничего не изменится.

– Я чувствую, ты чего-то недоговариваешь.

– Просто не думала, что это существенно, – призналась она.

– А теперь?

– Теперь понимаю, что нужно рассказывать.

– Ну, так говори.

– Тот, кто вышел из этой машины – был с охраной…

– Что? – насторожился отец.

– С ним были два человека.

– Ты хорошо его разглядела?

– Нет. Видела со спины, когда он заходил в подъезд.

Отец облегченно откинулся на спинку дивана, но Дайнека добавила:

– Он вошел в лифт и поднялся на третий этаж. Потом я услышала его голос в квартире над нами.

– Там же кино снимают.

– Тогда еще не снимали. Квартира была пустой.

– Но как он туда попал?

– Наверное, у него были ключи, или кто-то ему открыл.

Вячеслав Алексеевич на минуту задумался.

– Хозяин квартиры или член съемочной группы?

– Съемочной группе выдали ключ только следующим утром, когда начался срок аренды. Правда, был еще один – запасной, он лежал в тумбочке, и его украли. Потом я нашла ключ в комнате, где убили Полежаеву.

– Откуда ты все это знаешь?

– Сережа сказал.

– Кто это такой? – Вячеслав Алексеевич придвинулся ближе.

– Заместитель директора съемочной группы.

– Сколько ему лет?

– Лет двадцать…

– Ясно. – Он разочарованно кивнул. – И этот Сережа, конечно же, все знает.

– Мне пришлось ему рассказать. Он первым обнаружил труп Полежаевой и сразу пришел ко мне.

– А ты не думаешь, что он замешан в этой истории?

Дайнека остолбенела, потом с чувством выдала:

– Он не мог.

Вячеслав Алексеевич встал, прошел в ее комнату и вернулся с ручкой и листом бумаги.

– Номер того «Бентли» запомнила? – Он был уверен, что дочь его помнит. Такая у нее особенность: помнить все, даже то, что неважно.

– Пиши… – сказала Дайнека.

Он записал цифры и уточнил:

– Цвет.

– Золотистый.

Вячеслав Алексеевич язвительно усмехнулся.

– По одному цвету можно определить, что внутри – дерьмо. – Набрав телефон, он заговорил в трубку: – Начальника отдела безопасности… Здравствуй, Сережа, запиши регистрационный номер автомобиля, немедленно пробей и срочно сообщи мне имя владельца. Записывай…

Дайнека не вмешивалась в этот разговор. В конце концов, ей тоже хотелось знать, кто хозяин той машины.

Отец продолжал говорить:

– Цвет? – Он усмехнулся. – Золотистый, Сережа. Цвет – золотистый. – Когда Вячеслав Алексеевич убрал телефон, он снова спросил дочь: – Почему ты считаешь, что хозяин «Бентли» был в той квартире? На лестничной площадке еще одна есть.

– Он кричал над моей головой.

– С чего ты решила, что кричал именно он?

– Если нет, остаются только охранники.

– И здесь с тобой не поспоришь.

Вячеслав Алексеевич включил телевизор и стал механически переключать каналы.

– Ждем звонка. Сейчас узнаем, что за гусь сидел в той машине. – Он остановился на новостях, выслушал, что говорит диктор, потом прокомментировал:

– Березин объявил об участии в выборах.

– В президенты? – уточнила Дайнека. – Это партия «Демократическая платформа»?

– Ее лидер. Думаю, он победит.

Услышав звонок, Вячеслав Алексеевич взял телефон.

– Да, слушаю… – По мере того, как ему говорили, он на глазах менялся в лице.

– Что? – Дайнека осторожно тронула его за руку.

– Так, – жестко сказал отец, сунув трубку в карман, – любые свои передвижения отныне ты согласовываешь со мной.

– Что-то случилось? – испуганно спросила она.

Вячеслав Алексеевич посмотрел на нее строгим взглядом.

– Я остаюсь здесь.

Глава 23

Флешбэк № 4

Деревня Чистовитое

ноябрь 1943 года

Манька открыла дверь и прошла из сеней в кухню. В хате было темно, пахло сеном и кислой опарой. Так пахло, когда мать натирала картошек, сцеживала воду и ставила кваситься. Утром, как встанет, подобьет тесто, растопит печь, скатает кругляш и посадит его на капустный лист. Сунет в печь, к обеду вытащит – вот тебе и картофельный хлеб.

– Маня! – С печи посыпалась ребятня. – Манька пришла!

Она обняла всех троих, прижавшихся к ее коленям и животу.

– Ты насовсем? – спросил самый старший. – От Петруши ушла?

Манька молчком села на лавку, сложила руки и низко склонила голову. Во дворе заскрипели ворота, в сенях стукнула дверь. В хату зашла мать, чиркнула спичкой, зажгла на припечке лучину.

Обернулась, увидела Маньку:

– Из хаты выгоню, суку!

Манька ничего не ответила, только ниже склонила голову.

Ребята влезли на печь. Теперь оттуда выглядывали их испуганные чумазые лица.

Мать подошла к Маньке и тяжело села на лавку.

– К мужику собираешься возвращаться?

– Да кто же меня примет? Кустиха сказала: иди откуда пришла. Ты ж сама на Обмолотках была.

– И здесь тебе делать нечего. Осрамила мать перед людями. Уходи, век бы не видеть тебя, бесстыжую.

– Куда ж мне идти? – Манька испуганно смотрела на мать. – На улице – снег, а у меня – лапоточки.

Мать встала, прошла в сени и скоро вернулась. В руках – огромные валенки, задник подшит кожей. Поставила их у лавки и отправилась в комнату. Вышла оттуда с белыми отцовскими кальсонами. Бросила их на валенки.

– Вот. Утром иди в Муртук, в леспромхоз.

– Мамонька! До Муртука сорок километров! По снегу я не дойду!

– Туда дорога прямая. В Нарве[12] Ману по льду перейдешь. Лед уже встал. Потом река Колба, а там и до Муртука недалёко. Спросишь, где живет Мария Саввична. Тетка не выгонит, приютит.

Дети на печке тихонечко заскулили:

– Жалко Манечку… Мамонька, не гони-и-и…

Мать злобно зыркнула, и головы вмиг попрятались. Она задула лучину, прошла в комнату и перед тем, как закрыть за собой дощатые створки, сказала:

– Я прощаю, и Бог простит. Утром уходи!

Манька осталась сидеть на лавке. В окно поскребли. Она вскочила и выглянула во двор. В темноте не разглядела, бросилась в сени, оттуда – к воротам.

У ворот к ней прижался Петруша.

– Матка твоя бабам сказала – прогонит тебя.

– Утром уйду в Муртук.

– Манечка… – Петруша заплакал. – Жалею тебя, бедную. – Он погладил ее по платку. – Видать, больше не увидимся.

Петруша вынул из-за пазухи тряпочку, в которую было завернуто что-то мягкое.

– Бери.

– Что это?

– Блины. С Обмолоток припрятал.

– Спасибо тебе, Петруша. – Она поцеловала его в голову. – Лихом не поминай.

Потом Манька слышала, как он плакал по дороге домой – в голос, будто ребенок.

Она ушла из деревни утром. Еще было темно. Влезла на горку, в последний раз посмотрела на темные избы, на клуб в дальнем конце деревни.

Ребеночек в животе заворочался.

Она улыбнулась и затопала огромными валенками по снежной дороге.

Глава 24

Смотря как захотеть

Дайнека стояла в дверях ванной и смотрела, как бреется отец.

– Я ненадолго съезжу на работу, – сказал он. – Потом, если хочешь, пойдем в кино.

Дайнека смотрела и улыбалась.

– Пойдем? – спросил Вячеслав Алексеевич.

– Куда? – Она будто не слышала того, что он сказал.

– В кино. Или, если хочешь, телевизор посмотрим.

– В кино пойдем и телевизор посмотрим. Мне все равно, лишь бы с тобой.

Вытирая полотенцем лицо, Вячеслав Алексеевич одной рукой обнял дочь.

– Какая же ты у меня еще маленькая.

– Можно я поеду с тобой?

Его лицо посуровело.

– Опять что-то задумала?

Глаза Дайнеки были честны.

– Нужно заехать в одно место.

– Куда?

– В редакцию газеты «Литературный вестник».

– Зачем?

– Оставишь меня там, потом на обратном пути заберешь.

– Ты не расслышала? Я спросил.

– Зачем? – Дайнека повторила вопрос и тут же ответила на него: – Нужно поговорить с главным редактором.

– Тема вашего разговора?

– Роман Василия Тихонова «Земная правда».

Отец отбросил полотенце, крепко взял ее за хрупкие плечи и развернул к себе.

– Для чего тебе это?

– Вот поговорю с ним – потом тебе расскажу.

– Сейчас говори. Иначе останешься дома.

– Ну, хорошо… Это насчет плагиата.

– Чего?

– Многие считают, что Тихонов присвоил себе текст, который написал другой человек, его родственник.

– А ты здесь при чем? – с недоумением поинтересовался Вячеслав Алексеевич.

– В общем-то, ни при чем. Просто интересно.

– Ты дочитала роман?

– Вчера.

– И как он тебе?

– Чего-то в нем не хватает. Но, в общем – торкнуло.

– Классиков критикуем?

Дайнека знала, что в этот момент нужно улыбнуться, и отец согласится.

– Ну, хорошо. Собирайся, поедем. Надеюсь, ты знаешь, где это.

– Как раз по дороге, – прощебетала она и кинулась одеваться.

Всю дорогу они ехали в приподнятом настроении. Говорили о пустяках, о том, что видели из окон автомобиля. Так продолжалось до тех пор, пока Дайнека не спросила:

– Пап, а чья это машина?

– Которая? – Отец покрутил головой.

– Тот «Бентли», что стоял у нас во дворе. Тебе сказали имя хозяина?

Он помрачнел.

– Сколько раз просил, не суй нос, куда тебя не просят.

– Значит, не скажешь?

– Сейчас – нет.

– А когда?

Отец молчал, и Дайнека решила больше не спрашивать, тем более они подъехали к подъезду редакции.

– Я пошла? – спросила она, открыв дверцу.

– Иди. Я позвоню. Жди меня в здании. На улицу ни ногой.

Дайнека вылезла из машины и, когда чуть отошла, оглянулась. Отец не уехал, смотрел до тех пор, пока за ней не закрылась дверь, и только после этого тронулся с места.

В вестибюле стояла охрана. Для того чтобы пройти, потребовался паспорт. К счастью, он лежал в кармане ее куртки. После его предъявления ей дали пластмассовый прямоугольник с надписью «визитер».

Она поднялась на пятый этаж и, выйдя из лифта, оказалась перед ресепшен редакции «Литературного вестника». Вопреки устоявшемуся мнению о простоте и демократичности офисов газетных редакций, здесь все было организовано по высшему разряду. Дайнека подумала: «Наверное, для этого есть особенные причины или чья-то заинтересованность». Другого объяснения у нее не нашлось.

Она подошла к одной из администраторов.

– Здравствуйте, мне нужен Виктор Николаевич Музычко.

Одновременно с Дайнекой к стойке приблизилась высокая женщина.

– Вы к главному редактору?

Дайнека кивнула.

– Вельяминова?

Она снова кивнула, скорее по инерции.

– Быстро за мной! – Женщина заспешила по ковровому коридору. По дороге недовольно выговаривала семенящей рядом Дайнеке:

– Вы опоздали. Можно подумать, у вас каждый день интервью с Музычко… – Она обернулась. – Где ваша аппаратура?

Дайнека хлопнула себя по карману.

– Диктофон? – Женщина ухмыльнулась. – И всего-то…

Они остановились у двери.

– Готова?

Дайнека опять кивнула.

– Тогда – вперед. И ни пуха вам, ни пера!

Женщина распахнула дверь и протолкнула в нее Дайнеку.

Где-то далеко, в другом конце кабинета, за столом сидел старик. Слева от него стояла настольная лампа с зеленым плафоном, какие обычно бывают на писательских столах или в читальном зале библиотеки имени Ленина.

Старик велел:

– Идите сюда.

Она пошла по ковровой дорожке, пока не уперлась в дубовый стол. Он кивнул.

– Здравствуйте, можете сесть.

Дайнека села на стул, не зная, куда девать руки. Наконец, сложила их на коленях.

Старик достал какой-то листок и положил его на стол перед собой.

– Мне передали ваши вопросы. Я просмотрел их. В любом случае разговор пойдет в диалоге. Поэтому не будем терять времени.

Он немного выждал, потом спросил:

– Ну, что же вы? И где ваша аппаратура?

Дайнека выложила на стол телефон так, как пленные сдают оружие.

– Что это?

– Мой телефон. Вы – Музычко?

Старик замер, потом повернулся, нажал какую-то кнопку и громко позвал:

– Вика!

Из динамика раздался голос секретаря:

– Слушаю, Виктор Николаевич.

– Ты кого ко мне привела?

– Вельяминову с радио.

– Виктор Николаевич… – прошептала Дайнека.

– Минутку. – Он повернул голову и посмотрел на нее.

Она умоляюще сложила ладони домиком.

– Прошу вас…

Музычко посмотрел на нее долгим взглядом, потом бросил в сторону:

– Нет, ничего… – Снова нажал кнопку, затем спросил у нее: – Кто вы?

– Я только поговорить…

– Журналистка?

Дайнека энергично замотала головой.

– Сама по себе.

Музычко вскинул лохматые брови и вдруг улыбнулся.

– Одно ясно – вы не Вельяминова.

– Не Вильяминова. Я – Дайнека.

– Это фамилия. Имя у вас есть?

– Людмила.

– Уже лучше. Что вам нужно, Людмила?

– Хочу спросить про роман Василия Тихонова «Земная правда».

Виктор Николаевич подался вперед и с любопытством посмотрел на нее.

– Неужели читали?

Она серьезно ответила:

– Читала. Только вчера закончила. У меня есть вопросы.

Музычко расхохотался, уткнувшись в столешницу, потом, откинувшись в кресле, долго не мог успокоиться. Вытерев рукой проступившие слезы, прерывающимся от смеха голосом сообщил:

– С вами стоило встретиться хотя бы для того, чтобы так посмеяться.

Дайнека поняла, что теперь может спрашивать все, что захочет. Она придвинула стул и положила руки на стол главного редактора.

– Понимаете, Виктор Николаевич. Вот читаю я, читаю… Вроде нравится, а чувствую – что-то не то. Здесь – прямо торкнуло, и я чуть не заплакала. А дальше – пошла какая-то ерунда. Ощущение такое, будто все время чего-то недоговаривают, не дорассказывают или что-то скрывают.

– Вот видите, – серьезно сказал Музычко. – Годы идут, люди меняются, меняется мир, а мысли и впечатления остаются все те же… – Он помолчал, потом снова заговорил: – Когда я впервые прочел этот роман, мне было чуть больше, чем вам сейчас. Я только поступил в аспирантуру и начал работать над диссертацией. Не буду озвучивать тему, как вы понимаете, тогда все было идеологически выдержанно и политизировано…

– Я только хочу знать, был плагиат или нет.

Музычко развел руками.

– Я тоже хочу это знать.

Дайнека замолчала, не понимая, в какую сторону «поворачивать». На всякий случай сказала:

– Представляете, Тихонов живет как раз надо мной.

– Неужели? – Виктор Николаевич сам повел разговор. – Двадцать лет я посвятил изысканиям, анализу, экспертизам. Иногда мне казалось, что все происходящее – чудовищная несправедливость.

– По отношению к Тихонову?

Музычко будто не расслышал вопроса и продолжал говорить:

– Потом появлялась новая информация, я опять анализировал, разбирал одну главу за другой и в сотый раз убеждался в том, что Тихонов – плагиатор.

– Почему же вы сказали, что тоже хотите знать, плагиат это или нет? – спросила Дайнека.

– Когда? – удивился Музычко.

– Только что.

Он улыбнулся.

– Это так… к слову. В любом деле каждый человек вправе высказать свое мнение. Я его высказал и подкрепил косвенными доказательствами. А был плагиат или нет – никто точно не знает. Вот если бы принесли рукопись, оригинал с именем настоящего автора, – это и стало бы стопроцентным доказательством.

Музычко встал с кресла и прошелся по кабинету.

– Лукавство… Вот что меня возмущает. В ответ на обвинения в плагиате Тихонов предъявил полуправду: дескать, он использовал чьи-то рассказы, воспоминания… Тогда как сведущему человеку, – он прервался и посмотрел на Дайнеку. – Да и не только сведущему. Любому, у кого есть мозги, ясно: оригинальную версию романа подвергли значительному редактированию. На потребу соцреализму внесли немотивированные, патриотические вставки и грубые искажения. Вот, например, забеременела главная героиня еще в девках, потом вышла замуж. Свекровь узнала – ее прогнала. Та – к матери, больше-то некуда. Какова вероятность того, что мать стерпит позор и оставит ее в деревне? Нулевая. Нужно знать деревенские нравы, особенности общественного обустройства того времени. Беременную, скорей всего, с глаз долой отошлют. Куда-нибудь к родственникам. Хотя бы на время. А у Тихонова эта самая Манька сама уходит. Зимой, беременная – за сорок километров. И, что характерно, мамаша ее уговаривает: «Останься, Манечка. Как-нибудь прокормимся до весны. Я прощаю, и Бог простит».

– Вчера я прочитала в Интернете, что Тихонов никогда не жил в деревне.

– И это одно из основополагающих противоречий, первая и основная причина сомнений в его авторстве. Вторая – его возраст. Когда издался роман, ему было двадцать два года. Вместе с тем в этом произведении заложено такое знание жизни и специфических деталей крестьянского быта, что может показаться: его написал зрелый, немолодой, а главное – деревенский человек. С одной стороны, Тихонов демонстрирует высокий уровень эрудиции. С другой – в тексте встречаются грубейшие противоречия и ошибки.

– Но ведь у него были и другие произведения.

– Несколько рассказов и две повести, перепевки на ту же тему. Я делал анализ и установил: мало того, что стилистически роман «Земная правда» очень неоднороден, у него мало общего с более поздними произведениями Тихонова.

– Когда его принимали в Союз писателей, он предоставил рукопись своего романа.

– Я видел ту рукопись, более того, с ней работал. Чистый текст, почти без помарок. Однажды мне довелось взглянуть на подлинник рукописи Льва Толстого – там места живого нет.

– Да что вы? – ужаснулась Дайнека.

– От исправлений, – уточнил Виктор Николаевич. – А у Тихонова идеальная чистота и хорошая каллиграфия. Правда, несколько исправлений я все же видел. Например, он пишет: «перед тем, как закрыть дощатые шторки». Потом зачеркивает слово «шторки» и сверху исправляет – «створки». Или он пишет «обгон», зачеркивает и исправляет – «отгон».

– И что это значит?

– Это значит, что человек на хорошей скорости переписывал текст и временами путал слова, делал ошибки. Обычное дело для переписчика. Потом – исправлял. Возможно, исправления делали в редакции перед изданием. Между тем любой деревенский знает, что такое отгон, и точно не перепутает. Так же, как не перепутает шторки и створки, потому что сам закрывал эти двухстворчатые дощатые двери. Такие есть в каждой деревне.

– Значит, Тихонов этот роман не писал…

– Почему же, – усмехнулся Музычко. – Совершенно очевидно, что к нему приложили руку два человека. Один написал, другой доработал, перегруппировал и пригладил с точки зрения идеологической совместимости с социалистическим образом жизни. Я предполагаю, что оригинал значительно отличался от известного варианта романа. Новый политизирован и написан в угоду общепризнанным канонам соцреализма. Хотел бы я почитать тот, первый.

– Думаете, он еще существует?

– Уверен. Как уверен в том, что все более поздние рассказы Тихонова не что иное, как побочные сюжетные линии того же романа. Линии, которые были исключены из рукописи по разным причинам. Это говорит о том, что он долго пользовался оригиналом этого произведения.

– Ух ты… – Дайнека выдохнула. – А вы не пытались узнать имя настоящего автора?

– Пытался. И не только я. Многие пытались. Все предположения сводились к тому, что рукопись принадлежит его родственнику. Не то двоюродному брату, не то дядьке по линии матери. – Он уважительно взглянул на Дайнеку, как будто признавая ее компетентность. – Если вы занимались этим вопросом, наверняка встречали имя – Леонид Левченко, известный кинодокументалист. Его уже нет в живых.

– Вы говорили с ним?

– Нет. Он не шел на контакт ни со мной, ни с кем-то другим и никогда не заявлял своего права на авторство.

– Какая-то непонятная история получается, – Дайнека беспокойно задвигалась в кресле. – Этот Левченко наверняка что-то еще написал. Неужели никто никогда не сравнивал другие его тексты с текстом романа.

– В том-то все и дело, что из-под его пера официально не вышло ни одного произведения. – Музычко хитро прищурился. – Однажды мне удалось заполучить его письмо близкому другу. Изучив его, я окончательно убедился, что он является настоящим автором романа «Земная правда».

– А кто сказал, что оригинальный вариант назывался «Земная правда»? – спросила Дайнека.

– Никто, – признался Музычко, – я даже уверен, что название было совсем другое, хотя, может быть, такое же идиотски-социалистическое.

Она улыбнулась. Музычко с любопытством посмотрел на нее.

– Вот зачем я все это вам рассказал? – Он сел в кресло и обеими ладонями уперся в столешницу. – Сам не знаю! Пришла девочка, улыбнулась, ручки – домиком, попросила, и я все выложил. Хотя нет, знаю! Эта история до сих пор сидит у меня в голове. Что это? Чудовищная несправедливость? Организованный оговор порядочного человека или образчик банальной подлости и цинизма? Сие остается для меня неразгаданной тайной. Тайной, которую я до сих пор хотел бы узнать.

– И прочитать оригинал рукописи? – наивно спросила Дайнека.

– И прочитать оригинал. – Он улыбнулся. – Думаете, у меня это получится?

Дайнека чуть-чуть нахмурила брови и свела их к переносице.

– Думаю – да.

Музычко обескураженно откинулся в кресле, а Дайнека доверительно сказала:

– Это смотря как захотеть.

Глава 25

Я буду ждать

В машине отец ей сообщил, что взял несколько дней отпуска.

– Думаешь, несколько дней тебе хватит? – спросила Дайнека.

Вячеслав Алексеевич отреагировал на ее вопрос очень странно: остановил машину, повернулся и уставился на нее темным взглядом.

– Мне кажется, ты водишь меня за нос и чего-то недоговариваешь.

Забившись в автомобильное кресло, Дайнека смотрела на него с удивлением.

Увидев этот детский испуганный взгляд, он прикрыл веки и провел ладонями по лицу.

– Прости меня.

– Папа, мне кажется, это ты что-то скрываешь.

– Просто я не уверен, что тебе нужно об этом знать.

Дайнека вздохнула.

– Чего уж, говори, если зашел разговор.

– Нет, – отец покачал головой.

Она отстранилась и доверчиво посмотрела ему в глаза.

– Предлагаю обмен.

Он улыбнулся и погладил ее по руке.

– Не понимаю…

– Я тебе – про то, что мне рассказал Музычко. Ты мне – про то, что тебя гложет.

– Идет, – отец протянул развернутую ладонь, и Дайнека шлепнула по ней в знак одобрения.

– В общем, так… – Начав неопределенно, она тем не менее выложила всю историю за пару минут.

Когда пришла очередь Вячеслава Алексеевича, дело пошло куда трудней.

– Ты знаешь, что я обратился в службу безопасности с просьбой, как теперь говорят, пробить номера того «Бентли».

– Пробили? – спросила Дайнека.

– Пробили, – ответив, он замолчал.

– И что?

– На ней разъезжает субъект, от которого лично я предпочел бы держаться подальше.

– Кто он?

– Теперь – крупный предприниматель.

– А раньше? – Дайнека спросила потому, что чувствовала: под словом «теперь» скрывается какой-то особый, значимый смысл.

– Человек, погубивший много людей.

– Преступник?

– Да.

– И он сам всех губил?

– Такие, как он, все делают чужими руками.

– Понимаю. Но как это связано…

– С тобой? – Отец снова завел машину и тронулся с места. – Возможно, именно его голос ты слышала в квартире Тихонова.

– Почему «возможно»? Он поднялся на третий этаж и зашел в его квартиру. Думаешь, это он убил Полежаеву?

– Не думаю. Но связь существует.

– При чем же здесь я? – удивилась Дайнека.

– Все, кто так или иначе коснулся этой истории, подвергаются опасности. И если он побывал в квартире за пару дней до убийства – это что-нибудь да значит. Я просил тебя никому ничего не рассказывать. Ты не сберегла информацию, и я не знаю, насколько широко она разошлась.

– Думаешь, мне угрожает опасность?

– Не думаю. Просто уверен. У меня чутье на такие вещи. Особенно если это касается моей дочери, – он бросил взгляд на Дайнеку и тихо добавил: – Моей единственной дочери.

Она помрачнела и спустя минуту спросила:

– Скажешь его имя?

– Ефременко. Семен Михайлович Ефременко. На него не найти управы. Он очень опасен. Однажды я участвовал в сделке, в которой он имел свой интерес. Один очень уважаемый чиновник не поставил под договором свою подпись. Через несколько дней он исчез.

– Его не нашли? – спросила Дайнека.

– Нет, ни живого, ни мертвого. Все точно по Сталину: нет человека – нет проблемы.

– А сделка?

– Ее одобрил другой чиновник. И быстро все подписал.

Дайнека сказала:

– Ясно. И что теперь делать?

– Слушать меня и быть осмотрительней.

– Хорошо, папа. Я постараюсь.

– Меня беспокоит то, что ты совершенно не чувствуешь опасности и очень доверчива. Думаю, что визит Ефременко был санкционированным. Не стал бы человек его уровня с уже подмоченной репутацией средь бела дня вламываться в чужую квартиру.

– Тогда возникают вопросы: кто его впустил и что ему там было нужно.

– Правильно мыслишь, – улыбнулся отец. – В этом еще предстоит разобраться. Но я бы предпочел дождаться момента, когда все само собой выяснится.

Они заехали в магазин, купили мороженого, орехов и газировки, потом весь вечер смотрели телевизор. Дайнека заснула счастливой, потому что впервые за долгое время папа ночевал дома в своей спальне.

Часа в три ночи она проснулась оттого, что на нее кто-то смотрел. Включив ночник, увидела отца, который стоял в дверях ее комнаты.

– Настя заболела, – виновато сказал он. – Серафима Петровна вызвала «Скорую».

– Ты уезжаешь? – тихо спросила Дайнека.

– Только посмотрю, как она. Утром вернусь.

– Хорошо, папа. Я буду ждать. – Дайнека выключила ночник. Отвернулась к стене и беззвучно заплакала.

Глава 26

Это он

Это был еще один день без отца. Утром он позвонил и сообщил, что Настя серьезно больна.

«Ну, не разорваться же ему…» – решила Дайнека.

– Оставайся там, – сказала она. – Со мной все будет в порядке.

Чувство привычного разочарования ни в коей мере не относилось к отцу. В конце концов, Настя – его жена, хоть и гражданская. Кто знает, что у нее там. Может, чахотка. Такой вариант ее бы устроил. Дайнека улыбнулась и призналась себе в том, что она злюка.

Пока она варила и пила кофе, не отрываясь смотрела в окно. Сначала на старуху, которая сидела на балконе в инвалидной коляске. На этот раз она была укутана светло-серой пуховой шалью. Потом – на рабочих, которые выносили из их подъезда какие-то вещи и грузили в автобус «Мосфильма». Сначала туда занесли ламповый телевизор. Тот самый, с белыми крестиками на серебристом экране. Потом пару коробок, напольные часы и светотехнику. Когда понесли режиссерские мониторы, Дайнека заволновалась. Прислушалась и поняла, что все передвижения наверху ничем не напоминают те, что были при съемках.

Она бросилась к двери и, открыв ее, нос к носу столкнулась с Сергеем.

– Она добилась своего, эта старуха, – с отчаянием сказал он.

– Кто? – спросила Дайнека.

– Та, с первого этажа.

– Вера Ивановна?

– Она не только подписи собирала. Жаловалась во все инстанции. Участкового задолбала. Утром приехал хозяин и сообщил, что расторгает с нами договор аренды. Ему надоело объясняться с соседями и полицией.

– Старик Тихонов?

– Хозяин квартиры. Чтобы выглядеть убедительней, он сказал, что из его шифоньера украли костюм. Якобы Ленинскую премию он в нем получал. Я спрашиваю: где плечики от костюма? Он растерялся, а потом говорит – их украли вместе с костюмом.

– Думаешь, это только повод?

– Нисколько не сомневаюсь. Кому нужен старый шевиотовый костюм, попорченный молью?

– И что же теперь?

Сергей кивнул на лестничную площадку, где стояла радиола Эльзы Тимофеевны.

– Возвращаю «Ригонду».

Дайнека задумалась.

– Что теперь будете делать?

– Не знаю, – раздраженно ответил Сергей. – Там, – он посмотрел наверх, имея в виду тех, кто находился в квартире, или в целом начальство, – разберутся и что-нибудь придумают. Скорей всего, перепишут сценарий.

– Жаль, – сказала Дайнека и посмотрела на радиолу.

Сергей тоже посмотрел на нее.

– Возьмешь на время к себе?

– Для чего?

– Твоя соседка не открывает.

– Понятно, – Дайнека отступила в прихожую. – Тащи. Я потом сама ей позвоню, может, услышит.

Сергей занес радиолу в прихожую Дайнеки.

– Чаю? – предложила она.

Чаю попить не удалось, в открытую дверь постучал Родионов.

– Разрешите?

– Здравствуйте, Алексей Петрович!

– Прошу прощения, мне нужен Сергей. – И уже обращаясь к помощнику, он распорядился: – Поднимись на съемочную площадку.

Он повернулся спиной, размашистым движением локтем вверх поправил очки и уже собрался войти в лифт.

– Что случилось? – спросил у него Сергей.

– Из дирекции прислал адвокатов. Они сейчас прессуют хозяина в его кабинете. Переезд отменяется.

– А если не допрессуют?

Родионов обернулся и взглянул на Сергея с усмешкой.

– В принципе это невозможно.

– Ясно, – Сергей подошел к лестнице и крикнул куда-то вниз: – Несем все назад!

– Чего-о-о-о?! – послышался голос с первого этажа.

– Назад все несем, говорю!

– Вы что там, охренели совсем?!

– Поговори мне еще, – огрызнулся Сергей и обернулся к Дайнеке. – Отдай мою радиолу. – Потом улыбнулся и показал пальцем наверх. – Адвокаты точно договорятся.

Он забрал радиолу и подошел к лифту. По лестнице в этот момент спускался раскрасневшийся Тихонов. Взглянув на Сергея, коротко бросил:

– Бандиты… – И стал поспешно спускаться на первый этаж.

Войдя в открывшуюся кабину, Сергей улыбнулся:

– Значит, допрессовали. – После чего дверь закрылась и он уехал.

Дайнека стояла на площадке, уставившись в одну точку. Потом закрыла дверь и посмотрела в глазок. Потом снова открыла и замерла. Спустя пару минут вернулась домой и позвонила Сергею.

– Можно я к вам приду?

– Ну ты даешь… – возмутился он. – Я даже радиолу до места не дотащил. Зачем звонить, если только что виделись?

– Мне нужно прийти на площадку.

– Зачем? – забеспокоился он. – После того, как ты сорвала съемку, Потопаев тебя выгонит.

– Не выгонит, – возразила Дайнека. – Лучше скажи, Алексей Петрович еще там?

– Для чего тебе Родионов?

Дайнека сдавленным голосом прошептала:

– Потом расскажу…

– Ну, тогда приходи.

Она переоделась и явилась в квартиру Тихонова. В распахнутую дверь в ускоренном режиме затаскивали вещи и оборудование. В прихожей вели монтаж режиссерского пульта. Потопаева нигде не было, сегодня здесь царствовал Родионов. Жестами, а где и крепким словцом он управлял снующими рабочими и киношным персоналом. Дайнека села на стул у самого входа и незаметно за ним наблюдала. На нее не обращали никакого внимания.

К ней подошел Сергей, присев на корточки, сообщил:

– Работаем здесь до конца месяца.

Не отрывая взгляда от Родионова, Дайнека спросила:

– Здорово получилось.

– Еще бы не получилось. Старику такую неустойку выкатили.

Родионов крикнул рабочему:

– Куда потащил телевизор?

Оттуда, где сидела Дайнека, было видно, как высоко взлетел его локоть, когда поднялась рука, чтобы поправить очки. При этом он закинул назад голову.

– Все, – сказала она.

– Что все? – спросил у нее Сергей.

– Это он.

Сергей посмотрел на Родионова, потом на Дайнеку.

– Кто?

– Родионов – тот человек, который вышел отсюда. Это он был с Полежаевой той ночью.

Сергей встал и посмотрел на нее сверху. Она подняла к нему лицо и повторила:

– Я уверена, что это – он.

Глава 27

Флешбэк № 5

Дорога на Муртук

ноябрь 1943 года

До Покосного через лес идти пять километров. В ноябре снегу мало, топай да поглядывай: заметишь сухую елку, значит, надо свернуть, потом – вдоль оврага и в горку.

Манька знала эту дорогу, до войны с ребятами ходила в Покосное в школу. И все по темноте, потому что осенью и зимой день короткий. Страшно было после Нового года, когда в лесу начинались волчьи свадьбы. До Нового года – волки ходили по двое, по одному, а тут в стаи сбивались. С горки спустишься, поглядишь – а на горе будто огни мелькают. И кажется, что это волки по лесу рыщут. Падали с ребятами со страху, бежали… А огни все мелькают и тоже бегут…

Правую руку Манька сунула под фуфайку – пальцы окоченели. На левую пониже натянула рукав. На груди нащупала тряпку с Петрушиными блинами. Мать в дорогу ничего с собой не дала. Хоть бы картошки сварила, луку принесла да бутылочку молока за пазуху…

По лесу в темноте одной страшно идти. Кажется, что следом кто-то крадется, и только оглянешься – прячется за деревья. Пройдет Манечка немного, обернется – и дальше. А как дошла до Покосного, духом печным запахло и стало будто теплей.

С легким сердцем прошла по деревне, школу свою повидала. Вспомнила, как батька будил с петухами – часов-то в избе не было. Их дом стоял на краю деревни, и пока она шла через Чистовитое, кричала, чтоб выходили. К другому концу деревни вся ребятня собиралась. В школу приходили раньше других, ложились на парты и засыпали. И руки, и лица у них были красные, потому что на уроках писали свекольным соком. Пузырек со свекольными чернилами берегли как зеницу ока, потому что другой пузырек взять было негде.

Уборщица топила печь и ворчала:

– Опять чистовитинских ни свет ни заря принесло.

За Покосным показалась дорога. Она шла на Кияй, потом на Скотопрогонный, после до Нарвы, а там – на Муртук. Мороз под утро окреп. Хорошо, что дома вложила тряпку в платок. Платок тонкий, без тряпки голова бы замерзла. Валенки тяжелые, нога внутри прыгает, хоть и с портянкой. Юбка задирается и по отцовским кальсонам лезет вверх под фуфайку.

Выправит Манечка юбку и снова идет, про школу вспоминает, про класс. Учительницу свою Лену Петровну, что приехала из Ленинграда. Однажды на уроке ботаники она повела ребят в лес. Было холодно, учительница села на пень и закинула ногу на ногу. Из-под пальто выглянул краешек голубых панталон, красивых, теплых, «с начесом»… Эти панталоны стали для Маньки недостижимой, невозможной мечтой.

Манечка потрогала под фуфайкой блины и решила не есть их, пока не доберется до Нарвы, а заодно вспомнила добрым словом Петрушу. Потом про еду больше не думала, могла еще два дня терпеть и идти.

Солнце встало, а Манечка все шла и шла, тащила на ногах свои валенки, уже не замечая и не думая, какие они тяжелые. После полудня вышла на перекресток. Поперек – дорога накатанная. Со стороны деревни Сугристой повозка едет, запряженная жеребцом.

– Но-о-о!

Манечка замахала руками:

– Дядечка, стой!

Повозка остановилась.

– Куда тебе? – спросил у нее старик с вожжами в руках.

– До Муртука.

– Я до Муртука не поеду. Прыгай в кошевочку, до Скотопрогонного довезу.

У Скотопрогонного Манечка вылезла из повозки и дальше пошла пешком. До Нарвы добралась к вечеру и уже в темноте переползла Ману по тонкому льду. На другом берегу съела блины.

В деревню Колбу пришла поздней ночью. Сил уже не осталось, поэтому постучалась в ворота первого с краю дома.

Скрипнула дверь, с крыльца крикнула женщина:

– Ихто там?

– Пустите переночевать, – жалобно попросилась она.

– Самим нечего жрать. Иди-ка, девка, отсюда!

Манька стучалась во все ворота. Одни ее прогоняли, и она ковыляла к другим, пока не дошла до конца деревни. Осталась одна хата, дальше – река Колба. Холодина, ноги окоченели, руки ничего не чувствовали. Это была последняя возможность остаться в живых, и Манечка постучалась в ворота. В темноте растворилась калитка, и вышла старуха.

– Кто здесь?

– Бабушка, переночевать бы… Пустите, – простонала она.

– Заходи.

В избе было натоплено. Манька села на лавку, прижалась к теплой стенке и замерла. Старуха сунула в печку чугун и, когда его вытащила, дала Маньке теплой воды. Зачерпнула ковшиком, полила на руки. Потом усадила за стол. Высыпала в чашку вареной картошки, луку порезала мелко-мелко, залила холодной водой, намесила туда соли.

Манька осторожно откусила картошку, зачерпнула ложкой резаный лук. Проглотила, и по ее щекам полились теплые слезы.

– Не плачь, – сказала старуха и потрогала Манькин живот. – Мужика народишь. Слабеньким будет, да выживет. – Она погладила ее по голове. – А как вырастет – станет большим начальником.

Утром, провожая Маньку в дорогу, старуха дала ей жменьку подушечек, конфет с фруктовой начинкой. Маня завернула их в тряпку и поклонилась.

По льду переползла реку Колбу. К обеду осилила около десяти километров и, наконец, подошла к Муртуку. На краю села спросила какую-то бабу:

– Где живет Мария Саввична?

Та показала дом ее тетки.

Во дворе пилили березу. Женщина тащила пилу в одну сторону. В другую тянули две девочки: маленькая за ручку, постарше – за ремешок.

Заметив Манечку, все трое стали на нее молча смотреть.

Она подошла ближе, протянула руку и разжала ладонь.

На ней лежали подушечки.

* * *

Мороз стоял градусов сорок. Детей отправили в хату, обутки у них были плохонькие. С теткой распилили березу на чурочки. Стали колоть топором. Когда чурочки мороженые, они хорошо колются.

Как стемнело, Мария Саввична затопила баню по-черному, пока разводила – двери открыты. Выгребла из печки золу, бросила в чугун с кипятком – вот тебе щелок. Им мылись, им и стирали.

Когда Манька разделась, тетка спросила:

– Нагуляла или от мужа?

– Нагуляла, – сказала она, потупив глаза.

– Сюда отправила мать?

Маня кивнула.

Мария Саввична помыла ей голову щелоком. Одежду постирали и бросили жарить на горячие камни, чтобы вывести вшей.

В хате тетка надела на нее свою последнюю, старенькую рубаху, обрезала длинные волосы и гребенцом стала вычесывать вшей.

– Мамань, – спросила старшая дочка. – Манечка к нам пришла насовсем?

– Тебе какая печаль, – сказала ей тетка. – Постелю в кухне за печкой, там будет спать.

Конфеты Мария Саввична поровну разделила. Себе не взяла ни одной, зато Манечку не обидела, и ей и девочкам досталось по три подушечки. Вывалила в сковороду вареной картошки, не для того, чтобы жарить, жарить-то не на чем, просто в хозяйстве не имелось другой посуды. Набросала в воду луку и соли, совсем как колбинская старуха.

Потом все ели картошку и по очереди черпали похлебку с соленым луком.

Перед сном тетка полезла в сундук и достала оттуда платье из ситчика. Юбка татьянкой, по синему полю – цветы. Рукавчик – три четверти, воротник хомутом.

– На-ко примерь…

– Это мне? – Маньке не верилось, что за просто так можно получить платье невиданной красоты.

– Мне уже его не носить. – Мария Саввична поглядела на торчащий Манькин живот. – Оно и ты уж не девка, но все – помоложе. Юбка широкая, накроешь сверху живот. Утром пойду в контору. Устрою тебя на работу. Что ребеночка нагуляла, особенно не рассказывай. Говори, что от мужа, иначе бабоньки заклюют. Карточки на продукты тебе предоставят, как-нибудь проживем. А там, гляди, и паспорт получишь. В колхозе-то паспортов не дают.

– Зачем он мне, – тихо сказала Манечка.

– Война кончится – в город уедешь.

– Куда мне в город с дитем…

Тетка бросила на лавку тулуп, сверху положила подушку.

– Своей фуфайкой накроешься. – Она задула на припечке лучину. – Спи. Завтра, может, на работу пойдешь.

Манечка легла, накрылась фуфаечкой, и ей стало так хорошо, как уже давно не бывало.

Глава 28

Типун на язык

Дайнека вместе с Сергеем спустилась на лестничную площадку второго этажа, где никого не было.

– Я твердо уверена, что в ту ночь с Полежаевой был Родионов, – сказала она.

– Значит, ты его видела?

– Сначала мне показалось, что все очень глупо.

– Почему? – спросил у нее Сергей.

– Мне показалось, что он остановился на втором этаже и что-то выпил.

– И что в этом глупого?

– Как ты не понимаешь… Убить Полежаеву, сбежать вниз по лестнице и вдруг остановиться, чтобы попить кефиру.

– Или хлебнуть коньяка, – вставил Сергей.

Но Дайнека не поддержала его версию.

– Все равно – глупо. В такие моменты – дай Бог ноги.

– А что это значит?

– Что именно? – удивилась она.

– Ну, про ноги… Ты сейчас сказала про ноги.

– Это поговорка такая. Неужели не слышал?

Сергей помотал головой.

– Никогда.

– Моя бабушка так говорит. Дай Бог ноги – это значит, нужно бежать как можно быстрей.

– А-а-а… – протянул он, – я бы в такой ситуации точно побежал.

– Вот видишь, а он будто бы что-то выпил.

– Ну, а Родионов при чем?

Дайнека зябко поежилась.

– Сегодня утром, когда ты ко мне зашел, потом появился он, повернулся спиной, поднял руку и поправил очки. При этом он как-то по-особенному закинул назад голову. – Она показала, как именно. – В меня будто бы из ружья выстрелили…

– Типун тебе на язык.

Дайнека задумалась.

– А что такое типун?

– Теперь ты!

– Да нет, что такое типун на язык – это я знаю. Так говорят, чтоб сказанное не сбылось. Но что такое этот типун?

– Прыщ на кончике языка.

– Ну вот, – улыбнулась Дайнека. – Взаимно образовались.

– Что насчет Родионова? – напомнил Сергей.

– Я увидела, как он закинул голову, и точно поняла, что ночью здесь был именно он. Конечно, он не пил, а просто поправил очки. Ведь даже если очень спешишь, очки все равно поправишь, иначе они свалятся. Он и поправил.

– Ну заметила, ну опознала, зачем снова на съемочную площадку явилась?

– Хотелось понаблюдать, проверить себя.

– Понаблюдала?

Она утвердительно кивнула.

– Я же сказала: теперь совершенно уверена. Это был Родионов.

– Да, – Сергей потер подбородок.

– Не вздумай сомневаться, – Дайнека предостерегающе нахмурила брови.

– А я и не сомневаюсь, просто соображаю: могла Полежаева с ним замутить или нет.

– И что?

– Думаю, что могла. – Взглянув на Дайнеку, он поспешил объяснить: – Понимаешь, от директора съемочной группы многое зависит. Например, если не успели снять эпизод или нужно его переснять, актрисе приходится задержаться. И только директор может решить вопрос сверхурочной оплаты.

– Не совсем понимаю.

– Актеру платят за съемочный день. И этот день имеет оговоренную продолжительность. Вот он актер – снимайте, а если не успели, это ваши проблемы. Только ведь на съемках бывает всякое… Скажем, костюмы не подвезли или сняли, но плохо.

– Ну, если плохо, сам актер виноват, – вступила она.

Сергей ее оборвал.

– Короче! Испортить мог кто-то другой. Актеров в эпизоде бывает много, и переснимать нужно всех.

– Теперь поняла.

– Обычно все соглашаются. Но такие звезды, как Лида, требуют сверхурочной оплаты. Тут появляется Родионов, и только от него зависит: согласится или не согласится продюсер или инвестор платить сверхурочные.

– А кто у вас инвестор?

– Я в эти дела не лезу. Вопросами оплаты занимается Родионов.

Дайнека сосредоточенно смотрела на пуговицу его куртки.

– В общем, как я понимаю, они могли замутить.

– Родионов и Лида? – Сергей усмехнулся и для чего-то покрутил свою пуговицу. – Тем более они вместе учились, как говорится – на старые дрожжи.

Дайнека вдруг оживилась:

– Я поняла, как в кармане Юрия Цыбина оказался ключ от квартиры Тихонова!

– Да ну…

– Когда он повесился, кому его жена позвонила?

– Родионову.

– Вот! – Дайнека ткнула указательным пальцем в Сергея. – Он приезжает, видит такое дело, Цыбин повесился. Сует в его карман ключ номер три, точней, дубликат второго, который Родионов нашел в тумбочке и потом отдал Полежаевой. Дело сделано. Никто теперь не подумает на него, а Цыбину уже все равно.

Оба, и Сергей и Дайнека, озадаченно замолчали.

– Но ведь… – Сергей оглянулся на лестницу и продолжил значительно тише: – Цыбин мог и не сам повеситься…

Дайнека ответила шепотом:

– Я только что об этом подумала.

– Что будем делать?

В этот момент распахнулась дверь квартиры. На площадку вышел отец.

– Что здесь происходит?

Дайнека испуганно оглянулась на него.

– Мы разговариваем.

– Быстро за мной. – Вячеслав Алексеевич вернулся в прихожую. Потом велел: – И вы, молодой человек, – тоже.

Сергей понуро переступил порог, и за ним захлопнулась дверь.

Глава 29

Как на духу

– Теперь – все как на духу. Выкладывайте! – приказал Вячеслав Алексеевич.

Дайнека и Сергей сидели на диване в гостиной, как нашкодившие первоклассники.

– Ну! – Вячеслав Алексеевич повысил голос.

– Папа… – Дайнека умоляюще посмотрела ему в глаза.

– Я жду, – повторил он.

– Хорошо, я все расскажу, только ты не волнуйся.

– Спасибо за беспокойство, – иронично заметил отец.

– Я нашла и опознала того мужчину, что вышел ночью из квартиры над нами после убийства.

– Ага-а-а…

– Я узнала его по характерному жесту. Уверена – это он.

Вячеслав Алексеевич посмотрел на Сергея.

– А вы, как я понимаю, в курсе всех приключений моей дочери?

– В курсе.

Отец укоризненно посмотрел на Дайнеку.

– Вот оно как…

– Папа, я не нарочно, – по-детски оправдалась она.

– Ты не чашку на кухне разбила, ты подвергла опасности свою жизнь. Это намного серьезней. Но вот что обидно, – он опустил глаза, будто сдерживая гнев, рвавшийся наружу против его воли. – Ты мне врала.

– Папа!

– Давай на этом остановимся. Теперь только по делу. Кто он?

– Директор съемочной группы Родионов Алексей Петрович. После того как повесился Цыбин, тот, которого обвинили в убийстве, директор первым приехал в гараж и подложил ключ ему в карман.

– Как Родионов там оказался?

– Ему позвонила жена Цыбина. Полиция и «Скорая» приехали позже.

Вячеслав Алексеевич молча смотрел себе под ноги на ковер. Затем встал и принес свой мобильник.

– Нужно звонить Крюкову.

– Кто это? – спросила Дайнека.

– Следователь, который ведет это дело. Ты сама дала мне его карточку.

– Конечно, я знаю. Но ведь ты прогнал его из нашего дома.

– И что? – осведомился отец. – Теперь обстоятельства изменились. Тут уже не до обид. Это его работа. – Он заговорил в телефон: – Здравствуйте! Дайнека Вячеслав Алексеевич беспокоит. Нам нужно встретиться. – Отец переждал, пока ему что-то отвечали. – Есть информация по поводу убийства Лидии Полежаевой. – Он опять замолчал, потом взглянул на часы. – Могу после шести… Хорошо, значит, завтра. Приходите ко мне домой. Если помните, квартира этажом ниже.

Он нажал кнопку отбоя.

– Во сколько? – спросила Дайнека.

– Утром, в одиннадцать. Я буду часам к десяти.

– Ты уезжаешь на дачу?

Смутившись, он изменил тон.

– Настя еще болеет.

– Что с ней? – спросила Дайнека.

– Слабость, кружится голова.

– Ну-ну…

Вячеслав Алексеевич посуровел и твердо сказал дочери:

– Я уверен, что она не врет.

Простились они холодно. Когда за отцом захлопнулась дверь, Дайнека с вызовом обратилась к Сергею:

– У меня к тебе есть нескромное предложение.

Тот замер и осторожно покосился в ее сторону, не зная, как реагировать.

– Сегодня ночью, когда все разъедутся, мы с тобой проникнем в квартиру Тихонова. – Она посмотрела наверх, потом на него.

– Зачем? – спросил Сергей осипшим от смущения голосом.

– Будем искать рукопись. Помнишь, я рассказывала тебе историю плагиата?

– Это полный идиотизм.

Дайнека охотно сбавила обороты.

– Может, отыщем улики, которые помогут нам в раскрытии преступления.

– А кто тебе сказал, что я собираюсь его раскрывать?

Дайнека отвела глаза в сторону, и они тут же наполнились слезами.

Исподволь наблюдая за тем, как меняется ее лицо, и не дожидаясь, когда она точно заплачет, Сергей вдруг согласился:

– Ну, хорошо, хорошо…

Она буквально впилась в него взглядом.

– Правда?

– Сегодня вечером пойдем. Только не плачь. Можешь объяснить, с чего ты решила, что рукопись хранится в квартире? Может, Тихонов ее давно уничтожил.

Дайнека вытерла ладошкой глаза.

– Во-первых, по мнению одного очень знающего человека, Тихонов еще долго использовал рукопись при написании своих более поздних произведений. Во-вторых, Тихонов мне сказал, что, если бы в роман не были внесены изменения, рукопись так и осталась бы лежать «здесь, в кабинете». – Она напрочь забыла про то, что недавно собиралась плакать. – Улавливаешь?

– Не совсем.

– Если он так сказал, значит, она и сейчас там. В-третьих, ты не задумывался, зачем туда приезжал человек в золотистом «Бентли»?

– Не задумывался, – честно признался Сергей.

– А не за тем ли, чтобы что-то найти? – Дайнека откинулась на спинку дивана и торжествующе посмотрела на своего оппонента.

– На хрена ему эти бумажки?

– Этого мы не знаем. Пока… И, наконец, в-четвертых…

– Есть еще и в-четвертых? – Сергей совсем приуныл.

– И, наконец, в-четвертых, – со значением продолжала она. – Два года назад квартиру Тихонова ограбили. Я сама туда заходила и хорошо помню: ценности не взяли. По крайней мере Звезду Героя и какой-то там орден. Тогда зачем приходили?

– Ну, это не факт…

– Вот ты сейчас возражаешь, а сам ничего не знаешь. Пойми, история с рукописью и смерть Полежаевой связаны.

– Связаны, – усмехнулся Сергей. – Только тем, что и та и другая сидят в твоей больной голове.

– Не будем спорить, – великодушно предложила Дайнека. – Просто скажи, во сколько пойдем?

Сергей посмотрел на часы, потом на потолок, потом опять на часы.

– Будь готова к двенадцати.

– Это поздно…

– Нормально. К двенадцати точно все разойдутся. К тому же мне нужно съездить домой. Раньше вернуться я не успею.

– Жду в двенадцать, – вздохнула Дайнека. – И прошу тебя: только не передумай.

Глава 30

Ванька-ключник

Нельзя сказать, что оставшийся день Дайнека провела с пользой. Добрую половину времени она проспала, рассчитывая таким образом скоротать ожидание. И этот способ оказался удачным.

В двенадцать она сидела в прихожей, одетая в спортивный костюм и кеды. В руках держала фонарик.

– Это еще зачем? – поинтересовался Сергей.

– Думаешь, мы можем включить свет?

– Иногда ты меня пугаешь. – Он покровительственно оглядел ее с ног до головы. – Вот мой совет: не читай на ночь страшных историй.

Сергей не стал ждать, пока Дайнека запрет свою дверь, и первым поднялся на третий этаж. Когда она подошла, он уже был в прихожей.

Прикрыв за собой дверь, Дайнека сказала:

– Замкни. На ключ.

– Боишься, что тебя украдут?

– Полежаева ничего не боялась, и ей пришлось отстреливаться, – проворчала она и глубокомысленно завершила: – И ничем хорошим это не закончилось.

Сергей запер дверь и развернулся:

– Откуда начнем?

– Думаю, рукопись в кабинете.

Они прошли туда, Сергей включил свет. Дайнека огляделась и решила начать с письменного стола. По очереди проверила все ящики. Прикинув их глубину, сопоставила с размером столешницы на случай внутренних тайников. Простучала все поверхности костяшками пальцев.

– Ты хоть знаешь, как она выглядит?

– Предполагаю. Компьютеров тогда не было, значит – это стопка рукописных листов или напечатанных на машинке. Возможно, все лежит в папке.

– А название? Такое же, как и в опубликованной книге?

– Это вряд ли.

– Почему?

– Было бы глупо оставлять прежнее название. Тихонов присвоил чужой роман, а название, я уверена, придумал свое.

– В столе ничего нет. Что дальше?

– Смотрим в книжном шкафу.

– Там только книги.

– Нужно проверить все, что за ними…

* * *

Старческая бессонница – страшная вещь. Однако и у плохих обстоятельств бывают хорошие стороны. Самые интересные наблюдения у Анастасии Петровны случались именно ночью. Удобней всего было смотреть сквозь балконную дверь, остекленную до самого пола. Чугунные прутья балкона нисколько ей не мешали наблюдать за противоположным фасадом дома.

Она чуть-чуть переместила коляску. Теперь она хорошо видела окно третьего этажа, где недавно зажгли свет. В комнате было двое. Анастасия Петровна сразу узнала девушку, которая жила одна в большой квартире этажом ниже. Парень был из съемочной группы.

Старуха надела очки, пригляделась. Они точно что-то искали. Девушка выдвигала ящики письменного стола, проверяя, что там внутри.

В этот момент она услышала, как в прихожей открылась входная дверь. Так поздно могла прийти только внучка, она часто возвращалась домой за полночь. Анастасия Петровна развернулась и покатила коляску в прихожую.

На пороге стоял мужчина. От страха Анастасия Петровна даже не смогла закричать В следующую минуту его рука зажала старухе рот.

Распахнув глаза, она наблюдала за тем, как незнакомец закрыл за собой дверь, а потом он покатил коляску с Анастасией Петровной в дальнюю комнату.

* * *

Последние два часа они занимались тем, что вытаскивали книги, а потом снова ставили их на место. Наконец Сергей заявил:

– Все! – Он сел в кресло, вытер пот со лба, потом посмотрел на часы. – Хватит. Три часа ночи!

– Сережечка… совсем немного осталось.

– Послушай, с меня хватит украденного костюма. Не дай бог, Тихонов еще в чем-то нас обвинит.

– А я тебя успокою, – проворковала Дайнека. – Мы ищем то, что украл он. Это же справедливо? – Она подняла голову и прислушалась. – Что это?

– Кажется, кто-то пытается открыть входную дверь…

Дайнека бросилась к выключателю, потом в темноте прокралась к креслу, в котором сидел Сергей, и присела рядом на корточки.

Было слышно, как дверь открылась и кто-то вошел в прихожую.

Дайнека нащупала руку Сергея и вцепилась в нее ногтями.

– Больно, – чуть слышно сказал он.

Из прихожей не доносилось ни звука. Потом мужской голос спросил:

– Кто здесь?

Сергей порывисто встал и включил свет. Дайнека зажмурилась и приготовилась к самому страшному.

Спокойный голос Сергея вернул ее к жизни.

– Это я, Алексей Петрович.

– Что ты здесь делаешь?

Она открыла глаза и увидела Родионова.

– Почему вы на полу? – спросил он у нее.

Только теперь Дайнека поняла, что от страха распласталась на скользком паркете.

– Я спрашиваю, в чем дело? – грозно произнес Родионов.

Дайнека встала и скромно потупилась.

– Просто мы… – заговорил испуганным голосом Сергей, Алексей Петрович его прервал.

– Квартиру арендуют для съемок, а не для интимных свиданий!

– Кто бы говорил! – вырвалось у Дайнеки.

– Что?.. – Родионов оторопел от такой наглости. – Что вы сказали?

Она расправила плечи, придала лицу бесстрашное выражение и заявила:

– А – то… Вы не имеете права нас обвинять.

Сергей схватил Дайнеку и сильно тряхнул. Она вырвалась и почти выкрикнула:

– Это вы встречались здесь с Полежаевой!

– Что-о-о? – Повторив вопрос, Алексей Петрович вдруг побледнел. – Как смеешь ты, мерзкая потаскушка…

Сергей ринулся вперед, но Дайнека опередила его: подскочила к обидчику и влепила ему пощечину.

– За меня… – Чуть помедлив, ударила другой рукой еще раз. – И за Полежаеву.

Родионов повернулся к Сергею и потрясенно спросил:

– Эта девица… Она сумасшедшая или вы накурились?

Тот молча стоял посреди кабинета.

Алексей Петрович развернулся к Дайнеке и потребовал:

– Тогда объяснитесь вы.

На мгновенье замешкавшись, она все же сказала:

– Я видела, как вы уходили отсюда той ночью. – И чтобы отсечь возможные возражения, уточнила: – Видела и вас узнала. Вы прошли из костюмерной, где оставили Полежаеву, к двери, потом вышли из квартиры. Это было в начале третьего.

Родионов безмолвно смотрел на Дайнеку, не возражая и не пытаясь ответить на ее обвинения.

– Вы убили ее, – добила его Дайнека. – А потом подкинули ключ мертвому Цыбину.

Алексей Петрович повел плечом и тихо сказал:

– Ну, этого вы не можете знать…

– Не трудно догадаться. Полиция приехала в гараж после вас.

– И что теперь вы будете с этим делать? – спокойно спросил он.

Она растерялась:

– Не знаю.

– Думаю, обратитесь в полицию, – предположил Родионов.

– Ведь вы не собираетесь нас убивать? – на всякий случай поинтересовалась Дайнека.

– Нет, не собираюсь, – Родионов прошел и сел в кресло. – А что, если я скажу, что не убивал Лидию?

Дайнека удивленно уставилась на него.

Он спросил:

– Вы не расслышали?

– А кто же ее убил?

– Этого сказать не могу, потому что узнал о ее смерти утром, когда пришел на работу.

– У вас не получится меня обмануть. – Дайнека старалась придать своему голосу убедительности. – Ведь это вы нашли запасной ключ, который Тихонов хранил в тумбочке? Его вы отдали Полежаевой. Но вы сделали дубликат, решив прийти ночью, убить ее и запереть за собой дверь.

– Я действительно взял запасной ключ, еще когда подписывал договор за несколько дней до аренды. Тихонов вышел из кабинета, и я воспользовался моментом. Потом, на всякий случай, сделал несколько дубликатов.

– Мне вы сказали, что ключ только один и он у меня, – возмутился Сергей.

– Ну, во-первых, я так сказал, чтобы ты был ответственней. Во-вторых, не хотел это афишировать: ключ был взят без спросу, и Тихонов об этом не знал. Что касается Полежаевой, у меня на нее были совершенно другие виды, – сказал Родионов. – Мы здесь встретились, а потом я мирно ушел, и Лида закрыла за мной дверь.

– Хотите сказать, что, когда вы уходили, Полежаева была жива?

– Живей не бывает, – подтвердил он.

– Я вам не верю, – тихо сказала Дайнека. – Зачем вы сделали себе дубликат?

– Ключ нужен мне для работы.

– Забрали бы у Полежаевой.

– Она должна была улететь рано утром, и ей требовалось запереть дверь, – раздражаясь, сказал Родионов. – Неужели не ясно?

– Подкинув Цыбину ключ, вы прокололись.

– Ничуть не бывало. Просто я испугался. А для него это было уже неважно. – Алексей Петрович поднял глаза на Дайнеку: – Ну? Вы все еще подозреваете меня? Хорошо… – Он встал, снял пальто и кинул его в кресло. Потом стянул с себя свитер и начал расстегивать пуговицы рубашки.

– Что вы делаете? – оторопела Дайнека.

– Предъявляю вам доказательства. – Родионов скинул рубашку и подошел к ней вплотную. – Полежаева стреляла в убийцу дистанционным электрошокером. С такого расстояния не промахнешься. Найдите хоть одну отметину на моем теле.

– А это что? – Она взглянула на овальную выпуклость на груди.

– Кардиостимулятор. Разряд электрошокера мог меня убить. Надеюсь, вы понимаете, почему.

– Понимаю, – промямлила Дайнека.

Сергей долго молчал, но тут не стерпел.

– Алексей Петрович, а зачем сейчас вы сюда пришли?

– Я должен тебе докладывать? – дернулся Родионов.

– У вас просто нет выхода, – сказала Дайнека.

– Черт побери… – произнес он, поправил очки и проронил: – Ванька-ключник – злой разлучник.

– К чему это вы?

– К тому, что сегодня только и разговоров, что про ключи. – Родионов поднял голову и заявил: – Я пришел сюда, чтобы найти и забрать ключ. Тот, что дал Полежаевой.

– Зачем? – удивилась Дайнека.

– А вы не понимаете? Там могли остаться мои отпечатки.

Она сказала:

– Ключ уже найден и отдан куда надо.

– И нашли его, конечно же, вы, – кивнул Алексей Петрович. – И зачем я разрешил вам здесь появиться…

– Не сокрушайтесь, вы все равно ответили бы за то, что сделали.

– Это с радостью. Но я не желаю отвечать за то, чего не делал. – Родионов вернулся к креслу и быстро оделся, потом направился к выходу.

– Куда вы? – спросила Дайнека.

– Домой. Здесь мне больше нечего делать.

Он ушел, и его никто не стал останавливать.

Дайнека повернулась к Сергею.

– На этом предлагаю расстаться.

Глава 31

Других версий нет

Утром в десять часов появился Вячеслав Алексеевич. Дайнека уже сидела на кухне. Чай был заварен, кипятка – полный чайник.

– Выспалась? – Он подошел и поцеловал ее в голову.

– Выспалась.

Наверху послышался топот. Она подняла голову.

– В кухне снимают.

– Бог с ними, – Вячеслав Алексеевич налил себе чаю и сел рядом.

– Ты готова?

Дайнека пожала плечами.

– Готова. Что тут особенного. Ну, придет… Ну, расскажу…

– И все же я хочу спросить. – Замолчав, он неоправданно долго перемешивал сахар в своей чашке. Потом задал вопрос: – Ты уверена в том, что это был Родионов?

– Уверена, – сказала Дайнека, намеренно не употребив слово «теперь». Не уверена она была только в одном: стоит ли рассказывать отцу о ночном происшествии. – Как Настя? – Этот вопрос был отмазкой.

– Ей лучше, – кивнул отец.

Было заметно, ему понравилось, что дочь интересуется здоровьем его гражданской жены.

Следователь явился, как обещал, ровно в одиннадцать. Они перешли в гостиную, и там Дайнека рассказала, как опознала Родионова.

Крюков открыл блокнот, но писать ничего не стал. Вячеслав Алексеевич удивился:

– В чем дело? Вас не заинтересовало то, что рассказала моя дочь?

– Отчего же… – вздохнул следователь. – Заинтересовало. Только теперь ее свидетельства не так важны.

– Почему? – требовательно спросил Вячеслав Алексеевич.

– Сегодня ко мне пришел директор съемочной группы Родионов. Он сообщил, что в ночь убийства встречался с погибшей с целью романтических отношений. Признался также, что подкинул ключ в карман Цыбина.

– Вот оно что… – Вячеслав Алексеевич сжал руку дочери. – Прости, что сомневался в тебе. – Он обратился к Крюкову: – Родионов сознался в том, что убил?..

– Нет, – бесцветным голосом ответил тот. – И у меня нет никаких предположений, кто мог это сделать кроме него. На всякий случай Родионова задержали.

– Арестовали? – спросила Дайнека.

– А что вас удивляет? – Следователь обратился к ее отцу: – Сожалею, но предположение вашей дочери о том, что Полежаева держала ключ наготове, чтобы открыть дверь любовнику, не подтвердилось. Ключ, конечно же, завалился в щель между сиденьем и спинкой кресла, но само кресло во время убийства стояло у двери. Потом при осмотре места преступления его передвинули ближе к кровати. Логично предположить, что погибшая сама замкнула дверь после того, как Родионов ушел.

Вячеслав Алексеевич удивился:

– Неужели вы исключите его из числа подозреваемых?

– Нет. Пока нет. Но позднее – наверняка.

– Почему?

– Криминалистические исследования показали, что, выстрелив из дистанционного электрошокера, Полежаева попала в убийцу.

– Убийцей мог быть Родионов.

– Мог. Но вряд ли. – Следователь закрыл свой блокнот. – Видите ли, на его теле нет следов от наконечников электрошокера. А это, знаете, большие отметины: две ранки по сантиметру в диаметре. Кроме того, Родионову подшит кардиостимулятор. Разряд электрошокера мог бы его убить, и ему точно понадобилась бы помощь врача. Судя по тому, что Полежаева выстрелила, она была жива и попала в убийцу. А значит, пока тот приходил в себя, у нее имелось время, чтобы спастись.

– Ага-а-а… Значит, их было двое, – догадался Вячеслав Алексеевич.

Следователь поднял глаза.

– Двое. Возможно – больше. И я не думаю, что они шли убивать Полежаеву.

– Значит, ее гибель – это случайность?

– Вероятно. Кроме того, по-прежнему не удается установить точное время убийства. Промежуток между двумя и тремя ночи слишком большой, что не позволяет снять подозрения с Родионова. По его словам и показаниям вашей дочери, он ушел в начале третьего.

Отец поднялся со стула:

– Простите, что пришлось вас побеспокоить.

– Не за что. К тому же я не собираюсь пока уходить. Садитесь, пожалуйста.

Вячеслав Алексеевич обескураженно опустился на стул и отчего-то посмотрел на Дайнеку. Та потупилась, а Крюков сказал:

– Попрошу вашу дочь рассказать, зачем она проникла в квартиру Тихонова прошедшей ночью.

Отцовское лицо вытянулось и побледнело.

– Это правда? – спросил он.

Дайнека кивнула.

– Зачем ты туда ходила?

– Папа…

– Зачем ты туда пошла?! – воскликнул Вячеслав Алексеевич.

– Искать…

– Что?!

– Рукопись.

Следователь достал бланк протокола.

– Будем писать. Прошу все рассказать подробно.

Дайнека взглянула на отца, потом на следователя, после чего уставилась в окно и тихо заговорила:

– Эта история началась очень давно…

Крюков ее перебил:

– Когда я сказал «подробно», я имел в виду – в пределах разумного.

Она послушно кивнула.

– Вчера ночью в квартире Тихонова я искала рукопись романа, который он украл у своего родственника Леонида Ефремовича Левченко, а потом издал его под своим именем.

– Как я понимаю, речь идет о романе Тихонова «Земная правда»? – Следователь неожиданно улыбнулся. – Мы проходили его в школе. Помню, я писал сочинение: «Образ председателя Савицкого в романе «Земная правда».

– И вы тоже? – оживился Вячеслав Алексеевич. – Надо же, какое совпадение.

– Значит, вы утверждаете, что Тихонов плагиатор? – спросил у нее Крюков.

– Это не я утверждаю, – уточнила Дайнека. – Хотя об этом говорят многие последние сорок лет. В Интернет загляните, там полно информации.

– Зачем? – удивился Крюков.

– Зачем в Интернет? – Она в изумлении округлила глаза.

– Зачем это нужно? – раздельно произнес следователь.

– Неужели не понимаете?

– Не понимаю.

– Вы же сами сказали, что Полежаеву убивать не хотели.

– Ну и что?..

– Зачем же они туда заявились?

– Не знаю.

– А я знаю, – сказала Дайнека.

– Поделитесь, – предложил следователь.

– Они явились за рукописью.

– С целью установления плагиата? – Крюков изобразил на лице недоумение. Вероятно, из опасения рассмеяться.

Дайнека продолжала невозмутимо делиться своими соображениями.

– Это вовсе не обязательно, хотя эту версию я тоже не исключаю.

– Вот как? – Следователь недоуменно покрутил головой. – Вы ведете расследование, рассматриваете различные версии?

Дайнеку подкупило его внимание, и она заговорила охотней:

– Мне кажется… Нет, я уверена: все, что случилось, – взаимосвязано.

– И здесь не поспоришь, – следователь скривился в улыбке.

Она продолжала:

– Я прочла этот роман, и у меня возникло странное ощущение. Не буду долго распространяться, скажу главное. Мне кажется, что, в отличие от опубликованной версии, в оригинальном тексте содержится какая-то важная информация! – выпалив последнюю фразу, Дайнека удивилась. Она сама не ожидала от себя такого конкретного вывода.

– И вы считаете, что рукопись разыскивают с целью получения информации?

– Но ведь у вас другой версии нет? – хитро прищурилась Дайнека.

– Прошу прощения. Должен вмешаться. – Вячеслав Алексеевич серьезно взглянул на Крюкова. – Моя дочь не упомянула об одном случае. Думаю, теперь это просто необходимо.

– Про того в золотистом «Бентли»? – уточнила Дайнека.

Крюков озадаченно посмотрел на одного, потом на другую.

– Надеюсь, что вы шутите.

– Рассказывай, – велел ей отец.

Следователь обреченно вздохнул и взялся за ручку.

Глава 32

Флешбэк № 6

Село Муртук

ноябрь 1943 года

Еще до войны муртукский леспромхоз арендовал у колхоза лес у реки. Леспромхозовская контора находилась в центре села в двухэтажном доме, на втором этаже. Деревья валили в десяти километрах на левой стороне реки Колбы, на правой стояла деревня с тем же названием.

Лес заготавливали круглый год: зимой и летом. Ушедших на фронт мужчин сменили женщины-лесорубы. Вальщицы поодиночке работали топорами и лучковыми пилами[13]. Сучки рубили девки и двенадцатилетние пацаны. Хлысты[14] кряжевали[15] и на лошадях свозили к берегу Маны. Весной после ледохода сплавляли бревна вниз по реке.

Десятикилометровую ледяную дорогу от леса до реки поделили на десять частей, каждую из которых обхаживал один человек. Десять девок и пацанов ходили по дороге и срубали топором ледяные бугры, чтобы сани, груженные бревнами, ровно катились. Каждому отвели один километр: туда и обратно. За день получалось пять-шесть концов. Срубит бугорок, подцепит на лопату – и выкинет подальше к деревьям. Потом дальше пойдет.

Такую работу на дороге выпросила Мария Саввична для Маньки. Вернувшись из конторы домой, дала ей рукавицы, топор, лопату и повела по лежневочке[16], а за селом – по накатанной неровной дороге. В темноте на каждом километре работали пацан или девка, и у них тоже были топоры и лопаты. Ее километр оказался десятым: от сломанной березы до лесосеки. Пока шли, совсем рассвело.

Тетка сама показала ей, как нужно рубить. Манечка быстро приноровилась и при ней отколола несколько бугорков льда.

– Домой вернешься той же дорогой. Если возчик какой на сани возьмет – доедешь. Не возьмет – пешком приходи. – Мария Саввична вынула из-за пазухи свернутую тряпку и запихнула Маньке под телогрейку. – Здесь – драники. Как солнце поднимется – костер разожжешь. Девки с парнями на обед собираются у пятого километра. Тебе туда не поспеть, далеко.

Тетка потопала в село, и, когда скрылась за поворотом, Манечка подумала, что придется обойтись без костра. Спичек-то не было…

Она сняла рукавицы и приложила ладони к лицу. Потом набрала снега и натерла им сначала одну, а потом другую щеку.

Из лесу вышел конь, запряженный в сани с широким ходом[17], груженные бревнами. Впереди сидел однорукий мужик лет сорока. Проезжая мимо нее, он спросил:

– Не замерзла?

Манька помотала в ответ головой.

– Меня Проней зовут, – представился он.

– А меня – Манькой.

– Стало быть – Маша. Мария. – По мере того, как удалялся, он все больше поворачивался в ее сторону и говорил громче. Потом крикнул: – Новенькая?!

– Первый день! – крикнула она и пошла вслед за санями, высматривая на дороге крупные ледовые бугорки. Наклонится, срубит, откинет лопатой в сторону и опять смотрит, где бугорок.

Мимо проехали еще одни сани. Возница, мелкий подросток, даже не обернулся и ничего не сказал. А Манька все кланялась и кланялась бугоркам. Дошла до конца участка, развернулась – и обратно. До обеда Проня обернулся три раза. Она – всего два, но сил совсем не осталось.

– На других участках уже обедают. Бросай работу, костер разжигай!

– Спичек нет, – сказала она.

– Тогда садись на сани, на квартал[18] повезу, с лесорубками пообедаешь.

– Обратно груженый поедешь?

– Груженый.

– Я лучше здесь.

– Тогда держи, – он что-то кинул, и она инстинктивно поймала. – Спички…

Проня уехал. Манька отложила лопату, взяла топор и пошла в лес рубить ветки. Притащила. Согнула тоненькую березку и тюкнула топором в сгиб. Деревце хрястнуло и сломалось. Вытоптала у дороги местечко, скинула ветки и подсунула под них срубленный ствол. Для розжига надрала бересты. Села на корточки и чиркнула спичкой. Дождавшись, пока займется огонь, подсунула бересту к веткам, опустилась на колени и подула с разных сторон. Костер разгорелся.

Она достала драники и нанизала на длинный пруток. Когда подпеклись, сняла и съела их в три минуты. Погрелась, сдвинула прогоревший ствол и подкинула в огонь веток. От еды и тепла обветренные щеки заполыхали.

Посмотрела – неподалеку рябина. Вся красная, листьев нет, одни ягоды. Добралась до нее по снегу, веток наломала, вернулась к костру. Надрала с веток ягод, пригоршню сунула в рот. Так она во рту вяжет, а когда мороженая – сильно хорошая.

Когда груженый Проня ехал с делянки, Манька уже работала и от костра ушла далеко. Нагнется, срубит бугорок – отбросит. Нагнется, срубит – отбросит.

Дотемна обернулась несколько раз. А когда вальщики на груженых санях проехали мимо, постеснялась к ним попроситься. Домой пришла поздно. Тетка все глаза в окно проглядела.

Манечка села на лавку, и у нее не было сил стащить с себя валенки.

Глава 33

День разочарований

– Электрошокер стреляющий… – Дайнека набирала на клавиатуре слова и сама себе вслух диктовала: – Нет… Лучше – электрошокер дистанционный.

Нажала на «энтер» и просмотрела первые результаты. Интернет предлагал сорок тысяч ответов.

– Посмотрим картинки, – она кликнула по слову «картинки», и на мониторе отобразилось множество черных палок с петлями для руки. – Попробуем видео…

Из всех «выпавших» видео выбрала одно и нажала, чтоб посмотреть. Женские руки показали, как правильно в электрошокер вставить съемный картридж. Одно нажатие пальца – свистящий звук с треском в конце, как будто зацепили и отпустили сухую звонкую ветку, и два наконечника вонзаются в дерево.

Дайнека поежилась. Ей не понравился этот тревожащий звук. Она забила в поисковик: следы на теле от электрошокера, кликнула по иконке «картинки». Увеличила одну с обнаженным мужским торсом. На груди неизвестного алели две круглые язвы.

– Гадость… – Дайнека встала с кресла и отошла от компьютера. Обернулась и вдруг увидела Веру Ивановну, старуху с первого этажа. Ее будто откинуло в сторону. – Господи! Как вы меня напугали!

– У тебя дверь открыта.

– Наверное, за отцом не заперла.

– Его опять дома нет? – огорчилась Вера Ивановна.

– На даче.

– Я смотрю, частенько он туда уезжает.

– Он не уезжает туда, – недружелюбно пояснила Дайнека. – Он там живет.

– Придется тебе подписать.

– Я уже вам говорила…

– Что несовершеннолетняя – знаю. – Она бесцеремонно прошла в комнату и положила на стол бумагу. – Обращение к президенту. Можешь подписать, пока его рассмотрят, тебе исполнится восемнадцать.

– А зачем вы к нему обращаетесь? – обескураженно поинтересовалась Дайнека.

– Хочу до его сведения довести. Сколько раз говорила им не курить…

– Вера Ивановна, прошу вас, не надо, это я уже слышала.

– Послушай еще раз. Вон до чего дошло, на людей стали нападать!

– На них начали нападать еще на прошлой неделе.

– Это еще на кого? – осведомилась Вера Ивановна подозрительно дружелюбным голосом.

– На Лидию Полежаеву.

– Теперь и до жильцов добрались.

– Еще кого-то убили? – оторопела Дайнека.

– Старуху инвалида из шестого подъезда с четвертого этажа… – Намеренно сделав паузу, Вера Ивановна продолжила: – Стукнули. Много ли ей надо. Эх-эх-е…

Дайнека недоверчиво уставилась на соседку, потом бросилась к окну и посмотрела на знакомый балкон. Старухи там не было. Она обернулась:

– Это правда?

– Я врать не стану.

– Она умерла?

– Я так не сказала.

– Вера Ивановна!

– Что? – удивилась та.

– Зачем же пугать?

– Жива, говорю, но ее хотели убить. Внучка дома не ночевала, утром пришла – дверь открыта. Старуха – на полу, все перевернуто.

Дайнека прошла к выходу и выразительно побренчала ключами.

– Мне надо к соседям.

Вера Ивановна взяла свой листок.

– В какую квартиру? – По ее лицу читалось, она собиралась пойти вместе с ней.

– В соседнюю, к Эльзе Тимофеевне.

Решимость Веры Ивановны резко сошла на нет.

– Вы со мной? – спросила Дайнека.

– К этой горгоне? – Старуха вздернула подбородок и вышла за дверь. Уже с лестницы из-за шахты лифта послышалось: – Никогда!

Дайнека постучала в соседнюю дверь. Открыла Нина.

– Слышала? – спросила Дайнека.

– Про старуху? Заходи, мы с бабулей как раз говорили об этом.

– Добрый день, Эльза Тимофеевна! – Дайнека вошла в кухню и уселась за стол.

– Добрый. – Та взяла в руки заварочный чайник. – Будешь?..

– Не откажусь.

– Вижу, что ты встревожена, – Эльза Тимофеевна поставила на стол чашку, налила в нее чаю и положила на тарелку две гренки. При этом в ее высокой старомодной прическе не сбился ни один волосок. Ни одна складочка не образовалась на чистом платье. Камея, как всегда, ровно держалась на белоснежном воротничке.

– Вера Ивановна сказала…

– Эта интриганка опять к тебе заходила? – Эльза Тимофеевна положила в рот конфету и приложилась к своей чашке. – Гони ее в шею.

– В следующий раз так и сделаю, – пообещала Дайнека.

– Светку сегодня встретила, на ней лица нет. – Нина широко распахнула глаза. – Говорит: бабулю чуть не убили. В больницу к ней побежала.

– На нее и вправду напали? – спросила Дайнека.

Эльза Тимофеевна заметила:

– Трудно вообразить, что старуха инвалид сама себя стукнула, а потом перевернула вверх дном всю квартиру.

– Когда ее обнаружили?

– Утром. Полицейские сказали, преступник проник ночью, между двумя и тремя часами.

– Так же, как к Полежаевой… – протянула Дайнека.

– При чем здесь артистка? – спросила Нина.

– Ни при чем, – согласилась Дайнека, встала и подошла к кухонному окну. Посмотрела на балкон, где обычно сидела старуха.

– Она не заслужила такого.

– Интересно, за что ее так? – молвила Нина.

– И мне… – проронила Дайнека.

– Что? – не поняла Нина.

– Интересно, за что. – И она уточнила: – Я тоже хотела бы знать.

– Эта особа в курсе всего, что происходит у нас в доме, – произнесла Эльза Тимофеевна. – Она все время сидела у окна.

– И на балконе, – подтвердила Дайнека.

– Могу предположить, что она знает то, чего не должна знать. – Эльза Тимофеевна отставила чашку. – Любопытство – опасная вещь.

Дайнека вскочила на ноги.

– Ты куда? – спросила Нина.

– Мне нужно идти.

– А чай?

– В другой раз, – Дайнека кинулась к двери.

Нина едва успела ее проводить.

Вернувшись домой, Дайнека не могла найти себе места. Ходила взад и вперед, мысленно сопоставляя время нападения на старуху с вчерашним визитом Родионова. Он мог явиться после того, как на нее напал. Увидел их с Сергеем из окошка ее квартиры и пришел их уличить, не догадываясь, что уличат его самого.

Дайнека прошла в кухню и взяла со стола визитку Крюкова, которую оставил отец. Вернулась в комнату, нашла телефон и позвонила следователю.

– Это Людмила Дайнека.

– Что стряслось? – И он напомнил: – Мы с вами расстались чуть больше часа назад.

– Где вы?

– Над вами.

– В квартире на третьем этаже? – уточнила Дайнека.

– В точку, – сказал он.

– Это правда, что ночью напали на старуху?

– Правда.

– Вы знаете почему?

– Нет. А вы знаете?

– Знаю, – заявила она.

– В этом я не сомневаюсь.

– Это ирония?

– Всего лишь жизненный опыт, – вздохнул Крюков и уточнил: – От меня вам что сейчас нужно?

– Да как вы не понимаете! Ее окна как раз напротив моих!

– И что?

– Она все время наблюдала, то с балкона, то в окно.

– Она инвалид. Что еще ей оставалось. – Наконец Крюков изрек то, чего она ждала. – Вы хотите сказать, что старуха видела убийц Полежаевой?

– Да! Ее надо спросить! – выпалила Дайнека.

– Прошу вас, не мешайте работать, – сказал следователь и отключился.

Разочарование – ключевое слово этого дня. Дайнека плюхнулась в кресло, закинула голову и стала изучать потолок. Там наверху проходила насыщенная киношная жизнь. По квартире ходили разные люди, в том числе Крюков.

Последнее утверждение было ошибочным, потому что Крюков «нарисовался» в ее гостиной.

– Почему дверь нараспашку? – Он оглядел комнату. – У вас все нормально?

– Все… очень… плохо, – не глядя на него, проговорила Дайнека.

Следователь замялся.

– Знаете, а ведь вы были правы…

– В чем? – она ожила.

– Галкина звонила в дежурную часть.

– Галкина – это старуха с балкона? – догадалась Дайнека.

– Звонила с намерением сообщить важную информацию. Потом, видимо, передумала или испугалась чего-то. Если бы сообщила – осталась бы невредимой. Так что вы оказались правы. – В его голосе послышалось уважение.

– Вот видите, – сказала Дайнека, тут же забыв о страшных разочарованиях, которые ее преследовали весь этот день.

Глава 34

Подлиза

Дайнеке пришлось постараться, прежде чем секретарь соединила ее с Музычко, главным редактором «Литературного вестника».

– Это Дайнека говорит. Людмила. – Она прикрыла трубку рукой и прокашлялась.

– Простите, что-то я вас не припомню.

– Как же так, Виктор Николаевич, мы с вами говорили про Тихонова, про его роман, то есть про тот, который он…

– Девочка-ручки-домиком? – Музычко захохотал. – Теперь-то зачем я вам нужен? Надеюсь, не просто так поболтать.

– Нет, что вы! Я же понимаю, вы человек занятой.

– И тем не менее мне звоните.

Дайнека не нашлась, что ответить.

– Ну, так что? – спросил Музычко.

– Хотела у вас спросить…

– Давайте.

– Я опять насчет той рукописи.

– Понимаю.

– Как она выглядит?

– Это вы у меня спрашиваете?

– Я неправильно выразилась. Лучше так: как она могла бы выглядеть?

– Листы писчей бумаги. Стопка толщиной сантиметров десять, не меньше. Предполагаю, что в изданный Тихоновым роман вошла только ее часть.

– Подождите, я запишу… – она взяла ручку и придвинула к себе листок. – Десять сантиметров. Все, записала.

– Послушайте! – на этот раз в его голосе послышалось раздражение. – Зачем вам все это? Для чего вы тратите свое и мое время? Займитесь лучше уроками.

– Я уже закончила школу, – доложила Дайнека. – И сдала первую сессию.

– Ну так отдыхайте! И оставьте меня в покое.

– Виктор Николаевич, – в эти слова она вложила все свое желание получить нужную ей информацию. – Вот мы все говорим, что молодежь мало читает…

– Вы издеваетесь надо мной? – спокойно спросил Музычко. – Неужели вы рассчитываете, что я поведусь на эту дешевую провокацию?

– Простите, я просто не знаю, как к вам подступиться.

– Хорошо, что там у вас еще? – По-видимому, его тронула ее искренность.

– Как, по-вашему, выглядит текст на листах?

– Написан, скорее всего, от руки. И, замечу, не шариковой ручкой – их тогда в природе не было. Может быть, напечатан на пишущей машинке. – Он помолчал. – Что вряд ли.

– Почему?

– Печатные машинки в те времена были дефицитом. И если предположить, что роман создан далеким от издательских дел человеком, то, скорее всего, он писал от руки. Наверняка в тексте немало помарок и исправлений.

– А как страницы обычно складывают?

– О чем вы?

– Ну, в папку, или скрепками соединяют, или сшивают.

– Здесь вы не мудрите. Прятал ее Тихонов. Например, в обычной конторской папке.

– Вот о чем я подумала. Наверняка еще живы люди, которые были свидетелями тех событий.

– С какой целью интересуетесь?

– Они-то знают, кто про них написал.

Музычко замолчал, потом нехотя произнес:

– Вы, дорогая Людмила, утратили чувство реальности. Описываемые события происходили во время войны. Году в семидесятом еще можно было кого-то найти. Однако я не ставил перед собой такую задачу, сосредоточил усилия на анализе текста, сопоставлениях, экспертизах. Меня интересовал исключительно литературный аспект.

– Действительно, глупо было об этом спрашивать.

– Мой товарищ, который тоже занимался этим вопросом, году в шестьдесят восьмом нашел одного человека, но тот жил не в Чистовитом. Он жил в Муртуке и не располагал какими-либо сведениями. К тому же отказался с ним встречаться.

– Вряд ли он жив, – вздохнула Дайнека.

– Он уже тогда был немолодым человеком.

– Жаль… – Она вздохнула: – Глупо спрашивать… Вы не помните его имя?

– Нормальный человек после такого вопроса положил бы трубку.

– Простите.

– Но я – не из тех. У меня абсолютная память на имена. Его звали Прохор Федотович Исаев. Довольны?

– Спасибо.

– Я готов попрощаться.

– Пожалуйста, подождите… – взмолилась Дайнека. – Только один вопрос. Реальные географические названия совпадают с теми, что указаны в романе?

– По большей части – да. Есть сомнения по поводу деревни, где родилась главная героиня. Деревни больше не существует. В разных источниках ее называют то Чистовитым, то – Чистый Вид. – Музычко увлекся. – И я вам больше скажу! Есть предположение, что в романе описаны реальные люди и указаны реальные имена.

– Для чего?

– Тихонов этого просто не знал. А у настоящего автора, думаю, не спросил.

Дайнека замолчала.

– Я могу быть свободным? – поинтересовался Музычко.

– Спасибо, Виктор Николаевич. Большое спасибо!

Она отложила телефон и посмотрела на свои записи.

– Толстенная получается папка. – Потом прочитала вслух: – Исаев Прохор Федотович. Может быть, живет-поживает сейчас где-нибудь этот дед…

Дайнека покачала головой, признавая всю абсурдность такого предположения. Она снова взяла телефон, встала из-за стола и подошла к окну. Глядя на то, как понемногу темнеет, взгрустнула. У нее такое бывало – ничем не спровоцированные приступы одиночества. В такие минуты она всегда звонила отцу.

– Папа…

Он ответил вполголоса:

– Подожди, я сейчас выйду… – В трубке слышались голоса, потом они стихли. – Что случилось?

– Ничего. Все хорошо.

– Слава богу.

– Пап, ты меня любишь?

Он вздохнул.

– Конечно.

– И я тебя, – она почувствовала, что сейчас расплачется.

Отец все понял и повторил:

– Я тебя очень люблю.

– Знаешь, я тут подумала, может, мне действительно стоит приехать на дачу?

– Было бы хорошо. Я немедленно приеду и заберу тебя.

Она промолчала.

– Вот видишь, – с упреком сказал он.

– Просто мне очень грустно. – Она взглянула на стол, потянулась, взяла листок. – Пап, я слышала, что есть такие базы данных, в которых можно найти любого человека.

– Ну…

– Мне нужно отыскать одного.

– Зачем? – Голос отца сделался жестким.

– Я могла бы тебе соврать. Сказать, что знакомая девочка ищет своего дедушку. Но я скажу правду: это связано с историей плагиата.

– Вот оно что, – судя по тону, отец не относился к этой истории слишком серьезно. – Хорошо, давай его данные.

– Исаев Прохор Федотович.

– Так, записал. Год рождения?

– Только не пугайся и не говори, что такого не может быть.

– Ладно, давай, говори.

– В общем, где-то до двадцатого года.

– Шутишь? Я правильно понял: до двадцатого года прошлого столетия? Ты хоть понимаешь, сколько ему должно быть лет?

– Я же предупредила.

– Передам в свой отдел безопасности. Но вряд ли его найдут. Теперь столько не живут. Особенно мужики.

– Ты у меня проживешь очень долго.

– Подлиза, – сказал отец. – Мне надо вернуться на совещание.

Он отключился.

Дайнека бездумно смотрела во двор сквозь окно. Из их подъезда вышли двое рабочих и отправились к арке. Оттуда появилась высокая девушка и пошла через двор.

Дайнека сорвалась с места прежде, чем поняла зачем. Не одеваясь, выскочила в подъезд, спустилась по лестнице, пулей вылетела во двор и кинулась к внучке пострадавшей старухи, Светлане, которая в этот момент заходила в подъезд.

Тяжелая металлическая дверь захлопнулась перед самым Дайнекиным носом.

– Вот так, – сказала она себе и поплелась обратно.

Пройдя пару метров, остановилась. У подъезда стоял золотистый «Бентли».

К счастью, под входную дверь опять подложили камень. Она успешно проникла в подъезд без ключей и подошла к лифту. Там стоял мрачный тип в черном пальто. Из-за его плеча выглянул добродушный старик.

– Пусти девочку в лифт, – не то приказал, не то попросил он.

Дайнека не стала ждать еще одного приглашения, зашла в кабину и встала рядом со стариком.

– Тебе на какой? – В его голосе звучала забота.

– На второй.

Он улыбнулся и, ничего не сказав, просто нажал сначала вторую кнопку, потом – третью.

– Вы на третий? – спросила Дайнека.

– Там снимают кино. Слышала?

– Вы – артист? – поинтересовалась она.

– Еще какой! – хохотнул старичок.

Дверцы лифта открылись, и Дайнека вышла. Дома схватила телефон и позвонила Сергею.

– Слушай, ты здесь?

Он прошептал:

– Некогда мне… Родионов сидит в кутузке, а на съемочной площадке – инвестор.

Теперь у нее не было никаких сомнений: инвестор, старик в лифте и Ефременко – один и тот же человек.

Глава 35

Флешбэк № 7

Село Муртук

январь 1944 года

Ровно месяц проработала Манечка на дороге. Освоилась, притерпелась. За день выхаживала пять-шесть концов. Рубила ледяные бугры, как велели. Возчики говорили, что ее километр самый ровный. Теперь она знала всех, но лучше других – безрукого Проню. Он, когда мимо нее проезжал, всегда останавливался. Заговаривал, рассказывал про себя: вернулся, дескать, с войны без руки, нанялся в леспромхоз.

Манечка больше слушала. О себе ничего не рассказывала, только раз и спросила, глядя на его обветренное лицо:

– Сколько ж тебе лет, дядька?

– Двадцать шесть, – ответил Проня.

– Выходит, ты всего-то на семь лет старше меня? – Манечка растерялась. Она-то думала, что он как ее батька.

В декабре ее перевели на делянку рубить сучки. Работа такая: брать по одной хлыстине и рубить ветки с лапками. У макушки, где тонкий сучок, – легче. К середке – потяжелей. Как обтешешь залыску[19], ее раскорчуют. Потом все вместе грузят бревна на сани. Снег глубокий, а бревно нужно поднять. Провалишься в сугроб по грудь и ничего сделать не можешь.

Возчик Проня, хоть и с одной рукой, всегда помогал бабам. Когда и прикрикнет, а глаза добрые-добрые и синие-синие. И морщинки вокруг глаз светлые, будто незагорелые.

В первый же день Манечка промахнулась и топором тюкнула себе по ноге. Прорубила через батькины кальсоны до самой кости. К утру нога загноилась, до делянки Маня еле доковыляла. Мучилась несколько дней, а когда терпеть сил не осталось, пошла в медпункт к фельдшеру. Фельдшер – немец, переселенец с Поволжья, ногу лечить не стал, сказал – сама заживет.

Возчик Проня, когда узнал, пошел и дал ему по башке. Тот сразу принес мазь, и все зажило.

Теперь Манечка часто уезжала домой на санях. С Проней всегда хорошо. С другими возчиками – если прицепится. Вальщицы и рубщики цеплялись за бревна, потому что в село сани отправляли только гружеными.

Бывало, и падали. На ее глазах шестнадцатилетний мальчишка, переселенец с Украины, под сани свалился на всем ходу. Когда его тело привезли к бараку, мать рвала на себе волосы, кричала, звала сына по имени: «Михальцуне!» – верила, что он еще жив, одеялом укрывала, встать уговаривала.

Бабы вокруг нее обревелись. Да что ж делать, его уж не вернуть.

Рожать Манька стала в лесу, когда рубила сучки. Отбросила топор, схватилась за живот и упала на мягкие лапки[20]. Крикнула:

– Бабы, рожаю!

Там же, на делянке, у нее отошли воды. Из лесу понабежали вальщицы, схватили ее под руки и потащили к саням. Сбросили бревна. Проня кинул в сани свой тулуп, сам остался в тонкой фуфаечке. Маньку уложили поверх тулупа.

Проня гнал лошадь до самой теткиной хаты. Пока ехали, нет-нет обернется да скажет:

– Манечка, почему не кричишь? Кричи, легче будет!

Как привез в теткин двор, взял одной рукой и потащил ее в дом. Тетка велела положить Маньку на кровать, кинулась греть воду и рвать тряпки. Проня поехал за повитухой. Та, когда приехала, ребенок уже вышел, только пупик отрезала. Помыла его, к Манечке на кровать подложила.

– Мальчонка слабенький, недоношенный.

А Манечка про себя так решила: если – сынок, колбинская старуха ее не обманула. А значит, и выживет, и вырастет, и большим начальником станет. Она приложила сына к груди, тот присосался и посмотрел на нее будто бы взрослый.

Глава 36

Одержимая

Человек в «Бентли» оказался инвестором сериала. У Дайнеки на глазах рушилась уже выстроенная добротная схема. Все ее домыслы и подозрения рассыпались в прах. Непонятно, куда идти дальше и что теперь делать. Она чувствовала себя неуместной, смешной и глупой девчонкой, сунувшей нос туда, куда ее не просили.

Говорила ей гадалка, предупреждала: не нужно, не лезь, потом пожалеешь. Хоть и не случилось с ней ничего плохого, беда прошла совсем рядом, как и пообещала гадалка, – над ее головой.

Рассуждая, Дайнека попыталась нащупать почву, хоть какой-нибудь островок, точку опоры, от которой логика поведет ее в правильном направлении.

Мысли снова возвращались к Ефременко. Все-таки он побывал в квартире Тихонова за день до официального начала съемок. Это он крикнул слова: «Светлый путь». Его люди бродили по квартире, и она, Дайнека, хорошо это слышала.

Убеждая себя в этом, она все равно возвращалась к тому, что ничегошеньки у нее не складывается, и никого ни в чем нельзя обвинить. Кроме Родионова.

Возникшая пустота, практически вакуум, вокруг нее стала невыносимой.

В этот критический для нее момент раздался звонок, и она подняла трубку.

– Здравствуйте, сейчас с вами будут говорить…

– Кто? – спросила она.

Женский голос будто бы удивился:

– Виктор Николаевич Музычко, главный редактор «Литературных ведомостей». Соединяю…

– Алло… алло… – Дайнека говорила в пустоту.

Наконец раздался голос Музычко.

– Здравствуйте, Людмила, у меня всего несколько минут, и вы…

Она его прервала:

– Откуда вы знаете мой телефон, я вам его не давала.

– Не задавайте глупых вопросов, – рассердился Музычко. – Вы мне звонили. В каждой серьезной организации служба безопасности может установить номер абонента.

– А она у вас есть? – спросила Дайнека.

– Послушайте… – Виктор Николаевич прервался, по-видимому, пытаясь совладать со своим раздражением. – Вам рассказать о нашей структуре или вы позволите мне сделать то, для чего я позвонил?

– Простите. – Она притихла.

– Так-то лучше, – сказал он и продолжил: – Я позвонил для того, чтобы сообщить одну информацию. Мы поговорили, и я потом вспомнил. Это к вопросу о моей абсолютной памяти на имена и названия.

– Что очень редко встречается, – влезла Дайнека.

– Не подхалимничайте, вам это не идет. У меня сложилось впечатление, что вы умница.

Дайнеке стало стыдно за то, что она не оправдала его надежд. Музычко не ждал оправданий. Он продолжил:

– Вот что я вспомнил: деревня, в которой началось действие романа, как вы помните, Чистовитое. А колхоз назывался иначе, в традициях того времени.

– Как?

– «Светлый путь».

– Как? – переспросила она, и у нее вдруг пересохло во рту.

– Да что вы, в самом деле? Не расслышали? Колхоз «Светлый путь».

– Спасибо.

– Не за что, – сказал Музычко и добавил: – Всего вам хорошего.

Дайнека прошлась по комнате и сказала:

– Вот это да!

Когда очень-преочень нужно, обязательно происходит что-то хорошее.

* * *

– Чего ты звонила? – спросил Сергей, когда забежал к ней после работы.

– Сегодня сюда снова приехал тот в «Бентли». Он поднялся на третий этаж.

– Инвестор сериала. Большой человек.

– Ты сказал, что не знаешь его.

– Так я и не знал.

Дайнека прислонилась к дверному косяку и пристально посмотрела ему в глаза.

– Не понимаю…

– Он приехал на съемочную площадку впервые. До сих пор с ним контактировал только Родионов. Теперь его нет, остаюсь только я. Сама подумай, зачем мне врать, – зачастил Сергей.

– Помнишь, я говорила тебе: за день до того, как съемочная группа попала в квартиру Тихонова, здесь побывал Ефременко?

– Кто это? – не понял Сергей.

– Вашего инвестора зовут Семен Михайлович Ефременко.

– И что?

– Он очень громко произнес два слова.

– Ах да! – Сергей хлопнул себя по лбу. – Что-то там про дорогу.

– Не про дорогу, – проворчала Дайнека, – про путь. Светлый путь.

– Ну и что? Теперь-то мы знаем, как он туда попал.

– Как? – оторопела Дайнека.

– Только что охранник возвратил ключ от квартиры.

– Откуда он у него?

– Помнишь, Родионов сказал, что с запасного ключа снял дубликаты? – Сергей объяснил: – Инвестор хотел посмотреть, где будут снимать. Родионов не смог ему отказать и передал ключ.

– И Ефременко не побоялся теперь его возвращать? – Она пожала плечами. – Его могли обвинить в убийстве.

– Вакантное место занято. За это уже сидит Родионов. – Сергей нетерпеливо напомнил: – Так что там про светлый путь?

– Так назывался колхоз, где работала главная героиня романа Тихонова.

– К какому месту это пришить?

– К заднице, – огрызнулась Дайнека. – В романе Тихонова ни разу не упоминается это название. В его версии колхоз назывался «Рассвет».

– Ну, это можно просто объяснить. В романах часто меняют реальные имена и названия.

– Только не в этом случае. Тихонов по незнанию сохранил настоящие имена героев и названия мест. Изменил только название колхоза. – Дайнека настойчиво требовала Сережиного участия. – Понимаешь? «Светлый путь» он изменил на «Рассвет».

– Какая тебе разница?

– Мне – никакой. Просто он изменил то, что хотел скрыть.

– Зачем? – Сергей не понимал, чего она от него добивается. – Говоришь какую-то хрень и хочешь, чтобы я тебя понял.

– Он изменил название колхоза потому, что так назывался оригинал. Я уверена, что настоящий автор Леонид Левченко назвал свой роман «Светлый путь».

– Идиотское название. К тому же это не факт. Ты окончательно свихнулась на этой теме. Еще немного, и я начну обходить тебя стороной.

Дайнека кивнула.

– Обходи. Можешь даже не здороваться. Только узнай для меня одну вещь.

Сергей развернулся, открыл дверь и уже вышел на лестничную площадку. По ходу бросил:

– Ты – одержимая. Лечиться тебе нужно.

– Сережа, – тихо сказала она, – когда ты ворвался ко мне под утро, я не сказала тебе, что ты одержимый, а пошла вместе с тобой в эту проклятую квартиру. Не кажется ли тебе, что ты сам притащил ко мне эту проблему? И я же после этого виновата?

Он остановился, потом медленно обернулся:

– Говори, что тебе нужно.

– Адрес кинодокументалиста Левченко Леонида Ефремовича. Он умер, но может быть, там живут его родственники. Данные Левченко есть в Интернете. Ты – киношник. У тебя есть знакомые.

– Попробую. Потом пообещай отвязаться от меня.

– Отвяжусь, – пообещала Дайнека.

Глава 37

Не верь никому

Когда в комнате включен телевизор, кажется, что весь мир с тобой заодно и тебе не о чем беспокоиться. Стоит его выключить – страхи и неудовлетворенность собой принимают гипертрофированные, извращенные формы.

Рефлексировать, сомневаться и грызть себя изнутри было ее привычным занятием. Единственный способ избежать внутренних разрушений – срочно уйти из дому и с кем-нибудь поговорить. Дайнека накинула кофточку, заперла квартиру и постучалась в соседнюю дверь.

Эльза Тимофеевна вышла в платье цвета перванш. Белый воротничок ришелье, седые волнистые волосы, собранные в аристократический благородный пучок. Взглянув на нее, Дайнека почувствовала: вот человек, который и подумает вместо нее, и посоветует.

Они прошли в кухню. На столе кипел самовар. Дайнека никогда не видела, чтобы он был холодным. В любое время, когда бы она ни зашла, в этом доме был кипяток.

– Как ты себя чувствуешь? – Эльза Тимофеевна мимоходом тронула рукой ее лоб.

– Простуда прошла.

– Вид у тебя нездоровый.

– Просто не выспалась. – Дайнека сменила тему: – Нина скоро придет?

– Жду. Ты ее знаешь. Она может, не предупредив, пойти ночевать к матери.

Эльза Тимофеевна выставила на стол две старинные чашки.

В прихожей хлопнула дверь и голос Нины спросил:

– Бабуль, ты где?

– Здесь я, на кухне. У нас Людочка.

– Это хорошо, – Нина вошла на кухню и обняла Дайнеку.

– Что-то ты поздно, – заметила Эльза Тимофеевна.

– Полтора часа во дворе мерзла.

– Зачем? – удивилась старуха и выставила еще одну чашку.

– Говорили со Светкой из шестого подъезда. Теперь она боится оставаться одна дома.

– Уехала бы на время, – предложила Дайнека.

– Некуда.

Дайнека замолчала, а Нина сказала:

– Боится она кого-то. Я ей говорю: глупости. Смени замки, и дело с концом.

– Ты думаешь, ей ничего не грозит? – Из опасения поспорить с подругой, Дайнека рассеянно отвернулась.

– И ты туда же…

– Ее бабке тоже ничего не грозило. – Дайнека посмотрела Нине в глаза. – Пока на нее не напали.

– Ты что?.. – опешила та.

– Об этом мы уже говорили.

Эльза Тимофеевна вспомнила:

– Я еще сказала, что любопытство – опасная вещь.

– Она не из любопытных, – заметила Нина.

Дайнека молча смотрела в чашку.

– Ты что? – опять спросила Нина, тронув ее за руку.

– Мне нужно с ней встретиться.

– Со Светкой?

– Да.

– Для чего?

– Узнаешь, когда встретимся.

Помотав головой, Нина заявила:

– Ты не представляешь, в каком она состоянии. Давай лучше завтра.

– Потом может быть поздно, – жестко сказала Дайнека.

– Неужели ты действительно думаешь…

– Нина, позвони ей сейчас.

Та взглянула на часы и сообщила:

– Уже поздно. К тому же мы только что расстались. – Она потянулась за телефоном.

– Скажи, чтобы Света пришла сюда… Или нет, лучше ко мне. – Дайнека покосилась на Эльзу Тимофеевну.

Старуха невозмутимо, с прямой спиной, сидела за столом и держала в руках изящную чашку.

– Света… Я тут подумала… Можешь сейчас прийти? – Нина перевела взгляд на Дайнеку и снова заговорила в трубку: – Нет, не ко мне, в соседнюю квартиру к моей подруге. Ага… Ждем.

Дайнека поднялась.

– А как же чай? – спросила старуха.

– Спасибо, Эльза Тимофеевна. Можно я попозже зайду?

– Приходи, Людочка. Ты нам как родная…

Они перешли к Дайнеке домой. Минут через пять туда явилась Светлана.

– Что случилось?

– Вы знакомы? – спросила Нина, указав на Дайнеку.

– Видела ее много раз, – улыбнулась Света.

– А я сегодня бежала за тобой по двору. Дверь подъезда так быстро захлопнулась, что чуть не оттяпала мне нос, – посетовала Дайнека.

– Что ж ты мне не крикнула?

– В спешке не догадалась.

– Хотела поговорить?

Дайнека задержала дыхание, решаясь сказать самое главное.

– Твоя бабушка ничего тебе не рассказывала?

Светлана потупилась, и всем стало ясно – она что-то скрывает.

– Я имею в виду что-нибудь необычное, – Дайнека понизила голос и тихо добавила: – Или страшное.

Девушка вскинула глаза и резко спросила:

– Для чего тебе это?

– Если ты что-то знаешь… Или даже не знаешь, но кто-то другой считает, что бабушка тебе рассказала…

– Думаешь, я в опасности? – спросила Света.

– Зачем так пугать? – вмешалась Нина. – У нее и так…

– Подожди, – остановила ее Светлана. – Пусть говорит.

– Я все сказала. – Дайнека пожала плечами. – И хочу предложить поехать на дачу.

– У меня ее нет.

– На дачу, где живет мой отец. Там безопасно.

– Это удобно? – недоверчиво спросила Светлана.

– Удобно. – Дайнека взяла мобильник и позвонила отцу. – Пап, ты где? – Убедившись, что он в городе, попросила: – Можешь заехать домой? Одному человеку нужно пожить у нас на даче. – На его вопрос, кто этот человек, пояснила: – Моя подруга. Поживет в моей комнате, потом я приеду.

Конечно же, отец не поверил, но согласился приехать.

Светлана пошла домой собрать кое-какие вещи. Дайнека отправилась с ней, встала у балконной двери, где пустовало инвалидное кресло, и стала смотреть на темные окна тихоновской квартиры. Светлана подошла и, глядя на те же окна, мрачно сказала:

– Вчера приходили из полиции. Спрашивали: не говорила ли бабушка про убийство?

– И что? – Дайнека смотрела перед собой.

– Я сказала, что об этом не знаю.

– А на самом деле? Она сказала тебе, что видела той ночью, когда убили артистку?

– Да… Она видела, как в квартиру вошли три человека. Все трое – мужчины.

– Так…

– В гостиной горел свет, и в окно просматривалась прихожая. Один из них прошел к окну и задернул шторы. В остальных окнах было темно.

– Во сколько это было?

– Не знаю.

– Она запомнила тех мужчин?

– Сказала, что они одинаковые.

– То есть? – удивилась Дайнека.

– Так и сказала: черные, одинаковые.

– Негры? – предположила Дайнека.

– Не знаю. – Светлана жалобно попросила: – Пообещай, что никому не расскажешь.

– Обещаю.

– Даже следователю.

– Почему?

– Я теперь никому не верю. После того, как бабулю чуть не убили – никому.

– Правильно делаешь. – Дайнека заметила, что во двор въехала машина отца. – Идем. – Подхватив одну сумку и пройдя пару шагов в сторону двери, спросила: – Когда она смотрела в окно, ее заметили?

– Сказала, что нет. Но я думаю, заметили. Иначе бы ее не пытались убить.

– Не в этом дело, – Дайнека вышла на лестничную клетку и обернулась. – Спустя пару дней она позвонила в полицию. Думаю, об этом кто-то узнал. Так что ты правильно делаешь. Не верь никому.

Глава 38

Флешбэк № 8

Село Муртук

май 1945 – декабрь 1946

По радио говорил Левитан. Объявил, что война закончилась. Люди сбежались к конторе, плакали и смеялись. Мальчишки на конях поскакали кто в лес на делянки, кто к реке, где уже начали сплавлять лес. Леспромхозовское начальство разрешило всем оставить работу, прийти на митинг к конторе, потом разойтись по домам. Долгожданная победа пришла в Муртук.

Манечка работала в лесу на квартале, теперь – десятницей: замеряла бревна и выбивала на них метки. Должность ответственная, поэтому трудилась она с большим прилежанием.

За Митенькой, за сынком, смотрели теткины дочки. Прошлой зимой им повезло. Соседский дед украл с тока мешок зерна, и, когда ночью вез на санках мимо их дома, встретил коня, на котором сидело двое конторских. Со страху дед перекинул мешок через забор к ним в огород. Под утро Мария Саввична увидела мешок, втащила в хату и спрятала в подпол. Сколько ни ходил дед, сколько ни клянчил, зерно ему не вернула. Детей теперь было трое, и всех нужно кормить.

Возьмет тетка ступу, насыплет зерна, пестиком тук-тук-тук, да сварит пшеничную кашу. Распухнет каша в печи – тот же хлеб. Так до лета и дотянули.

Летом стали ходить за ягодой в лес. Вдоль ручья – сплошь смородиновые кусты. Встанет Манечка в ручей, вода холодная, ключевая. Сморода над этой водой висит, да так много. Стоит, пока не наберет полным ведро. Ноги застынут так, что совсем их не чует. Тетка пугала:

– Смотри, застудишься, не родишь!

Манечка отвечала:

– А мне и не надо. У меня Митенька есть.

Скажет – и к жимолости. Жимолость высокая. Где-то кланяться надо, а здесь стой да рви.

Принесут они ягоду, потолкут, а дети галдят, ждут не дождутся. Митенька по столу ручкой стучит – давай скорей есть. Хлеб в ту пору еще давали по карточкам, взрослым по шестьсот, ребятам по четыреста граммов. В магазине – шаром покати, только спички, соль да махорка.

После войны в леспромхозе, слава богу, стали платить деньги.

В августе сорок шестого вернулся с войны теткин муж Николай и сразу устроился работать на трактор. Ездил по лесу, собирал в кучу хлыстины.

С войны, не в пример тем, кто привез по две телеги добра, он пришел с красным шелковым одеялом. Оно было толстым, глубокая стежка делила его на пухлые квадраты, похожие на подушки.

Теперь в лесу работали до шести, в семь были дома. На ужин Мария Саввична готовила затируху. Насыплет горочку из муки, воды в середку нальет и трет муку между ладошками. Трет, крутит, а из-под руки на стол падают длинные катушки. Скинет их в воду да чугун в печку поставит. У детей слюнки текут. Знают, затируха – редкая вкусность.

В тот же год Манечка пошла в район за паспортом. Мария Саввична проводила ее до реки. Она перешла реку вброд, оглянулась, тетка помахала рукой. Двадцать километров до Шало брела одна по незнакомому лесу. Мог ее и медведь порвать, и рысь – кровь высосать. Зато обратно в Муртук вернулась уже с паспортом.

В ту пору в село приехали ссыльные литовцы, бандеровцы, даже греки. Бараков понастроили, дранкой покрыли. В бараке – по четыре подъезда. В каждом подъезде – сени, из них на две стороны комнаты. Такую комнату выделили Манечке и Митеньке. Мария Саввична говорила:

– Оставайся, еще поживи.

А Манечка все равно переехала, хотела жить своим домом. В соседней комнате жили бандеровцы: мужик с бабой. Дочку ихнюю звали Надику. Она и смотрела за Митенькой.

После работы к ним часто захаживал Проня. Сядет в угол на табуретку, там и сидит. Зимой, когда в село стали возить кино, звал ее в клуб. Уложит Манечка сына, наденет фуфайку, старый платок, отцовские валенки и по пятидесятиградусному морозу с Проней – в кино.

В тот вечер в клуб привезли фильм «Серенада солнечной долины». Народу набилось много, крутили только один раз. Многие пришли с табуретками. Проня согнал пацанов и посадил Манечку на лавке в первом ряду. Сам устроился рядом.

На стене висела белая тряпка – вот и весь экран. Лампочку выкрутили, свет погас, механик запустил движок. На экране возник неведомый мир. В ярком свете ожили красивые смелые люди. Манечка распахнула глаза. Ей до смерти захотелось быть среди таких, как они.

В темноте Проня взял ее руку. Она сидела не шевелясь. Вдруг вспыхнул свет, кончилась пленка, и лампа проектора безжалостно обнажила то, что скрывала от глаз темнота. Проня отдернул руку. Манька опустила глаза, потом снова подняла и увидела в дверях незнакомого человека, который в упор смотрел на нее. Механик поставил новую часть, запустил пленку, и в клубе снова стало темно.

Перед Новым годом на собрании лучших работников муртукского леспромхоза награждали подарками. Когда вызвали Маньку, из президиума встал большой начальник из центра, отодвинул директора и сам вручил ей темно-синий отрез бостона[21]. Пожимая Манькину руку, пристально глядел ей в глаза. Она покраснела, потому что узнала в нем того, кто наблюдал за ней в клубе.

Глава 39

Зачем это нужно

Сергей пришел к Дайнеке в шесть часов вечера. Она ждала его весь день, боялась, что не придет, но виду не подала.

– Я не узнал адрес, – сказал Сергей и, помолчав, добавил: – Зато нашел его сына.

У Дайнеки дрогнуло сердце. Она улыбнулась.

– Спасибо тебе!

– Он учился вместе с нашим оператором во ВГИКе.

– С тем, что моложе?

– С тем, кому сорок пять. Его зовут Константин. Сына Левченко – Тимофей. Так что, если хочешь, можешь с ним поговорить.

– С Тимофеем?

– С Костей. Он расскажет, как найти Левченко.

– Чаю попьешь? – предложила Дайнека.

Сергей немного поколебался, но, когда она сказала про колбасу, за которой сбегала с утра в магазин, посмотрел в сторону кухни и согласился.

Дайнека быстро включила чайник и нарезала бутерброды. Глядя, как он ест, осторожно спросила:

– Сережа… Не мог бы ты сам с ним поговорить?

– С кем?

– С оператором вашим.

– С Константином? – Сергей откусил слишком большой кусок, видимо, хотел скорей отвязаться. Когда прожевал, спросил: – Для чего мне с ним говорить?

– Было бы хорошо, если бы мы вместе с ним пошли к сыну Левченко. Ты только представь, ну, приду я… Ну, скажу… Да он меня просто выгонит. А если с другом его, с Константином, это ж другое дело. Во-первых, они давно не виделись, во-вторых, есть о чем вспомнить. Поговорят, то да се… И заметь, я сижу рядом. И вроде бы как своя. Тогда и мне легче спросить будет.

Глядя на нее, Сергей улыбнулся.

– Да ты, я вижу, стратег.

– Спасибо тебе!

– За что?

– За то, что согласился поговорить.

– А я согласился? – Он был удивлен, но не слишком.

– Согласился-согласился, – рассмеялась Дайнека.

– Хитрая ты девчонка, – сказал он, допил чай, встал и направился к двери. – Ладно, поговорю.

Остаток дня прошел в томительном ожидании. Дайнека ходила по комнатам, прислушивалась, смотрела на потолок. Где-то там был человек, от которого теперь зависело все самое главное и важное для нее.

В девять часов вечера ей позвонил Сергей.

– Ну? – спросила она. – Согласился?

Дайнека даже зажмурилась, ожидая услышать что-то вроде «нет» или «ему некогда». Однако Сергей сказал:

– Быстро одевайся, ждем тебя у подъезда.

Оделась она мгновенно и уже через минуту выскочила во двор. У подъезда стоял Сергей и пятидесятилетний мужчина.

– Знакомься – Константин. Это – Дайнека. Ну, я пошел?

Она почувствовала такой дискомфорт, как будто ее оставили одну в темной комнате.

– Ты с нами не едешь? – спросила она.

– С какой стати? – удивился Сергей.

Константин похлопал его по плечу.

– За компанию. По дороге купим бутылочку… Ну, а на обратном пути машину ты поведешь.

Сергей окончательно скис.

– Вот я попал.

До Мосфильмовской доехали на машине оператора Константина. По дороге он выскочил в магазин и вернулся с пакетом, в котором гремели бутылки.

В дверь квартиры звонил Константин, Дайнека и Сергей стояли за ним, опустив головы, словно опасаясь, что их заметят и тут же выставят вон.

– Здравствуй, Тимка! – крикнул Константин, когда дверь отворилась. – Сто лет тебя не видел, сукин ты сын!

Он бросился обнимать худого длинного человека с жидкими волосами.

– Здравствуй, Костя, – ответил тот и, обнимая, похлопал его по спине. Потом отступил: – Пожалуйста, проходите.

– Это мои друзья: Дайнека… Сергей. – Константин протянул пакет. – Давай, организуй все по-быстрому.

Левченко прошел в комнату, потом оттуда выглянул и сказал:

– Идите сюда.

Они устроились в полупустой гостиной за журнальным столом. Сели на продавленный низкий диван. Коленки Дайнеки торчали у самого ее носа.

Тимофей принес тарелку с солеными огурцами.

– У меня ничего больше нет. – Он прошел к телевизору, включил его, бросил пульт на диван.

– Пойдет, – Константин открутил колпачок и разлил коньяк по стаканам. Один пустой отодвинул и кивнул на Сергея. – Он не будет, за рулем.

Дайнека взяла стакан, решив не отказываться, а просто не пить.

Мужчины выпили, закусили, после чего Тимофей сообщил:

– С женой развелся. Как видишь, теперь я один.

– Дело житейское, – сказал Константин. – Ну, по второй?

Они выпили по второй. Дайнеку это несколько напрягло. И когда Константин стал разливать по третьей, она забрала у него бутылку.

– В чем дело? – спросил он.

Дайнека выразительно посмотрела и четко произнесла:

– Потому что нужно поговорить.

– Ты говори, а мы с Тимкой выпьем.

Она решила, что разговор и в самом деле не стоит откладывать.

– Тимофей…

– Вы от моей жены? – испуганно спросил он.

– Нет. Я с ней не знакома. Речь пойдет о вашем отце.

Тимофей вздохнул с облегчением.

– С чего это вдруг? Он давно умер.

– Знаю. В Интернете смотрела.

– Тогда чем вызван ваш интерес?

– Меня интересует история с плагиатом романа.

Он усмехнулся.

– Не думал, что она еще кого-то интересует.

– Интересует, – подтвердила Дайнека и быстро спросила: – Его написал ваш отец?

– Не знаю. Мне он не говорил. Вообще предпочитал не распространяться на эту тему.

– Выпьем? – спросил Константин, однако Левченко покачал головой, и он налил только себе. Опрокинул коньяк в рот, закусил и скучающим взглядом уставился в экран телевизора, сделал звук чуть громче. Посмотрел, потом сообщил: – Березин идет в президенты. Да здравствует партия «Демплатформа»! – выкрикнул он и выключил телевизор.

Дайнека снова спросила у Левченко:

– А ваша мама ничего не рассказывала?

– Они с отцом поженились через несколько лет после того, как вышел роман Тихонова. Когда я родился, отцу было тридцать пять.

– Что вообще вы знаете о нем?

– Родился он в деревне Чистовитое. Уехал оттуда, учился в институте, работал в областной газете. Потом перебрался в Москву, жил у родственников.

– В доме у Тихонова?

– В доме его родителей. Сам Тихонов тогда еще в Литинституте учился и, говорят, был фарцовщиком.

– Выпьем? – снова предложил Константин и, не дожидаясь, налил только себе.

Тимофей продолжил:

– Конечно, когда я услышал об этой истории, – и он заметил: – Не от отца, я попытался хоть что-нибудь узнать. Интересно же…

– И что? – спросила Дайнека.

– Понял лишь то, что у отца были большие амбиции. Возможно, небезосновательные. Потом он переехал от родственников в какое-то общежитие и вскоре купил кооперативную квартиру, а Тихонов опубликовал свой роман. Повторяю, папа никогда не говорил, что это он его написал.

– Кем приходился вашему отцу Василий Иванович?

– Кажется, двоюродный брат. Родители Тихонова уехали из деревни давно.

– Расскажите о семье вашего папы. О тех, кто жил в Чистовитом.

– Его отец умер еще до войны. Мать осталась одна с четырьмя детьми на руках. Старшая – Мария, в сорок первом ей было шестнадцать. Потом – мой отец и еще двое младших. Их уже нет в живых. О старшей сестре он мало рассказывал. Знаю, что она вышла замуж, родила пацана. Куда делась потом, я не слышал. На моей памяти отец не поддерживал с ней отношений.

– Вы сказали, ее звали Марией… – Дайнека заговорила с какой-то особенной, вкрадчивой интонацией.

Тимофей усмехнулся.

– Понимаю, о чем вы. Я тоже читал роман. Не сложно предположить, что главная героиня – его сестра. Однако, если вы обратили внимание, в тексте нигде не упоминается фамилия Маньки. Приходится только догадываться. К тому же это не документальная хроника. Описанные события могут быть вымышленными.

– Вы верите в то, что Тихонов мог написать роман со слов вашего отца или по его наброскам?

– Почему нет? Вполне допускаю. Ведь отец никогда не отрицал такую возможность. Как и не утверждал, что это он сам написал тот роман.

– Да… – протянула Дайнека и в первый раз за весь вечер посмотрела на Сергея, намекая, что пора уходить.

Тот кивнул на Константина, уснувшего на диване.

– В тюлечку… Как мы его повезем?

Левченко взял подушку и сунул ее под голову друга.

– Пусть остается. Жене его я сам позвоню.

Дайнека и Сергей уже спускались по лестнице, когда, перевесившись через перила, Тимофей их окликнул:

– Забыл спросить… Зачем это вам нужно?

Дайнека помолчала. Потом, сказала:

– Сама не знаю.

Глава 40

На даче

Сергею ничего не стоило завезти Дайнеку домой. Ему надо было пересесть в свою машину, а Костину оставить во дворе ее дома.

Тем не менее она поблагодарила его. А заодно предложила:

– Отвези меня на дачу к отцу.

Сергея умилила ее непосредственность.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Она достала телефон, посмотрела.

– Полпервого ночи.

– И ты предлагаешь мне везти тебя за город?

– Ну, нет так нет. – Дайнека подняла глаза и посмотрела на темные окна своей квартиры. Ее никто там не ждал. Никто даже не отругает за то, что поздно вернулась.

Перехватив ее взгляд, Сергей вдруг спросил:

– Где твоя дача?

Дайнека объяснила, еще не понимая, к чему идет дело.

– Тебе повезло, – сказал он. – Я живу в Лесном городке.

– Так это же через дорогу от нас! – обрадовалась Дайнека и, не дожидаясь приглашения, уселась в его машину.

На дачу они приехали в половине второго. Сергей подождал, пока она откроет ворота и помашет рукой, потом развернул машину и уехал домой.

Дайнека пошла по дорожке. Судя по темноте на участке, отца дома не было. Во время его отъездов Серафима Петровна отключала наружное освещение. Она не успела открыть дверь, как та сама распахнулась перед ее носом. На пороге стояла Серафима Петровна.

– Людмила?..

Дайнека сразу предупредила:

– Всего на одну ночь.

– Чего ж так поздно, все уже спят. – Серафима Петровна впустила ее, выглянула, осмотрелась, потом захлопнула дверь и замкнула на все замки. – Есть оладушки с медом, можно суп разогреть…

– Спасибо, Серафима Петровна. Есть я не хочу.

Та смерила ее взглядом.

– Похудела-то как.

– Я всегда такая была. – Дайнека сняла куртку и пошла на второй этаж.

– Постелешь в кабинете отца, он в командировке. Подружку свою не буди, дай девчонке поспать! – Серафима Петровна зашаркала в свою комнату. – Шабалда…

Дайнека не обиделась. Иллюзий насчет родственниц у нее не было: они не любили ее. Однако сегодня Настя и ее мама казались ей меньшим из зол, потому что она не хотела оставаться одна.

Запасной комплект постельного белья всегда лежал в шкафу кабинета на тот случай, если отец допоздна работает. Застилая диван, Дайнека решила, что здесь она будет ближе к папе и будет думать о нем до тех пор, пока не уснет.

Сон не шел, а мысли приходили одна за другой. Вспомнилось, когда папа узнал имя человека из «Бентли», он тут же взял отпуск, чтобы побыть с ней, но в первую же ночь уехал к Насте. Теперь и вовсе оставил ее одну. Дайнеку поражало то, как охотно он верил во все ее отговорки. Ни о чем больше не спрашивал, ни в чем ее не подозревал. Похоже, отец потерял к ней всякий интерес. И это было очень обидно.

И все же он был ее папой, и она его очень любила. На этой мысли Дайнека заснула. И когда сквозь сон услышала голос отца, не поверила, ведь, по словам Серафимы Петровны, тот уехал в командировку.

Утром проснулась оттого, что скрипнула дверь. В кабинете появился отец, взял кресло, придвинул к дивану и сел рядом с ней. Дайнека открыла глаза. Он, улыбаясь, смотрел на нее.

– Прости. Будить тебя не хотел.

– Я уже не спала, – сказала она.

– Ты так говоришь, чтобы успокоить меня? – Он тронул ее волосы. – Обманщица.

Дайнека была согласна на все, только бы он сидел рядом, гладил ее по голове, смотрел в глаза и улыбался. Несколько минут около него полностью оправдали ее приезд сюда и нежелательную встречу с постылыми родственницами.

– Я рад, что ты, наконец, приехала. Твоей подруге здесь тоже хорошо.

Она притихла, ожидая расспросов. Однако отец просто смотрел на нее и улыбался.

– Ты не возражаешь, если Света здесь еще поживет? – Этот вопрос был маленькой провокацией, проверкой, насколько он далек от ее проблем.

Он только сказал:

– Пусть поживет.

И больше ничего. Ни вопросов, ни малейшего беспокойства.

– Ты даже не спросишь зачем? – не выдержала Дайнека.

– Разве это мое дело?

– Раньше бы ты спросил, – произнесла она с сожалением.

– Ты уже взрослая. Слава богу, это я понял.

Дайнека никак не могла успокоиться.

– И ты не проведешь свой отпуск в нашей квартире? – Она ограничилась этим вопросом. Намекать на угрозу ее жизни было банально.

– Я отказался от отпуска. Много работы.

Такой ответ обескуражил Дайнеку, она только спросила:

– Едешь в город?

– Хочешь со мной?

Отметив, что раньше он стал бы уговаривать ее остаться на даче, она ответила:

– Да.

Отец поднялся с кресла и с той же доброжелательностью, которую сохранял на протяжении всего разговора, сказал:

– Минут через тридцать поедем. Пока умойся и – завтракать.

В комнату заглянула Светлана:

– Услышала твой голос, – и тут она заметила Вячеслава Алексеевича. – Ой, здравствуйте!

– Здравствуйте. Не задерживайтесь. Жду вас внизу, будем завтракать.

– Пап…

Он обернулся. Дайнека сообщила:

– Серафима Петровна сказала, что ты уехал в командировку.

– Я передумал.

Дайнека почувствовала себя полной дурой. Таким легкомысленным она не видела отца никогда.

Вячеслав Алексеевич вышел.

– Ты надолго? – спросила Светлана.

– После завтрака уезжаю, – и спросила: – Как ты?

– Хорошо. Здесь я ничего не боюсь.

– Как бабушка?

– Уже лучше, но пока без сознания. Меня к ней не пускают.

– Ясно. Значит, спокойно живи тут.

– Спокойно я не могу.

– Почему?

– Нужно съездить полить цветы.

– Что за цветы?

– Бабушкины. Они стоят у нас по всем подоконникам. Не прощу себе, если засохнут.

– Я полью, – сказала Дайнека. – Давай ключи, я полью.

– Вот спасибо! – Светлана сбегала в комнату, где спала, и принесла ключ. – Налей воды побольше, на недельку им хватит.

– Не боись, налью сколько надо.

С первого этажа донесся голос Серафимы Петровны:

– Де-е-евочки-и-и, завтракать!

Дайнека села в кровати и спустила ноги на пол.

– Идем. Горгона Петровна зовет. Она не отстанет.

За столом собрались все: Вячеслав Алексеевич, Дайнека, Настя, Светлана и сама Серафима Петровна, которая то и дело вскакивала, чтобы принести сахар, конфеты или то, что забыла или не успела поставить на стол. На вышитой скатерти стояли пышные оладьи, взбитая сметана, варенье, компот, сливки, сыр, колбаса. В аппетитной кастрюльке дымилась рисовая молочная каша. Завтрак Серафимы Петровны ничем не уступал завтраку в хорошем европейском отеле.

Такая домовитость чрезвычайно раздражала Дайнеку. И все же она понимала, что отцу живется неплохо. Это мирило ее с существованием Серафимы Петровны и ее дочери.

Настя всячески ластилась к Вячеславу Алексеевичу, оттягивая его внимание от дочери на себя. А Дайнека тешилась мыслью, что всю дорогу до города они с ним проедут только вдвоем.

Так и вышло. Настроение омрачало лишь то, что он больше не спрашивал у нее ни о чем, а значит, за нее не боялся.

Теперь ей этого уже не хватало.

Глава 41

Флешбэк № 9

Муртук – деревня Чистовитое

январь 1947 года

Барак, где жила Манечка, сложили из круглых непокрашенных бревен. Крышу покрыли дранью. Дрань – это когда чурочки из сосны напилят, а потом тонко-тонко наколют и прибьют одну на другую, чтобы дождь сквозь нее не капал. Лето продержится – почернеет, но служит долго, если дети по ней не лазают. Ну, а как залезет кто – точно проломит.

Митенька на крышу не лазал – был еще маленький. Когда Манька решила съездить в Чистовитое, ему исполнилось три года. Отвезти их туда пообещал дядя Коля, но ему не дали коня и с работы не отпустили. Манька сильно расстроилась, ее тянуло в родную деревню.

Как всегда, помог возчик Проня: вызвался на работу в Покосное. Приготовил розвальни и предупредил Манечку, что утром за ней приедет.

Она с вечера увязала подарки: матери – бостоновый отрез, что дали ей за свой труд. Брату и сестрам – сушеной черники. Еще летом ягоду собрала и насушила на печке.

Когда утром Проня приехал, леспромхозовские еще спали. Взял Митеньку на руки, вынес его из барака. Положил на тулуп в розвальни, вернулся и забрал узелок. Манечка легла на солому, радуясь, что поедет как барыня.

Проня тронул коня. Темная дорога впереди сбегалась в точку далеко-далеко. Три года назад она одолела ее пешком, а теперь лежала в розвальнях рядом с сыном. На возчика не глядела, но думала о нем хорошо.

До Покосного доехали – еще не стемнело. Манечка поднялась.

– Вставай, Митенька, нужно идти.

Проня обернулся.

– Пусть лежит. Довезу вас до Чистовитого.

– Так ведь тебе ехать в Покосное.

– Кто знает, когда я приеду, – он поправил тулуп, на котором лежал мальчик, укрыл его свободной полой. – До вашей деревни рукой подать. Обернусь – никто не узнает.

– Спасибо тебе, Проня, – Манька села вполоборота и стала глядеть вперед на дорогу, ждать родную деревню и, как увидела первые крыши, удивилась, какая она маленькая. Отчий дом показался ей жалкой лачугой.

Проня высадил их у ворот и тут же уехал. Манечка стояла у калитки, в одной руке держала узел, в другой – руку сына. Митенька спросил:

– Мам, а кто здесь живет?

– Бабушка твоя, – сказала она и толкнула калитку.

Двор был в снегу, узкая тропинка вела до крыльца. Манечка взяла на руки сына и вошла в сени. Здесь пахло заветренной простоквашей. В кухне не было никого. Из-за печки выглянул брат Ленька. Он испуганно переводил взгляд с Маньки на Митеньку, потом снова на нее, будто не узнавая. После кинулся к ним и обнял обоих. Маньку будто прорвало: заплакала в голос.

– Не плачь, Манечка.

– Не буду, – она вытерла слезы, – мать где?

– На ферме. Скоро придет.

– Нако, – Манечка положила узел на стол, развязала его и подала Леньке мешочек с черникой.

Он осторожно взял, будто бы не поверил.

– Мне?

– Тебе и малым.

– Они у подружки. – Он не решался запустить руку в мешок, хоть и было видно, что очень хотел.

– Ешь, только сестрам оставь.

Не отрывая глаз от мешка, Ленька все же оставил его на лавке и начал раздевать малыша.

– Сынок мой, – сказала Манечка и тоже сняла фуфайку.

– Зовут его как?

– Митя.

– Сколько ж тебе лет? – Ленька погладил Митеньку по белокурой головке.

Мальчишка показал три маленьких пальчика.

– Говорить-то умеешь?

– Маманя сказала, здесь бабуля живет.

– А я – твой дядька.

Митенька потоптался на месте.

– Дядьки большие, а ты маленький.

Ленька объяснил:

– Жрать было нечего – вот и не вырос. В прошлом году картошка не уродилась. Подожди, осенью накопаем, увидишь…

В дом вошла мать: в тонком платке, латаных валенках. Из рукавов телогрейки торчали красные руки. Увидев дочь, она молча перевела глаза на ее сына. Потом спросила:

– Позорить меня явилась?

Манечка прижала к себе Митеньку.

– Не по-человечески так, маманя…

– По-человечески детей родят от мужа, а ты нагуляла.

– Нагуляла – не нагуляла, мальчонка не виноват. Мы ненадолго. Повидаемся – и домой. – Манечка достала из узелка отрез ткани и протянула его матери.

Та забрала.

– Живи, раз приехала, – сказала ей и ушла в комнату.

Вечером прибежали младшие сестры. Они до ночи шептались и ели чернику. Митенька заснул на печке под боком у Леньки.

* * *

Как ни сомневалась Манька, стоит ли идти к мужу, наутро все же решилась. Завидев ее на пороге, Кустиха запричитала и кинулась обнимать. Не ожидая такого приема, Манечка растерялась.

Старуха завыла:

– Петрушенька наш по-о-омер!

– Как помер?

– Плакал он за тобой, тоскова-а-ал! Собака во дворе два месяца выла. Влезет на сарай и воет на небо. Я еще тогда соседке сказала, не к добру это – будет покойник. Да разве ж могла подумать, что это окажется сынок мой, Петрушенька. Морозы стояли сильные, а он в штанах и рубашке в лес пошел, на пень завалился, да там и замерз. Нашел его председатель. Привез, бросил во двор и говорит: хорони. А как хоронить? Земля мерзлая, мужика у меня нет… – Кустиха сидела на лавке и, раскачиваясь из стороны в сторону, плакала.

Манечка села подле нее. Сказала:

– Сынок у меня народился.

– Не Петрушенькин он.

– Не его.

– Так что ж мне… Чужой твой сынок.

Манька вытерла слезы.

– Петрушеньку не вернуть.

– Не вернуть, – вздохнула старуха.

– Как же так, в лес ушел не одевшись?

– Стосковался, жить не схотел, – Кустиха оглядела невестку: – Ты-то как? Надолго в деревню?

– Скоро уеду. Маманя сердится, стыдно, говорит, людей.

– Как не стыдно. – Беззлобно подтвердила старуха. – Вон, подружка твоя, Верка, за председателя нашего вышла. Жена его, Нюрка Милкова, на Обмолотках преставилась. Так он вскорости на Верке Ехременковой женился.

– Где ж теперь она живет?

– У Савицкого. Сыночка ему родила. Ты зайди, она будет рада…

И Манька отправилась к Верке, только Митеньку на тот раз в избе не оставила, а с собой повела. Зашла в дом, глянула в кухню, там – Верка.

– Мамань, хлебушком печеным как вкусно пахнет, – тихо сказал Митенька.

Верка обернулась и бросилась к Маньке.

– Маня! Вернулась, – она посмотрела на Митеньку. – Сынок твой?

Мальчик стянул с головки платок и спросил:

– А нам тетенька хлебушка даст?

Манечка посмотрела на сына и, когда перевела взгляд на подругу, не узнала ее. Откуда только злоба появилась у той в глазах.

В кухню забежал мальчик помладше Митеньки. Такой же светловолосый, крепенький, словно грибочек. Прижался к матери, обнял ее за ноги и уставился на гостей.

Верка неотрывно смотрела на Митеньку, а Манечка – на ее сына… Мальчишки стали играть, но Верка своего загнала:

– Семка, быстро иди в комнату!

Мите дала горбушку. Он вцепился в нее ручками, влез на лавку и стал грызть.

В избу забежал Ленька:

– Мань, к тебе приехал мужик на коне.

Манька с Митей ушли, а Верка вышла за ворота и долго глядела им вслед.

Во дворе у матери стоял Пронин конь. Сам Проня сидел в доме, мать угощала его вареной картошкой и расспрашивала про Муртук. Проня обстоятельно рассказывал, как работают, про ссыльных, про бараки, про то, какое возят кино.

– И денежки платят? – спросила мать.

– Платят, – сказал он, обмакнув картошину в соль.

Мать стукнула рукой по столу.

– А у нас – трудодни!

– Тоже хорошо, – степенно заметил Проня. – Зерно дают или муку?

Она махнула рукой.

– Живем на картохе. В том году не родилась, осень и зиму пробедовали.

Манька раздела сына, вышла в сени и вскоре вернулась, протянула матери тридцать рублей.

– Вот, маманя, может, чего купишь.

Мать взяла деньги и быстро спрятала на груди. Взглянула на дочь:

– За стол садись, картошки поешь.

Та села, но есть не стала.

– Кустиха сказала, что Петруша в лесу замерз.

– Она уже года два, как умом спортилась. Сочиняет всякие небылицы.

– Так ведь замерз…

– В колодец его бросили. Утром Хохлиха по воду пошла, ведро опустила, а там – Куста.

Манька будто окаменела.

– Кто его так? За что?

– А кто ж его знает…

* * *

К матери убитого Мити Ренкса Манечка отправилась с Проней. Взяла с собой сына, которого назвала в память о женихе. Когда пришли, повела сына за руку, заглянула во двор. Ренксиха рубила дрова, увидев Маньку, охнула, бросила топор и села кулем. Та кинулась было помогать, но старуха замахала руками.

– Иди отсюда, проклятая! Чтобы духу твоего здесь не было!

Манечка замерла, а Ренксиха продолжала:

– Сыночка моего Митеньку убили из-за тебя! Все ты, клятая, виновата! – Старуха вскочила, схватила гольник и кинулась к Манечке. Проня подбежал, но вовремя не поспел. Ренксиха ударила Маньку, та упала. Сынок присел возле нее и горько заплакал.

– Убью тебя! – взвыла старуха и схватила топор.

Проня прижал ее к заснеженным доскам забора.

– Все знаю! – Ренксиха забилась в истерике. – Все мне рассказали!

Проня обернулся и сердито мотнул головой, мол – уходи. Манечка подхватилась, взяла на руки Митю и выскочила за ворота на улицу.

В ту ночь Проня заночевал в Чистовитом. Утром Манечка собралась, и они уехали из деревни. В Покосном завернули в контору. Когда Проня вышел оттуда, велел Мане перебраться в кошевочку и ехать в Муртук с другим возчиком.

– А ты? – спросила она.

Проня закурил, пару раз затянулся и тихо сказал:

– У меня тут дела…

Глава 42

Паранойя

По дороге в Москву Дайнека так и не поговорила с отцом. Ему все время кто-то звонил. Когда подъехали к дому, она вышла, а Вячеслав Алексеевич отправился на работу.

На прощанье только сказал:

– На днях забегу.

По опыту она знала: «на днях», значит – не скоро.

Зайдя домой, позвонила Сергею. Скорей по привычке, чем от желания его видеть. Он не ответил.

Включила компьютер. Набрала в поисковике: элетрошокер дистанционный – и кликнула по надписи «видео». Потом по иконке. Женские руки показали, как правильно вставить съемный картридж. Выстрел, свистящий звук с треском в конце, как будто зацепили и отпустили сухую звонкую ветку. Она повторила этот фрагмент, вслушиваясь в тревоживший ее звук. Он определенно что-то ей напоминал.

Дайнека встала из-за стола, легла на кровать и крепко заснула. Когда проснулась, сообразила, что спала дольше обычного. Прислушалась… Наверху было тихо: никто не ходил, не говорил, не шумел. Перевела взгляд на часы. Не было ничего удивительного, что в одиннадцатом часу киношники разошлись по домам.

Дайнека вспомнила, что пообещала Свете полить цветы. Встала, умылась, взяла ключи и вышла на улицу. Пересекла двор, зашла в шестой подъезд, поднялась на четвертый этаж. Открыла дверь и сразу прошла в кухню. Налила в банку воды и отправилась в комнаты. Полила цветы сначала в спальне Светланы, перешла в гостиную, где на балконе обычно сидела старуха. На подоконнике стоял цветок каланхоэ.

Дайнека выплеснула в него остаток воды, взглянула на двор и поняла: ее что-то тревожит. Провела взглядом по освещенным окнам своей квартиры, собралась идти за водой и вдруг замерла…

Медленно обернулась и снова посмотрела в свои окна. По ее квартире ходили какие-то люди. Они перемещались из комнаты в комнату спокойно и деловито, как будто уже бывали там, и не раз.

Из рук выпала банка и разбилась, ударившись о пол. Дайнека вздрогнула, быстро пересчитала тех, кого могла разглядеть. Все трое – мужчины. Все – в темной одежде.

Вспомнила страшный рассказ о том, что видела бабка Светланы, и с ужасом поняла: теперь у нее дома хозяйничают те же «черные люди». Нащупав телефон, собралась позвонить в полицию. Но как только вспомнила, что старуха тоже туда звонила, сразу же передумала и позвонила отцу.

Он сказал:

– Я уже сплю…

– Папа, мне нужна твоя помощь.

– Где ты?

– В квартире Светланы.

– Там, где напали на старуху? – сердито спросил он.

– Да. – Она хотела сообщить самое главное: – Папа, я посмотрела в окно и увидела…

– Иди домой и ложись спать. Завтра поговорим.

После этих слов в трубке прозвучали гудки, и они показались ей подлым обманом. Не мог папа так с ней поступить.

Дайнека вытерла слезы и зло посмотрела в свои окна. Там уже никого не было. Она крепко зажмурилась, выждала и снова посмотрела. Квартира была пуста, и никаких следов присутствия чужаков там не осталось.

– Кажется, я понемногу схожу с ума… – прошептала Дайнека и стала придумывать, как ей поступить.

Конечно, можно остаться в квартире Светланы. Но здесь было еще страшней. Ехать ночью на дачу ей не хотелось. Выбора нет – нужно идти домой.

Она пробиралась к своей двери, как охотник, под ногами которого не хрустнет ни одна ветка. Отомкнув замок, закусила губу. Открыла дверь и застыла не двигаясь. Потом быстро обежала квартиру, готовая в любой момент выскочить на лестничную площадку и завопить что есть мочи. Ни в комнатах, ни в кухне, ни в ванной никого не было. Мужчины в черном улетучились, как будто их и не было. Дайнека захлопнула дверь, закрылась на все замки, включая щеколду, на которую надеялась больше всего.

Теперь в одиночестве ей предстояло во всем разобраться. Отца больше не интересовала ни она сама, ни ее жизнь. Обида снова захлестнула ее душу. Казалось, она никогда не сможет его простить.

Телефон ожил в тот момент, когда Дайнека решила, что она уже никому не нужна. Вопреки ожиданиям, это был не отец. Сергей хотел знать, зачем она звонила ему днем.

Не дав ему никаких объяснений, Дайнека вдруг заскулила:

– Мне старашно-о-о….

Он притих.

– Сможешь приехать? – спросила она.

Сергей осторожно осведомился:

– Что-то случилось?

– Случилось, – сказала Дайнека.

– Еду! – коротко бросил он и отключился.

Спустя полчаса он стучал в ее дверь. Дайнека отворила со всеми предосторожностями. Сначала посмотрела в глазок, потом быстро открыла дверь и, как только Сергей оказался в квартире, с треском ее захлопнула и заперла на все замки и щеколду.

Сергей смотрел на нее так, как будто на глаз определял степень ее помешательства.

– Что? – с вызовом спросила Дайнека.

– Гуси улетели? – Он покрутил у виска.

Дайнека испуганно прильнула ухом к двери.

– Да-а-а… – протянул он и развернулся, чтобы уйти.

Она схватила его за руку и потащила в гостиную, подвела к дивану и заставила сесть.

– Не вздумай считать меня сумасшедшей. Я – в полном порядке.

Сергей охотно закивал.

– Так думают все нормальные психи.

– Мне плевать, о чем они думают, – огрызнулась Дайнека. – Послушай, что я расскажу. – Она вскочила и подбежала к окну, посмотрела в него и снова вернулась. – Час назад я пошла в квартиру Светланы.

– Чего тебя туда понесло? – поинтересовался Сергей.

– Она просила полить цветы.

– И поэтому ты потащилась туда ночью?

– Я целый день проспала. Она сказала, что не простит себе, если бабкины цветы пропадут. Не могла же я подвести человека? Тем более – обещала…

– Давай дальше, – велел Сергей.

– Смотрю оттуда в свои окна, а здесь – три мужика.

– Как ты их разглядела в темной квартире?

– В том-то и дело, что я забыла выключить свет. – От страха у Дайнеки потемнели глаза. – Они ходили по моей квартире, как у себя дома.

– И, конечно, забыли задернуть шторы.

Его реплика возмутила ее.

– Это длилось не больше минуты!

– Заскочили, порыскали, убежали… – резюмировал Сергей и тут же спросил: – Может быть, соседи твои так развлекаются?

– Я не знаю этих людей, – сказала Дайнека.

– Может, смотрела не в те окна?

Она задумалась, опустив глаза.

– По-твоему, я выжила из ума?

– Всякое может быть.

– Не может! – неожиданно закричала она. – Эти люди ходили по комнатам. Я видела их! Видела!

– Не истери! – одернул ее Сергей. – Видела – и видела. Только я не знаю, что с этим делать. – Он вскинул голову. – Может, твоему отцу позвонить?

– Звонила.

– И что?

– Он не захотел со мной говорить. Уже спал.

– Врешь? – улыбнулся Сергей.

– Сказал: завтра поговорим.

Он молчал, задумавшись.

– Может быть, они думают, что рукопись у меня? – предположила Дайнека.

– С чего это вдруг?

– Родионов видел нас в кабинете Тихонова. Мог предположить, что мы нашли рукопись и перепрятали.

– Родионов в тюрьме.

– Значит, у него есть сообщники.

– Это не аргумент. Ты свихнулась на рукописи.

– Говорю тебе, все, что здесь происходит, – это из-за нее. Из-за рукописи Левченко.

– Мне нечего тебе возразить, – проронил Сергей.

– Подожди, – Дайнека на цыпочках прокралась к двери, прислушалась, после чего вернулась. – Почудилось…

– Да у тебя паранойя!

Она не прореагировала. Как будто нет ничего позорного в этом диагнозе.

– Ты был со мной у Тимофея Левченко и все слышал. Неужели не понял: Тихонов украл у его отца рукопись.

– Ну, украл и украл. Это здесь ни при чем.

– Пойми, Тихонов не знал, что у героев настоящие имена, но, к счастью, при переделке сам исключил что-то важное. И эта информация сохранилась только в подлинной рукописи. Для кого-то эти сведения теперь очень важны.

Сергей спросил:

– Но почему ее стали искать только сейчас?

– Что-то произошло. – Дайнека задумалась. – У кого-то изменились жизненные обстоятельства или судьба.

– Роман, о котором ты говоришь, – история о деревне. Обычная деревенская байка. – Он огляделся. – Все! Домой ехать поздно, ночевать остаюсь здесь.

Дайнека не возражала, постелила ему в спальне отца, сама отправилась в свою.

Стоит ли говорить, что заснула она только под утро.

Глава 43

Хозяин

В семь утра она приготовила кашу и разбудила Сергея.

Из ванной он вышел с мокрыми волосами и направился в кухню. Дайнека мазала хлеб сливочным маслом.

Сергей сказал:

– Скоро съезжаем.

– Что?

– Съемок осталось на дня три.

Она обескураженно опустилась на стул.

– Родионов говорил, что снимать будете месяц.

– С тех пор многое изменилось. Родионов сидит в тюрьме. Полежаеву убили. Сценарий переписан. Тихонов каждый день бегает, спрашивает, когда мы закончим. Короче, скоро уедем.

– Жаль… – Она посмотрела на потолок. – Мне вас будет не хватать.

– Зато Вера Ивановна успокоится.

– Достала? – посочувствовала Дайнека.

– Как говорится, без комментариев…

Пока Сергей ел, она, подперев кулачком подбородок, грустно смотрела в окно.

– Скажи, – Дайнека повернулась к нему. – Неужели все так и останется?

– В смысле?

– Родионова посадят, и дело с концом.

– Посадят, если он убил.

– А если не убивал?

– Не наше с тобой дело. Ты лучше в кино сходи, пройдись по подругам. – Сергей встал из-за стола. – Приятно сознавать, что на работу нужно подняться всего на один этаж.

– И заметь: ты это можешь сделать на лифте.

– А это еще приятней.

* * *

Следуя совету Сергея, Дайнека решила пройтись. Идти пришлось дальше, чем он предложил, – до офиса газеты «Литературный вестник». Затея была почти безнадежной, однако ей было просто необходимо увидеть Музычко.

На ресепшен ей в аудиенции отказали. И сколько она ни билась, ответ был один – жесткое «нет». Отчаявшись, Дайнека собралась уходить. Однако ей повезло, в коридоре она встретила самого Музычко.

– Здравствуйте, Виктор Николаевич! Вы меня помните?

– Вас трудно забыть. Вы периодически напоминаете о себе.

– Можно к вам? – жалобно попросилась она.

– Куда от вас деться… Минут пять у меня есть. А уж потом – не обессудьте… – Он отступил и пропустил Дайнеку вперед.

Она прошла мимо ресепшен с гордо поднятой головой.

– Ну, что еще вам от меня нужно? – Музычко опустился в кресло и указал ей на стул.

Она села и сразу заговорила, понимая, что времени мало.

– В прошлый раз вы рассказали о старике из Муртука…

– Неужели вы его нашли?

Дайнека покачала головой.

– Конечно же, нет. Ему было бы лет сто сейчас…

– Тогда зачем вы пришли?

– Хочу спросить. Может быть, вам известны еще какие-то люди, из тех, кто описан в романе?

Музычко саркастически улыбнулся:

– Я еще в прошлый раз вам сказал – нет.

– Тогда, может, кто-то приходил, или писал, или спрашивал про рукопись? Или кто-то хотел ее отыскать?

– Рукопись стали искать сразу же после опубликования романа, когда предположили, что Тихонов плагиатор.

– Я не о том… – Дайнека понизила голос. – В последнее время кто-нибудь спрашивал вас о рукописи?

– Нет, – ответил Музычко. – Кроме вас, она никому не нужна. – Он подался вперед: – Позвольте спросить, далеко ли вы продвинулись в ее поисках?

– Два дня назад я говорила с сыном Левченко.

– Да ну! – Музычко заинтересованно покрутил головой. – И что же он вам рассказал?

– Отец никогда не говорил ему про роман. Во всяком случае, что это он его написал. Однако Тимофей Левченко определил время, когда рукопись могла быть похищена – когда его отец жил в квартире родителей Тихонова. Как, впрочем, и сам Тихонов. Незадолго до выхода романа Левченко срочно переселился в какое-то общежитие, потом купил кооперативную квартиру и переехал туда.

– Не слишком много вы накопали… – Виктор Николаевич разочарованно улыбнулся. – Все это общеизвестные факты. Хотя, что сын Левченко с вами беседовал – я удивлен.

Дайнека вздохнула.

– Жаль… Я была уверена, что вас кто-нибудь спрашивал.

– О чем?

– О том, как можно найти эту рукопись.

– Дорогая Людмила. Теперь я сожалею, что неосознанно подкормил ваш интерес и втравил вас в это неперспективное дело. Кроме вас, история плагиата и рукопись никого не интересует. Тихонов – глубокий старик. Добивать его поиском справедливости – никчемное дело. Левченко… Ему уже все равно. Есть ли смысл что-то менять. Об этом нужно забыть. Вам, молодой и красивой девушке, следует жить своей радостной жизнью.

На этой завершающей фразе Дайнека безошибочно поняла, что аудиенция кончилась. После чего ей осталось только откланяться и выйти из кабинета.

Шагая в сторону выхода, она увидела двух человек, шедших ей навстречу. Один – молодой и здоровый. Другой – старый и маленький. Приблизившись, она узнала в том, что постарше, Ефременко. Семен Михайлович прошел мимо нее, охранник – за ним. Дайнека обернулась и увидела: они без стука вошли в кабинет главного редактора.

Дайнека бросилась к секретарю.

– Кто это? – с ходу спросила она.

– Кто? – испугалась та и огляделась.

– Кто только что вошел в кабинет Музычко? – уточнила Дайнека.

– Ах это… – расслабилась девушка. – Ефременко Семен Михайлович, хозяин нашей газеты.

Глава 44

Флешбэк № 10

Село Муртук

апрель 1947 года

К Пасхе Манечка повесила на окна белые занавески с вышивкой ришелье, которые всю зиму шила по вечерам у тетки Марии Саввичны. В комнате появилась новая мебель: самодельные стол и кровать. Их смастерил дядька, привез на телеге и сам затащил в барак. Жизнь потихоньку налаживалась.

Иногда после работы к Манечке заходил Проня, ждал, пока она уложит сыночка, они шли в клуб смотреть кино. Фильмы привозили все больше про войну, и только иногда – американские трофейные. Их Манечка любила больше всего. Бабы в сияющих платьях, мужики в белых костюмах с атласными лацканами. Вся их жизнь была словно сказка: ни голода, ни холода, ни тяжелой работы. Она не задумывалась над тем, что могла бы жить как они. Просто понимала: они – это они, а она – это она, Маня из Чистовитого. Кому как на роду написано, тот так и живет.

Еще зимой, когда вернулась в Муртук, Маня решила, что никогда не поедет в Чистовитое и сыну накажет, чтобы туда ни ногой. Проня приехал из Покосного через неделю после нее, хоть и ждали его раньше. Так сказали в конторе, когда ее позвали, чтобы расспросить, куда он подевался. Месяца полтора он к ней не ходил. Потом снова пришел, сел в угол на табуретку, позвал в кино. Манечка согласилась.

К тому времени все мужики вернулись домой. Те, кто выжил на войне. В леспромхоз приехали трое из Чистовитого: денежек заработать и паспорта получить. От них Манечка узнала, что председатель Савицкий уехал, а Верка Ехременкова осталась с сыном одна.

Соседям по бараку, бандеровцам с Украины, каждый месяц слали посылки: одежду, сахар, еду. Однажды в комнату к Манечке пришел Проня, одетый в черный шевиотовый костюм, принес мешочек кускового сахара и креп-жоржетовое платье – синее в белых ромашках. Все купил у бандеровцев. Маня закрыла лицо руками, чтобы от радости не расплакаться. В тот вечер Митенька впервые попробовал сахар, а она нарядилась в новое платье и пошла с Проней на танцы.

Танцы бывали только по субботам. В клубе собиралась вся молодежь. Ссыльные держались особняком, особенно выделялись литовцы. Все как колхозники, а они – заграничные. Одеты хорошо, парни в сапогах или ботинках, девки в туфельках и беретиках «набок».

Леспромхозовские их не любили, часто заводили частушку:

Как литовские колодки

По лежневке ноги бьют.

Как лежневочка провалится,

Литовцы упадут.

Манечка на танцы никогда не ходила, считала себя бабой – сыночка уже имела. Но в новом креп-жоржетовом платье грех было не пофорсить. На танцах Проня был самым старым по сравнению с другими ребятами.

Сначала под гармошку плясали подгорну и краковяк. Потом литовцы завели патефон и «поставили» свою музыку, которая не нравилась никому, кроме них. Леспромхозовские не знали, как под нее танцевать.

Манечка ждала, когда Проня ее позовет, но тот не решался, и она стояла у стенки, притоптывая старыми туфельками, которые дала ей Мария Саввична.

Почувствовав, что кто-то взял ее за руку, она обернулась. Рядом стоял высокий плечистый мужчина с русыми волосами, зачесанными набок.

– Разрешите вас пригласить? – спросил и только глазом покосился на Проню.

Манечка не решилась ему отказать, пошла, потому что это был тот самый начальник из области, который вручил ей отрез бостона.

Когда после танцев они с Проней шли к ее дому, Манечка чувствовала, что тот, из области, идет позади.

Глава 45

Полет фантазии

В комнате было холодно. Еще вечером Дайнека открыла форточку. Не распахнула, а только чуть отворила. Этого оказалось достаточно, чтобы выстудить просторное помещение. Она лежала на диване в гостиной, укрывшись пледом, и не могла надышаться январским воздухом. Таким упругим и свежим он бывает в Москве только ночью.

Круг замкнулся. Ефременко попал в ловушку, которую она расставляла все эти дни. Она кружила, осматривалась, снова кружила, узнавая все новые и новые детали этого дела. Один только взгляд, брошенный в глубь коридора редакционного офиса, поставил все на свои места. Семен Михайлович Ефременко, человек в золотистом «Бентли», оказался хозяином газеты, главным редактором которой был Музычко. А тот в свою очередь много лет занимался поисками оригинальной рукописи, принадлежавшей перу Леонида Левченко.

И если прибавить к этому то, что Ефременко, человек с неограниченными возможностями, являлся инвестором сериала, который снимался в квартире плагиатора Тихонова, доказательства его причастности к поискам рукописи не требовалось. Все было и так ясно.

Что крылось в простой деревенской истории о бедной Манечке? Какие тайны скрыл ее автор? Какие последствия будут в случае, если рукопись найдет кто-то другой, а не Ефременко?

Страшные догадки будоражили ее разум, не давая расслабиться и заснуть. Задвинутая щеколда на двери ослабила ее тревогу и внушила надежду, что в дом никто не проникнет. Дайнека старалась не вспоминать про людей, которые побывали в ее квартире.

Из двора послышались голоса. При открытой форточке в морозном воздухе они прозвучали очень отчетливо. Подвыпившая компания галдела под ее окнами, и, кажется, кто-то из них выяснял отношения. Послышались звуки недолгой схватки, шум опавшего с дерева снега, вибрирующий звук сломанной ветки. Дайнека взглянула на часы. Было без четверти три.

В груди что-то екнуло.

– Дежавю… – прошептала она, встала с кровати и посмотрела в окно. Компания разошлась, и она снова легла.

Нежданное озарение расширило возможности памяти, предоставив неопровержимые доказательства того, что однажды с ней подобное уже случалось. В ночь, когда убили Лидию Полежаеву, так же, как и теперь, ей не спалось. Она встала, чтобы поесть, в два пятнадцать услышала, что из квартиры Тихонова кто-то вышел. Увидела в дверной глазок Родионова, после чего вернулась в свою комнату. Заснула… Потом вдруг проснулась от неприятного свистящего звука с каким-то треском в конце, как будто зацепили и отпустили сухую звонкую ветку.

Дайнека устремилась к компьютеру, нашла видео дистанционного электрошокера, закрыла глаза, послушала звук и обессиленно откинулась в кресле. Это было именно то, что она слышала в ночь убийства. Дайнека хорошо помнила, что в тот момент она посмотрела на часы. Было без четверти три. Это означало лишь то, что Лидия Полежаева выстрелила в убийцу, после чего ее саму убили.

Но почему Дайнека не слышала выстрелов? На это у нее нашелся логичный ответ: по-видимому, на оружии был глушитель. Другого объяснения не было.

Такая версия полностью исключала виновность Родионова, который сидел в изоляторе, а настоящий убийца был на свободе и, может быть, сейчас бродил по пустой темной квартире над ее головой.

Дайнека поежилась, посмотрела на часы – начало четвертого. Чтобы звонить следователю, нужно дождаться утра. Она с тоской вспомнила об отце. Ей так его не хватало, а он даже не позвонил…

* * *

Ровно в семь утра Дайнека позвонила следователю Крюкову на мобильник.

– Кто это? – спросил он сонным голосом.

– Людмила Дайнека.

– Что вам нужно? Я еще сплю.

– Могу позвонить позже…

– Я слушаю.

– Родионов не виноват.

– Да что вы говорите…

– Кроме шуток. – Она повторила: – Родионов не убивал Полежаеву.

– Предположим. Но где доказательства?

– Они у меня есть, – уверенно заявила Дайнека.

– Постойте, я закурю. – Крюков закашлялся, и какое-то время в трубке слышались только шорохи. – Итак, выкладывайте ваши доказательства.

– Я вспомнила, что, когда проснулась той ночью в два сорок пять, слышала звук стреляющего электрошокера.

– А вам знаком этот звук? – поинтересовался следователь.

– Не забывайте, что есть Интернет. Чтобы его знать, не надо стрелять самой.

– И что дальше?

– Полежаева выстрелила из электрошокера без пятнадцати три, и это произошло над моей комнатой. Именно в этот промежуток укладывается предполагаемое время ее смерти. Я правильно говорю?

– Озадачен вашей осведомленностью, – проронил Крюков.

– Сама удивляюсь, – сказала Дайнека. – Напомню, Родионов ушел пятнадцать минут третьего, и я его видела. Следовательно, к моменту убийства он был уже далеко.

– Это утверждение противоречит вашей предыдущей версии. Помнится, в убийстве вы обвиняли Родионова и тоже были абсолютно в этом уверены.

– Теперь – нет. Не он убил Полежаеву.

– А кто, если не секрет? Готов поспорить, вам это известно.

– Ее убили те люди, которых видела из окна бабка Светланы.

– Галкина Анастасия Петровна? Прошу прощения… – Крюков пару раз кашлянул. – Откуда вам это известно?

Сообразив, что проговорилась, Дайнека замолчала.

– Повторю свой вопрос, – настаивал следователь. – Откуда вам известно, что видела Галкина?

– Об этом мне рассказала ее внучка.

– Мне она ничего не сказала. Я с ней говорил.

– Она просто боится.

Крюков помолчал. Потом задумчиво процедил:

– Вот и не верь после этого, что куриные мозги существуют…

– Намекаете на меня?

– Без комментариев.

– Хоть объясните, – миролюбиво предложила Дайнека.

– Как только об этом узнал я, ни вашей подруге, ни ее бабке больше ничего не грозит. И вам, кстати, тоже. Все… Информация упорхнула.

Дайнека помолчала.

– Об этом я не подумала.

– Думать нужно всегда, – Крюков попыхивал сигаретой. – Так говорила моя бабушка.

– Галкина не видела момента убийства. – Дайнека заторопилась рассказать все в подробностях. – В комнате, где спала Полежаева, было темно.

– В каком часу они приходили?

– Не знаю, старуха на часы не смотрела.

– Сколько их было? Как выглядели?

– Трое мужчин. Все – черные.

– В смысле?

– Я думаю, они просто были одеты в черное.

– То, что думаете вы – не имеет значения.

– Почему? – Она заговорила обиженным голосом: – Я тоже их видела.

В трубке подозрительно замолчали. Потом прозвучал голос Крюкова:

– Когда?

– Позавчера. Они приходили в мою квартиру.

– Из этого следует, что вы познакомились?

– Меня не было дома. Неужели вы не понимаете?

Следователь вновь замолчал.

– Даже не знаю, что на это ответить…

– Если будете издеваться и язвить, я больше ничего не скажу.

– Попробуем договориться: я – не язвлю, а вы – не врете.

– Вот… Опять издеваетесь.

– Людмила… – Следователь подыскивал правильные слова, которые приведут ее в надлежащее состояние. – Сейчас – семь пятнадцать утра. В это время я воспринимаю только достоверную информацию. Давайте по существу.

– Давайте, – согласилась она. – Позавчера вечером, часов в одиннадцать, я пошла в квартиру Светланы, чтобы по ее просьбе полить цветы. Посмотрела в окно и увидела, как у меня дома ходят трое мужчин.

– Что они делали?

– Ничего, просто ходили. Может быть, мне это показалось.

– Показалось – ключевое слово в этой истории.

– Думайте, как хотите, – согласилась Дайнека. – Но я-то знаю, что они ищут.

– Что?

– Рукопись.

Крюков замолчал, и на этот раз его молчание говорило о многом. Дайнека продолжила:

– В этой рукописи заключены некие сведения.

– Ценой в человеческую жизнь?

– Для того, кто ищет, они бесценны.

– Бессмысленная, ничего не значащая риторика, – оборвал ее следователь. – Факты, факты и еще раз – факты. Вот что мне нужно. Все остальное – байки для девочек подросткового возраста. Вроде вас.

– Семен Михайлович Ефременко…

– Человек в золотистом «Бентли»? Помню, вы говорили о нем.

– А вам известно, что он – инвестор сериала, который снимают в квартире Тихонова?

Дайнека услышала, как Крюков зевнул.

– Нет, неизвестно.

– Тогда, может быть, вы знаете, что он является владельцем газеты «Литературный вестник»?

– В отличие от вас я не увлекаюсь художественной литературой.

– Язвите-язвите… – усмехнулась она. – Главный редактор газеты – Виктор Музычко, исследователь истории плагиата романа «Земная правда», носитель бесценной информации. Он разыскивал украденную рукопись все эти годы. Скажете – это совпадение?

После непродолжительного молчания следователь произнес:

– Не скажу. Считаете, что смерть Полежаевой и покушение на старуху – дело рук Ефременко? Вы хоть понимаете, в какую историю ввязываетесь? На кого замахнулись?

Этот вопрос застал Дайнеку врасплох. Она сказала:

– Вряд ли он сам убивал.

– А это неважно. Доказав причастность Ефременко к этому делу, вы можете пострадать. Заметьте, пострадать – еще мягко сказано. Просто я не хочу вас пугать.

Теперь Дайнеке нужно было принять решение: забыть обо всем и срочно уехать на дачу или продолжить расследование, подвергая себя опасности. Она сделала выбор:

– Я уверена, именно Ефременко причастен к тому, что случилось. Он ищет рукопись и не остановится ни перед чем.

– Что ж, понимаю… Надеюсь, вы отдаете себе отчет в своих действиях.

– А вы?

– Ну, во-первых, я еще ни во что не ввязался. Во-вторых, я – мужик и это моя работа.

– Значит, не ввяжетесь… – разочарованно вздохнула Дайнека.

– Я этого не сказал, – заметил Крюков и тут же спросил: – Как Ефременко может быть связан с этим романом? Если он разыскивает рукопись, значит, она напрямую касается его самого.

– Вы читали роман?

– В школе. Давно.

– Помните, как звали подругу главной героини?

– Кажется, Верка.

– Верка Ехременкова. Не улавливаете?

– Что именно?

– Ехременкова – деревенская интерпретация фамилии Ефременко.

– Да ну вас… – Крюков, не сдержавшись, выпалил: – Значит, Семен Михайлович Ефременко – сын Верки?

– И председателя Савицкого.

– Тогда почему он не Савицкий?

– Да еще и не Андреевич, – подсказала Дайнека. – Председателя звали Андрей Макарович.

– Вот видите. Глупо предполагать…

Дайнека перебила его:

– А если все же предположить?

– Знаете, такого полета фантазии я не ожидал даже от вас.

Глава 46

Нужно верить

В девять пришла Светлана. Дайнека впустила ее в квартиру и провела в комнату.

– Почему ты не на даче? – спросила она.

– Из полиции позвонили. Нужно дать показания. – Света жестко спросила: – Ты рассказала?

– Про то, что видела твоя бабушка? – Дайнека опустила глаза. – Я.

– Зачем? Ты же обещала.

– Так будет лучше, – сказала Дайнека.

– Я просила тебя, думала, ты все понимаешь…

– Все – информация упорхнула.

– Не понимаю.

– Следователь сказал, что после того, как он обо всем узнал, ни тебе, ни твоей бабушке больше ничего не грозит.

Светлана недоверчиво улыбнулась.

– Тогда зачем он приставил ко мне охранника?

– А он приставил охранника? – Дайнека схватила ее за руку и чуть-чуть потрясла. – Вот видишь, теперь ты в безопасности!

– Я переезжаю домой.

– Что говорит Крюков?

– Следователь? Сказал, что не возражает. И все-таки зря ты… – проронила Светлана.

Дайнека раскраснелась оттого, что хотела донести до нее важную мысль.

– В прошлый раз, когда я тебе сказала, что никому нельзя верить, я ошиблась. Ты можешь верить или не верить… Это твое дело. Только, если не верить… – Она подняла глаза на Светлану. – Как же тогда жить?

* * *

Отец приехал в десять часов утра. Дайнека испытывала чувство неловкости, не знала, как реагировать на его равнодушие.

Он спросил:

– Как дела?

Бессмысленный вопрос резал ухо. Пришлось ответить так же нейтрально.

– Все хорошо.

– Прости, что не перезвонил. Ночью ты хотела поговорить.

– Вечером, – уточнила она.

– Какая разница?

– Никакой, – спокойно согласилась Дайнека.

– Ты что-то начала про окно… – напомнил он.

– В нашей квартире были чужие. Трое мужчин.

– Ты их видела?

– Да, в окно.

– Была в квартире напротив? – Он кивнул на окна Светланы.

– Да, и рассказала об этом следователю.

Отец насупился.

– Что еще ты ему рассказала?

– Что бабушка Светланы видела тех же людей в квартире Тихонова в ночь, когда убили Лидию Полежаеву.

Вячеслав Алексеевич вскинул брови и удивленно уставился на дочь, потом опустил голову.

– Жаль, что у меня много работы. Хронически не хватает времени…

Дайнеку эти слова задели, и она сказала с упреком:

– Я так хотела, чтобы ты позвонил и хоть немного побыл со мной.

– Прости, сейчас не могу.

Она грустно кивнула и, чтобы слезы не потекли по щекам, посмотрела на потолок. За это время на третьем этаже раздались шаги нескольких человек. Когда она снова перевела взгляд на отца, заметила на его лице нетерпение.

– Торопишься?

– Нет, – поспешность, с которой он ответил, только подтвердила ее догадку.

– Вчера я была в «Литературном вестнике» у Музычко.

– Зачем?

– Чтобы кое-что уточнить. Узнала, кто хозяин газеты.

– И кто он?

– Ефременко.

Дайнека смотрела на отца, ожидая какой-то реакции. Он будто угадал, что еще она хотела ему сообщить.

– То, что он инвестор сериала, я узнал еще на прошлой неделе.

Было видно: он не придавал этой истории особого значения. Дайнека смирилась с его отношением к ней и с тем местом, которое он отвел ей в своей жизни. Когда она училась в школе, это место называлось «камчаткой».

– Когда заканчиваются твои каникулы? – Вячеслав Алексеевич посмотрел на часы.

– Через неделю.

– Тебе, наверное, деньги нужны?

– На карточке их достаточно. Будут нужны – пойду в банкомат.

Наступил момент, когда ему осталось ее чуть-чуть пожурить и уйти. Дайнека научилась его понимать.

– И все-таки я хочу тебя попросить. Будь осмотрительней.

– Хорошо, папа. Буду.

Он направился к выходу, и она грустно проводила его глазами. Сейчас закроется дверь, и они не увидятся целую вечность…

– Забыл! – Он обернулся. – Совсем забыл рассказать.

Дайнека на глазах ожила и подбежала к нему. Он обнял ее.

– Ты просила найти того старика…

– Жив? – У нее перехватило дыхание. – Неужели он жив?

– Жив и здоров. – Вячеслав Алексеевич достал из внутреннего кармана бумажку. – Исаев Прохор Федотович, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, родился в селе Муртук Манского района. В настоящее время проживает в деревне Большая Кисленка Тверской области.

– Это далеко? – спросила Дайнека.

– Километров двести, может, чуть больше.

– Мы поедем туда? – Она обняла отца и заглянула ему в лицо. – Ты меня отвезешь?

– Отвезу. Может быть, завтра. Сейчас мне нужно идти, я тороплюсь. – Он снова посмотрел на часы, и она поняла, что теперь точно придется прощаться.

Он вышел из квартиры и быстро зашагал вниз по лестнице. Дайнека закрыла дверь, прошла в гостиную и увидела, что он забыл ключи от машины, схватила их и кинулась к двери. Распахнула ее и увидела отца у соседней квартиры, на пороге которой стояла Нина. Увидев Дайнеку, оба растерялись и замерли.

– Вот, – Дайнека протянула ключи. – Ты забыл.

Вячеслав Алексеевич забрал их и осторожно заметил:

– Я привез лекарство для Эльзы Тимофеевны. Чуть не забыл занести…

Дайнека знала, что он ей соврал.

Глава 47

Флешбэк № 11

Село Муртук

декабрь 1947 года

Картошка снова не уродилась, второй год подряд. В декабре отменили карточки, но хлеба больше не стало. Чистовитинские мужики, работники леспромхоза, надумали ехать домой. Манечка собрала матери кое-каких гостинцев: сахару головку, мешочек муки, чаю и конфет-подушечек для ребят. Сыну оставила только горстку. Выдавала по одной каждый день.

Проня редкий вечер не приходил. Иногда приносил Мане подарочки. Митенька привык к нему, будто к родному, и только он появлялся, с разбегу бросался навстречу, и тот подхватывал его единственной рукой, побросав на пол кульки и мешочки.

К Марии Саввичне Манечка ходила каждое воскресенье. Садилась с Митенькой за большой теткин стол, ела вместе со всеми, пила чай. Когда домашние расходились, она подолгу рассуждала с теткой о Проне.

– Хороший Проня мужик, – говорила Мария Саввична. – Добрый.

– Хороший, – вторила Манька.

– Жалеет тебя.

– Жалеет…

– Что ж ты? – Тетка заглядывала ей в глаза, стараясь уловить ее настроение. – Или не нравится?

– Нравится. Хороший мужик.

– Замуж не звал?

– Нет, не звал.

– Зачем тогда ходит? – разводила руками тетка.

Манька и сама понимала, что Проня со всех сторон положительный. Таких, как говорили в деревне, днем с огнем не найти. Особенно теперь, после войны. Но он никак не намекал, что у него на уме.

Однажды в воскресенье Манечка собиралась идти к тетке. В дверь постучали.

– Не заперто!

Первым в комнату зашел дядя Коля, за ним – Мария Саввична, последним переступил порог возчик Проня. Маня сидела на корточках перед сыном до тех пор, пока не сообразила, что Проня пришел свататься.

Накинула скатерть на стол, принесла из сеней капусту и соленые огурцы. Дядя Коля выставил неполную четверть самогона. Тетка достала из-за пазухи пироги. Сели. Дядя Коля разлил самогон, встал и первым взял свою кружку.

– Ну, вот, племянница, пришли тебя сватать. – Он указал на Проню. – Правильный мужик, все сделал, как надо. К родственникам пришел, дозволения попросил. Мы-то не против, а как тебе порешить – дело твое.

Дядька потянулся, все чокнулись, выпили и стали закусывать.

Манечке кусок в горло не лез. Взглянув на нее, Проня встал, одернул пиджак и пригладил рукой волосы.

– Предлагаю тебе, Мария Петровна, законный брак. Сына твоего буду любить как родного.

К нему подбежал Митенька, прижался и стал смотреть на мать. Тетка и дядя Коля тоже смотрели, ожидая, что она скажет.

Манечка поставила кружку.

– Ну? – спросила Мария Саввична. – Как порешишь?

– Спасибо тебе, Проня, и вам, дорогие родные.

Проня не утерпел:

– Пойдешь за меня?

– Пойду, – Манечка смиренно опустила глаза.

– Свадьбу сыграем на Рождество, – сказал дядя Коля.

* * *

На Новый год в леспромхозовском клубе проводили собрание. Вместе со взрослыми позвали ребят. Поставили елку, украсили картонными игрушками, шарами и стеклянными бусами. Митенька пришел в костюме богатыря: в сапожках и плаще, сшитых из красного ситца, с деревянным мечом, который выстрогал Проня. Манечка удивлялась: и как только умудрился с одной-то рукой.

Хоть и жил Проня отдельно, а в клуб пришли вместе, втроем, будто семья. После танцев под гармонь вышел Дед Мороз и стал раздавать детям подарки, конфеты в цветных фантиках – невиданное богатство. Митенька принес их матери и спросил, что ему делать. До сих пор он ел только подушечки. А здесь – в красивых бумажках.

Всех пригласили в зал, где в президиуме поставили стол с зеленым сукном. Вначале выступила леспромхозовская культбригада: пятеро девчат и один гармонист, слепой парень в черных очках, бывший танкист. Хором спели две песни, потом завели частушки, продернули нерадивых работниц, в том числе литовку, которая работала в Манечкиной бригаде:

Снабойтие Казимира

На работе все мудрит,

Две залыски в день прочешет.

А как будете платить?

Взрослые смеялись и переглядывались, смотрели на Казимиру. Та, смущаясь, краснела. После концерта стали награждать передовиков леспромхоза. В президиуме сидели руководители, приезжее начальство из района и области. В первом ряду – плечистый мужчина с русыми волосами, зачесанными набок. Он кого-то искал глазами, перебирая всех, кто был в зале. Наткнувшись на Манечку, чуть покраснел и тут же отвел глаза.

Манечка тоже его заметила, а заметив, больше на него не смотрела. И когда ее вызвали получать ценный подарок, втянула голову в плечи и наотрез отказалась идти. За нее вышел Проня.

Вечером после собрания к Манечке зашел их чистовитинский мужик, с которым она передавала гостинцы. Вручил записку и тут же ушел. Манечка развернула, по почерку поняла, что писал ее брат. По словам сообразила – ему диктовала мать, сама-то она писать не умела. В записке прочитала слова:

«За Проню не выходи. Прокляну».

Глава 48

Ввязались

Из квартиры на третьем этаже, где велись съемки, несли аппаратуру, мебель и ящики с уже ненужными костюмами и реквизитом. Дайнекино сердце переполнялось ностальгическим сожалением, что этот этап ее жизни заканчивался теперь, когда было и без того плохо. Топот над головой уже не вызывал в ее душе ни одной положительной эмоции.

– Так грустно, – прошептала Дайнека.

Она сидела на подоконнике и смотрела во двор, где рабочие затаскивали поклажу в автобус с надписью «Мосфильм». Фургон-гримерная и светобаза уехали вчера вечером. Двор опустел.

Дайнека слезла с подоконника и медленно побрела в прихожую, раздумывая над тем, что хорошо было бы попрощаться со всеми, кого она знала. Она вышла в подъезд, забрела в лифт и поднялась на один этаж. Когда раздвинулись дверцы кабины, нос к носу столкнулась с Крюковым.

– Как кстати… – сказал он, зашел в лифт и нажал на вторую кнопку.

На ее этаже следователь предложил:

– Если не возражаете, поговорим у вас дома.

Они зашли в квартиру, и Дайнека пригласила Крюкова в комнату, однако он попросил:

– Чайку не нальете?

– Конечно, – она первой прошла на кухню.

Пока готовила чай, следователь достал какие-то бумаги и положил их на стол.

– Нужно зафиксировать ваши показания относительно того, что вы слышали в ночь убийства, я имею в виду выстрел электрошокера. Кроме того – случай с проникновением в вашу квартиру. Начну писать, если нужно будет что-нибудь уточнить, я спрошу. Потом вы прочитаете и, если все правильно, подпишете протокол.

– Хорошо, – Дайнека даже не обернулась.

Несколько минут Крюков писал, и оба молчали. Потом он остановился, поднял голову и сказал:

– Я все уточнил. Ефременко родился в селе Шало Манского района. Его мать действительно Вера Ефременко, а вот отец – Михаил Зельдиков. Брак между отцом и матерью был заключен спустя пять лет после его рождения. Исходя из чего можно предположить, что этот отец не родной и отчество Михайлович было получено позже.

– То, что он родился в Шало, все меняет. – Дайнека села на стул рядом с Крюковым.

– Ничуть не бывало. От Шало до Чистовитого – несколько километров.

– Если отчим дал ему отчество, почему не дал свою фамилию?

– Потому что мать при регистрации брака оставила свою. Соответственно сын взял фамилию матери.

– Вы вправду считаете, что Ефременко сын председателя? – Дайнека поставила перед ним кружку с чаем.

Следователь устало потер глаза, взял кружку и чуть отхлебнул.

– Горячий… Как я люблю.

Она улыбнулась, потом снова спросила:

– Правда вы считаете, что он его сын?

– Думаю, в чем-то вы правы. Ефременко имеет отношение к этой истории и, кажется, ищет рукопись. Хотел бы я знать, что в ней кроется.

– Тайна. – Дайнека посмотрела на потолок, на кухне третьего этажа что-то упало. Она перевела взгляд на Крюкова. – Знаете, что киношники съезжают?

– Только что был там.

– Родионова отпустили?

Крюков отвел глаза.

– Нет.

– Когда отпустят?

– Этого я сказать не могу.

Она усмехнулась.

– Понимаю. Вы еще не решили…

– Что не решил?

– Ввязаться или все упростить и повесить убийство на Родионова.

Крюков схватил ручку и стал быстро писать. Потом бросил ее на стол и со злостью спросил:

– А что, по-вашему, я сейчас делаю?

– Пишете.

– Это вы пишете в своих тетрадках на лекциях. А я оформляю показания, которые вам нужно прочесть и подписать.

Дайнека улыбнулась:

– Значит, ввязались?

Когда он закончил, она перечитала протокол и подписала. В показаниях фигурировало имя Ефременко. Именно в тот момент она отчетливо поняла, что все может плохо кончиться. Причем как для нее, так и для следователя.

Она проводила Крюкова за дверь и на площадке встретила соседку с первого этажа.

– Слышали новость? – спросила Вера Ивановна и сама все рассказала: – Киношники съезжают. Сколько жертв я возложила на этот алтарь! – Она смерила Дайнеку недружелюбным взглядом. – И если бы некоторые не отказывались подписывать документы…

– Знаете что? – Дайнека не пыталась себя сдержать. Слишком долго хотелось сказать эти слова. – Вы – сплетница, интриганка и скандалистка.

В этот момент открылась дверь соседней квартиры и к ним вышла Эльза Тимофеевна. Она вскинула голову, отчего высокомерно вздернулся ее сухонький подбородок.

Не ответив Дайнеке, Вера Ивановна ретировалась.

– Зайдешь? – спросила Эльза Тимофеевна. – Нина уже дома.

– Нет! – поспешно отказалась Дайнека.

Она еще не осмыслила неловкую ситуацию, когда застала отца врасплох у дверей их квартиры. Сказав, что торопится, и отправившись к выходу из подъезда, он вернулся и тайком зашел к ним. Неужели Нина его любовница?

Дайнека вернулась домой и пошла на кухню, чтобы вымыть посуду. В этот момент зазвонил телефон. Взглянув на дисплей, она улыбнулась.

– Слушаю, папа.

– Людмила, у тебя все в порядке?

– Только что был Крюков.

– Он ушел?

– Да.

– Значит, едем?

Она удивилась:

– Куда?

– В Большую Кисленку, к твоему старику.

– Едем!

– Тогда выходи.

– Ты уже здесь?

– Жду тебя в машине в нашем дворе.

– Бегу!

* * *

К трем часам они проехали Тверь. Из Москвы выехали после обеда, поэтому отец гнал машину. Дайнека сидела рядом и не отвлекала его от дороги. Скорость, на которой шли, не допускала каких-либо разговоров.

Внезапно ей в голову пришла мысль: отец намеренно избегает общения, опасаясь нежелательных объяснений. Она искоса посмотрела на него и отметила в его лице признаки недовольства. Было заметно, что его что-то мучает.

Дайнека задалась вопросом: не та ли щекотливая ситуация у соседской двери была этому причиной? Что связывает Нину с ее отцом? Предположение о любовной интрижке была отринуто как противоестественное. Однако, поразмыслив, Дайнека решила, что Нина в роли отцовской жены ее бы устроила. Избавиться от Насти и Серафимы Петровны было ее непреходящим желанием.

И все же каким-то внутренним женским чутьем она понимала, что дело не в том и причина его переживаний намного серьезней.

По дороге тащились вереницы грузовиков. Они, как упрямые ослики, тянули свою поклажу. Вдоль трассы стояли безжизненные полузаброшенные деревни. Казалось, именно она, эта напряженная трасса, забирает из них жизнь и уносит ее в какое-то другое, благополучное место.

К четырем проехали Торжок, он остался невидимым слева по борту. Судя по навигатору до Большой Кисленки осталось четырнадцать километров.

К слову сказать, эта Кисленка, вопреки заявленному размеру, оказалась на удивление маленькой. Проезжая мимо белой таблички с надписью «Б. Кисленка», отец чуть притормозил. На въезде в деревню стояло несколько сгоревших домов. Потом два заколоченных с провалившимися крышами и косыми заборами. Вдоль дороги и во дворах все было завалено мусором: пакеты, пустые банки, бутылки. Здесь же стояли ржавые транзитные фуры. Дайнеку охватило страшное понимание того, что жить в таком антураже – жуткая жуть.

– Будто Мамай прошел. – Это была первая фраза, которую сказал ей отец за все время дороги.

По адресу, который был им нужен, стоял приличный жилой дом. Молодая женщина во дворе снимала с веревки мерзлое белье.

– Здравствуйте, – обратилась к ней Дайнека. – Прохор Федотыч в этом доме живет?

Та улыбнулась.

– В этом. А вы кто?

Дайнека не нашлась, что ответить. В разговор вмешался отец:

– Нам нужно с ним поговорить.

– Тогда проходите…

У входа в дом они тщательно вытерли ноги, хоть грязи на них не было, скорее из уважения к чистоте, которая царила внутри.

– Дед! – крикнула женщина и бросила пахнущее морозом белье на диван. – К тебе пришли, выходи!

В дверях комнаты появился крепкий старик. Пустой рукав фланелевой клетчатой рубашки был заправлен под брючный ремень.

– Прохор Фетотыч? – Дайнека смотрела на однорукого старика. Потом тихо спросила: – Прохор и Проня – это вы?

Глава 49

Живите долго

– Я даже не мечтала найти вас. И уж тем более с вами поговорить. – Дайнеку переполняло чувство восторга. – Я читала про то, как вы любили Манечку.

– В книжке? – Прохор Федотович посмотрел на нее сквозь очки. Взгляд у него был добрым-добрым, глаза – синие-синие. И морщинки вокруг глаз светлые, будто незагорелые. – Я тоже читал. Только давно. Все там – вранье.

– А где сейчас Манечка?

– Не знаю, – сказал он.

Вячеслав Алексеевич сидел чуть в стороне, предпочитая слушать и наблюдать. Дайнека беспомощно оглянулась, и он понял: ей нужна помощь.

– Эта женщина, героиня, описанная в романе «Земная правда», жива? – спросил он.

– Вряд ли, – ответил старик.

– Значит, она умерла?

– Это мне не известно.

– Если не ошибаюсь, вам девяносто шесть?

– Столько не живут? – спросил старик и, усмехнувшись, заметил: – А я – жив и пока на своих ногах.

К разговору подключилась Дайнека.

– Из романа можно понять, что вы поженились.

– Нет. Манечка ушла.

– Куда? – оторопела она.

– Не знаю. Собрала сына, вещи и ушла из села.

– И вы не знаете, что с ней стало?

– Никто не знает. Больше ее не видели.

Вячеслав Алексеевич и Дайнека переглянулись. Старик продолжил:

– Я ее искал. Потом понял: она ушла от меня, потому что я был ей не нужен.

– Как же так…

– Что? – Старик приложил руку к уху.

– Вы ее сильно любили? – повторила она чуть громче.

– Любил больше жизни. – Старик на мгновение задумался. – А когда узнал про ее жизнь, полюбил еще больше.

Дайнека спросила извиняющимся, виноватым тоном:

– Можете рассказать?

– Ее жизнь? Что же не рассказать… Дело-то прошлое… Жизнь прошла. Бояться мне некого.

– Вы ездили с ней в Чистовитое?

– Привез ее, высадил и уехал в Покосное.

Дайнека кивнула.

– Но ведь потом вы вернулись?

– Посмотреть, как она живет. Пошел вместе с ней к матери того парня, которого зарубили перед самой их свадьбой. Думал, сынок Манечкин от него. Кто ж знал, что оно так обернется… Пришли, а та на Манечку с топором. Кричит, дескать, я все знаю. Ты, говорит, виновата, из-за тебя Митька мой помер. Я еле ее отбил, а утром увез с сыном в Покосное. Оттуда отправил в Муртук. – Старик снял очки. – Задело это меня сильно. За живое задело. Манечку я знал… За что ж на нее с топором? Отправил их с сыном домой, а сам – обратно в деревню. Пришел к той старухе, что на Манечку кинулась, сел и говорю: ну, рассказывай, старая, все как на духу. Никуда не уйду, пока все не выложишь. Она меня прогонять…. Я – сижу. Соседей, говорит, позову… Я – сижу. Она ни в какую. Тогда я ей говорю: ты, старая, жизнь прожила, а Манину жизнь заедаешь. Пошто на девчонку кинулась?

– Рассказала? – не утерпела Дайнека.

Старик обхватил голову руками.

– Ой, что тут началось! В кино не увидать, в книжках не прочитать. Она заплакала и давай говорить… В тот день, в аккурат перед свадьбой, когда Митя, сынок этой старухи, в баню пошел, к ним во двор залезла Хохлиха. Ее в деревне ведьмой считали. Повадилась она лазать через забор, коров соседских доить. Залезла Хохлиха во двор, прокралась в сарай, а в бане Митя с кем-то ругается. Прислушалась у двери – там такой разговор… Митя кричит: «Ты пошто Маньку спортил! Баб тебе не хватат?»

– Ну? – Сидя на стуле, Дайнека наклонилась вперед.

– Тот ему отвечает: «Отпусти, не то плохо будет». Видно, не отпустил. Тюкнули его топором.

– Кто был тот второй?

– Хохлиха сказала, кто-то с Покосного. В тот день как раз из их конторы трое на конях приезжали.

– Так и не узнали, кто это сделал?

– Как не узнал… – Прохор Федотович прищурился. – Я потом к Хохлихе пошел. Она – в крик. С ней не стал церемониться, сразу в подпол загнал. Пока, говорю, не скажешь, не выпущу. Все ж таки – ведьма. Мало ли что…

– Это все россказни, неужели вы не понимаете, – усмехнулась Дайнека.

– Это вы теперь такие все умные. А мы тогда верили и боялись.

– Неужели наколдовала?

Старик махнул рукой.

– Где там… В подполе до ночи просидела. Как выпустил, все рассказала. Только начала не с того, как Митю убили, а все про Петрушу Кустова, мужа Манечки говорила. Он перед смертью пришел к ней, зерна полмешка принес, чтобы она наколдовала и Манечка в деревню вернулась.

– И что Хохлиха?

– Голову ему задурила, позарилась на зерно.

– Петруша поверил, что Манечка в деревню вернется?

– Хохлиха пообещала. Воск в воду лила, молитвы читала. Потом, чтобы задобрить его, сказала, что на обидчика Маниного, того, кто ее обрюхатил и Митю погубил, навела страшную порчу. Тут Петруша за горло ее схватил и пообещал, что удавит, если она не скажет ему, кто тот человек.

– Сказала?

– Сказала. Петруша вмиг ее отпустил, и как был в рубашке, штанах, босиком – выбежал из избы. Утром она его в колодце нашла.

– Сам туда прыгнул?

– Как сам… Хохлиха все видела, за ним побежала.

– Значит, его убили? Кто это сделал? Она рассказала?

– Как не сказать… В подпол-то лезть не хотела.

– Кто? – спросила Дайнека.

– Книжку читала, а не поняла? – прищурился Прохор Федотович.

– Да там все с ног на голову поставлено, разве поймешь? – возмутилась Дайнека.

В этот момент в разговор вступил Вячеслав Алексеевич. Он тихо спросил:

– Это сделал председатель Савицкий?

Старик внимательно на него посмотрел:

– Как догадался? Я ведь и сам было поверил, что кто-то из Покосного приезжал. Все в деревне так думали.

Дайнека возмутилась:

– Такого не может быть! – Она развернулась к отцу. – Ты же сам писал сочинение про его светлый образ…

– В романе все с ног на голову поставлено, что ж теперь удивляться, – напомнил ей отец.

– Я потом с многими говорил, – продолжил старик. – Он ведь, паршивец, что делал… К примеру, нужно какой бабенке коня, чтобы дров из лесу привезти. Она идет к нему с утра на конюшню. Он ей условие – ты мне дашь, и я тебе дам. Вся деревня об этом знала: как дал бабе коня, значит, та с председателем ночевала. К бабам домой сам приходил. Как у какой загулял, ей яйца, курей, сметану с фермы несут. Так гужевался… Что хотел, то и делал, пока мужики на войне воевали.

– Н-да… – проронил отец. – Женщин понять можно. Как их упрекнуть? В конечном счете речь шла о выживании детей. Не привезет из лесу дров – дети замерзнут. Зерна не привезет – с голода перемрут.

– И это понятно, – Прохор Федотович закивал. – Мужики на фронт уходили, что говорили? Детей береги! Вот и берегли как могли… А когда мужики с войны приходить стали, вот тут и началось. Детей понародилась целая куча, и все беленькие да крепкие – вылитый председатель. Баб тех смертным боем били.

– А председателя?

– Кто же его побьет? Он – начальство. Однако же и он испугался, собрался из деревни бежать.

Дайнека сосредоточенно смотрела перед собой.

– Стало быть, Митю Ренкса зарубил председатель?

– Хохлиха его видела в бане, в окно, а людям сказать побоялась.

– Откуда Митя узнал, что Манечка беременна от Савицкого?

– Думаю, она сама ему перед свадьбой сказала. Честная была, врать не умела. – Старик улыбнулся, и морщинки у глаз сомкнулись светлыми лучиками.

– Какая она была? – спросила Дайнека.

Прохор Федотович задумался, глядя в одну точку, потом опять улыбнулся.

– Добрая была… Красивая… Светлая… Всем улыбалась. Жизнь – горше редьки, а она светится, будто бы изнутри.

– Он ее изнасиловал, – убежденно заявила Дайнека. – Я уверена.

– Этого ты знать не можешь, – поправил ее отец.

– Могу, – упрямо возразила она. – Сама Манечка с ним не могла.

– Сама не могла, – подтвердил Прохор Федотович. – Я Манечку понимал. Сама не могла.

– Значит, он все-таки ушел от ответственности, – в голосе Вячеслава Алексеевича послышалось недовольство. – Значит, сбежал.

– Кто сказал? – Старик опустил голову. – Никуда не сбежал. Я его в Покосном дождался, когда он в контору приехал. Увез в лес и там задавил.

– Что значит задавил? – Дайнека уставилась на него, не понимая, о чем идет речь.

– Взял удавку, – Прохор усмехнулся, – рука-то одна. Накинул и удавил.

– Убили?

Старик поднял глаза.

– Убил. Теперь могу рассказать. Жизнь прожита.

– Вот как… – проронил Вячеслав Алексеевич и встал на ноги. – Если все – мы поедем. Нам еще в Москву возвращаться.

– Подожди, – попросила Дайнека. – Хочу спросить одну вещь… – Она снова обратилась к Исаеву: – Сын Манечки и сын Верки Ехременковой родные братья?

Старик кивнул.

– И еще… Кто, по-вашему, написал тот роман?

– И думать нечего: брат ее, Ленька. Он ко мне приезжал, Маню разыскивал, расспрашивал, у других узнавал. Все записывал.

– Ясно, – Дайнека тоже встала со стула, обняла старика и с чувством сказала:

– Живите долго, Прохор Федотыч.

Глава 50

Разоблачение

Когда выехали в Москву из деревни, было уже темно. Впереди – более двухсот километров плохой дороги. Дайнека спросила:

– Ты как?

– Не волнуйся, доедем, – сказал отец. – У тебя в сумке звонит телефон.

Дайнека вынула его, ответила:

– Слушаю, – и, зажав трубку, прошептала: – Это Светлана.

Больше ничего не сказала. Вячеслав Алексеевич не отрывал глаз от дороги, поэтому не заметил, как изменилось ее лицо. Наконец, она засунула трубку в сумку.

– Папа, они опять были в нашей квартире…

– Кто? – не понял Вячеслав Алексеевич.

– Те люди. Трое мужчин.

– С чего ты взяла?

– Светлана видела их из окна.

Отец не сдержался:

– Они что? Идиоты?!

Дайнека не поняла: то ли он испугался, то ли был раздражен.

– В каком это смысле?

– Только идиоты приходят в чужую квартиру и расхаживают по ней при включенном свете и раздвинутых шторах.

– Когда в ночь убийства они явились к Тихонову, один из них сразу прошел к окну и зашторил его.

– Что еще сказала Светлана?

– Десять минут назад они были у нас, что-то искали на шкафу в моей комнате.

Вячеслав Алексеевич фыркнул:

– Я же говорю – идиоты! – Одной рукой он обнял дочь. – Не бойся. Сегодня я переночую с тобой. Завтра во всем разберемся. Я найду этих ребят. Что-то они зачастили.

Дайнека счастливо улыбнулась. Она готова была подвергнуться любым испытаниям, лишь бы папа был рядом с ней.

К дому подъехали в три часа ночи. На страх не осталось сил. Просто поднялись к себе в квартиру, разошлись по своим комнатам и мгновенно уснули.

Дайнека проснулась раньше отца. На часах было шесть. Она повела глазами и сосредоточилась на шкафу, куда, по словам Светланы, заглядывали незваные гости. Поднявшись с кровати, взяла стул и приставила к шкафу. Влезла, пошарила рукой, пытаясь понять, что там наверху. Сразу же наткнулась на проводок, потом обнаружила цилиндрическую штуку, похожую на толстую ручку. Один ее конец придвинули к самому краю. Не нужно было иметь опыт шпиона, чтобы понять, что это видеокамера. Дайнека взяла ее, слезла со стула и направилась в отцовскую спальню. Там растолкала его и, когда он открыл глаза, показала ему находку.

– Что это? – спросил он сонным голосом.

– Видеокамера.

– Откуда она у тебя?

– Нашла на шкафу в моей комнате.

Вячеслав Алексеевич энергично помотал головой, заставляя себя проснуться.

– Видишь? – Дайнека показала ему коротенький проводок, торчащий из цилиндра.

– Вижу…

– Видеокамера дистанционная. Сидит сейчас кто-нибудь где-то недалеко и смотрит на нас. – Она направила камеру на себя и помахала рукой. – Алло, ребята, вы меня видите?

Вячеслав Алексеевич протянул руку и отобрал у нее камеру.

– Что будем делать?

Он сел на кровати, уперся локтями в колени и опустил голову.

– Па-а-ап…

– Иди к себе. Мне нужно одеться.

Дайнека вышла за дверь и отправилась в свою спальню. К ней заглянул отец и удивленно спросил:

– Ты еще не одета?

– А мы куда-то идем?

– Недалеко, – он уточнил. – Впрочем, можешь пойти в тапках.

Дайнека недоуменно застыла, пытаясь постичь смысл его слов. Он же взял ее за руку и потянул за собой. Они вышли на лестничную площадку, отец подошел к соседской двери, достал ключ, после чего открыл ее и зашел внутрь. Дайнека вслед за ним перешагнула порог, намереваясь поинтересоваться, как он смеет заходить в чужую квартиру без спроса.

Вячеслав Алексеевич жестом велел ей помолчать, взял за руку и повел в дальнюю комнату, где обычно никто не жил. Комнаты Нины и Эльзы Тимофеевны располагались в противоположной части квартиры. Распахнув дверь, он велел дочери зайти внутрь.

У окна стоял большой стол, на котором размещались три монитора. В креслах у столов сидели три человека. Все трое – мужчины. Все в темной одежде. У каждого из них на голове были наушники.

– Что это? – Дайнека потопталась на месте, потом указала рукой. – Кто это?

Вячеслав Алексеевич подошел к одному из сидящих и снял наушники. Тот обернулся и резко встал. Вслед за ним подскочили другие.

– Все, ребята. Спасибо. Работа закончена, – сказал Вячеслав Алексеевич. – Все свободны.

Один за другим они сложили на стол наушники и вышли из комнаты.

Отец сел в одно кресло, в другое села Дайнека. Ее взгляд перебегал с одного монитора на другой, с другого – на третий. На всех трех экранах отображалась их квартира.

– Ты мне объяснишь? – спросила она.

Отец повел рукой и спокойно сказал:

– Как видишь, за тобой велось наблюдение.

– Зачем?

– А как еще я мог тебя защитить?

– Это они заходили в нашу квартиру?

– Им приходилось там появляться. Что-нибудь постоянно ломалось.

– А почему приходили все трое?

– Времени было мало. Один – камеру проверяет, другой микрофон…

– Они не только смотрели?

– Слушали твои разговоры.

– Кто все это организовал?

– А как ты думаешь? – Отец склонил голову и выжидающе смотрел на нее.

– Ты?

Он повторил:

– Как еще я мог тебя защитить?

– Ясно, – она сказала так не потому, что ей действительно все было ясно, а потому, что кроме этого сказать ей было нечего. – Но Нина… – Дайнека готова была расплакаться. – Нина как на это пошла? Эльза Тимофеевна… Они с ума посходили?

Вячеслав Алексеевич стоически переносил ее возмущение.

– Они любят тебя и желают тебе добра. Им несложно было понять серьезность угрозы.

– Она реально была?

– Я говорил, что отказался от отпуска. Так вот… Я не отказался.

– И ты все это время торчал здесь?

Он кивнул.

– Здесь, и не только.

– Еще где?

– Понимаешь… – Он встал, сунул руки в карманы брюк и начал ходить по комнате. – Об этой истории я знаю намного больше тебя. И уж точно больше, чем знает Крюков. Как ты и говорила – все завязано на романе, точнее на оригинальной рукописи Леонида Левченко, которую теперь все наперегонки ищут.

– Почему наперегонки? – поинтересовалась Дайнека.

– Потому что она всем нужна. – Он отмахнулся. – Долго рассказывать. Сначала расскажу о другом… Рукопись ищет не только Ефременко. Кто именно, пока не известно. Возможно, речь идет о наследстве. Хотя в случае с Ефременко в это трудно поверить. Ему и так принадлежит пол-Москвы и еще черт знает сколько разной недвижимости по всему миру. Возможно, он желает определить степень родства с каким-нибудь человеком. В чем заключается интрига этого дела, еще предстоит разобраться. Однако и в том и в другом случаях речь идет об информации про его родственников. И если говорить о родственниках первой линии, это в первую очередь – мать, которой давно нет в живых. Во-вторых, отец, которого, как мы вчера слышали, убил Проня Исаев. Остался только родной брат по отцу, сын Манечки Кустовой, в девичестве Левченко. Других братьев у Семена Ефременко не было.

– Но ведь Проня говорил, что за время войны у председателя в деревне много детей родилось.

– В романе об этом ничего нет. Зато про Манечкиного Митеньку все очень подробно. И если предположить, что в оригинальной рукописи есть что-то важное и это не попало в роман Тихонова, становится ясно, зачем Ефременко ее ищет.

– Прохор Федотович вчера сказал, что Маня вместе с сыном ушла из села и пропала. Больше ее никто не видел.

– Да, это сильно усложняет задачу… – Отец потер подбородок. – Черт… Побриться не успел. Впрочем, сегодня мне не надо на работу.

Дайнека улыбнулась.

– И мы весь день пробудем вдвоем?

– Если ничего не случится.

– Не надо меня пугать. Я и так все время чего-то жду…

– Чего-то плохого?

– Уж точно не хорошего, – мрачно заключила она.

– Я только о том и думаю, как разобраться во всей этой неразберихе с деревенскими родственниками. После смерти Савицкого Верка переехала в Шало. Там получила на сына метрику. Записала его рожденным в Шало и на свою фамилию – Ефременко. Возможно, потому, что боялась, что из-за отцовской фамилии гнев чистовитинских мужиков обрушится на мальчишку. Позже, когда она вторично вышла замуж, дала ему отчество отчима – Михайлович. Так Семен Андреевич Савицкий стал Семеном Михайловичем Ефременко. – Отец не по-доброму усмехнулся. – Чем больше узнаю про этого человека, тем больше им восхищаюсь.

– Что значит восхищаешься? – удивилась Дайнека. – Совсем недавно ты говорил, что он преступник.

– Это я так… Как говорится, ради красного словца. Считай, что слово «восхищаюсь» окрашено негативно.

Дайнека смотрела на него с восторгом.

– Я просто горжусь тобой. Как ты умеешь сказать!

Он снова обнял ее.

– Просто ты моя дочь. И ты меня любишь. – Вячеслав Алексеевич задумался, потом произнес: – Казалось бы, с такой репутацией сядь и затаись. А он рвется в политику. И ведь у него получается. Одной ногой он уже там.

– Ему семьдесят. Одной ногой он уже… сам знаешь где.

Отец похлопал ее по плечу.

– Вчера мы с тобой видели пример долголетия, так что, кто знает, сколько ему отпущено. Может, он проживет еще лет тридцать пять. Знаешь, бывшие деревенские дети, несмотря на голод, тяжелый труд и лишения, живут, как правило, долго.

– Думаешь, Митенька тоже жив?

– А почему бы и нет?

Она чуть-чуть помолчала и, не поднимая глаз, тихо сказала:

– Папа, прости меня, не могу не спросить. В квартиру Тихонова в ночь убийства приходили те, кто только что был здесь?

– Нет.

– Это точно?

– Я тебе когда-нибудь врал?

Даже будучи абсолютно уверенной в том, что отец говорит правду, Дайнека насмешливо улыбнулась.

– Последние две недели ты только и делал, что обманывал меня.

– Не обманывал, а вводил в заблуждение. Путал следы, как заяц по снегу. – Вячеслав Алексеевич подкатился поближе и обнял ее, не вставая с кресла.

– А я уже поверила в то, что совсем не нужна тебе.

Он погладил ее по щеке и поцеловал в голову.

– Об этом даже не думай. Я очень тебя люблю и никому не дам в обиду.

После этих его слов в комнату вошла Эльза Тимофеевна. В такой ранний час она была идеально причесана: волосок к волоску. На ней было платье цвета бордо с белым кружевным воротником и обязательной камеей, скрепляющей оба его конца. С невозмутимой улыбкой она сообщила:

– Доброе утро, чай на столе. Мы с Ниной ждем вас на кухне.

Глава 51

Флешбэк № 13

Село Муртук

январь 1948 года

Пришел новый, тысяча девятьсот сорок восьмой год. Близилось Рождество, а вместе с ним свадьба. Сама Манечка не знала, как к этому относиться. Проня ее любил, к Митеньке хорошо относился. Чего еще желать женщине, нагулявшей ребенка?

Сердце ее сжималось, когда говорили, что Митеньку она нагуляла. И сына было жаль, и себя. В такие моменты она вспоминала весеннюю ночь, когда пришла в колхозный коровник теленочка принимать. Зорька три дня как забеспокоилась, оглядывалась на живот, тревожно мычала. Телиться начала только под утро. Манечка приняла теленочка, обтерла ему ноздри и губы, чтобы слизь не попала в легкие, набросала побольше соломы. Когда собралась уходить, прискакал председатель Савицкий.

Зашел в коровник со строгим видом, поговорил про теленка. Потом зажал Манечке рот и в пустом стойле завалил ее на пол. Даже если бы могла, она бы не закричала, потому что знала – вокруг никого нет и на помощь ей никто не придет.

Когда председатель ушел, она поднялась с грязного пола, отряхнула с юбки солому. Посмотрела на теленочка, принесла Зорьке воды. Потом побрела домой.

* * *

Тетка Мария Саввична сшила Манечке красивое платье. Ткань, розовый поплин в белый горошек, Проня купил у бандеровцев, как и туфельки – белые лодочки на один размер больше, чем требовалось. Других-то взять было негде.

В туфельки Манечка подложила смятой газетки, чтобы ступня в носок не проваливалась. Надевала платьице и крутилась перед темным, в пятнышках зеркалом, что висело у нее на стене.

Как-то вечером, когда Митенька уже спал, в ее дверь постучали. Решив, что пришел Проня, она открыла не спросив. На пороге стоял красивый высокий русоволосый начальник из области.

– Вам кого? – спросила она, чувствуя, что от страха немеют губы.

– Вас. – Мужчина мял в руках богатую каракулевую папаху. – Меня зовут Эдмонд.

За его спиной в сенях открылась дверь, из нее выглянула соседка-бандеровка.

– Вот она я, – Манечка смотрела на него снизу вверх умоляющим взглядом. – Пожалуйста, не нужно сюда приходить.

– Красивое платье, – Эдмонд не скрывал своего восхищения. – И туфельки такие миленькие.

– Это мне жених, Проня Исаев, купил.

– Замуж выходите?

– На Рождество.

– Стало быть, до свадьбы всего несколько дней осталось? – Мужчина решительно шагнул в комнату и захлопнул за собой дверь.

Манечка отступила и вся сжалась. Он схватил ее и прижал к себе. Склонился, поцеловал в голову.

– Пожалуйста, отпустите меня…

Эдмонд отстранил ее от себя, взял обеими руками за плечи и прошептал:

– Выходи за меня замуж…

Она снова посмотрела на него снизу вверх.

– Пожалуйста, уходите. У меня жених есть, Проня Исаев.

– К черту твоего жениха, – он перешел на «ты». – К черту свадьбу!

– Тише, – прошептала она, стараясь не шевелиться, чтобы не спровоцировать его на более решительные действия.

– Выйдешь за меня? – Эдмонд напряженно смотрел ей в глаза, ожидая ответа.

Манечка покачала головой:

– У меня есть жених, Проня Исаев. – От страха она зажмурилась. Потом поняла, что ее уже никто не держит за плечи. Дверь хлопнула. Манечка открыла глаза. В комнате никого не было.

Она подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение. Темная коса короной обернута вокруг головы, бледное лицо, огромные голубые глаза. Сказала сама себе:

– Что ж ты делаешь, Манечка…

* * *

Утром, как обычно, она поехала на делянку с Проней в санях. На дороге работали девки и пацаны. Пройдет девка, наклонится, срубит бугорок, откинет подальше. Дня три, как начались рождественские морозы. Деревья стояли заснеженные, замерзшие.

Доехали до делянки, Пронин конь покрылся корочкой инея, на ноздрях – две сосульки. Проня очистил иней, снял сосульки и накрыл коня тулупом, чтобы тот не застыл, пока грузят бревна.

Сани грузили все вместе, с помощью Прони. Когда он уехал, на делянку заехал новенький лесовоз. Такие недавно появились в хозяйстве, но их было мало, поэтому все еще возили на конных санях.

За лесовозом шла черная «эмка». Все лесорубки и рубщицы сбежались к машине. Из нее вышел начальник муртукского леспромхоза и еще двое мужчин, одним из них был Эдмонд. Манечка покосилась на него, но работу не бросила, только еще быстрей стала набивать маркировку на бревна.

Начальник леспромхоза собрал вокруг себя баб и устроил совещание. Манечка не пошла, спряталась за бревнами, чтоб не заметили. Там ее и нашел Эдмонд. Присел рядом на корточки и посмотрел виноватым взглядом.

– Напугал тебя?

Она опустила глаза и помотала головой.

– Знаю, что вчера напугал. – Он закурил. – Прости, не хотел. Вторую неделю торчу в этой дыре. Каждый день ищу причину, чтобы не уезжать. Знаешь, из-за кого я все еще здесь?

Манечка промолчала.

– Зна-а-аешь… Из-за тебя тут сижу. – Он не отрываясь смотрел на нее. – Значит, замуж выходишь?

Она кивнула, но глаза поднять не решилась.

– За жениха Проню Исаева… Ты хоть любишь его?

Она промолчала.

– Вот и я говорю, что не любишь. Я это понял, как только увидел тебя рядом с ним. Не любишь ты его. Из жалости выходишь, потому что он любит.

Манечка подняла глаза. Из них текли слезы, замерзали на морозе и прилипали к щекам.

Эдмонд провел рукой по ее лицу.

– Выходи за меня, Манечка. Уедем сегодня же. Обещаю, ты очень скоро полюбишь меня. Я тебе обещаю.

С делянки послышался голос начальника леспромхоза:

– Эдмонд Карлович, где вы?

– Иду!

Он посмотрел на нее отчаянным, долгим взглядом. Потом встал с корточек и широко зашагал к машине.

* * *

В этот раз Манечке не хотелось идти на танцы, но Проня уговорил. Митеньку уложили, пошли. В клубе играл патефон и уже танцевало несколько пар, по большей части литовцы.

Опершись на Проню, Манечка сняла валенки (все еще ходила в отцовских, с кожаным задником) и обулась в белые туфли. Платьице в горошек надеть не решилась, а вот туфли взяла до свадьбы, не утерпела. Проня чувствовал себя женихом и очень ею гордился, однако ж в круг никогда не ходил. Скоро он пошел покурить с парнями на улицу. Манечка села на стул. Из дальнего угла зала поднялся мужчина и прямиком направился к ней. Она узнала его, это был Эдмонд.

– Разрешите вас пригласить? – Он будто бы и не спрашивал, просто взял ее за локоть и увел за собой. По углам зашушукались, не было ни одного человека, кто бы не обратил на них внимания. Отчасти из-за того, что начальник из города пришел в клуб. Отчасти из-за того, что так напористо увел чужую невесту.

Все умолкли, когда с улицы вернулся Проня Исаев. Увидев Манечку с Эдмондом, он неторопливо направился к ним. Маня отстранилась и в страхе замешкалась. Не от того, что Прони боялась, знала, ей он ничего плохого не сделает. Она вдруг поняла, что боится за Эдмонда. Поймав себя на такой мысли, решила, что, чувствуя так, подло предает жениха. А он этого не заслужил.

Между тем Проня подошел, взял Маню за руку и повел за собой. Эдмонд заступил им дорогу. Проня отпустил Манечку и с ходу ударил его кулаком по лицу. Тот покачнулся, но все ж не упал, только из носа закапала кровь. Парни кинулись к Проне и оттащили его в сторону.

Заиграла гармошка, и девичий голос пропел, почти прокричал:

Мине милка изменяет.

Я такого не прощу.

За волосья оттаскаю,

Непременно отомщу.

Манечка схватилась за голову и выскочила из клуба на мороз в своих белых туфельках. Как добежала до дому, не помнила. Заскочила в комнату, закрылась на крючок и рухнула на кровать, чувствуя себя подлой преступницей. Проплакала до утра. Очень жалела Проню, а заодно свою загубленную, никому не нужную жизнь.

Утром в воскресенье ее навестила тетка. Принесла валенки, платок и фуфайку.

– Проня вчера принес. – Она присела к ней на кровать. – Ты чего это, девка, надумала? Мало тебе позора? Еще захотела? Все село про вас с Проней судачит, куда ни пойди. Думаешь, нужна ты этому долговязому городскому. Хоть он и начальник, а все же мужик. Сама знаешь, что мужикам от нас, баб, нужно. Не девочка уже. Должна понимать. Поматросит он тебя, да здесь же, в деревне, и бросит. Думаешь, в город с собой возьмет? Как же…

Манечка зарыдала, уткнувшись в подушку. Тетка погладила ее по худенькой, дрожащей спине.

– Выбрось его из головы. Скоро свадьба. Проня мужик надежный. Любит тебя. Заживете как люди.

Уходя, тетка положила на стол тряпку с блинами. Митенька вытащил один и принес его матери.

– На-ко, маманя, поешь…

– Уйдем мы с тобой, Митенька… – всхлипнула Манечка. – Завтра уйдем.

* * *

Весь день она никуда не ходила. И к ней никто не ходил. Вечером собрала узелок. Приготовила саночки, которые сделал Проня, чтобы Мите с горок кататься, привязала к ним бечевку покрепче и прилегла рядом с сыном.

Из села они вышли ночью, когда все еще спали. Больше всего Манька боялась кого-нибудь встретить, поэтому сначала шла по лесу. Потом, выбившись из сил, пошла по дороге.

Вдоль дороги стояли мрачные ели. Лютый мороз сковал зимник и тайгу на многие километры. Манька тянула санки, в которых сидел ее маленький сын, завернутый в одеяло. Запрокинув голову, мальчишка смотрел в черное небо. Он не знал, куда его увозят и что с ними будет.

До Колбы было около десяти километров. Где-то там, за рекой, стоит изба колбинской бабки, до которой надо дойти, отогреться, а потом отправиться дальше. Паспорт у нее есть, думала Манечка, на работу всегда устроится и Митеньку своего вырастит. Станет ее сыночек большим начальником. А она будет жить возле него, жить да радоваться, какой он у нее большой, красивый да умный.

Тянет Маня саночки, упирается. Тонкая бечевка режет замерзшую руку. Встанет, возьмет бечевку другой, а эту – за пазуху и греет там, пока не надо менять. Прошла километров семь – до утра уж недалеко, вот-вот сани да машины по дороге поедут. Нужно шибче идти, а сил уже нет. Валенки тяжелыми гирями тянут к земле, ветер ледяной лицо исхлестал. Сесть бы да отдохнуть хоть маленько, а потом дальше идти…

Встала Манечка, выбрала деревце и съехала с санками под него. Митеньку проверила, одеяльцем укрыла, поправила узелок. Села под дерево, сжалась комочком и закрыла глаза.

И так ей сделалось хорошо, такая благодать навалилась, что уже не чувствовала ни холода, ни усталости. Чудилось ей, что она уже не в лесу на темной дороге, а среди красивых и добрых людей. Бабы в сияющих платьях, мужики – в костюмах с атласными лацканами, а она, Манечка, – всех красивей. На ней белое платье, и она кружится, кружится, кружится…

Глава 52

Неотвратимая неизбежность

Дайнека легко простила Нину и Эльзу Тимофеевну за покрывательство отцовской затеи.

– Девочка, мы хотим тебе только добра, – сказала ей Эльза Тимофеевна, подавая чай в старинном севрском фарфоре.

Нина, войдя в роль заговорщицы, загадочно улыбалась.

Вышло так, что до девяти утра Дайнека разоблачила отца, узнала о результатах его расследования, поверила в то, что он ее любит, и попила чаю с Ниной и Эльзой Тимофеевной. Короче, все дела переделала.

Вернувшись домой, они с отцом продолжили разговор. Он сел на диван, включил телевизор, понизил уровень звука.

– Вчера мне сообщили, что в Муртуке отыскали дочь Марии Саввичны. Она рассказала, что накануне свадьбы с Проней Исаевым за Манечкой ухаживал какой-то приезжий. Из-за этого был скандал, ее осуждали. Хоть Исаев и говорит, что Маня ушла и пропала, не исключаю, что она сбежала с этим приезжим. Теперь нужно отыскать хоть какие-то упоминания о нем. Узнать, кто он такой, как зовут, исследовать его жизнь. Возможно, тогда отыщутся следы этой женщины и ее сына. В областном архиве по моей просьбе уже работают. Однако из Муртука, а потом из области поступила информация, что ищем их не только мы. Говорят, какие-то вежливые ребята копают, интересуются, но как-то ненавязчиво, по-тихому. Хотел бы я знать, кто это. Уж очень профессионально работают.

Он прислушался.

– Мой телефон. Со вчерашнего дня остался в кармане куртки.

Отец вышел в прихожую и вскоре вернулся мрачный.

Дайнека спросила:

– Что-то случилось?

– Случилось.

– Что? – напряглась она.

– В областном архиве, где велись поиски, выгорело хранилище. В нем были нужные нам документы.

– И что же теперь?

Вячеслав Алексеевич мягко прошелся по комнате.

– Знаешь, иногда мне становится страшно. Некоторые события происходят с какой-то неотвратимой неизбежностью. Как будто под воздействием некоей мощной энергии, которую сложно представить и совершенно невозможно контролировать.

– Но ведь когда-нибудь это все закончится, – проронила Дайнека.

– Будем надеяться, – он посмотрел на часы. – С минуты на минуту сюда придет следователь.

– Крюков?

Отец кивнул, и в тот же момент в дверь позвонили. Как и предполагалось, явился следователь. На первый взгляд он был не в настроении. На второй – очень зол.

– Послушайте, – он обратился к Вячеславу Алексеевичу, потом перевел взгляд на Дайнеку. – Я знаю, что вы ведете свое расследование. Отчего бы вам не поделиться новостями с рабочей лошадкой?

– Рабочая лошадка – это вы? – поинтересовался отец.

– Потопайте с мое, посмотрим, не вырастут ли у вас копыта.

– Не вырастут, – успокоил его Вячеслав Алексеевич и добавил миролюбиво: – Хватит пикироваться. Я и сам хотел с вами поговорить.

– Где?

– Идемте в мой кабинет.

Сообразив, что ее не зовут, Дайнека даже не рыпнулась. Она изрядно подустала от этой истории и с легким сердцем осталась в гостиной. Мужчины ушли в кабинет.

Одной пришлось оставаться недолго. Минут через пять ей позвонил Сергей.

– Можешь подняться?

– Куда?

– На третий этаж.

– Зачем?

– Много будешь знать, скоро состаришься.

Дайнека потеряла терпение.

– Знаешь, с некоторых пор я перестала воспринимать глупые шутки.

– А если это сюрприз?

Против сюрпризов она ничего не имела. Через минуту она стояла у двери тихоновской квартиры. Сергей поджидал ее, открыл без звонка. Дайнека вошла и прямиком направилась в гостиную, будто почувствовала, что там самое главное.

В квартире повсюду царила идеальная чистота, она перестала быть съемочной площадкой. Сюда вернулся жилой дух.

На большом овальном столе стояло незамысловатое угощение и бутылка шампанского.

– Это еще зачем? – спросила Дайнека.

– Сегодня сдаю квартиру хозяину. Хотел с тобой попрощаться.

– Конечно, я же помогала тебе с реквизитом.

Сергей сказал очень серьезно:

– Не нужно все упрощать. Ты не раз меня выручала. И если я иногда говорил тебе гадости, приношу свои извинения. Считай, что все из-за моего плохого характера.

– Кто сказал, что он у тебя плохой?

Сергей налил в бокалы шампанское.

– Выпьем на прощание? – Он поднял свой.

– Выпьем, – согласилась она.

Они чокнулись. Когда выпили, Сергей отставил бокал, взял с дивана пакет. Вынул из него большую черную штуку с кривыми белыми шашечками.

– Подарок тебе.

– Что это? – спросила Дайнека.

– Хлопушка. Перед началом каждого эпизода выходит девушка и хлопает перед камерой. – Он показал как.

– Вот спасибо! – воодушевилась она. – Из всех моих знакомых ни у кого такой нет!

– А у тебя будет, – довольно сказал Сергей. – Значит, понравилось? Угодил?

– Еще как, – и она слегка огорчилась. – А вот мне нечего тебе подарить.

Сергей отмахнулся.

– Это необязательно.

– И куда вы теперь? Где будете снимать?

– В Белоруссию едем, в деревню.

– Завидую. – Дайнека приложилась к бокалу.

– А я себе – нет.

– Почему?

– Мне бы лучше в Москве остаться.

Дайнека замолкла, будто прислушиваясь.

– Тебе не кажется, что пахнет паленым?

– Нет. – Он широко улыбнулся.

– Значит, мне показалось.

– Давай еще по одной и попрощаемся. – Прежде чем взять в руку бутылку, Сергей посмотрел на часы. – Скоро должен прийти хозяин.

– За ключами? – спросила она.

– Да, буду сдавать квартиру.

– А ничего, здесь – полный порядок.

Он поморщился.

– Рад, что закончили. Здесь столько всего было! Скорей бы забыть.

– Да-а-а… – Дайнека чуток взгрустнула. – Полежаеву жаль. Ни за что пострадала.

– И Родионов все еще в изоляторе.

Она кивнула, принюхалась и снова сказала:

– Да нет же, определенно что-то горит…

Из коридора донесся звук открывшейся двери. Мужской голос спросил:

– Кто-нибудь здесь есть?

Сергей шепнул:

– Тихонов… – Потом отозвался: – Я здесь, Василий Иваныч!

В гостиную вошел писатель и критически оглядел стол с бокалами и шампанским.

– Мы договорились, что вы сдаете квартиру. Что здесь происходит?

– Мы все уберем, – заверил его Сергей.

– В таком случае, убирайте. У меня мало времени. – Тихонов повел носом, принюхался и прошелся по комнате. – Вы все здесь почистили? Откуда этот запах? Курили?

– Я же говорю, пахнет паленым! – подхватила Дайнека.

– В чем дело? – вскинулся Тихонов. – Здесь был пожар? Что горело? – Он возбужденно закрутился на месте, определяя, где посмотреть.

– Да не было никакого пожара! – Сергей вдруг нахмурился, принюхался и растерянно прошептал: – Кажется, мы горим…

Все трое выбежали в прихожую, потом так же все вместе стали забегать поочередно во все комнаты. Последним был кабинет. Тихонов распахнул дверь и закричал:

– Это здесь! – Сам забежал внутрь и в растерянности остановился.

Книжный шкаф на глазах занимался огнем, на окнах горели шторы, кресло-качалка уже догорало.

Тихонов выбежал, Дайнека подумала, что за водой. Она поспешила вслед за ним, чтобы помочь, однако с удивлением обнаружила, что он роется в темной комнате. Не останавливаясь, рванула в ванную. Нашла там ведро, налила воды и бегом вернулась к месту пожара. Выплеснула воду на объятый огнем шкаф и немедленно отскочила, потому что в ответ ее обдало жаром.

Когда Дайнека увидела, чем в это время занимается Тихонов, она беспомощно огляделась, отыскивая глазами Сергея. Тот вбежал в кабинет с тазиком и с ходу выплеснул воду на горящую штору. Обернулся к Дайнеке, та указала на стену, у которой стоял Тихонов и размеренными ударами крушил топором гипсокартон. В стене образовалась приличная дыра, из которой торчали слои пористой строительной ваты. Он отбросил топор и стал выдирать наполнитель.

Дайнека ощутила, что в комнате температура повысилась, дышать стало нечем. Она отступила к двери, бросила ведро и достала из кармана мобильник.

– Па-а-а-ап! Скорее сюда! Здесь пожар!

– Где ты?! Где ты?! – кричал Вячеслав Алексеевич.

– Пожар! Здесь все полыхает!

– Где ты?! – Отец заорал страшным голосом, что привело ее в чувство.

– Я в квартире над нами, папа! Здесь все горит!

Он отключился, Дайнека снова схватила ведро, выбежала в коридор, потом – в ванную. Когда вернулась с водой, в прихожей столкнулась с отцом.

– Где?! – закричал он. За его плечом маячило бледное лицо Крюкова. Отец обернулся: – Вызывайте пожарных!

Дайнека кинулась в кабинет, он – вслед за ней. Сергей сбивал огонь клетчатым пледом. Тихонов стоял у стены и, засунув руку в дыру, что-то нащупывал. Наконец, он вытащил оттуда зеленую папку, бросил ее на стол и начал лихорадочно развязывать нитяные бечевки. К нему подошел Вячеслав Алексеевич, отстранил рукой и достал из папки пачку бумаг, толщиной сантиметров десять.

– Вы не смеете! – закричал Тихонов. – Это не ваше!

Вячеслав Алексеевич взглянул на титульный лист.

– И не ваше. Рукопись вы украли у вашего родственника. – Он ткнул пальцем в подпись: – У Левченко Леонида.

– Мне она была нужней, чем ему! Я заплатил Левченко деньги, и он построил кооператив! Это была честная сделка! – Тихонов кинулся на отца, но тут подоспел Крюков и ловко завернул ему руку за спину. Василий Иванович выгнулся, закатил глаза, потом рухнул на следователя. Тот успел его подхватить и поволок в сторону выхода.

Между тем огонь разгорался. В горле першило. Дайнека натянула на нос воротник водолазки и огляделась. Отец, не отрываясь, листал бумаги. Было видно, как напряженно и быстро он их просматривает. Выдернув из пачки последний лист и сунул его во внутренний карман своей куртки.

Из прихожей послышался голос Крюкова:

– «Скорую» вызывайте!

Вячеслав Алексеевич поднял голову и, будто придя в себя, взглянул на Дайнеку.

– Ты почему еще здесь?! – заорал на нее. – Смерти моей хочешь?! – Он схватил пачку бумаг и сунул ей в руки: – Это рукопись Левченко. Бери и быстро отсюда! – Сам кинулся к горящему шкафу и нечеловеческими усилиями повалил его на пол.

С улицы донеслась сирена пожарной машины. Дайнека бросила бумаги на стол, схватила ведро и вновь побежала в ванную за водой. Вернулась, выплеснула ее на шкаф, перевела взгляд на Сергея, у которого загорелась пола пиджака. Схватила его за плечи, сорвала пиджак, отбросила в сторону. Парень в горячке ее толкнул. Дайнека упала на стол. Там лежала пустая зеленая папка.

Она повела глазами и увидела, что вся стопка бумаг полыхает на сиденье догорающего кресла-качалки. В тот же миг отец подхватил ее на руки и понес к выходу.

В гостиной посыпались оконные стекла, в квартиру ввалился первый пожарный.

Глава 53

И сразу забудь

По лестнице тяжело топали пожарные. Одни поднимались на третий этаж, другие уже спускались. На лестничных площадках стояли испуганные жильцы. Вера Ивановна выделялась среди них активностью и красноречием.

– Жадность до добра не доводит. Денег ему захотелось, квартиру надумал сдать, и вот результат! Сколько беспокойства соседям! То убивают, то поджигают! – Она вконец разошлась: – Когда же это закончится, товарищи дорогие?!

К счастью, на площадку выплыла Эльза Тимофеевна. Вера Ивановна тут же сбежала.

– Что случилось? – спросила соседка.

– Горим, – ответила Дайнека.

Она сидела на ступенях рядом с отцом и Сергеем. Взглянув на их закопченные лица, Эльза Тимофеевна заметила:

– Вам нужно умыться. – После этих слов она удалилась.

Соседи понемногу разошлись по квартирам. Дайнека поглядела на отца, потом на Сергея.

– Пойдем?

– Вы идите, – сказал Вячеслав Алексеевич. – Я здесь посижу. Мне нужен Крюков, а он Тихонова в больницу повез. «Скорая» в пробке застряла.

Склонив голову набок, Дайнека смотрела в его лицо. Оно резко осунулось, отчего отец выглядел уставшим и злым.

– Ты расстроился из-за рукописи?

Он промолчал.

– Я же не знала, что она так быстро сгорит.

Он неодобрительно взглянул на нее из-под руки, которой стирал копоть с лица.

– Не пойму, как она попала в огонь… – оправдываясь, пробормотала Дайнека.

– Ты всего-навсего должна была ее унести, – бесцветным голосом заметил отец.

– Папа, я хотела тебе помочь.

Вячеслав Алексеевич не выдержал и обнял ее.

– Ты ни в чем не виновата. Мне самому нужно было сообразить, что ты напугана, и вытащить тебя оттуда вместе с бумагами. – Он продолжил: – Нет ничего страшного в том, что она сгорела. Так даже лучше.

– Почему? – спросила Дайнека.

– Потому! – ответил Вячеслав Алексеевич.

Судя по тому, что аргументации не последовало, она поняла, что ему что-то стало известно.

– Ты что-нибудь узнал?

– С чего ты взяла?

– Когда ты что-то скрываешь, всегда отвечаешь вопросом на мой вопрос.

– Иди-ка лучше домой, – сказал он и похлопал Сергея по плечу. – И ты тоже. Умойтесь, приведите себя в порядок.

Дайнека спросила:

– Название романа запомнил?

– «Светлый путь». Ты оказалась права.

Она поднялась со ступеньки, впустила Сергея в квартиру, в дверях обернулась:

– Ты что-то знаешь…

Отец отмахнулся.

Дайнека переступила порог и закрыла за собой дверь.

Сергей снял обгоревший пуловер и бросил его в угол прихожей.

– Можно мне в ванную?

– Подожди, – Дайнека направилась в спальню и скоро вернулась, неся в руках полотенце, положила его на тумбу в прихожей.

Он внимательно на нее посмотрел и вдруг стал оправдываться:

– Я не знаю, как сгорела эта проклятая рукопись.

– А я тебя и не обвиняю, – проронила Дайнека.

– Смотришь так, будто я кого-то убил.

– Иди мойся, – сказала она.

Сергей ушел в ванную, а Дайнека села на пуфик в прихожей и, закинув голову, стала рассматривать мокрые потеки на потолке. Было видно, пожарные не пожалели воды.

– Теперь еще и ремонт делать придется, – пробормотала она, перевела взгляд на тумбу и, увидев полотенце, взяла его, чтобы отнести в ванную. Постучала. Сергей уже снял рубашку и лишь приоткрыл дверь. Она отчетливо разглядела его обнаженный торс. Сергей взял полотенце и уже собрался закрыть дверь, как вдруг Дайнека с силой ее толкнула и ворвалась в ванную.

Сергей уставился на нее, прижимая к себе полотенце. Она отобрала его и кинула под ноги.

– Ты что?! – крикнул он, прикрыв руками живот.

Дайнека вцепилась ему в руки. После непродолжительной схватки оторвала его ладони от живота и потрясенно уставилась на две круглые, уже затянувшиеся ранки в области солнечного сплетения.

Сергей стоял, ожидая, что она скажет. Оба, и он и она, понимали, о чем пойдет речь.

– Это ты… – мрачно обронила Дайнека, – ты убил Полежаеву.

Он устало сказал:

– То, что на моем теле есть следы от электрошокера, еще не значит, что я кого-то убил.

Сергей подошел к раковине, быстро умылся, надел рубашку. Дайнека все это время наблюдала за ним, терпеливо ожидая ответа. Наконец, он сказал:

– Если хочешь поговорить, поговорим, только не здесь.

– Почему?

– Твой отец нашпиговал квартиру аппаратурой.

Дайнека замерла. Потом спросила изменившимся испуганным голосом:

– Откуда ты знаешь?

Сергей вышел из ванной.

– Я сказал: поговорим, только не здесь, – бросил он на ходу.

Дайнека надела ботинки, взяла куртку. Сергей поднялся на третий этаж и вернулся оттуда в верхней одежде. Теперь от него еще сильнее пахло гарью.

Отца на лестнице не было. Видимо, дождавшись Крюкова, они пошли к пожарным.

– Куда пойдем? – спросила Дайнека. – Может, в твою машину? На улице холодно.

– Нет, не в машину.

– Тогда куда?

– В соседнем доме есть библиотека. Сядем там в читальном зале.

Место для нее не имело значения. Если он сказал: в библиотеку, значит, в библиотеку.

Отдав гардеробщице куртки, они вошли в зал, где рядами стояли столы. Занят был только один. Мимо просеменили две старушки-библиотекарши, одна сказала:

– Пожалуйста, подождите. В соседнем доме пожар, мы только посмотрим.

Дайнека и Сергей устроились в дальнем углу.

– Ну? – спросил он в упор.

– Что? – растерялась она.

– Чего ты от меня хочешь?

– Правды.

– Уверена, что тебе это надо?

– Правда нужна всем, – заявила Дайнека.

– Блаженная. Скажи, как можно быть таким ребенком в твои годы?

– Ты так сказал, как будто я старуха, и мне сорок лет.

– По-твоему, сорок лет – это уже старость?

– Сам так говорил про Лидию Полежаеву.

– Та-а-а-ак… Ну, вот и определили точку отсчета. Значит, ты хочешь знать, не я ли убил Полежаеву?

Дайнека пригнулась к столу, потянулась, достала с витрины книжку, открыла, положила перед собой.

– Тише ты… – Она перелистнула страницу. – Ты убил?

Он скривился.

– Теперь представь, что будет, если я скажу тебе – да.

– Зачем представлять, просто ответь на вопрос.

– Нет, ты представь. После этого мне придется тихо свернуть тебе шею и быстро уйти.

Она громко сглотнула.

– А ты можешь это сделать?

– Нет.

– Зачем же тогда пугать?

– Затем, чтобы ты поняла: не нужно быть любопытной.

– Это не любопытство.

– Еще расскажи о торжестве справедливости, – он усмехнулся.

– Скажу. – Дайнека упрямо смотрела в одну точку. – Еще скажу, что правда все равно выйдет наружу.

– Юродивая…

– Лучше быть юродивой, чем равнодушной.

– Да-а-а-а… – Сергей развернулся к ней. – Чтобы успокоить тебя, говорю: я не убивал Полежаеву.

– Откуда же у тебя отметины от электрошокера? Скажешь, что это совпадение?

– Нет.

– Тогда давай по порядку, – предложила Дайнека.

Сергей помолчал, потом продолжил, понизив голос:

– Дай мне слово, что никому не расскажешь, даже отцу.

Дайнека кивнула.

– Даю.

– Я тебе верю. – Он взглянул на нее, как будто заискивая. – Пойми, если то, о чем я расскажу, выйдет наружу, тогда всем кранты…

– Я дала тебе слово, – твердо повторила она.

– Ну, хорошо, – Сергей положил руки на стол и крепко сжал кулаки. – Начнем с того, что в киношную группу я попал по заданию.

– Кто тебе его дал?

– Есть такое подразделение или служба. Назовем ее федеральной.

– Ты – военный?

– Будем считать так.

– Поточнее нельзя?

– Нельзя.

– Хорошо. Буду привыкать к словам: в общем, почти что, как бы, возможно, может быть, не совсем… Значит, в съемочную группу ты попал по заданию.

– С какой целью, надеюсь тебе ясно.

– С какой? – простодушно спросила Дайнека.

Он щлепнул себя по колену. Из-за первого стола обернулся очкарик:

– Потише нельзя?

Сергей на него гаркнул:

– В книжку смотри!

Очкарик вжал голову в плечи.

– Цель та же, что у Ефременко. Только заметь, мы с ним по разные стороны баррикад.

– Та-а-ак… – Дайнека начала понимать.

– В ту ночь я отправился в квартиру Тихонова, чтобы найти рукопись. Со мной – пара ребят. Зашли в комнату, я был первым. Кто мог знать, что там Полежаева? Темно, ничего не видать. Даже свет включить не успели. Тут она выстрелила и попала в меня. Конечно, я отрубился. Тебя никогда не трясло током?

Она покачала головой.

– Нет, никогда.

– Повезло. Жуткое ощущение, кажется, что мозги дребезжат. – Он вздохнул. – В общем, я отрубился. Очухался в машине, куда меня унесли.

– Кто стрелял в Полежаеву?

– Один из тех, кто был рядом со мной. Услышал звук электрошокера, увидел, как я упал, – реакция оказалась быстрее мозгов. Стрельнул в нее пару раз.

– Та-а-ак… – Дайнека задумалась. – Его наказали?

– Возможно. Мы с тех пор не встречались. Может, перевели в другое подразделение, – вяло отозвался Сергей.

– Значит, ему все сошло с рук. А Родионова из-за него в тюрьму посадили.

– За Родионова не волнуйся. Его не сегодня завтра отпустят.

– Откуда тебе это известно?

– От верблюда.

– Теперь все понятно, – продолжала Дайнека. – Пожар в квартире тоже устроил ты?

– Раньше времени загорелось. Устройство заглючило.

– А с чего ты решил, что Тихонов станет спасать рукопись, а не сбежит?

– Если ему плевать, зачем он ее столько лет прятал?

– А если бы рукопись сгорела?

– Так она и сгорела. Нет рукописи – нет компромата.

– Ты кинул ее в огонь?

– Я.

Дайнека насупилась.

– Когда пожар устраивал, обо мне и о других соседях не думал?

– Тебя я бы точно предупредил.

– Можно вопрос?

– Давай.

– Старуха инвалид из квартиры напротив…

Сергей ее оборвал:

– Так ведь его поймали уже.

– Кого?

– Того, кто напал на эту Галкину.

Дайнека удивленно уставилась на Сергея. Тот продолжал:

– Уголовник-рецидивист. Прошлой ночью он в том подъезде еще в одну квартиру залез. А там мужик – охотник с ружьем. Жахнул его по ногам, тот и опух.

– Он сознался, что старуху ударил?

– Попробовал бы не сознаться, если над ним стоял жлобина с ружьем.

Она радостно улыбнулась, однако, спохватившись, опустила глаза.

– Это правда, что, найдя рукопись, Ефременко хотел доказать родство…

Сергей подсказал:

– …со своим братом.

– Значит, все именно так, – подхватила она. – Речь идет о наследстве?

Сергей фыркнул.

– Не представляю, каким должно быть это наследство, чтобы им заинтересовался Семен Михайлович.

– Тогда что? – спросила Дайнека.

– Политика, – тихо сказал он.

– Не понимаю.

– Ефременко хотел шантажировать одного человека.

– Но ведь рукопись романа – не документ. Как он мог доказать родство и, тем более, шантажировать?

– Видишь ли, когда дело касается политики, такая информация может спровоцировать что угодно: журналистские расследования, телепередачи, статьи. Имея такого брата, как Ефременко, да еще такого отца, как председатель Савицкий, – можно смело поставить крест на карьере политика.

– Откуда ты про Савицкого знаешь?

– Видишь ли, даже если меня не ставят в известность, у меня есть уши и глаза.

– Что он хотел получить в обмен на рукопись?

– Ефременко? – Сергей усмехнулся: – Власть.

– И кто мог ее ему дать?

– Брат.

Она улыбнулась.

– А кто у нас брат?

Сергей продолжал, будто не слыша.

– Вот вкратце суть этого дела.

– Кто – брат? – повторила Дайнека.

– Этого я тебе сказать не могу.

– Стало быть, Манечка и ее сын выжили?

– Не знаю. – Он взял ее за руку, сжал и четко произнес: – Все, что я тебе сейчас рассказал, забудь. Услышала – и сразу забудь.

– Молодые люди!

Сергей и Дайнека вздрогнули.

– Я вам, вам говорю, – кудрявая старушка из-за библиотекарского стола махала им рукой. – Вам подсказать?

– Что? – не понял Сергей.

– Порекомендовать какую-нибудь книгу?

– Спасибо, – Дайнека встала из-за стола. – Мы уже отыскали нужную информацию.

Когда они вышли на улицу, Сергей поднял воротник, съежился и посмотрел на Дайнеку.

– Ну, прощай. – Он протянул руку. – Думаю, больше мы не увидимся.

Взглянув на его руку, она не ответила, развернулась и зашагала в сторону дома.

Глава 54

В новую жизнь

На диване в гостиной сидел Вячеслав Алексеевич. Его лицо было мрачным и злым. Он переключал каналы, пока не нашел новости. Женщина-диктор сказала:

– Лидер партии «Демократическая платформа» Дмитрий Березин подтвердил свое намерение участвовать в президентских выборах. По мнению аналитиков, он имеет хорошие шансы победить в этой нелегкой борьбе.

Вячеслав Алексеевич выключил телевизор и поднял глаза на дочь.

– Где была?

– В библиотеку ходила.

Он усмехнулся:

– После пожара… в библиотеку. Слава богу, у тебя крепкие нервы.

В комнату с полотенцем в руках вошел Крюков.

– Прокоптились… От одежды гарью несет.

Отец проронил:

– И это не самое страшное…

– Имеете в виду что-то конкретное? – спросил следователь.

– Куда уж конкретней.

Крюков сложил полотенце и повесил на спинку кресла.

– Думаю, нам пора попрощаться.

Дайнека спросила.

– Вы найдете убийцу?

Он улыбнулся.

– Конечно.

– А если честно? – Она посмотрела на него доверчивым детским взглядом.

И Крюков не смог ее обмануть.

– В сложившихся обстоятельствах этого обещать не могу. – Высказавшись таким образом, он все же смягчил свое заявление: – Родионова сегодня отпустят.

Дайнека кивнула, отвела глаза и даже не проводила следователя взглядом. Он вышел, в прихожей хлопнула дверь.

Дайнека села на диван рядом с отцом. Он смотрел в потолок.

– Придется делать ремонт.

Она огляделась.

– Это даже хорошо. Мне так надоели эти обои.

Улыбнувшись, отец обнял ее за плечи.

– Папа, что теперь будет?

– Что именно? – уточнил он.

– Как думаешь, найдут убийцу Полежаевой?

– Неужели ты еще не поняла?

– Нет. Не поняла.

– Его… – Вячеслав Алексеевич поправился, – или их не найдут.

– Почему?

Он улыбнулся.

– Детский вопрос. – Он поцеловал ее в голову. – Впрочем, для тебя – это нормально.

– А Ефременко?

– Рукопись сожжена.

– Значит, теперь ему ничего не светит?

– Ничего. Слишком высоко замахнулся.

Дайнека отстранилась, внимательно на него посмотрела.

– Ты что-то знаешь? Я видела, что ты просматривал рукопись.

Вячеслав Алексеевич отмахнулся.

– Да что там поймешь в такой суматохе.

На мгновение Дайнеке показалось: он что-то хочет сказать. Было видно, что он борется с собой, однако через мгновенье все для себя решил.

– Ничего я не знаю. – Вячеслав Алексеевич подтолкнул ее. – Кажется, опять твой телефон. Знаешь, дозвониться до тебя невозможно. Почему бы не носить трубку с собой.

– Хитрый ты. Умеешь перевести разговор.

– Кроме шуток. Ты ушла, а твой мобильный остался в прихожей. Тебе уже звонили не раз.

Дайнека подхватилась и побежала. В темной прихожей на тумбе лежал ее светящийся мобильник. Она схватила его и, не посмотрев, кто звонит, быстро ответила:

– Да!

– Ну, слава богу! Наконец дозвонился.

– Кто это?

– Виктор Николаевич Музычко.

– А-а-а-а… – протянула Дайнека.

– Вы видели ее?

– Кого?

– Рукопись!

Дайнека молчала.

– Да-да, мне известно, что рукопись обнаружена.

– Как вы узнали?

– Был в больнице у Тихонова.

– Неужели вы поддерживаете с ним отношения?

– Знаете, иногда многолетний антагонизм – больше чем дружба.

– Рукопись сгорела во время пожара.

– Значит, все кончено… – Виктор Николаевич вздохнул и замолчал.

– Можете передать это своему покровителю.

– Что такое вы говорите?

– Я знаю, кто ваш хозяин: Ефременко. Скажете, не работали на него?

Музычко засуетился.

– Ефременко финансирует издание «Литературного вестника». Не вижу ничего зазорного в том, что я его иногда консультировал.

Дайнека сказала:

– Вот и передайте – дырка ему от бублика.

– А вы – отчаянная. Только Ефременко теперь не нужна даже дырка. Сегодня утром его разбил паралич. Вот и не верь в относительность всего сущего и в тщетность бытия…

– Не витийствуйте, – сказала Дайнека. – Вы говорили о справедливости, о честном имени автора, а сами помогали преступнику.

– Вы – идеалистка, Людмила. Я это сразу понял. Милое качество… для нежизнеспособных людей.

– Прощайте. – Дайнека дала отбой.

Взгляд скользнул по куртке отца, она оглянулась, сунула руку во внутренний карман и вынула свернутый лист рукописи, тот, что он положил туда во время пожара. Развернула, включила в прихожей свет и стала читать:

«Встала Манечка, выбрала деревце и съехала с санками под него. Митеньку проверила, одеяльцем укрыла, поправила узелок. Села под дерево, сжалась комочком и закрыла глаза.

И так ей сделалось хорошо, такая благодать навалилась, что уже не чувствовала она ни холода, ни усталости. Чудилось ей, что она не в лесу на темной дороге, а среди красивых и добрых людей. Бабы в сияющих платьях, мужики – в костюмах с атласными лацканами, а она, Манечка, – всех красивей. На ней белое платье, и она кружится, кружится, кружится…

Так долго кружилась, что все вокруг поплыло и побелело. А потом она полетела, почувствовала себя невесомой, словно легкое голубиное перышко. Будто ангел понес ее в небеса.

– Мне так хорошо… – Она открыла глаза, подняла голову и увидела на дороге черную «эмку», куда водитель тащил ее Митеньку. Поняла, что ее тоже несут на руках.

– Потерпи, Манечка, сейчас отогреешься.

– Кто вы?

– Эдмонд Березин.

– Куда мы поедем?

– В новую жизнь.

И Манечка поверила в эти простые слова».

Примечания

1

Грабить – сгребать граблями траву в кучи.

2

Можара – длинная телега с решеткой из досок и палок по бокам.

3

Чухны – пренебрежительное прозвище эстонцев или финнов.

4

Отгон – сыворотка, побочный продукт переработки молока.

5

Гусак – бутылка на 2,5 литра с длинным горлышком.

6

Флеш.

7

Кошевка – сани с закругленными дугами.

8

Зарод – скирда.

9

Жабрей – сорняк на полях.

10

Обмолотки – праздник, посвященный окончанию сбора урожая.

11

Стайка – здесь сарай.

12

Нарва – здесь поселок (тогда село) в Красноярском крае, а не город в Эстонии! (Примеч. редактора.)

13

Пила с натянутым полотном.

14

Хлыст – ствол поваленного дерева, очищенный от веток.

15

Раскряжевка хлыстов – поперечное деление на бревна.

16

Лежневка – дорога из настланных бревен.

17

Сани с просветом до 120 см, гораздо шире, чем у обычных крестьянских саней. Использовались для перевозки бревен.

18

Квартал (лесной) – ограниченная на местности часть лесного массива.

19

Залыска – очищенный от веток хлыст.

20

Лапки – лапник, ветви хвойных деревьев.

21

Бостон – шерстяная костюмная ткань.

Content

Анна Князева
Роман без последней страницы

Пролог Флешбэк № 1

Глава 1 Светлый путь

Глава 2 Аромат алой розы

Глава 3 Одной лучше

Глава 4 Окно во двор

Глава 5 Карминовые цветы

Глава 6 Съемок не будет

Глава 7 Правдинский дом

Глава 8 Флешбэк № 2

Глава 9 Земная правда

Глава 10 Дата ее смерти

Глава 11 Мотор! Начали! Съемка!

Глава 12 Ключ номер два

Глава 13 Спокойной ночи

Глава 14 Флешбэк № 3

Глава 15 Кто-то другой

Глава 16 Он не мог

Глава 17 Остроглазая наблюдательница

Глава 18 Никому не нужно

Глава 19 Реконструкция

Глава 20 Крик

Глава 21 От вас поступил звонок

Глава 22 Я остаюсь здесь

Глава 23 Флешбэк № 4

Глава 24 Смотря как захотеть

Глава 25 Я буду ждать

Глава 26 Это он

Глава 27 Флешбэк № 5

Глава 28 Типун на язык

Глава 29 Как на духу

Глава 30 Ванька-ключник

Глава 31 Других версий нет

Глава 32 Флешбэк № 6

Глава 33 День разочарований

Глава 34 Подлиза

Глава 35 Флешбэк № 7

Глава 36 Одержимая

Глава 37 Не верь никому

Глава 38 Флешбэк № 8

Глава 39 Зачем это нужно

Глава 40 На даче

Глава 41 Флешбэк № 9

Глава 42 Паранойя

Глава 43 Хозяин

Глава 44 Флешбэк № 10

Глава 45 Полет фантазии

Глава 46 Нужно верить

Глава 47 Флешбэк № 11

Глава 48 Ввязались

Глава 49 Живите долго

Глава 50 Разоблачение

Глава 51 Флешбэк № 13

Глава 52 Неотвратимая неизбежность

Глава 53 И сразу забудь

Глава 54 В новую жизнь

Примечания