Дуглас Адамс

Автостопом по Галактике (сборник)

Автостопом по Галактике

(© Перевод В. Баканова)

Посвящается Джонни Броку, Клэр Горст и всем остальным арглингтонийцам — в благодарность за чай, сочувствие и диван.

Далеко-далеко, в не замеченных картографами складках давно вышедшего из моды Западного Спирального Рукава Галактики, затерялась крохотная, никому не интересная желтая звезда.

Вокруг нее, на расстоянии примерно девяноста восьми миллионов миль, обращается ничтожная зелено-голубая планетка, обитатели которой все еще очень похожи на своих предков-обезьян — достаточно сказать, что электронные часы до сих пор считаются у них чудом техники.

У этой планеты есть — вернее, была — одна проблема: большинство живущих на ней людей только и делали, что страдали, так как не находили в жизни счастья. Рождалось множество решений, но почти все они сводились к перераспределению маленьких зеленых клочков бумаги — что само по себе весьма странно, так как кто-кто, а маленькие зеленые клочки бумаги никаких страданий не испытывали, ибо счастья не искали.

Решение все никак не находилось, и планета полнилась озлобленными людьми, для большинства из которых ощущение несчастья было постоянным — и даже электронные часы не скрашивали им жизнь.

Постепенно распространялось и крепло убеждение, что все несчастья пошли с того, как люди спустились с деревьев на землю. А кое-кто даже полагал, что ошибка была совершена еще раньше — с деревьями тоже нечего было связываться и вообще незачем было вылезать из океана.

И вот как-то в четверг, после дождя, спустя почти две тысячи лет после того, как одного человека приколотили гвоздями к дереву за то, что он призывал хотя бы иногда, просто для разнообразия, относиться друг к другу по-хорошему, некая девушка, сидя в одиночестве за столиком маленького кафе в Рикмансворте, вдруг додумалась, в чем была вся загвоздка и каким образом мир все-таки можно сделать обителью счастья и покоя. На сей раз дело в шляпе, все непременно получится — и никаких гвоздей и приколачиваний живых людей к деревьям и прочим предметам!

К сожалению, не успела она дойти до телефона, чтобы поделиться с кем-нибудь своим открытием, произошла чудовищно нелепая катастрофа, и решение было навсегда потеряно.

Впрочем, история, которую я собираюсь вам поведать, не о девушке.

Это история о чудовищно нелепой катастрофе и некоторых ее последствиях.

Также это история о книге. О книге под названием «Автостопом по Галактике: Путеводитель вольного странника», в обиходе именуемой просто «Путеводитель» — книге, написанной не на Земле, никогда на Земле не публиковавшейся и до катастрофы неизвестной ни одному землянину. Тем не менее это замечательная книга.

Пожалуй, это самое замечательное из всех изданий грандиозной Издательской корпорации Малой Медведицы — также неизвестной ни одному землянину.

Книга пользуется огромным спросом, оставив далеко позади «Межзвездный сборник советов по домоводству»; раскупается гораздо быстрее, чем «Еще 53 способа скоротать время в невесомости», и вызывает еще больше споров и толков, чем философская трилогия «Где Господь сбился с пути», «Основные ошибки Господа Бога» и «Да кто он в конце концов такой, этот Господь Бог?!»

В просвещенных и расслабленных цивилизациях Внешнего Восточного Кольца Галактики «Путеводитель» вытеснил даже великую «Большую Галактическую Энциклопедию» в качестве общепризнанного кладезя мудрости и знаний. Ибо, несмотря на обилие пропусков и вопиюще искаженной, а то и просто-напросто апокрифической информации, «Путеводитель» обладает двумя важнейшими преимуществами перед «Энциклопедией».

Во-первых, он дешевле. Во-вторых, на титульном листе крупными буквами выведены сакраментальные слова: «НЕ ПАНИКУЙ».

Но история о том чудовищно нелепом четверге, его удивительных последствиях и о роли, которую сыграла во всем этом вышеназванная замечательная книга, — так вот, эта история начинается довольно банально.

Она начинается с дома.

Глава 1

Дом стоял на небольшой возвышенности на самом краю поселка. Он был ничем не примечателен — построенный лет тридцать назад, кирпичный, маленький, невзрачный, с четырьмя окнами на фасаде. Словом, один из тех, от которых тут же хочется отвести взгляд. Единственным человеком, полюбившим это чахлое строение, был Артур Дент, да и то лишь потому, что жил в нем. Жил уже три года, с тех пор как уехал из Лондона — Лондон был вреден для его нервной системы. От роду Артуру было столько же, сколько и дому — около тридцати. Высокий, темноволосый, он вечно был не в ладах с самим собой. Заботило его больше всего то, что люди постоянно приставали к нему с расспросами, почему это у него такой озабоченный вид. Он работал на местной радиостанции, что, как твердил Артур своим знакомым, гораздо интереснее, чем все думают. И был совершенно прав — большинство его знакомых работали в рекламе.

В среду ночью лил дождь, лужайка раскисла и потекла, но на следующее утро облака разошлись, и солнце ярко осветило дом Артура Дента — как выяснилось, в последний раз.

Артуру все еще было невдомек, что муниципалитет принял решение снести его дом и проложить на этом месте скоростное шоссе.

В четверг в восемь часов утра Артур чувствовал себя далеко не блестяще.

Он едва разлепил веки, с трудом обошел комнату, открыл окно, увидел бульдозер, нашел тапочки и поплелся в ванную.

Склонившись над раковиной, Артур машинально почистил зубы.

Выпрямился.

Зеркало для бритья отражало потолок. Поправил зеркало — и на секунду, через окно в ванной, оно отразило второй бульдозер. Установленное правильно, оно отразило щетину на лице Артура Дента. Артур побрился, плеснул в лицо водой, вытерся и зашлепал на кухню.

Чайник, розетка, холодильник, молоко, кофе. Зевок.

На какой-то миг в поисках ассоциативных связей в голове всплыло слово «бульдозер».

Бульдозер за окном кухни казался громадным.

Артур тупо уставился на него.

«Желтый», — подумал он и побрел в спальню одеваться.

Проходя мимо ванной, он остановился и выпил стакан воды, потом еще один. «Похмелье? — мелькнула мысль. — Откуда похмелье?» Он что, пил вчера вечером? Вероятно, пил, пришел к выводу Артур и тут заметил в зеркале какое-то движение. «Желтое», — подумал он и вернулся в спальню.

Пивная. О Боже, пивная! Артур смутно припомнил злость, которую испытывал по поводу… чего? Факт тот, что это «что-то» его весьма раздражало. Он рассказывал об этом окружающим, долго и пространно, и самым отчетливым воспоминанием были остекленелые лица слушателей. Что-то там о новом шоссе… Артур взглянул на себя в зеркало шкафа и высунул язык.

«Желтый», — подумал он. Слово «желтый» всплыло в поисках ассоциативных связей.

Пятнадцатью секундами позже он оказался на дворе и плюхнулся на землю перед большим желтым бульдозером, который надвигался на его сад.

Мистер Л. Проссер был, как принято говорить, всего лишь человеком, иными словами, основанной на углероде двуногой формой жизни, ведущей свое начало от обезьяны. Выражаясь конкретнее, это был сорокалетний, преждевременно располневший, неоднократно битый жизнью муниципальный служащий. Любопытный факт, неизвестный мистеру Проссеру: он являлся прямым потомком Чингисхана, хотя промежуточные поколения так исказили гены, что в нем не сохранилось никаких монголоидных черт. От могущественного предка осталась лишь склонность к маленьким меховым шапочкам.

Мистер Проссер никоим образом не был великим воином; напротив, то был очень нервный, вечно чем-то озабоченный человек. Сегодня он нервничал и хлопотал как никогда, потому что работа совсем не клеилась. А заключалась его работа в том, чтобы до конца дня убрать с дороги дом Артура Дента.

— Бросьте, мистер Дент, — уныло бубнил мистер Проссер, — вы ничего не добьетесь. Нельзя же лежать перед бульдозером до бесконечности. — Он многое бы дал, чтобы глаза его гневно вспыхнули, но те наотрез отказывались загораться.

Артур лежал в грязи и строил рожицы.

— Боюсь, вам придется смириться, — продолжал мистер Проссер, смяв свою меховую шапку и возя ею по макушке. — Шоссе должно быть построено, и оно будет построено!

— Это почему же? — вопросил Артур.

Мистер Проссер угрожающе потряс пальцем, потом замер в нерешительности и отвел руку.

— То есть как почему? Это шоссе. Разве можно без шоссе?

Шоссе — это такая штука, которая дает возможность одним индивидам мчаться сломя голову из точки А в точку Б, в то время как другие могут сломя голову мчаться из точки Б в точку А. Живущие в точке В, расположенной прямо посередине, нередко задают себе вопрос: чем же так замечательна точка А, если туда рвутся толпы из точки Б, и почему других сводит с ума точка Б? Они частенько мечтают, чтобы люди раз и навсегда решили жить и работать там, черт побери, где им действительно хочется.

Мистер Проссер хотел оказаться в точке Г. Точка Г — не какая-то там определенная точка, а всего лишь любое удобное место на очень большом расстоянии от точек А, Б и В. В точке Г мистер Проссер завел бы себе хозяйство, маленький уютный коттедж со скрещенными топорами над входной дверью (его жена, разумеется, отдавала предпочтение вьющимся розам, но мистер Проссер настаивал на топорах — почему — он не знал, просто топоры ему нравились) и приятно проводил бы свободное время в точке Д, то есть в ближайшей к точке Г пивной.

Под насмешливыми взглядами бульдозеристов мистер Проссер вспотел и налился краской.

Он переступил с ноги на ногу, но и на другой ноге стоять было неудобно.

В сложившейся ситуации кто-то, безусловно, проявлял вопиющую некомпетентность, и мистер Проссер молил Бога, чтобы этим «кем-то» оказался не он.

— Вы имели возможность подавать заявления и жалобы в надлежащее время.

— В надлежащее время? — возмутился Артур. — В надлежащее время?!

Впервые я услышал об этом, когда пришел рабочий. Замечу: это было вчера. Я решил, что он пришел вымыть окна, а он сказал, что пришел снести мой дом.

Но он не сразу мне так сказал, нет! Сперва он протер пару окон и содрал с меня пятерку. И только потом сказал.

— Однако, мистер Дент, маршрут был выставлен для всеобщего ознакомления в местном бюро планирования и висел там девять месяцев.

— Ага, как только я узнал, то сразу же помчался прямо в бюро. Это было вчера в полдень. Вы ведь не особенно утруждали себя предупреждениями? Я имею в виду: никому ни слова, ни одной душе, правда?

— Но маршрут был обнародован для…

— Обнародован? В конце концов мне пришлось спуститься в подвал, чтобы отыскать его!

— Верно, там у нас находится отдел информации.

— С фонариком!

— Наверное, света не было.

— И ступенек тоже!

— Но послушайте, вы ведь нашли план!

— Да, — сказал Артур, — нашел. На дне запертого шкафа в заколоченном туалете. А на двери табличка висела: «Осторожно, леопард!»

Тут по небу проплыло облачко. Оно бросило тень на Артура Дента, который лежал в грязи, подперев голову рукой. Оно бросило тень на дом. Мистер Проссер нахмурился.

— Знаете, ваш дом нельзя назвать особенно красивым.

— Уж простите, но мне он нравится.

— Вам понравится шоссе.

— А-а, заткнитесь, — сказал Артур Дент. — И чтоб духу вашего здесь не было вместе с вашим проклятым шоссе.

Мистер Проссер судорожно и беззвучно раззевал рот, а перед глазами стояла необъяснимая, но очень привлекательная картина: пылающий дом Артура Дента и сам Артур Дент, выбегающий из объятых пламенем развалин с тремя увесистыми копьями в спине. Мистера Проссера часто беспокоили подобные видения, и поэтому он считал себя человеком нервным. Он невнятно забормотал что-то, потом взял себя в руки.

— Мистер Дент, — строго произнес он.

— Ну? — отозвался Артур.

— Несколько фактов для вашего сведения. Вы представляете, какие повреждения получит бульдозер, если прокатится по вашему телу?

— Какие же? — полюбопытствовал Артур.

— Абсолютно никаких! — отчеканил мистер Проссер и в ярости бросился прочь, недоумевая, почему у него в голове беснуются тысячи волосатых всадников.

По забавному совпадению «абсолютно никаких» являлось ответом на вопрос, нет ли у Артура Дента, потомка обезьян, подозрений, что один из его ближайших друзей произошел не от обезьяны и родом вовсе не из Гилфорда (как он утверждал), а с некой маленькой планетки в окрестностях Бетельгейзе.

Артур Дент и помыслить о таком не мог.

Его друг по имени Форд Префект попал на Землю пятнадцатью годами раньше и приложил немало усилий, чтобы влиться в человеческое общество — не без успеха, надо заметить. Так, все пятнадцать лет он вполне правдоподобно притворялся безработным актером.

Это был рыжеватый мужчина среднего роста, довольно симпатичный, но отнюдь не киногерой. В его облике сквозила какая-то трудноуловимая странность. То ли его чересчур широкая улыбка создавала впечатление, что он вот-вот вопьется вам в горло зубами, то ли еще что…

Всем своим знакомым на Земле Форд Префект казался чуточку эксцентричным, однако совершенно безобидным человеком — эдаким балагуром-выпивохой с чудными привычками. К примеру, он взял за правило неожиданно появляться на университетских вечеринках, крупно выпивать и измываться над первым попавшимся астрофизиком до тех пор, пока Форда не вышвыривали вон.

Порой им овладевали тоска и рассеянность: он поднимал взор к небу и застывал, будто загипнотизированный, пока кто-нибудь не интересовался, что он делает. Тогда Префект смущенно шутил: «Да так, летающую тарелку высматриваю!» Все смеялись и спрашивали, какую именно летающую тарелку он ищет. «Зеленую!» — заявлял он с кривой ухмылкой, разражался диким хохотом и щедро угощал всех выпивкой в ближайшем баре.

Подобные вечера обычно заканчивались плохо. Форд надирался виски до поросячьего визга, затаскивал в угол какую-нибудь девицу и заплетающимся языком втолковывал ей, что цвет летающей тарелки — право же! — не имеет решающего значения. А затем, ковыляя из последних сил по ночным улицам, приставал к полицейским, выспрашивая дорогу на Бетельгейзе.

Полицейские реагировали приблизительно так:

— Не пора ли вам отправиться домой, сэр?

— Вот я и пытаюсь, — неизменно отвечал Форд.

На самом же деле, отрешенно вглядываясь в небо, он искал не какую-то определенную, а любую летающую тарелку. Зеленый был просто традиционным цветом разведчиков с Бетельгейзе.

Форд Префект жаждал появления какой угодно, самой завалящей летающей тарелки, потому что пятнадцать лет — это везде чересчур долго. Тем более на такой до безобразия скучной планете, как Земля. Форд жаждал появления летающей тарелки, ибо умел путешествовать автостопом. Он знал, как увидеть чудеса Вселенной, тратя не более тридцати альтаирских долларов в день.

Форд Префект был полевым исследователем и работал на знаменитый путеводитель «Автостопом по Галактике».

Всем известна приспособляемость приматов, и вскоре ситуация с домом Артура Дента стала привычной. Артуру надлежало барахтаться в грязи и периодически требовать адвоката, маму или хорошую книжку; дело мистера Проссера заключалось в том, чтобы усыплять бдительность Артура — например, разговорами об Общественном Благе или о Неудержимой Поступи Прогресса; бульдозеристам же вменялось в обязанность попивать кофеек и мозговать над уставом профсоюза, дабы извлечь из ситуации наибольшую материальную выгоду.

— Привет, Артур!

Дент повернул голову, щурясь на солнце, и увидел склоненного над ним Форда Префекта.

— Привет, Форд. Как дела?

— Нормально, — сказал Форд. — Послушай, ты занят?

— Занят?! — вскричал Артур. — Я должен лежать перед этими бульдозерами: стоит мне зазеваться, и они в два счета снесут мой дом! Но если не считать этой мелочи…

На Бетельгейзе не ведают сарказма, и Форд Префект по рассеянности частенько его не замечал.

— Мы можем где-нибудь поговорить? — спросил он.

Какое-то время Форд напряженно всматривался в небо, позабыв об Артуре, потом внезапно присел рядом с ним на корточки.

— Нужно обмозговать одно дельце.

— Что ж, — отозвался Артур, — давай.

— И выпить, — добавил Форд. — Нам жизненно необходимо поговорить и выпить. Немедленно. Идем!

Он вновь с нервным ожиданием уставился в небо.

— Неужели ты не понимаешь?! — истерически воскликнул Артур. Он указал на Проссера:

— Этот человек хочет снести мой дом!

Лицо Форда выразило недоумение.

— Так ведь он и без тебя справится, правда?

— А я, наоборот, хочу ему помешать!

— Послушай, мне нужно сообщить самую важную вещь в твоей жизни. Это надо сделать сейчас же — и причем в баре «Конь и конюх».

— Почему?

— Потому что нам придется основательно выпить.

Форд посмотрел на Артура, и тот с удивлением почувствовал, что его воля начинает слабеть. Форд мастерски умел играть в одну старинную игру, которой научился в гиперпространственных портах рудного пояса системы Беты Ориона.

Играют так.

Двое соперников садятся по разные стороны стола, перед каждым ставят стакан, а посредине — бутылку «Крепкого духа Джанкс». Помните бессмертную древнюю песню орионских горняков:

«Крепкого духа Джанкс»,

Нет-нет, ни капли больше

«Крепкого духа Джанкс»,

Башка свинцом наливается,

Нутро огнем загорается,

И смерть моя приближается.

Так скорей плесните мне

«Крепкого духа Джанкс»!

Соперники пытаются усилием воли наклонить бутылку и наполнить стакан противника, который должен затем его выпить.

Потом ставят новую бутылку, и игра продолжается.

Раз проиграв, вы вряд ли уже выиграете, потому что «Крепкий дух Джанкс», помимо всего прочего, гасит паранормальные способности.

Как только определенное его количество (о котором уславливаются заранее) поглощено, победитель получает фант.

Форд Префект обычно норовил проиграть.

Форд смотрел на Артура, и тому начинало казаться, что он, пожалуй, все-таки не прочь зайти в «Коня и конюха».

— А как же мой дом?.. — жалобно произнес Артур.

Форд взглянул на мистера Проссера, и ему в голову пришла шальная мысль.

— Так он хочет снести твой дом, так? Но не может, пока ты лежишь перед бульдозером?

— Да, и…

— Сейчас устроим, — бросил Форд и закричал:

— Простите, можно вас на минутку?

Мистер Проссер, погруженный в спор с представителем бульдозеристов (тот доказывал, что Артур Дент являет собой угрозу психическому здоровью окружающих и, следовательно, бульдозеристы должны получить материальную компенсацию), вздрогнул и завертел головой. С удивлением и тревогой он заметил, что Артур уже не один.

— Да, слушаю? Мистер Дент еще не одумался?

— Давайте предположим, что пока нет, — начал Форд. — И предположим также, что он пролежит здесь целый день.

— Ну? — вздохнул мистер Проссер.

— Значит, ваши люди целый день будут бить баклуши?

— Возможно…

— А раз вы с этим уже смирились, сам мистер Дент, в сущности, вам не нужен?

— То есть?

— Вам ведь не нужно, — терпеливо повторил Форд, — чтобы он здесь лежал?

Мистер Проссер задумался:

— Ну, собственно… Необходимости в этом нет…

Проссер был обеспокоен. Он чувствовал, что кто-то сейчас сваляет дурака.

— А раз так, — продолжал Форд, — мы с ним спокойно можем смотаться на полчасика в бар. На ваш взгляд, это логично?

— По-моему, вполне, — произнес мистер Проссер убежденным тоном, сам не понимая, кого убеждает.

— Если же вы сами захотите опрокинуть стаканчик, — добавил Форд, — мы вас прикроем.

— Спасибо! — с чувством проговорил мистер Проссер. — Огромное вам спасибо, это очень любезно с вашей… — Он нахмурился, потом улыбнулся, потом попытался сделать и то и другое одновременно, потом схватил свою меховую шапку и еще плотнее нахлобучил на голову. Ему оставалось только надеяться, что победа за ним.

— Тогда, пожалуйста, подойдите сюда и ложитесь…

— Что? — выдохнул мистер Проссер.

— Ах, простите! — воскликнул Форд. — Я, наверное, плохо объяснил.

Кто-то должен лежать перед бульдозером, так ведь? Иначе ничто не помешает снести дом мистера Дента.

— Что? — вновь выдохнул мистер Проссер.

— Все предельно ясно. Мой клиент, мистер Дент, согласен удалиться при том единственном условии, что вы займете его место.

— О чем ты?.. — заикнулся было Артур, но Форд ткнул его носком ботинка.

— Вы хотите, чтобы я лежал здесь, — проговорил вслух новую для себя мысль мистер Проссер.

— Да.

— Перед бульдозером…

— Да.

— Вместо мистера Дента…

— Да.

— В грязи…

— Некоторым образом да.

Стоило мистеру Проссеру понять, что победа в конечном итоге не за ним, как с его плеч будто свалилась огромная тяжесть — таков был привычный ему порядок вещей. Он вздохнул:

— На этом условии вы обязуетесь увести мистера Дента в бар?

— Именно, — просиял Форд.

Мистер Проссер сделал несколько неуверенных шажков… замешкался…

— Обещаете?

— Обещаю, — твердо сказал Форд и повернулся к Артуру:

— Вставай! Дай человеку лечь.

Артур поднялся. Происходящее казалось ему сном.

Форд махнул мистеру Проссеру, и тот медленно и печально опустился на землю. Грязь обволокла его грузное тело, просочилась в ботинки. Увидев вдруг оживившегося бульдозериста, мистер Проссер закрыл глаза и бессильно откинул голову, мучительно пытаясь отыскать доказательства, что сам он не являет собой угрозы психическому здоровью окружающих. Лично он в этом сомневался — голова была полна лошадей, дыма, шума и запаха крови. Такое происходило всякий раз, когда он чувствовал себя жалким и несчастным, и объяснений тому у него не было. В ином, высшем измерении, о котором нам ничего не известно, могущественный хан взревел от ярости, но мистер Проссер лишь дрожал и поскуливал.

Артура не покидала тревога:

— Он не подведет?

— До конца света нет, — сказал Форд, отлично знавший, что вопрос, снесут ли дом Артура, не стоит выеденного яйца.

— А скоро ли конец света? — полюбопытствовал Артур.

— Примерно через двенадцать минут, — ответил Форд. — Пойдем выпьем.

Глава 2

Вот что пишет об алкоголе «Большая Галактическая Энциклопедия»:

«Алкоголь — бесцветная летучая жидкость, которая образуется в результате ферментации Сахаров. Известна своим воздействием (интоксикацией), оказываемым на некоторые углеродные формы жизни».

Алкоголь упоминается и в «Путеводителе». Там сказано, что лучший на свете коктейль — это «Пангалактический грызлодер».

«Глотнуть „Пангалактического грызлодера“, — говорится далее, — все равно что вышибить себе мозги долькой лимона, в которую завернут большой золотой кирпич».

В «Путеводителе» указано, на какой планете подают лучший «Пангалактический грызлодер», сколько за него следует заплатить и какие общественные организации помогут вам после всего этого выжить.

«Путеводитель» подсказывает, как приготовить коктейль самому:

«К содержимому бутылки „Крепкого духа Джанкс“ прибавляется одна мерка воды из морей Сантрагинуса-5 (о эти моря Сантрагинуса-5! о эта сантрагинская рыба!).

Затем растворите в смеси три кубика арктурского мега-джина (предварительно хорошо охлажденного, а то бензин улетучится).

Пропустите сквозь раствор четыре литра фаллианского болотного газа, и пусть он весело булькает в память о всех счастливых автостопщиках, скончавшихся от удовольствия в болотах Фаллии.

Аккуратно влейте по ложечке благоухающий экстракт гипермяты, мускусно-сладкий и таинственный.

Бросьте зуб солнцетигра с Алгола; полюбуйтесь, как он растворяется, наполняя напиток жаром двойной звезды.

Добавьте оливку.

Выпейте, соблюдая меры безопасности…»

«Путеводитель „Автостопом по Галактике“» раскупается куда быстрее, чем «Галактическая энциклопедия».

* * *

— Шесть пинт горького, — сказал Форд Префект бармену «Коня и конюха», — и поторопитесь, пожалуйста, пока не настал конец света.

Бармен — пожилой, преисполненный достоинства человек — не заслуживал подобного обращения. Он поднял очки на лоб и, укоризненно глядя на Форда Префекта, мигнул. Однако Форд уже отрешенно уставился в окно, поэтому бармен перевел взгляд на Артура, который беспомощно пожал плечами и промолчал. Тогда бармен произнес:

— Вот как, сэр? Совсем недурная погодка для конца света.

И начал выставлять кружки.

— Игру сегодня смотреть собираетесь? — попробовал он снова.

Форд скользнул по нему взглядом.

— Нет смысла, — бросил он и вновь отвернулся к окну.

— Вы так уверены в исходе? — спросил бармен. — Думаете, у «Арсенала» нет ни одного шанса?

— Не в этом дело, — сказал Форд. — Просто скоро наступит конец света.

— Ах да, сэр, вы говорили, — произнес бармен и опять посмотрел на Артура — теперь поверх очков. — Тогда «Арсеналу» крупно повезло… Прошу, сэр, шесть пинт.

Артур виновато улыбнулся бармену, затем виновато улыбнулся посетителям — на случай, если их слышали. Никто, однако, не слышал, и никто не мог понять, чего этот тип разулыбался.

Человек, сидевший за стойкой рядом с Фордом, посмотрел на кружки, молниеносно произвел в уме арифметические действия, пришел к приятному для себя ответу и расплылся в широкой глупой ухмылке.

— Не пялься, — отрезал Форд. — Не твое. — И одарил соседа взглядом, которого не выдержал бы и солнцетигр с Алгола. Потом шлепнул на стойку пятифунтовую банкноту:

— Сдачи не надо.

— Как, с пятерки? Благодарю вас, сэр.

— У вас осталось десять минут, чтобы ее потратить.

Бармен предпочел тихо удалиться.

— Форд, — взмолился Артур, — объясни, что, черт побери, происходит?

— Пей, — коротко ответил Форд. — Тебе надо принять три пинты.

— Три пинты до завтрака?!

— Для расслабления мышц.

Артур уставился в кружку.

— Интересно, — обратился он в никуда, — это я сегодня что-то натворил или мир всегда был таким, а я прежде этого не замечал, потому что делам и был занят?

— Ну хорошо, — вздохнул Форд. — Попытаюсь объяснить. Мы давно с тобой знакомы?

— Лет пять, а может, шесть, — припомнил Артур. — Причем большую часть этого времени я понимал, что происходит.

— Как бы ты поступил, если бы я сказал, что родился вовсе не в Гилфорде, а на маленькой планете в окрестностях Бетельгейзе?

Артур пожал плечами.

— Не знаю, — проговорил он, отхлебнув изрядный глоток пива. — А что, ты способен такое сказать?

Форд сдался. В сущности, сейчас это было не главное — в преддверии конца света-то… И просто приказал:

— Пей.

— Сегодня, должно быть, четверг, — подумал вслух Артур, тяжело сгорбившись над кружкой с пивом. — По четвергам у меня вечно все наперекосяк.

Глава 3

В тот самый четверг некий объект вошел в ионосферу Земли. И даже не один, а несколько десятков неуклюжих желтых объектов, здоровенных, как черт-те что, и бесшумных, как ангелы. Они парили в небесах, купались в электромагнитных излучениях Солнца, выжидали, перестраивали ряды, готовились.

А на планете практически никто не подозревал об их присутствии.

Отреагировал лишь маленький черный приборчик, известный под названием «субэфирный чуткомат». Теперь он тихо попискивал во мраке кожаного саквояжа. Вообще-то содержимое саквояжа могло свести с ума любого земного физика, поэтому Форд Префект скрывал его под кипой сценариев, которые якобы сочинял. Кроме субэфирного чуткомата и сценариев там лежал Электронный Палец, посредством коего осуществлялся «автостоп» — коротенькая черная палочка с тумблерами и шкалами; а также похожее на карманный калькулятор устройство с сотней крошечных кнопок и экранчиком, способным мгновенно показать любую из миллионов «страниц». Устройство выглядело безумно сложным, и потому его изящный пластиковый корпус украшала доброжелательная надпись: «НЕ ПАНИКУЙ!» Это была самая поразительная книга, выпущенная знаменитой Издательской корпорацией Малой Медведицы, — «Автостопом по Галактике: Путеводитель вольного странника».

Она выпускалась в микросубмезонном формате, ибо в привычной форме потребовала бы от путешественника таскать за собой десяток небоскребов в качестве книгохранилища. На самом дне саквояжа лежали блокнот и махровое полотенце от «Маркса и Спенсера».

«Путеводитель» посвящает полотенцам целую главу.

«Полотенце, — сказано там, — пожалуй, самый необходимый предмет в обиходе туриста. Во многом его ценность определяется практикой: в него можно завернуться, путешествуя по холодным лунам Беты Яглана; им можно накрыться, как одеялом, ночуя под звездами, что льют красный свет на пустынную планету Какрафун; на нем удобно лежать на песчаных пляжах Сантрагинуса, наслаждаясь пьянящими ароматами моря; его удобно использовать в качестве плотика, спускаясь по медленным, тяжелым водам реки Мотылек; им можно размахивать, подавая сигналы бедствия, а можно и намочить его для рукопашной схватки, либо обмотать им голову, чтобы не вдыхать ядовитые газы или избежать взора Кровожадного Звережука с Трааля (поразительно глупая тварь, которая полагает, что раз вы ее не видите, то и она вас не видит; на редкость тупая, но исключительно кровожадная); ну и в конце концов вы вполне способны им вытираться, если, конечно, полотенце достаточно чистое.

Однако гораздо важнее психологическое значение полотенца. По необъяснимым причинам, когда нечок (нечок не турист) узнает, что у туриста есть с собой полотенце, то автоматически предполагает наличие зубной пасты, фляги, компаса, мотка бечевки, плаща, скафандра и т. д. и т. п. Более того, нечок с радостью одолжит туристу любой из поименованных или непоименованных предметов, „потерявшихся“ в дороге. В глазах нечока человек, который исколесил Галактику вдоль и поперек, перенес тяжелейшие невзгоды, с честью вышел из отчаянных ситуаций и сохранил при этом свое полотенце, безусловно, заслуживает величайшего уважения».

— Полотенце при тебе? — внезапно спросил Форд Префект.

Артур, страдающий над третьей пинтой, обернулся:

— Нет, а что?

Он уже перестал удивляться — не было смысла.

Форд раздраженно прищелкнул языком.

— Пей, — поторопил он.

Неожиданный грохот перекрыл галдеж бара, музыку и даже икоту соседа, которому Форд все-таки поставил виски.

Артур, поперхнувшись, вскочил на ноги.

— Что это? — воскликнул он.

— Успокойся, — ответил Форд, — еще не началось.

— Слава Богу, — облегченно вздохнул Артур.

— Это, видимо, просто твой дом снесли.

— Что?! — взревел Артур. Пелена спала с его глаз. Несколько секунд он дико озирался, потом бросился к окну. — Какого же черта я тут сижу?

— Все это уже не имеет значения, — сказал Форд. — Пусть забавляются.

— Забавляются? — Артур еще раз выглянул в окно, чтобы убедиться, что они говорят об одном и том же, и выбежал из бара, отчаянно размахивая пивной кружкой.

Перед тем как выскочить следом, Форд быстро повернулся к бармену и попросил четыре пакетика арахиса.

— Пожалуйста, сэр, — сказал бармен, выкладывая пакетики на стойку. — Двадцать восемь пенсов, будьте добры.

Форд сунул бармену еще одну пятифунтовую банкноту, без сдачи. Бармен посмотрел на банкноту, затем перевел взгляд на Форда и внезапно поежился: он пережил мимолетное ощущение, которое был не в силах понять, ибо на Земле никто прежде такого не испытывал. В самых отчаянных и безвыходных ситуациях под воздействием стресса каждое живое существо испускает сублиминальный сигнал — этакий жалостный вскрик, абсолютно точно выражающий своей силой, насколько далеко находится это существо от места своего рождения. На планете Земля от места своего рождения сложно удалиться дальше чем на шестнадцать тысяч миль, что, в сущности, совсем рядом, и испускаемый сигнал слишком слаб, чтобы его уловить. Форд Префект испытывал в данный момент огромное напряжение, а родился он в шестистах световых годах отсюда, в окрестностях Бетельгейзе.

Бармен пошатнулся, словно от удара, потрясенный ощущением невообразимого расстояния. Он не понимал, что оно означает, но теперь смотрел на Форда уважительно, почти с благоговением.

— Вы серьезно, сэр? — прошептал он во внезапно наступившей тишине. — Вы думаете, скоро наступит конец света?

— Да, — подтвердил Форд.

— Прямо вот так, средь бела дня?

Немного овладев собой, Форд самым беззаботным тоном ответил:

— Ага. По моим оценкам, осталось меньше двух минут.

Бармен не поверил своим ушам — точно так же, как не поверил в реальность ощущения, которое испытал только что:

— И мы ничего не в силах изменить?

— Нет, — небрежно бросил Форд, рассовывая по карманам пакетики с орехами.

Неожиданно в баре кто-то хрипло рассмеялся: совсем, мол, с ума посходили. Вдрызг пьяный сосед Форда устремил на него затуманенный взгляд.

— А я думал, — проговорил он, — когда наступит конец света, надо лечь и накрыть голову бумажным пакетом или еще чем…

— Если хотите — ради Бога, — разрешил Форд.

— Так нас учили в армии, — пояснил сосед, и его взгляд медленно и с большим трудом направился в сторону бутылки виски.

— Это поможет? — спросил бармен.

— Нет, — ответил Форд, обаятельно улыбаясь. — Прошу простить, мне пора.

— И, помахав рукой, вышел за дверь.

В баре на секунду воцарилась тишина; потом, к общему смущению, тот, кто хрипло рассмеялся чуть раньше, снова хрипло рассмеялся. Девушка, которую он затащил с собой выпить, уже ненавидела его всеми фибрами своей души.

Она наверняка испытала бы глубочайшее удовлетворение при мысли о том, что через полторы минуты ее спутник испарится облачком водорода, озона и окиси углерода. Да вот только в этот счастливый миг ей самой предстояло слишком интенсивно испаряться, чтобы обращать внимание на что-нибудь еще.

Бармен нервно кашлянул и громко произнес:

— Последние заказы, пожалуйста!

Выбежав из бара, Артур не заметил, как резко похолодало на улице, не почувствовал ни ветра, ни внезапного шквала дождя. Он не замечал вообще ничего, кроме бульдозеров, которые утюжили обломки его дома.

— Варвары! — вопил он. — По судам затаскаю! Вас повесят, выпотрошат и четвертуют! И высекут хорошенько! Вы будете вариться в кипятке, пока… пока не получите по заслугам!

Форд со всех ног бежал за ним.

— А потом… я соберу все, что от вас останется, — орал Артур, — все маленькие кусочки, и буду прыгать на них!

Артур не замечал, что рабочие бегут прочь от бульдозеров; не замечал, что мистер Проссер стоически смотрит в небо. Мистер Проссер увидел, как, раздирая облака, мчится в небе нечто огромное и желтое. Невероятно огромное и желтое.

— И буду прыгать на них, — кричал Артур, прибавляя ходу, — пока не натру мозоли или пока не придумаю что-нибудь похлеще, а тогда…

Артур споткнулся и растянулся на тротуаре лицом вверх. И наконец заметил: что-то происходит. Он воткнул в небо гневный перст.

— Что это такое, черт побери? — вскричал он.

Нечто чудовищно желтое разодрало небо пополам и исчезло вдали, а воздух сомкнулся следом с таким ревом, от которого уши уходят на шесть футов в голову. И еще одно чудовищно желтое сделало абсолютно то же самое, только громче.

Трудно сказать, чем в это время занимались люди, потому что они сами этого не понимали — кто вбегал в дом, кто выбегал… Страшный грохот потряс планету и раскатился, как приливная волна, по холмам и долинам, океанам и пустыням, сминая все на своем пути.

Лишь один человек стоял и смотрел в небо; стоял с невыразимой печалью в глазах и резиновыми затычками в ушах. Он знал, что происходит, знал точно и давно — с тех самых пор, как среди глухой ночи замигал возле подушки его субэфирный чуткомат. Именно этого он ждал долгие годы, но, когда в одиночестве темной комнатки он расшифровал код, мертвенный холод сковал его члены и стиснул сердце. Из всего неисчислимого множества рас всей необъятной Галактики к Земле пришли именно вогоны!..

Но выбирать не приходилось. И когда рев вогонских кораблей заполнил воздух, он крепко сжал свой саквояж. Он знал, что почем и где его полотенце.

Внезапная тишина накрыла Землю. Гигантские суда недвижно зависли в небе — огромные, тяжелые, настоящий вызов природе.

Затем пронесся слабый шепоток, легчайшее дуновение, неожиданный и едва уловимый вездесущий звук: то включились все магнитофоны в мире, все телевизоры, приемники и усилители, все пищалки, среднечастотники и басовики. Каждая консервная банка, каждое мусорное ведро, каждый автомобиль, бокал и лист проржавленного металла — все они вдруг зазвучали не хуже идеально отрегулированной акустической системы.

— Люди Земли! — раздался голос — чудесный квадрофонический звук с таким низким коэффициентом искажений, что любой знаток отдал бы полжизни за возможность услышать это еще один раз. — Говорит Простатник Джельц из Галактического бюро планирования гиперпространственных трасс. Как вам, безусловно, известно, развитие отдаленных районов Галактики требует прокладки гиперпространственного экспресс-маршрута, проходящего через вашу звездную систему. К сожалению, ваша планета подлежит ликвидации. На это уйдет чуть меньше двух земных минут. Благодарю за внимание.

Невообразимый ужас завладел сердцами завороженных людей. Страх передавался от человека к человеку, словно магнит двигался под листом с железными опилками. Вновь возникла паника, отчаянная нужда спасаться бегством, хотя бежать было некуда.

Заметив это, вогоны опять включили свою громкоговорящую систему:

— Сейчас бесполезно прикидываться дурачками. Проекты трассы и планы взрывных работ были выставлены для всеобщего ознакомления в местном Отделе планирования на Альфе Центавра еще пятьдесят земных лет назад — достаточный срок, чтобы подать жалобу по надлежащим каналам.

Чудовищные корабли с обманчивой легкостью развернулись в небе. В днище каждого открылся люк — зияющий черный провал.

В это время кто-то где-то, вероятно, включил передатчик и от имени Земли обратился к вогонам с мольбой. Никто так и не услышал этих слов, зато ответ услышали все. Со щелчком ожила громкоговорящая система, и раздраженный голос произнес:

— Что значит «не были на Альфе Центавра»? Помилуй Бог, туда всего-то четыре световых года, рукой подать! Если вы настолько не интересуетесь общественной жизнью, то это ваше личное дело!.. Включить подрывные лучи!

Люки извергли поток света.

— Прямо не знаю, — капризно пожаловался голос, — какая-то апатичная планета… Ни капли не жаль.

Воцарилась чудовищная, кошмарная тишина.

Раздался чудовищный, кошмарный грохот.

Воцарилась чудовищная, кошмарная тишина.

Флот вогонов медленно уплыл в чернильно-звездную пустоту.

Глава 4

Далеко-далеко, в противоположном спиральном рукаве Галактики, в полумиллионе световых лет от Солнца, Зафод Библброкс, Президент Галактического правительства, мчался по морям Дамограна. Лодка на ионной тяге сверкала и переливалась в лучах дамогранского светила.

Дамогран знойный, Дамогран далекий, Дамогран почти никому не известный.

Дамогран — тайная обитель «Золотого сердца».

Лодка мчалась по волнам. Впереди лежал нелегкий путь, ибо поверхность планеты, если говорить о географии, была представлена скалистыми островами, разделенными очень красивыми, но до отвращения большими океанами.

Лодка мчалась.

Из-за указанных недостатков Дамогран был чрезвычайно мало населен.

Именно потому Галактическое правительство выбрало его для секретного проекта.

Лодка прыгала на волнах моря, в котором были разбросаны острова единственного мало-мальски пригодного для жизни архипелага. Зафод Библброкс несся к острову, где осуществлялся проект «Золотое сердце»; к острову, по случайному совпадению названному «Франция». (Один из побочных эффектов работы над проектом — генерирование целой цепочки совершенно случайных совпадений.) Но ни в коей мере не было случайностью то, что кульминационный день проекта, день, когда «Золотое сердце» предстанет перед затаившей дух Галактикой, совпадал с величайшим днем в жизни Зафода Библброкса. Именно ради этого дня он решил выставить свою кандидатуру на президентских выборах. Надо сказать, что в свое время это решение вызвало растерянность и изумление во всей Галактике. Зафод Библброкс? В Президенты?! Тот самый Зафод Библброкс?! В Президенты! Многие расценили данный факт как убедительное свидетельство всеобщего безумия.

Зафод Библброкс — авантюрист, экс-хиппи, бездельник и маниакальный любитель саморекламы…

Принципы устройства Галактики понимали всего шесть человек — и они отдавали себе отчет в том, что, как только Зафод Библброкс объявил о своем намерении баллотироваться в Президенты, итог выборов был почти решенным делом. Он подходил идеально. Президент — должность во многом номинальная.

Его функции — не распоряжаться властью, а отвлекать от нее внимание.

Поэтому Зафод Библброкс — лучший Президент за все время существования Галактики; два года из своего десятилетнего президентского срока он уже провел в тюрьме за мошенничество. Мало кто сознает, что Президент и правительство практической власти не имеют, и лишь шестеро из этого малого числа людей знают, в чьих руках она на самом деле сосредоточена.

Большинство же в душе убеждено, что все решения принимает компьютер.[1] Не понимали они лишь причин его решения.

Сегодня им предстояло узнать эти причины. Сегодня осуществлялись планы, ради которых было задумано само президентство Зафода Библброкса. Сегодня ему исполнялось двести лет, но то было лишь еще одним случайным совпадением.

На скалистом острове ожидала толпа ученых, конструкторов и инженеров, создателей «Золотого сердца». Среди общей массы гуманоидов встречались рептилоиды, октопоиды и даже хулуву.[2]

Все, кроме хулуву, щеголяли в красочных церемониальных лабораторных халатах; хулуву по торжественному случаю рефрактировались в свободностоящие призмы.

Толпа затаила дыхание, ослепленная солнцем и искусством мореплавания, которое демонстрировал Президент. Его лодка то зарывалась в волны, то высоко взлетала на пенистые гребни, расчерчивая море широкими зигзагами.

По правде говоря, лодке вообще незачем было касаться воды, так как ее поддерживал тончайший слой ионизированных атомов. Но для пущего эффекта ее оснастили крыльями, и те со свистом рассекали поверхность моря, поднимая в воздух сверкающие на солнце каскады воды, которые, бурля и пенясь, смыкались за кормой.

Библброкс любил эффекты.

Он резко вывернул штурвал, лодка описала полукруг и опустилась в воду перед скалистым берегом.

Три миллиарда зрителей приветствовали Президента. На самом деле трех миллиардов здесь, разумеется, не было, однако они наблюдали за происходящим посредством автопривизионной камеры, услужливо реявшей над лодкой.

Камера дала крупный план наиболее популярной из двух голов Президента, и Зафод помахал зрителям всеми тремя руками. Его светлые волосы были взъерошены, голубые глаза лучились чем-то совершенно неописуемым, а почти гладко выбритые подбородки свидетельствовали о твердости характера.

Огромная прозрачная сфера, покачиваясь из стороны в сторону и сверкая на ярком солнце, подплыла к лодке. Внутри сферы находился широкий полукруглый диван. Чем сильнее раскачивалась сфера, тем неподвижнее становился диван — этакая зачехленная скала.

Пройдя сквозь радужную оболочку, Зафод развалился на диване. Вода вскипела, и сфера на невидимых реактивных струях рванулась ввысь; каскады капель срывались с ее поверхности и падали в море.

Зафод Библброкс лучился от удовольствия, пытаясь вообразить, как выглядит со стороны.

Наконец сфера опустилась на высокий скалистый берег. Президент Галактики прибыл.

Под громовые овации Зафод Библброкс вышел из своего экипажа, поднял руку и дождался тишины.

— Привет! — обратился он к толпе.

Отыскал взглядом Триллиан, девушку, которую повстречал недавно, посетив инкогнито — так, для забавы — одну захолустную планету. Изящная, с волнистыми черными волосами, она чем-то напоминала арабку. (Здесь, разумеется, об арабах никто и слыхом не слыхивал. Арабы, в этот момент уже прекратившие свое существование вместе с Землей, и раньше-то обитали в пятидесяти тысячах световых лет от Дамограна.) Ничего особенного его и эту девушку не связывало — так, во всяком случае, уверял Зафод; Триллиан просто сопровождала его в поездках и говорила ему в лоб, что о нем думает.

— Привет, милая, — сказал он ей. — Привет! — сказал Зафод представителям прессы, которые отдельной группкой стояли поблизости, нетерпеливо ожидая, когда Президент перестанет говорить: «Привет!» — и сообщит что-нибудь остренькое для печати. Зафод одарил их особо лучистой улыбкой, потому что готовился через считанные секунды выдать им вообще черт знает что.

Следующая его фраза тоже не слишком порадовала прессу. Один из чиновников, отчаявшись дождаться от Президента официальной речи, нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и гигантский белый купол, заслонявший полнеба, раскололся пополам. Присутствующие вскрикнули и тут же затаили дыхание, хотя отлично знали, что так и должно произойти, потому что сами все и придумали.

Под куполом оказался огромный звездный корабль ста пятидесяти метров длиной, девственно белый и умопомрачительно красивый. В недрах его, скрытая от непрошеных глаз, таилась маленькая золотая коробочка с непостижимым устройством, которому потрясающий корабль был обязан своим названием: «Золотое сердце».

— Ух ты! — сказал Зафод Библброкс.

А что он еще мог сказать?

И повторил снова, назло прессе:

— Ух ты!

Все как один повернулись к нему и замерли в ожидании.

— Воистину поразительная штуковина, — сказал он. — Без дураков — воистину поразительная. Такая поразительная, что мне хочется ее украсть.

Толпа одобрительно взревела, представители прессы ликующе забарабанили по кнопкам своих субэфирных сенсациематов, а Президент обворожительно улыбнулся.

И в разгар самой лучистой улыбки, когда терпеть уже не было мочи, сердца его отчаянно застучали, и Зафод Библброкс сунул руку в карман и снял с предохранителя бомбу-автопарализомбу. Потом поднял головы к небу, издал дикий вопль, швырнул бомбу и помчался сквозь море внезапно застывших лучезарных улыбок.

Глава 5

Простатника Джельца нельзя было назвать красивым даже на фоне других вогонов — уж слишком напористо выпирал горбатый нос под узким поросячьим лбом. Толстая зеленая кожа позволяла Джельцу успешно заниматься политикой в высших эшелонах вогонской государственной службы и преспокойно резвиться в морских глубинах.

Впрочем, резвиться ему было недосуг. Миллионы лет назад, когда первобытные вогоны впервые выползли из смрадных морей Вогсферы, силы эволюции просто отвернулись от них, списав свое творение на производственный брак. Вогоны так и не эволюционировали; более того, они и выжить-то не имели права.

Фактом своего существования они обязаны исключительно толстокожести и упрямству. «Эволюция? — сказали себе эти существа. — Да кому она нужна?!»

И попросту обошлись без того, в чем им отказала природа, пока не сумели выправить основные анатомические дефекты хирургическим путем.

А между тем эволюция на планете работала в поте лица, пытаясь исправить чудовищный промах. Она породила маленьких проворных радужных крабов (вогоны их пожирали, разбивая панцири молотками); устремленные ввысь деревья душераздирающей красоты (вогоны их рубили, чтобы жарить на кострах крабовое мясо); похожих на газелей грациозных животных с шелковистым мехом и жалобным взглядом (вогоны их ловили и использовали в качестве подстилок, когда сидели вокруг костра, жаря крабовое мясо).

Так продолжалось тысячелетиями, пока в одно прекрасное утро вогоны не открыли принципы межзвездного передвижения — и вскоре уже составляли костяк могущественной Государственной Службы Галактики. Они понахватались кое-каких манер, приобрели налет учености и даже тонкий слой лоска, но, по сути, недалеко ушли от своих диких предков. Каждый год они экспортируют с родной планеты на новое место жительства в скоплении Мегабрантис-27 десятки тысяч проворных радужных крабов и, счастливые, коротают пьяную ночь, разбивая их панцири молотками.

Простатник Джельц был типичным вогоном-злыднем. И кроме того, терпеть не мог туристов-автостопщиков.

В крохотной темной каморке, захороненной глубоко во внутренностях флагманского корабля вогонов, вспыхнула спичка. Владелец спички не относился к числу вогонов, однако знал о них достаточно, чтобы держать ухо востро. Его звали Форд Префект.

Он огляделся, но не увидел ничего, кроме причудливых теней, сотканных мерцающим огоньком.

— Слава дентрассийцам! — прошептал он.

Дентрассийцы — неотесанные, но симпатичные малые. Вогоны набирают из них прислугу — с условием, чтобы те не показывались на глаза. Это вполне устраивает дентрассийцев, потому что они любят вогонские дензнаки (вогонские дензнаки — пожалуй, самая твердая валюта в Галактике), зато к самим вогонам питают отвращение. Единственный вогон, которого всегда рады видеть дентрассийцы, — это вогон, у которого неприятности. Только благодаря знанию этих тонкостей Форд Префект не превратился в облачко водорода, озона и окиси углерода.

Послышался тихий стон. Чиркнув новой спичкой, Форд разглядел на полу трепыхающуюся тень, полез в карман и вытащил пакетик.

— Поешь орешков!

Артур Дент снова пошевелился и застонал.

— Бери, бери, — настаивал Форд. — При нуль-транспортировке теряются соль и протеин. Пиво и орешки — лучшее лекарство.

Артур Дент открыл глаза.

— Темно, — сказал он.

— Да, — согласился Форд Префект.

— Нет света, — сказал Артур Дент. — Темно.

Пытаясь понять людей. Форд Префект никак не мог свыкнуться с их привычкой постоянно констатировать очевидное, вроде «Чудесный денек сегодня, не правда ли?» или «Какой вы высокий!» или «О Боже, вы, кажется, упали в тридцатифутовый колодец… Ничего не ушибли?». Форд придумал теорию, объясняющую эту странность поведения: если человеческое существо перестает болтать, его рот срастается. После месячного наблюдения он отказался от этой теории в пользу другой: если человеческое существо перестает болтать, начинает работать его голова. Вскоре Форд отмел и эту теорию, как чересчур циничную, поскольку пришел к выводу, что люди ему, в сущности, нравятся. Но он неизменно впадал в ярость, видя вопиющую невежественность людей и их безграничную самонадеянность.

— Да, — согласился Форд Префект, заставив Артура проглотить несколько орешков. — Нет света.

— Если я спрошу, где мы находимся, — безжизненно произнес Дент, — мне не придется об этом пожалеть?

— Мы в безопасности, — ответил Форд.

— Слава Богу!

— Мы в кладовой одного из звездных кораблей инженерного флота вогонов.

— А-а, — пробормотал Артур, — это, очевидно, какое-то странное значение слова «безопасность», с которым я раньше не был знаком.

Форд чиркнул спичкой; вокруг вновь взвились и заколыхались чудовищные тени.

— Но как мы сюда попали? — спросил Артур, дрожа всем телом.

— Нас согласились подвезти.

— Это как: мы проголосовали, а зеленое пучеглазое чудовище и говорит: «Садитесь, парни, могу подбросить до перекрестка»?

— Ну, — пожал плечами Форд, — голосовали мы субэфирным сигнальным устройством, перекресток будет у Звезды Барнарда, через шесть световых лет, а в общем — правильно.

— И пучеглазое чудовище?..

— В самом деле зеленое.

— Ладно, — вздохнул Артур. — Когда я вернусь домой?

— Никогда, — ответил Форд Префект. — Закрой глаза.

Он щелкнул выключателем.

И даже сам удивился.

— Боже всемогущий! — воскликнул Артур. — Неужели летающие блюдца изнутри такие?!

Простатник Джельц волочил свое омерзительное зеленое тело по командной рубке, чувствуя (как обычно после уничтожения населенной планеты) подспудное раздражение. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь подвернулся сейчас под руку — чтоб на него хорошенько накричать. Джельц со всего размаха плюхнулся в кресло, надеясь, что оно сломается и даст повод выплеснуть эмоции, но кресло только жалобно заскрипело.

— Пошел вон! — закричал он на молодого вогона-охранника, вошедшего в рубку.

Охранник с колоссальным облегчением тотчас исчез. Он был рад, что теперь не ему придется докладывать о только что полученном известии — правительство официально объявило о новом чудесном способе космических сообщений, позволяющем немедленно упразднить за ненужностью все гиперпространственные экспресс-маршруты.

Открылась другая дверь. На этот раз капитан вогонов не заорал, потому что дверь вела в камбуз. Крупное мохнатое создание вошло в рубку с подносом. Оно злорадно улыбалось. Простатник Джельц чрезвычайно обрадовался: раз дентрассиец так доволен, значит, на корабле случилось нечто такое, из-за чего можно устроить прекрасный дикий разгон.

Форд и Артур озирались по сторонам.

— Как-то здесь неуютно, — заметил Артур, хмуро оглядывая убогую каморку. Повсюду валялись грязные матрасы, немытая посуда и вонючее нижнее белье, предназначенное явно не для гуманоидов.

— Что ж, мы не на роскошном лайнере, — указал Форд. — Это спальня дентрассийцев.

— А мне казалось, их зовут вогонами…

— Вогоны составляют экипаж корабля, — объяснил Форд, — а дентрассийцы служат поварами. Они нас и впустили.

— Чего-то я запутался, — признался Артур.

— Смотри. — Форд сел на один из матрасов и полез в сумку.

Артур нервно потыкал матрас ногой и опустился рядом. Вообще-то он мог не нервничать: выросшие в топях Зеты Прутивнобендзы матрасы перед употреблением тщательно умерщвляются и высушиваются; как правило, они редко оживают.

Форд протянул Артуру карманный компьютер.

— Что это? — спросил Артур.

— Книга «Путеводитель по Галактике». Тут есть все, что должен знать каждый вольный странник.

Артур нервно повертел книгу в руках.

— Обложка мне нравится, — пробормотал он. — «Не паникуй!» Первые разумные слова за весь день.

— Сейчас покажу, как пользоваться, — сказал Форд и выхватил компьютер у Артура, который глядел на него, будто на полуразложившийся труп. — Допустим, мы хотим узнать все о вогонах… Нажимаем сюда… Вот, пожалуйста.

На экране зажглась зеленая строка: «Вогоны, Инженерный флот».

Форд нажал большую красную кнопку, и по экрану побежали слова:

Примечание. Ни в коем случае не позволяйте вогону читать вам свои стихи.

Артур захлопал глазами.

— Странная книжка какая… А как же мы тогда проголосовали?

— Понимаешь, книга устарела. Мы готовим новое, исправленное издание, куда предстоит, в частности, внести дополнение, что вогоны берут в повара дентрассийцев.

Лицо Артура страдальчески скривилось.

— Кто такие дентрассийцы?

— Отличные парни! — ответил Форд. — Лучшие в Галактике кулинары и бармены, а остальное им до лампочки. Автостопщика подберут всегда: во-первых, потому что любят компанию, а во-вторых, и в-главных, потому что рады насолить вогонам. Крайне важная информация для стесненного в средствах путешественника, желающего посмотреть чудеса Вселенной за тридцать альтаирских долларов в день. Собирать такую информацию — моя работа. Здорово, правда?

Артур выглядел совершенно растерянным.

— К сожалению, я пробыл на Земле больше, чем рассчитывал, — продолжал Форд. — Заскочил на недельку, а застрял на пятнадцать лет.

— Форд, — произнес Артур. — Возможно, тебе это покажется глупым, и все же… Как я здесь оказался? И зачем.

— Ну что я могу сказать… Я утащил тебя с Земли и тем самым спас тебе жизнь.

— А что произошло с Землей?

— Э… она уничтожена.

— Вот как? — поднял брови Артур. — Мне, по правде говоря, жаль.

Форд нахмурился и погрузился в раздумье.

— Да, могу понять, — сказал он наконец.

— Можешь понять? — взорвался Артур. — Можешь понять?!

Форд вскочил на ноги.

— Посмотри на книгу! — прошипел он.

— Что?

— «Не паникуй!»

— А кто паникует?

— Ты.

— Что же мне прикажешь делать?

— Отдыхай. Галактика — презабавное местечко, тут можно здорово провести время. Засунь только в ухо вот эту рыбку.

— Чего-чего? — переспросил Артур.

Форд держал в руках стеклянную банку, в которой плавала маленькая желтая рыбка.

Артур оторопело заморгал. Ему было бы спокойнее, если бы рядом с нижним бельем дентрассийцев, грудой умерщвленных матрасов и жителем Бетельгейзе, предлагающим засунуть в ухо желтую рыбку, он мог бы увидеть хоть одну маленькую пачку кукурузных хлопьев. Но он ее не видел. И не ощущал внутреннего покоя.

Внезапно раздался дикий скрежет, и Артур испуганно вскрикнул.

— Тсс-с! — замахал руками Форд. — Слушай! Капитан делает объявление по внутренней связи!

— Но я не говорю по-вогонски!

— И не надо. Засунь только в ухо рыбку.

Форд неожиданно подскочил к Артуру и хлопнул его по уху. Тошнотворное чувство охватило Артура, когда что-то юркое проскользнуло в его ушную раковину. Он в ужасе втянул в себя воздух, затем его глаза округлились от удивления. Мерзкое хрюканье превратилось в членораздельную речь. Вот что он услышал…

Глава 6

«Гррм-хррм-бррм хлюп-чавк-хлюп-чавк-хлюп-хлюп гррм-гррм… хорошее настроение. Повторяю. Говорит капитан, так что слушайте внимательно.

Во-первых, судя по приборам, на борту находятся путешествующие автостопом.

Допутешествовались, голубчики, дело ваше швах. В этой жизни все дается потом и кровью, и не для того я стал капитаном Инженерного Флота вогонов, чтобы превратить его в бесплатное такси для придурочных туристов. Я снарядил поисковую партию, и как только вас найдут, так сразу же выкинут за борт. Если вам посчастливится, сперва послушаете мои стихи. Во-вторых, сейчас мы совершим прыжок в гиперпространстве и выйдем к Звезде Барнарда, где проведем в порту 72 часа. Так вот: корабль не покидать. Повторяю, все увольнительные отменяются. Я страдаю от несчастной любви и не хочу, чтобы у других было хорошее настроение. Все, конец».

Артур криво улыбнулся:

— Очаровательная личность. Хотел бы я иметь дочь — тогда я запретил бы ей выходить за него замуж.

— Не потребовалось бы, — заметил Форд. — Внешне вогоны привлекательны не больше, чем какая-нибудь жертва аборта.

— Форд, — спросил Артур, — а что эта рыба делает в моем ухе?

— Переводит. Загляни в книгу!

Тот факт, что столь умопомрачительно полезная форма жизни появилась совершенно случайно, воспринимается многими мыслителями как окончательный довод в споре о существовании Бога. Аргументация примерно такова:

— Я отказываюсь представить доказательства своего существования, — говорит Бог, — ибо доказательство отрицает веру, а без веры я ничто.

— Но вавилонская рыбка просто не могла возникнуть в результате случайной эволюции, — указывает Человек. — Следовательно, ты существуешь, и, следовательно, по твоим же собственным словам, ты не существуешь. Что и требовалось доказать.

— О Боже, об этом я как-то не подумал! — восклицает Бог. И исчезает в облачке логики.

В это мгновение Артура вывернуло наизнанку. Глаза его выпучились и заглянули внутрь, ноги стали вытекать из макушки. Корабль прыгнул в гиперпространство.

Артур простонал и с ужасом обнаружил, что прыжок его не прикончил. Он находился в шести световых годах от того места, где раньше была Земля.

Земля…

Картины былого терзали его душу. Воображение отказывалось смириться с мыслью, что Земля больше не существует. Артур решил проверить свою реакцию на воспоминания и осторожно вспомнил: родителей и сестры нет. Ноль реакции. Он вспомнил близких. Ноль эффекта. Потом вспомнил незнакомца, за которым стоял в очереди в супермаркете два дня назад, и в сердце кольнуло: супермаркета нет! Господи, колонны Нельсона нет! Колонны Нельсона нет, и общественность не возмутится, потому что некому возмущаться. Отныне и впредь колонна Нельсона существует только в его памяти. Англия существует только в его памяти! А сам он торчит в грязной вонючей каморке на борту межзвездного корабля… Артура захлестнула волна клаустрофобии.

Англии больше не существует. С этим смириться можно — с трудом, но можно. Он сделал другую попытку: Америки больше не существует. Не укладывается в голове! Артур решил начать с чего-нибудь помельче.

Нью-Йорка нет. Ладно, ему все равно никогда не верилось в существование этого города. Доллары, подумал Артур, исчезли бесследно. Легкая дрожь.

Сети закусочных «Макдоналдс» больше нет. Гамбургеров нет, ни единого!

Артур лишился сознания.

А придя в себя, резко вскочил:

— Форд! Ты ведь работал над исправлением и дополнением «Путеводителя», так?

— Ну, мне удалось несколько расширить статью о Земле.

— Дай взглянуть, что там сказано. Я должен увидеть!

— Пожалуйста.

Артур схватил книгу и попытался унять дрожь в руках. Нажал на кнопку — экран мигнул и выдал страницу текста. Дент выпучил глаза.

— Земли нет! — завопил он.

Форд заглянул через его плечо.

— Да вот же, смотри, в самом низу, сразу после статьи: «Зевсова Утеха, трехгрудая Этуаль с Эротикона-6».

Артур проследил за указующим пальцем. Сперва до него не дошло, а затем в голове словно разорвалась бомба:

— Что?! «Безвредна»? Это все, что сказано о Земле?! Одно слово!

Форд пожал плечами:

— В Галактике сто миллиардов звезд, а емкость микропроцессоров книжки ограничена. К тому же о Земле в общем-то никто и не слышал.

— Но теперь, надеюсь, ты о ней расскажешь?

— Я написал и передал издателю новую статью. Ее, конечно, подредактируют, но суть сохранится.

— Что же там будет сказано?

— «В основном безвредна», — произнес Форд и смущенно кашлянул.

— «В основном безвредна»?! — вскричал Артур.

— Что за шум? — прошипел Форд.

— Это я кричал! — закричал Артур.

— Нет. Тихо! По-моему, мы влипли.

— По-твоему?!

За дверью раздались чеканные шаги.

— Дентрассийцы? — испуганно прошептал Артур.

— Нет, сапоги кованые, — заметил Форд.

В дверь грозно постучали.

— Кто же это?

— Если нам повезло, это вогоны пришли выбросить нас за борт.

— А если не повезло?

— Если не повезло, — мрачно проговорил Форд, — капитан прочитает нам свои стихи.

Глава 7

Поэзия вогонов занимает третье место во Вселенной по отвратительности.

На втором месте — стихи азготов с планеты Крия. Во время презентации нового шедевра поэтиссимуса Хряка Изящнейшего «Ода комочку зеленой слизи, найденному летним утром у меня под мышкой» четверо внимавших скончались от внутреннего кровоизлияния, а председатель комиссии по присуждению Ноббилингской премии чудом спасся, откусив себе ногу. Хряк, как сообщают, остался разочарован итогом презентации и собрался было читать все двенадцать книг своей саги «Бульканье в ванной», но тут его собственные внутренности в отчаянной попытке спасти цивилизацию устроили ему кровоизлияние в мозг.

Самые отвратительные стихи, а также их создательница Паула Нэнси Миллстоун Дженнингс из Гринбриджа (графство Эссекс, Англия) были уничтожены вместе с планетой Земля.

Простатник Джельц улыбнулся, причем медленно-медленно — не ради эффекта, кстати сказать, а просто потому что забыл, в какой последовательности сокращать мышцы. Только что капитан с колоссальным удовольствием грозил пленникам всеми возможными карами и теперь ощущал приятную расслабленность и даже готовность к некоторой грубости.

Пленники сидели на СОПах — Стульях Оценки Поэзии. Привязанные. Вогоны не питали никаких иллюзий относительно чувств, вызываемых их опусами. В далеком прошлом к литературе их толкало стремление доказать свою культурность, сейчас же — исключительно садизм.

Холодный пот выступил на челе Форда Префекта и потек по прикрепленным к вискам электродам. Электроды вели к целой батарее электронных устройств — к усилителям образности, модуляторам ритмики, фильтрам аллитерации и прочей аппаратуре для обострения восприятия стихов, дабы не терялся ни единый нюанс мысли автора.

Артур Дент сидел и трясся. Он понятия не имел, что его ждет, но твердо знал: во-первых, все дотоле случившееся ему не нравится, а во-вторых, дела вряд ли пойдут на лад.

— О, захверти хрубком… — начал декламировать вогон.

По телу Форда прошли судороги — это было даже хуже, чем он ожидал.

— …на хлярой холке, охреневаю мразно от маслов с наколкой.

— Ааааа! — вскричал Форд Префект, запрокинув голову. Сквозь застилавший глаза туман он смутно видел извивающегося на стуле Артура.

— Фриклявым шоктом я к тебе припуповею, — продолжал безжалостный вогон, — и уфибрахать ты, курерва, не посмеешь.

Его голос поднялся до невообразимых высот скрипучести.

— А то, блакуда, догоню и так отчермутожу, что до круземных фрагоперов не захбудешь — чтоб мне не быть вогоном, паска!

— Ннннииаааяяяяя! — завизжал Форд Префект и обмяк на ремнях, когда электронное очарование последней строки поразило его в самое сердце.

— Теперь, земляне, — заявил вогон (он не знал, что Форд Префект на самом деле родом с маленькой планеты близ Бетельгейзе, да и знал бы — не обратил внимания), — я предоставляю вам выбор! Либо умрите в вакууме космоса, либо… — он выдержал мелодраматическую паузу, — либо скажите: как вам мои стихи?

Форд судорожно вздохнул, провел пересохшим языком по шершавому небу и простонал.

— Вообще-то мне понравилось, — бодро сказал Артур.

У Форда от удивления отвисла челюсть. До такого подхода к делу он еще не додумался.

Вогон приподнял брови (они надежно прикрывали нос и потому вызывали у зрителя скорее приятные чувства) и с долей растерянности проговорил:

— Вот как?..

— Да-да, — заверил Артур. — Меня просто потрясла их метафизическая образность.

Форд не сводил с него глаз, пытаясь привести в порядок мысли и настроить их на этот совершенно новый, неожиданный лад.

— Ну же, дальше! — нетерпеливо сказал вогон.

— И… э-э… оригинальная ритмика, — продолжал Артур, — которая контрапунктирует… э-э…

Он запнулся, и тут ожил Форд:

— …контрапунктирует сюрреализм основополагающей метафоры…

Он тоже запнулся, но Артур уже подхватил эстафету:

— …человечности…

— Вогонечности, — прошипел Форд.

— Да, вогонечности чуткой души поэта, — тут Артур, так сказать, оседлал своего конька, — которая посредством самой структуры стиха сублимирует одно, освобождается от другого и находит общий язык с фундаментальной дихотомией третьего. Приходит глубокое и ясное понимание того… э-э… того…

Форд нанес завершающий удар.

— Того, о чем шла речь в произведении! — воскликнул он и добавил сквозь зубы:

— Молодец, Артур, ловко сработано.

Переполненная горечью душа вогона была тронута. Но потом он подумал: «Нет, слишком поздно!» И сказал:

— Итак, вы считаете, что я пишу стихи, потому что под маской черствости скрывается ранимость и желание быть любимым? Да?

Форд издал нервный смешок:

— Все мы в глубине души…

Во гон встал:

— Вы жестоко заблуждаетесь. Я пишу стихи, чтобы дать волю своей черствости. Эй, охранник! Отведи пленников к шлюзу номер три и вышвырни их в космос!

Здоровенный молодой вогон выступил вперед и толстыми ручищами вырвал их из стульев.

— Нас нельзя в космос, — взмолился Форд. — Мы пишем книгу!

— Сопротивление бесполезно! — рявкнул охранник. Это была первая фраза, которой он научился в армии.

— Я не хочу умирать! — закричал Артур. — У меня еще головная боль не прошла!

Охранник крепко схватил их за шеи и вытолкал в коридор. Хлопнула стальная дверь. Капитан задумался и тихонько замычал, перелистывая книжечку своих стихов.

— Контрапунктирует сюрреализм основополагающей метафоры… — произнес он и, мрачно улыбнувшись, закрыл книжечку.

Охранник волок пленников по длинному стальному коридору.

— Это замечательно, — хрипел Артур. — Просто великолепно… Отпусти, скотина!

— Не волнуйся, — сказал Форд. И тоскливо добавил:

— Я что-нибудь придумаю.

— Сопротивление бесполезно! — взревел охранник.

— Не надо так говорить, — попросил Форд. — Как можно сохранять присутствие духа, когда слышишь такие слова?

— Вот! — запричитал Артур. — А у тебя-то родную планету не уничтожили… Я проснулся утром, думаю: денек пригожий, почитаю, собаку расчешу… Сейчас только четыре пополудни, а меня уже вышвыривают из чужого корабля в шести световых годах от дымящихся останков Земли!

Он поперхнулся и закашлялся, когда вогон еще сильнее сдавил его шею.

— Артур, заткнись, не устраивай истерик!

Форд отчаянно пытался сосредоточиться, но крики охранника: «Сопротивление бесполезно!» — ему мешали.

— И ты заткнись! — рявкнул Форд.

— Сопротивление бесполезно!

— А, брось… — Форд изловчился и заглянул охраннику в глаза.

Неожиданно его осенило. — Неужели тебе это нравится?

Вогон встал как вкопанный, и на его лице медленно возникло выражение чудовищной глупости.

— Нравится? — тупо повторил он. — Что ты имеешь в виду?

— У тебя жизнь насыщенная? Интересная? Маршировать, кричать, выкидывать людей в космос — все это дает тебе глубокое удовлетворение?

Охранник уставился в низкий металлический потолок; его брови едва не заехали одна за другую, челюсть отвисла.

— Ну, служба нормальная… — наконец проговорил он и тут же замолчал, с видимым напряжением пытаясь разобраться в неповоротливых мыслях. — Хотя, с другой стороны, лень… — Вогон снова задумался, и для этого ему понадобилось изучить потолок. — Зато мне нравится кричать. — Он набрал полную грудь воздуха. — Сопротивление…

— Конечно, — торопливо перебил Форд. — У тебя это здорово получается.

Но если лень, — теперь Форд говорил медленно, чтобы довести до адресата смысл каждого слова, — то что тебя привлекло? Дамочки? Красивая форма? Или увлекательная задача примириться с бездумным однообразием?

Артур ошарашенно глядел то на Форда, то на охранника.

— Ну, — пробормотал вогон, — э-э… не знаю. Просто делаю, как ведено.

Моя тетушка сказала, что охранник на корабле — это хорошо. Знаете, красивая форма, служба…

— Вот видишь, Артур, — изрек Форд с видом человека, нашедшего веский довод в споре, — а ты говоришь, что у тебя неприятности… Попробуй представить его проблемы. Несчастный парень! Всю жизнь маршировать и выпихивать людей в космос!

— И кричать, — добавил охранник.

— И кричать, разумеется. — Форд отечески похлопал по здоровенной лапище, зажимавшей его шею. — Он даже не знает, зачем все это делает!

Артур с прискорбием согласился. Но молча, так как воздуха ему не хватало.

Охранник глухо заворчал:

— Да ты все это так поворачиваешь, что, пожалуй…

— Молодец! — поощрил Форд.

— Ну, а выход-то какой?

— Выход в решительном протесте! — воскликнул Форд. — Заявишь им, что отказываешься…

— Грмммм… Что-то мне это не больно нравится.

Форд почувствовал, что момент ускользает.

— Погоди, погоди, самое интересное…

Но вогон ухватил пленников покрепче и вновь потащил их к шлюзу.

— Не-е, знаешь, если вам все равно, выкину-ка я лучше вас обоих в космос, а потом пойду покричу хорошенько.

Форду Префекту было отнюдь не все равно.

— Но как же! — настаивал он. — Я еще не рассказал тебе о музыке, литературе… Аааргх-х!

— Сопротивление бесполезно! — гаркнул охранник. И добавил:

— Видишь ли, со временем меня произведут в Старшие Кричащие Офицеры, а у некричащих и непихающих шансов сделать карьеру практически нет.

Они вошли в шлюзовую камеру.

— А вот за сочувствие спасибо. — Охранник швырнул пленников на пол и устремился прочь.

Форд вскочил и уперся плечом в люк, который уже почти захлопнулся.

— Погоди! — вскричал он. — А как же чудесный мир, о котором ты не имеешь ни малейшего представления?! Вот, к примеру… — Форд в отчаянии выпалил первое, что пришло ему в голову:

— …начальные такты Пятой симфонии Бетховена: «Да-да-дада-ам!» Тебе это что-нибудь говорит?

— Если честно — нет, — признался охранник. — Но я обязательно спрошу у тетушки.

Люк неумолимо захлопнулся, и все звуки смолкли, за исключением приглушенного гула корабельных двигателей.

— А в общем-то с ним можно было бы поработать, — пробормотал Форд и бессильно привалился к переборке.

— Э… что теперь? — робко осведомился Артур.

— Через несколько секунд вот этот люк перед нами автоматически распахнется, и мы, полагаю, вылетим в космос и задохнемся. Конечно, если набрать полную грудь воздуха, то секунд тридцать протянуть можно…

— Итак, нас ждет смерть, — подытожил Артур.

— Да. Впрочем… Нет! Подожди! — Форд внезапно прыгнул куда-то в сторону. — Что это за тумблер?! — возопил он.

— Что? Где? — вскричал Артур.

— Шутка, — сказал Форд. — Нас все-таки ждет смерть.

— Знаешь, — проникновенно произнес Артур, — вот в такие моменты, находясь взаперти в шлюзовой камере вогонского корабля вместе с жителем Бетельгейзе и готовясь отдать концы в пучинах космоса… вот в такие моменты я дико сожалею, что не слушался в детстве маму.

Зарокотал мотор.

Люк открылся, засвистел, вырываясь наружу, воздух, и Форд с Артуром вылетели в космос, будто пробки из игрушечного ружья.

Глава 8

«Путеводитель „Автостопом по Галактике“» — книга в высшей степени замечательная. За многие годы содержание статей неоднократно менялось.

Статьи для «Путеводителя» сочиняли бесчисленное множество исследователей и путешественников.

Вот как начинается введение к книге:

(Когда вводная часть заканчивается, «Путеводитель» сообщает действительно важные, жизненно необходимые вам сведения. Ну, скажем, такие: жители сказочно красивой планеты Бетсаламин настолько обеспокоены эрозией окружающей среды, вызванной забавами десяти миллиардов ежегодно приезжающих туристов, что определенная с точностью до грамма разница между общим весом пищи, съеденной вами на планете, и общим весом ваших экскрементов хирургическим путем удаляется из вашей физической массы, то бишь из вашего собственного тела; поэтому, сходив в туалет, не забудьте взять квитанцию.) Честно говоря, перед чудовищной необъятностью космоса пасовали и еще более великие умы, чем авторы вводной части «Путеводителя».

Для описания межзвездных пучин можно придумывать самые красочные сравнения, однако факт остается фактом: подобные расстояния просто не укладываются в человеческом воображении.

Даже свету — который распространяется настолько быстро, что многие цивилизации тысячи лет не могут понять, распространяется ли он вообще, — так вот, даже свету требуется некоторое время на путешествие в космосе.

Так, он тратит восемь минут, чтобы добраться от звезды, которую называли Солнцем, до места, где когда-то находилась Земля, и еще четыре года — до ближайшего звездного соседа, Альфы Проксимы. А чтобы достичь противоположного конца Галактики (Дамограна, к примеру), требуется немного больше: пятьсот тысяч лет.

Рекордное время преодоления такой дистанции для путешествующих автостопом — пять лет; вот только вам вряд ли удастся что-нибудь толком посмотреть по дороге.

«Набрав полную грудь воздуха, — говорится в „Путеводителе“, — вы можете продержаться в вакууме около тридцати секунд». Однако далее там сказано: вероятность того, что в умопомрачительных просторах космоса вас подберет в течение тридцати секунд проходящий мимо корабль, равняется одному к двум в степени 267709.

По удивительному совпадению, таков номер телефона некой квартиры в Айлингтоне, где Артур однажды познакомился на вечеринке с очаровательной девушкой, но дальше знакомства дело не зашло — ее увел какой-то наглец.

Хотя планета Земля, квартира в Айлингтоне и тот телефонный аппарат канули в небытие, все же приятно заметить: все это в какой-то степени связано с фактом, что через 29 секунд Форд и Артур были спасены.

Глава 9

Форд Префект и Артур Дент лежали на тротуаре и, словно выброшенные на берег рыбы, судорожно ловили губами воздух.

— Ну вот, — прохрипел Форд, — я же говорил, что придумаю что-нибудь.

— О да, — выдавил Артур.

— Здорово меня осенило! — продолжал Форд. — Найти мимо проходящий корабль, чтоб нас подобрали.

— А кстати, где мы? — поинтересовался Артур.

— Не знаю, — ответил Форд. — Я еще не открыл глаза.

— Я тоже еще нет…

Вселенная подпрыгнула… застыла… после чего растеклась и разбрызгалась в разнообразных неожиданных направлениях.

Артур и Форд, открыв глаза, с удивлением огляделись.

— Боже всемогущий, ну прямо побережье у Саутенда! — воскликнул Артур.

— Черт побери, как я рад это слышать, — облегченно вздохнул Форд.

— Почему?

— Я уж подумал, что с ума схожу.

— Кто знает? Может, тебе только показалось, что я это сказал.

Форд замер:

— Так ты это сказал или нет?

— Кажется, сказал, — медленно произнес Артур.

— Что ж, возможно, мы оба сходим с ума.

— Если учесть все обстоятельства, — сказал Артур, — думать, что это Саутенд, — чистое безумие.

— Но ты-то думаешь, что это Саутенд?

— Да.

— И я так думаю.

— Следовательно, мы спятили.

— А денек-то какой для этого!

— Согласен, денек отличный, — заметил проходивший мимо маньяк.

— Кто это такой? — спросил Артур.

— Кто — тот дядька с пятью головами и кустом бузины? Понятия не имею.

Прохожий какой-то.

— А-а.

Они сидели на тротуаре и с некоторым беспокойством смотрели, как тяжело скачут на песке дети-гиганты и стремительно несутся по небу дикие лошади.

— Знаешь, — кашлянув, начал Артур, — если это Саутенд, то что-то с ним неладно…

— Ты намекаешь на тот факт, что море неподвижно, как скала, а дома колышатся туда-сюда? Да, я тоже подумал, что это как-то странно.

Внезапно раздался женский голос. Самый обычный приятный женский голос.

Он произнес:

— Один к двум в степени сто тысяч…

Форд огляделся в поисках источника звука, но не увидел ничего, что бы его заинтересовало.

— Кто это сказал? — воскликнул Артур.

— Понятия не имею! Будто кто-то подсчитывает коэффициент вероятности.

Ну, один к трем… Один к двум в степени сто тысяч — это очень маловероятно, надо тебе сказать.

Внезапно на них опорожнилось содержимое огромного резервуара с горчицей.

— Что это значит? — вскричал Артур.

— Ты о чем, о горчице?

— Нет, об этом подсчете вероятности!

— Понятия не имею. Просто ума не приложу. По-моему, мы на борту какого-то космического корабля.

— Причем, осмелюсь заметить, — заметил Артур, — явно не в каюте первого класса.

На материи пространства-времени появились складки — большие и уродливые.

— А-а-а-а-ргхх! — завопил Артур, почувствовав, что его тело размягчилось и потекло в неожиданных направлениях. — Саутенд тает… звезды кружатся… мои ноги засасывает закат… левая рука вообще куда-то делась… — Тут ему в голову пришла страшная мысль:

— Как же я теперь буду пользоваться электронными часами? — Он перевел взгляд на Форда:

— Форд, ты превращаешься в пингвина. Перестань!

Опять раздался голос:

— Один к двум в степени семьдесят пять тысяч.

Форд вперевалочку бегал вокруг пруда.

— Эй, голос! — сердито прокрякал он. — Где ты? Что происходит и как это остановить?

— Успокойтесь, пожалуйста, — произнес приятный голос. Так увещевает стюардесса пассажиров самолета с двумя моторами, один из которых объят пламенем. — Вы в полной безопасности.

— Не в этом дело! — бесновался Форд. — Дело в том, что я сейчас пингвин, хоть и в безопасности, а у моего коллеги быстро кончаются все конечности!

— Порядок, они снова на месте, — заверил Артур.

— Один к двум в степени пятьдесят тысяч.

— Правда, — заметил Артур, — они у меня несколько длиннее, чем хотелось бы, но…

— Эй! — вскричал Форд. — Тебе не кажется, что пора сказать что-нибудь более толковое?

— Добро пожаловать на борт «Золотого сердца», — объявил голос. — Прошу не принимать близко к сердцу, — продолжал голос, — все, что вы, возможно, видите и слышите, — это лишь временный побочный эффект вашего чудесного спасения от неминуемой гибели при вероятности один к двум в степени двести семьдесят шесть тысяч, а то и выше. Сейчас на борту вероятностный фактор один к двум в степени двадцать пять тысяч. Мы войдем в нормальную вероятность, как только определим, что вообще можно считать нормой.

Благодарю за внимание. Один к двум в степени двадцать тысяч.

Голос смолк.

Форд и Артур оказались в маленькой комнатке со светящимися розовыми стенами.

— Артур! — в экстатическом восторге закричал Форд. — Это фантастика!

Нас подобрал корабль на невероятностной тяге! Обалдеть можно! Ходили всякие слухи, и, разумеется, их официально опровергали, но, стало быть…

Невероятностная тяга! Артур, это просто… Артур! Что с тобой такое?

Артур лежал на полу, отчаянно пытаясь прижать его плотнее к стенам, однако из щелей тянулись крохотные, покрытые шерсткой руки с измазанными чернилами пальцами и доносился безумный писк торопливых голосков.

Артур в ужасе повернул голову:

— Форд! Там бесконечное множество обезьян, которые только что написали «Гамлета» и хотят с нами об этом поговорить.

Глава 10

Невероятностная тяга — чудесное изобретение, позволяющее преодолевать межзвездные пучины за неуловимо малую часть секунды и безо всякой там чудовищно неуклюжей возни в гиперпространстве.

Основы невероятностной тяги были открыты благодаря счастливой случайности; затем их реализовала на практике группа ученых Галактического правительства, работавшая на Дамогране.

Вот вкратце история открытия.

Принципы создания малых количеств конечной невероятности путем элементарного подключения логических цепей ССМ — Сверхкрохотуленького Субмезонного Мозга к построителю атомных векторов, взвешенному в мощном генераторе броуновского движения (таковым с успехом может служить чашка горячего крепкого чая), были, разумеется, хорошо известны и даже зачастую применялись: например, чтобы оживить скучную вечеринку неожиданным смещением всех молекул одежды хозяйки на полметра влево.

Многие почтенные физики заявляли, что с этим они мириться не могут — возможно, потому, что это профанация науки, но скорее, потому, что их на такие вечеринки просто не приглашали.

А еще они не могли мириться с постоянным провалом всех попыток сконструировать генератор поля бесконечной невероятности, необходимого для того, чтобы перенести космический корабль через умопомрачительные межзвездные пучины. И в конце концов физики с раздражением объявили, что создание подобной машины фактически невозможно.

Затем как-то раз один студент, которого оставили убираться в лаборатории после особенно неудачной вечеринки, вдруг стал рассуждать следующим образом: если создание такой машины фактически невозможно, значит, по логике, это событие конечной невероятности. Стало быть, достаточно рассчитать конкретное значение этой невероятности, ввести полученное число в генератор конечной невероятности, дать генератору чашку горячего крепкого чая и…

Так студент и поступил. Каково же было его удивление, когда выяснилось, что он сделал долгожданное открытие!

Впрочем, его удивление выросло во сто крат, когда сразу после торжественного вручения «Галактической премии за исключительную одаренность» его линчевала неистовая толпа почтенных физиков, которые наконец поняли, с чем действительно не могут мириться — с чересчур умными коллегами.

Глава 11

Невероятностнонепроницаемая рубка управления «Золотого сердца» выглядела точь-в-точь как рубка управления самого обычного звездного корабля за тем лишь исключением, что была чистой, опрятной и новой, словно с иголочки. В одном углу, сгорбившись, сидел робот. Его блестящая металлическая голова понуро склонилась над блестящими металлическими коленями. Робот тоже был новым, хорошо сложенным, отполированным, и все же при взгляде на него неизвестно почему складывалось впечатление, будто отдельные части его тела плохо стыкуются между собой. На самом деле они стыковались идеально — просто что-то в его осанке наводило на мысль, что они могли бы стыковаться лучше.

Зафод Библброкс нервно мерил шагами рубку, задевая разное сверкающее оборудование и возбужденно хихикая. Триллиан считывала показания приборов; громкоговорящая система разносила ее голос по кораблю:

— Один к пяти… Один к четырем… к трем… к двум… Вероятностный фактор один к одному, норма. Повторяю, мы вошли в норму. — Она выключила микрофон, затем, мимолетно улыбнувшись, вновь включила его:

— Теперь все, с чем вы не в состоянии справиться, — ваша личная проблема. Отдыхайте. Вас пригласят.

— Кто они, Триллиан? — раздраженно спросил Зафод.

— Откуда мне знать, просто какие-то ребята, которых мы подобрали в секторе Зет-Зет-9-множественное-Зет-Альфа.

— Все это, конечно, очень мило, — пожаловался Зафод, — но не кажется ли тебе, что в данных обстоятельствах довольно глупо. Мы ведь в бегах, за нами охотится вся полиция Галактики. Не самое подходящее время подвозить автостопщиков… Согласен: десять баллов по благородству, но минус несколько миллионов по здравомыслию, так ведь? — И нервно забарабанил по пульту управления.

Триллиан спокойно отвела его руку, пока он не успел стукнуть по чему-нибудь важному. При всех достоинствах Библброкса (кипучая энергия, фрондерство, тщеславие) руки у него были явно не тем концом вставлены, и одним экстравагантным жестом он мог, сам того не желая, запросто взорвать корабль. Триллиан подозревала: у Зафода жизнь такая увлекательная главным образом потому, что он сам редко соображает, что творит.

— Зафод, — терпеливо сказала она, — они находились в открытом космосе, беззащитные… Ты ведь не дал бы им погибнуть?

— Ну… в общем, не то чтобы погибнуть, но…

— Не то чтобы погибнуть? Но? — Триллиан склонила голову набок.

— Ну, может, их еще кто-нибудь подобрал бы…

— Еще секунда — и они были бы мертвы.

— Видишь, если бы ты хоть немного подумала, все решилось бы само собой.

— И ты бы спокойно обрек их на гибель?

— Ну не то чтобы спокойно, но…

— Так или иначе, — Триллиан повернулась к пульту, — я их не подбирала.

— Как это? Кто же тогда их подобрал?

— Корабль.

— А?

— Корабль. Когда мы шли на невероятностной тяге.

— Это же невозможно!

— Возможно, просто очень-очень маловероятно. Послушай, Зафод, — Триллиан похлопала его по руке, — не волнуйся. Думаю, они нам не помеха…

Я пошлю за ними робота. Эй, Марвин!

Голова робота резко дернулась, затем почти неуловимо затряслась. Робот с трудом поднялся, будто отягощенный непривычной ношей, и предпринял (как решил бы сторонний наблюдатель) героическое усилие, чтобы пересечь комнату. Он остановился перед Триллиан и устремил взгляд куда-то сквозь ее левое плечо.

— Вам, полагаю, следует знать, что я в ужасно подавленном состоянии, — глухо произнес он. Голос у него был слабый и безжизненный.

— О Боже! — простонал Зафод и плюхнулся в кресло.

— Марвин, отправляйся в шлюзовую камеру и приведи сюда этих туристов, — вмешалась Триллиан.

Микросекундной паузой и почти неуловимой модуляцией тембра — ничего такого, на что можно было бы обидеться, — Марвин ухитрился выразить ужас и отвращение ко всем человеческим существам.

— Всего лишь? — спросил он.

— Да, — твердо заявила Триллиан.

— Удовольствия мне это не доставит, — отрешенно сообщил Марвин.

Зафод выскочил из кресла.

— Тебя и не просят получать удовольствие! — рявкнул он. — Иди и выполняй, ясно?

— Ясно, — с надрывом ответил Марвин. — Выполню.

— Отлично, — прорычал Зафод. — Великолепно… Крайне признателен…

Марвин медленно повернулся и поднял на него свои красные треугольные глаза.

— Я вас случайно не расстроил? — патетически вопросил он.

— Нет-нет, Марвин, — поспешно заверила Триллиан. — Все прекрасно.

— Мне не хотелось бы думать, что я вас расстраиваю.

— Нет, не беспокойся, все хорошо.

— Значит, вы не затаили где-нибудь в глубине души обиду? — допытывался Марвин.

— Нет, Марвин, нет, — принялась его улещать Триллиан. — Все просто чудесно… Жизнь есть жизнь.

Марвин сверкнул мрачной электронной улыбкой.

— Жизнь! — воскликнул он. — Не говорите мне о жизни.

Робот повернулся и с безысходным видом поплелся прочь. Стальная дверь закрылась за ним с глухим удовлетворенным чмоканьем.

— По-моему, я его долго не выдержу, — утомленно призналась Триллиан.

Большая Галактическая Энциклопедия дает следующее определение робота:

«Механический аппарат для выполнения работы». Рекламный отдел Кибернетической корпорации Сириуса описывает робота так: «Товарищ пластиковый твой, с ним отдохнешь ты всей душой».

«Путеводитель по Галактике» не оставляет без определения и Рекламный отдел Кибернетической корпорации Сириуса: «Стадо безмозглых олухов, которых первыми поставят к стенке, когда произойдет революция».

* * *

— Корабль, похоже, совсем новенький, — сказал Форд.

— Откуда ты знаешь? — спросил Артур. — Тебе подсказало какое-то устройство, определяющее возраст металла?

— Нет, я просто нашел рекламный буклет. Вот, гляди. — Форд ткнул в одну из страниц.

«Сенсационное открытие в области невероятностной физики, — говорилось там. — При движении на невероятностной тяге корабль находится одновременно в любой точке Вселенной. На зависть всем центральным властям».

Форд увлеченно изучал технические характеристики, то и дело восхищенно присвистывая и ахая — видимо, галактическая ветротехника значительно продвинулась вперед за годы его ссылки.

Артур сперва слушал, потом, так как не понимал практически ничего, отвлекся и начал бесцельно водить рукой по клавишам какого-то невообразимо сложного компьютера. Его внимание привлекла крупная зазывно-красная кнопка под экраном, и он ее нажал. На экране вспыхнула надпись: «Пожалуйста, не трогайте больше эту кнопку». Артур вздрогнул и пришел в себя.

— Слушай, — взахлеб упивался Форд, — феноменальная автоматика! «Новое поколение роботов и компьютеров Кибернетической корпорации Сириуса, наделенных НХЛ».

— НХЛ? — переспросил Артур. — Национальная хоккейная лига?

— Отнюдь — это натуральные характеристики личности.

— Звучит как-то неприятно, — заметил Артур.

— И не только звучит, — раздался голос сзади. Голос был слабым и безжизненным и сопровождался почти неуловимым скрипом.

Дент и Префект, обернувшись, увидели на пороге сутулого металлического человека.

— «Неприятно» — не то слово, — продолжал Марвин. — Не говорите мне об этом. Взять, к примеру, дверь. — В модуляторе звука включились цепи сарказма — робот изобразил стиль рекламного буклета:

— «У всех дверей нашего корабля легкий, жизнерадостный нрав. Они с удовольствием распахнутся и вновь захлопнутся за вами, испытав чувство глубокого удовлетворения в связи с отлично выполненной работой».

Дверь за ним закрылась и действительно издала удовлетворенный, похожий на вздох звук: «Хмммммм-а!» Марвин оглянулся на нее с нескрываемым отвращением. Логические цепи его мозга клацали и лязгали, прикидывая возможность физической расправы над услужливым механизмом. Потом включились другие цепи: «Зачем? К чему стараться? Разве что-нибудь в этом мире заслуживает внимания?» Иные цепи — так, для развлечения, — провели молекулярный анализ двери, замерили уровень водородной эмиссии в кубическом парсеке окружающего пространства и от скуки отключились.

— Идемте, — выдавил из себя Марвин. — Мне приказано привести вас в рубку. Мне, с моим могучим интеллектом, приказывают привести вас в рубку… И это называется «удовлетворение от работы»?!

Он повернулся и направился к ненавистной двери.

— Э… простите, — молвил последовавший за ним Форд. — Какому правительству принадлежит этот корабль?

Марвин не удостоил его взглядом.

— Вы только посмотрите на эту дверь, — бубнил он. — Сейчас она опять откроется.

С тихим подхалимским подвыванием дверь распахнулась, и все вышли в коридор. Дверь со смачным звуком встала на место.

— Ненавижу эту дверь, — пробормотал Марвин. — Я случайно не действую вам на нервы?

— Какому правительству… — начал Форд, но робот его перебил:

— Никакому. Он украден.

— Украден? Кто ж его украл?

— Зафод Библброкс.

С лицом Форда произошла невероятная метаморфоза, а его левая нога на полушаге застыла в воздухе.

— Зафод Библброкс?.. — слабо повторил он.

— Я что-нибудь не то сказал? — произнес Марвин. — В таком случае прошу меня извинить. Надо признаться, у меня сейчас отвратительное настроение, я страшно угнетен… О Боже, еще одна самодовольная дверь… Жизнь! Не говорите мне о жизни.

Глава 12

Зафод, развалившись в кресле, слушал радио.

— …последние известия на нашей субэфирной волне. Мы вещаем круглосуточно на всю Галактику. Ну, во-первых, большой привет всем формам жизни… и всем прочим… главное, улыбаться и не забивать голову ерундой.

Разумеется, сейчас в центре внимания всей Галактики сенсационная кража не имеющего аналогов корабля на невероятностной тяге, которую совершил не кто иной, как Президент Галактики Зафод Библброкс. Напрашивается вопрос: не свихнулся ли окончательно великий Библброкс, изобретатель «Пангалактического грызлодера», бывший авантюрист, любимец Зевсовой Утехи, недавно всеобщим голосованием в седьмой раз признанный Самым Дурноодетым Существом… Мы адресуем вопрос его личному психоаналитику Гэгу Пол гному…

Триллиан выключила радио.

— Эй! — завопил Библброкс. — Ты зачем это сделала?

— Я вот о чем думаю…

— И не даешь дослушать выпуск новостей, где про меня рассказывают?

— Ты и так достаточно про себя наслушался.

— Нет, я очень неуверен в себе!

— Забудь на минутку о своей персоне. Важное дело.

— Если есть дело более важное, чем моя персона, я хочу, чтобы его немедленно зарегистрировали и сожгли!

Зафод бросил на Триллиан яростный взгляд, потом рассмеялся.

— Послушай, — сказала она. — Мы подобрали этих ребят…

— Каких ребят?

— Которых мы подобрали.

— А, этих…

— Мы подобрали их в секторе Зет-Зет-9-множественное-Зет-Альфа.

— И что? — спросил Зафод, моргая.

Триллиан тихо произнесла:

— Тебе это ничего не говорит?

— М-м-м-м. Зет-Зет-9-множественное-Зет-Альфа.

Зет-Зет-9-множественное-Зет-Альфа?

— Ну?

— Э-э-э… А что означает «Зет»? — спросил Библброкс.

— Которое?

— Любое.

При общении с Зафодом Триллиан труднее всего давалось умение различать, когда он прикидывается глупым, чтобы сбить с толку собеседника; когда он прикидывается глупым, потому что не хочет думать, и предпочитает, чтобы это сделал за него кто-нибудь другой; когда он прикидывается феноменально глупым, чтобы скрыть, что чего-то не понимает, и когда он просто проявляет глупость.

Триллиан вздохнула и вызвала на экран карту звездного неба.

— Это тот самый сектор, из которого ты меня увез.

Библброкс растерянно посмотрел на экран:

— Вот это да… Как же мы очутились в этакой дыре?

Пропустив последнее замечание мимо ушей, Триллиан терпеливо пояснила:

— Невероятностная тяга. Мы находимся сразу во всех точках Вселенной.

— Обалдеть! Я хочу убедиться… Компьютер!

Немедленно пробудился бортовой компьютер производства Кибернетической корпорации Сириуса, вездесущий, контролирующий каждую молекулу корабля.

— Привет! — жизнерадостно гаркнул он, одновременно выплюнув узкую полоску телеграфной ленты — так просто, для регистрации факта. На ленте было отпечатано: «Привет!»

— О Боже, — пробормотал Зафод. Он недолго имел дело с бортовым компьютером, но уже успел его возненавидеть.

— Можете не сомневаться, — продолжал компьютер с бойкостью рекламного агента, — какова бы ни была ваша проблема, я готов ее решить.

— Да-да, — рассеянно сказал Зафод. — Я, пожалуй, обойдусь листком бумаги.

— А то как же! — воскликнул компьютер, одновременно извергая свою мысль в мусорную корзину. — Прекрасно понимаю. Если вам только когда-нибудь понадобится…

— Заткнись, — бросил Зафод и, прихватив карандаш, сел рядом с Триллиан за пульт.

— Ладно, — обиженно проговорил компьютер. — Но если вы интересуетесь прогнозом невероятности, то позвольте обратить ваше внимание на любопытный факт. Вы отдаете себе отчет, что жизнь большинства людей впрямую зависит от телефонных номеров?

Лица Зафода страдальчески искривились.

— Ты спятил?

— Я — нет. А вот вы точно спятите, когда узнаете…

Триллиан вдруг встрепенулась и застучала по кнопкам под экраном невероятностного курса.

— Телефонный номер? — напряженно повторила она. — Мне послышалось или это штуковина и впрямь сказала «телефонный номер»?

На экране вспыхнули цифры. Компьютер, выждав вежливую паузу, продолжал:

— Я хочу сказать…

— Можешь не беспокоиться, все и так ясно, — оборвала Триллиан. — Сюда идут те, кого мы подобрали. Дай-ка их изображение на монитор.

Глава 13

Марвин плелся по коридору, не прекращая стенаний:

— …и в довершение ко всему, разумеется, адская боль в диодах левой стороны…

— Неужели? — мрачно спросил вышагивающий рядом Артур.

— О, еще какая, — заверил Марвин. — Сколько раз просил их заменить, но разве кто-то меня слушает?

— Могу себе представить.

Форд что-то тихонько насвистывал, порой неразборчиво мыча:

— Так-так-так, Зафод Библброкс…

Внезапно Марвин остановился, предостерегающе поднял руку:

— Понимаете, что случилось?

— Нет. А что? — спросил Артур, который и не хотел понимать.

— Мы подошли к очередной двери.

Действительно, в конце коридора находилась раздвижная дверь.

— Так в чем дело? — нетерпеливо бросил Форд. — Нам туда?

— Нам туда? — язвительно повторил Марвин. — Да, это вход в рубку управления. Мне было приказано доставить вас в рубку управления, следовательно, «нам туда». Не удивлюсь, если труднее испытания для моих интеллектуальных способностей сегодня не будет.

Медленно, с величайшим презрением он шагнул к двери. Та отворилась.

— Благодарю вас, — проворковала она. — Вы сделали простую, обыкновенную дверь очень счастливой.

В груди Марвина заскрежетали шестеренки.

— Забавная штука жизнь, — трагическим тоном произнес он. — Кажется, вот предел, хуже не бывает… И тут становится еще омерзительнее!

Мучительно перевалив через порог, Марвин обратился к кому-то внутри помещения:

— Я выполнил ваше указание. Что прикажете делать дальше: тихо ржаветь в углу или скончаться прямо на месте?

— Будь любезен, пригласи их сюда, — раздался другой голос.

Артур посмотрел на Форда и, к немалому своему удивлению, обнаружил, что тот смеется.

— Чего…

— Тс-с! — перебил его Форд. И шагнул в рубку.

Нерешительно последовав за ним, Артур увидел развалившегося в кресле-качалке двухголового человека, задравшего ноги на пульт управления.

Левой рукой он ковырял в зубах правосторонней головы. Правосторонняя голова отдавалась этому занятию целиком, зато левосторонняя лучилась широкой беспечной улыбкой.

Странный человек махнул Форду рукой и с самым беззаботным видом сказал:

— Привет, Форд, как дела? Как мило, что ты нашел время заскочить ко мне.

Форд не дал себя перещеголять.

— А, Зафод, — протянул он. — Рад тебя видеть. Отлично выглядишь, старина, да и лишняя рука тебе идет… Славный корабль ты свистнул.

Артур вытаращил глаза.

— Ты знаешь этого типа?! — спросил он, дико ткнув пальцем в сторону Библброкса.

— Ха, знаю! — воскликнул Форд. — Позволь… — Он замолчал и решил начать церемонию представления с другого конца. — Мой друг, Артур Дент.

Его планету уничтожили, но Артура мне удалось вытащить.

— Ясно, — сказал Зафод. — Привет, Артур! Рад за тебя!

Его правая голова чуть повернулась, небрежно бросила: «Привет!» — и вновь открыла рот, чтобы можно было ковыряться в зубах.

— А это, — с нажимом продолжал Форд, — мой троюродный брат Зафод Библ…

— Мы знакомы, — оборвал его Артур.

Представьте себе, что вы блаженно мчитесь по скоростной полосе, без труда обгоняя надрывно ревущие машины, и вдруг по ошибке вместо пятой передачи включаете первую. Это, если можно так выразиться, выбивает из седла столь же решительно, сколь последняя реплика Артура вышибла из седла Форда.

— Что-что?

— Я сказал, мы знакомы.

Зафод, вздрогнув от удивления, вонзил зубочистку себе в десну.

— Э… вот как? Гмм…

— То есть как это — знакомы?! — возмущенно передразнил Форд. — Это Зафод Библброкс с Бетельгейзе-5, а не какой-нибудь паршивый Мартин Смит из Кройдона!

— А мне плевать, — холодно отрезал Артур. — Знакомы, и все. Да, Зафод Библброкс? Или прикажешь называть тебя… Филом?

— Что?! — вскричал Форд.

— Напомни, пожалуйста, — смиренно попросил Зафод. — У меня ужасная память на более или менее разумных существ.

— Вечеринка, — многозначительно произнес Артур.

— Ну, это вряд ли… — пробормотал Зафод.

— Артур, ты спятил?! Успокойся! — потребовал Форд.

Дент оставался непоколебим:

— На вечеринке полгода назад… Земля… Англия…

Зафод, напряженно улыбаясь, мотал головой.

— Лондон… — настаивал Артур. — Айлингтон.

— А-а, — смутившись, проговорил Зафод, — на той вечеринке…

Все это было несправедливо по отношению к Форду, который переводил взгляд с Артура на Зафода и обратно.

— Что же такое получается, — обратился он к Библброксу, — ты побывал на этой несчастной маленькой планетке?

— Нет, конечно, нет! — негодующе отмахнулся Зафод. — Так только, может, заскочил по пути…

— Но я там пятнадцать лет проторчал!

— Я же этого не знал, верно?

— И чем ты занимался?

— Да просто, знаешь ли, валял дурака…

— Явился незваным гостем, — произнес Артур, дрожа от ярости, — на маскарад…

— А иначе и быть не могло, — вставил Форд.

— И одна девушка… Впрочем, это уже не имеет значения, — горестно промолвил Артур. — Даже пепла не осталось…

— Что за девушка? — спросил Форд.

— Так, одна… Да, признаюсь, как я ни старался, у меня с ней не ладилось. Красивая, обаятельная, умная… Наконец я отвел ее в сторону и только начал разливаться соловьем, как вдруг врывается твой дружок и заявляет: «Эй, куколка, тебе не надоел этот парень? Поговори со мной — ведь я с другой планеты». С тех пор я ее не видел.

— Зафод?! — не в силах поверить, воскликнул Форд.

— Да, — сказал Артур, пригвоздив приятеля взглядом к полу и стараясь не чувствовать себя дураком. — У него было только две руки и всего одна голова, и он называл себя Филом, но…

— Но согласитесь, он действительно с другой планеты, — сказала Триллиан, входя в рубку.

Глава 14

Космический корабль «Золотое сердце» беззвучно бороздил пучины вечной космической ночи на обычной фотонной тяге. Четырем членам его экипажа было не по себе — тревожила мысль, что очутились они здесь не по собственной воле и не по воле случая, а благодаря каким-то диким вывертам физики, будто связи между людьми подчиняются тем же законам, что и связи атомарные или молекулярные.

Наступила искусственная корабельная ночь. Члены экипажа с облегчением разошлись по каютам.

Триллиан не спалось. Сидя на диване, она смотрела на свою последнюю и единственную связь с Землей — маленькую клетку с двумя белыми мышами, которую, покидая родной дом, захватила с собой. Триллиан, конечно, не рассчитывала когда-либо вернуться, и все же ее удивляло собственное спокойствие, даже безразличие, с каким она встретила сообщение о гибели планеты. Все это казалось каким-то далеким, нереальным… Триллиан с отсутствующим видом долго наблюдала за мечущимися в клетке мышами, затем стряхнула оцепенение и вышла на мостик — наблюдать за игрой перемигивающихся огней и цифр на пульте управления. Ей очень хотелось знать: о чем это, интересно, она старается не думать?

Зафоду Библброксу тоже не спалось и тоже хотелось знать: о чем это он не позволяет себе думать? Всю жизнь он страдал от странного гнетущего чувства, что в этом мире ему не место. Обычно Зафоду благополучно удавалось подавить в себе это ощущение и жить себе припеваючи, но неожиданное появление Форда Префекта и Артура Дента разворошило ноющие опасения: не место ему тут.

Не спалось и Форду — наконец-то он снова в пути! Пятнадцать лет заточения остались позади — а ведь надежда уже почти покинула его… В компании Зафода не соскучишься! Поразительно: Библброкс стал Президентом Галактики! Впрочем, поразительным был и способ его отставки с этого поста.

Есть ли здесь некий скрытый смысл? Зафода можно не спрашивать: он никогда не мог объяснить свои поступки — этакий гений непостижимости.

Единственный, кто спал, так это Артур: он страшно вымотался.

В дверь каюты Зафода постучали.

— Зафод?..

— Ну?

В овале света обрисовалась фигура Триллиан.

— По-моему, мы нашли то, что ты искал.

— Ну?

* * *

Форд, так и не сомкнув глаз, встал с постели, набросил на себя халат и побрел в рубку управления. К своему удивлению, он увидел там две склоненные над приборами фигуры.

— «Золотое сердце» ложится на орбиту, — говорила Триллиан. — Координаты планеты в точности соответствуют твоим предсказаниям.

Зафод повернулся на шум.

— Форд! — позвал он. — Скорей иди сюда! Посмотри!

Форд приблизился и посмотрел — на экране горела череда цифр.

— Узнаешь эти галактические координаты? — спросил Зафод.

— Нет.

— Сейчас я тебе подскажу. Компьютер!

— Привет, ребята! — восторженно откликнулся компьютер. — Тепленькая у нас компания, да?

— Заткнись, — грубо буркнул Зафод, — и дай изображение на экраны.

Свет в рубке погас. Только огни приборных индикаторов отражались в четырех парах глаз и на чернильно-черных, девственно пустых экранах.

— Узнаешь? — прошептал Зафод.

Форд нахмурился:

— Э-э… нет.

— Что ты видишь?

— Ничего.

— Узнаешь?!

— О чем ты?

— Мы в туманности Лошадиная Голова. Вокруг кромешная тьма.

— И я должен был это узнать по пустым экранам?

— Внутри пылевой туманности экраны слепнут, — возбужденно проговорил Зафод и громко рассмеялся:

— Эй, здорово, просто великолепно!

— Мы торчим в облаке пыли — чего тут великолепного? — поинтересовался Форд.

— Что бы ты ожидал здесь найти? — спросил Библброкс.

— Ничего.

— Ни звезд, ни планет?

— Конечно.

— Компьютер! — заорал Зафод. — Обзор на 180 градусов — и без комментариев!

Вначале казалось, будто ничего не изменилось. Затем появилось изображение двух звезд, большой и маленькой, и на их фоне багровое свечение, тонущее во мраке, ночная сторона планеты.

— Нашел! — дико завопил Библброкс, молотя кулаками по пульту. — Нашел!

— Что нашел?! — не выдержал Форд.

— Самую невероятную изо всех когда-либо существовавших планет, — торжественно объявил Зафод.

Глава 15

(Выдержка из «Путеводителя „Автостопом по Галактике“», стр. 634784, раздел 5а. Статья под названием «Магратея»)

Многие, разумеется, сказочно разбогатели, но в этом не было ничего противоестественного или зазорного, ибо беден, по сути, не был никто — по крайней мере никто из достойных упоминания. Для самых удачливых жизнь в конце концов стала довольно скучной и однообразной. И вот начало им казаться, что все дело в каком-то изъяне, присущем мирам, где они жили: то погода под вечер портится, то день на полчаса длиннее, то розовое море не того оттенка.

Так сложились предпосылки для развития феноменальной формы индустрии — строительства суперроскошных планет на заказ. Зародился этот новый вид услуг на Магратее, где инженеры-гиперпространственники высасывали материю через белые дыры и лепили из нее мечту: золотые планеты, платиновые планеты, мягкие резиновые планеты, подверженные планетотрясениям…

Дела пошли так успешно, что Магратея очень скоро превратилась в богатейшую планету всех времен, а Галактика впала в крайнюю нищету.

Равновесие было нарушено, и империя развалилась. Мертвенная тишина пеленой окутала миллиарды голодных миров, и только изредка скрипели в ночи перья ученых, воспевающих в научных трактатах достоинства плановой экономики.

Сгинула в небытие и Магратея; даже память о ней превратилась в сказочный миф.

В наше просвещенное время никто, разумеется, всей этой чепухе не верит.

Глава 16

Артура разбудила шумная перепалка. Он встал и прошел в рубку.

— Ты просто рехнулся, Зафод! — отчаянно размахивал руками Форд. — Магратея — миф, нелепость!

— И все же мы лежим на ее орбите, — настаивал Библброкс.

— Послушай, лично ты можешь лежать на чем угодно, — многозначительно сказал Форд, — но если…

— Компьютер! — гаркнул Зафод.

— О Боже…

— Привет! Говорит Эдди, ваш бортовой компьютер. Настроение у меня — лучше не бывает! С огромным удовольствием прогоню через себя любую программу, которую вы вздумаете запустить.

— Определи-ка для начала наше местоположение, — велел Зафод.

— Раз плюнуть, старина!.. Мы на орбите легендарной планеты Магратея, высота — триста миль.

— Это ничего не доказывает, — возразил Форд. — Я бы такому компьютеру и собственный вес определить не доверил!

— Зафод, — вмешалась Триллиан, — подходим к дневной стороне планеты. — И добавила вполголоса:

— Еще неизвестно какой…

— Эй, ты на что намекаешь? Планета ведь оказалась именно там, где я ожидал?

— Да, не спорю, действительно — планета есть. Только я не возьмусь отличить Магратею от любого другого безжизненного каменного шара. Между прочим, скоро рассвет.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Зафод. — Пусть хоть глаза порадуются…

Компьютер!

— О, сколько лет, сколько зим! С превеликим уд…

— Заткнись и дай нам панораму планеты.

Ничем не примечательная темная масса заполнила экраны. Все смотрели на нее во внезапно наступившей тишине. Зафод от возбуждения дрожал.

— Летим над ночной стороной! — торжественно провозгласил он. — В трехстах милях под нами поверхность планеты…

Зафод Библброкс пытался придать моменту подобающее величие. Магратея!

Его неприятно уязвил скептический настрой Форда. Магратея!!!

— Через несколько секунд, — продолжил он, — мы увидим… Глядите!

Торжественность наконец-то достигла апогея. Даже самый бывалый межзвездный бродяга невольно затаит дух перед сказочно красивой картиной рассвета, наблюдаемой из космоса, но восход двойной звезды — одно из чудес Галактики.

Из кромешной тьмы ударил луч слепящего света. Он потихоньку полз, растекался прозрачной полосой, и вдруг показались два пылающих горнила, пронизав огнем черные края горизонта. Разреженная атмосфера планеты сразу заиграла яркими красками.

— Заря!.. — выдохнул Зафод. — Двойные светила Солианис и Рам!

— Или какие-то другие, — тихо заметил Форд.

— Солианис и Рам! — капризно повторил Зафод.

Звезды на всю катушку засверкали в космической ночи, и в то же время раздалась почти неслышная призрачная музыка: то с закрытым ртом мычал что-то Марвин, иронично выражая свое неувядаемое презрение к людям.

Залюбовавшись игрой света. Форд тоже почувствовал волнение — правда, не большее, чем при всякой первой встрече с новой загадочной планетой. Но ему и этого было достаточно. Форда бесило, что Зафоду, дабы насладиться величием момента, потребовалось сочинять какую-то нелепую историю.

Магратея!.. Неужели же нельзя увидеть красоту сада, не убедив себя предварительно, что в нем обитают феи?!

Артуру весь этот шум вокруг Магратеи был совершенно непонятен. Он тихонько подошел к Триллиан и поинтересовался причиной спора.

— Я знаю лишь то, что говорил мне Зафод, — прошептала она. — Магратея, кажется, какая-то древняя легенда, которой сейчас никто не верит. Вроде Атлантиды на Земле. С той только разницей, что магратейцы якобы мастерили планеты.

Артур уставился на экраны, хлопая глазами. Ему не хватало чего-то крайне важного… Внезапно он догадался:

— А чай на этом корабле есть?

* * *

Тем временем «Золотое сердце» неслось по своему орбитальному пути, а под ним разворачивались просторы планеты. Отыграла пиротехника зари, два солнца высоко зависли в черном небе, и в дневном свете поверхность Магратеи оказалась на редкость унылой и бесцветной. Она выглядела мертвой и холодной, как склеп. Не сохранилось ни одной четкой линии, все виделось размытым, словно затопленное не то течением времен, не то медленным колыханием разреженного, застоялого воздуха.

Глядя на безжизненный серый ландшафт, Форд прочистил горло:

— Даже если предположить, что перед нами именно…

— Именно, — твердо сказал Зафод.

— Чему я ни капли не верю, — продолжал Форд, — то что ты собираешься делать? Там же пусто.

— На поверхности — да, — подчеркнул Зафод.

— Даже если предположить, что не пусто — чего ради ты сюда приперся?

Что тебя толкало под руку — любовь к археологии?

Одна из голов Библброкса повернулась вбок. Вторая повернулась следом, заинтересовавшись, куда смотрит первая, но там совершенно не на что было взглянуть.

— Ну, — беззаботно ответил Зафод, — частично любопытство, частично жажда приключений, но в основном, полагаю, деньги и слава…

Форд смерил Зафода испытующим взглядом. У него складывалось впечатление, что тот понятия не имеет, как и зачем он здесь оказался.

— Знаете, — поежившись, произнесла Триллиан, — что-то не нравится мне эта планета.

— Пустяки, — отмахнулся Зафод. — Накопив половину всех сокровищ бывшей Галактической империи, она вполне может позволить себе выглядеть замухрышкой.

«Чушь собачья, — подумал Форд. — Даже если здесь некогда была могучая древняя цивилизация, даже если поверить в любые нелепые предположения, то все равно сокровища давно должны были сгинуть под напором времени…» И пожал плечами.

— Обычная мертвая планета, — процедил он.

— Я прямо-таки сгораю от неопределенности! — язвительно проговорил Артур.

Стрессы и нервное напряжение — серьезная социальная проблема во многих регионах Галактики, и дабы не обострять ее еще больше, следует незамедлительно предать огласке следующие факты.

Загадочная планета — действительно Магратея.

Запуск смертоносных ракет, который вот-вот произведет древняя автоматическая система обороны, закончится всего лишь тем, что разобьются три чашки, распахнется клетка с мышами, кое-кто ушибет локоть да безвременно отойдут в лучший мир неожиданно возникшие горшок с петунией и удивленный кашалот.

А дабы завеса тайны все же сохранилась, до поры не будем раскрывать, чей локоть пострадал. Поступим так со спокойной совестью, потому что этот факт не имеет ровно никакого значения.

Глава 17

После утренней встряски Артур стал приходить в себя, его ошалевший от событий предыдущего дня мозг успокоился. К тому же обнаруженный нутримат с готовностью выдал ему пластиковую чашку с жидкостью, которая разительно, однако не на все сто, отличалась от чая. Принцип работы нутримата очень интересен. При нажатии кнопки «Напиток» производится мгновенное, тщательное обследование вкусовых сосочков субъекта и спектральный анализ его метаболизма. Затем через нервную систему во вкусовые центры мозга субъекта запускаются слабые пробные сигналы, чтобы предложенный напиток, как говорится, «хорошо пошел». Вместе с тем совершенно непонятно, зачем все это делается, потому что машина неизменно выдает чашку жидкости, которая разительно, однако не на все сто, отличается от чая. Нутримат разработан и выпускается Кибернетической корпорацией Сириуса, чей отдел жалоб и рекламаций занимает всю площадь суши первых трех планет системы.

Артур нашел напиток освежающим. Он вновь перевел взгляд на экраны и с любопытством посмотрел на очередные несколько сотен миль бесплодной серой равнины. Внезапно ему пришла мысль задать вопрос, который давно уже подспудно грыз его:

— А это не опасно?

— Магратея мертва пять миллионов лет, — терпеливо разъяснил Зафод. — Здесь даже привидения давно остепенились и семьями обзавелись.

Тут в рубке родился странный звук — словно бы издалека доносился звон фанфар, приглушенный, призрачный. А вслед за ним раздался голос, такой же приглушенный и призрачный:

— Приветствуем вас…

К ним обращались с мертвой планеты.

— Компьютер! — заорал Библброкс.

— Слушаю тебя, старина!

— Что это, во имя протона?!

— Всего лишь запись, сделанная пять миллионов лет назад.

— Тс-с! — сказал Форд. — Она продолжается!

В очень любезном, почти обворожительном голосе сквозила легкая угроза:

— Вы слушаете это объявление в записи, потому что, боюсь, в настоящее время здесь никого нет. Коммерческий совет Магратеи благодарит вас за визит…

— Глас древней Магратеи! — завопил Зафод.

— Хорошо, хорошо, — раздраженно отмахнулся Форд.

— …и приносит свои извинения. В данный момент планета временно закрыта для бизнеса. Спасибо за внимание. С вами свяжутся при первой возможности, если после сигнала зуммера вы назовете свое имя и координаты планеты приписки.

Раздался короткий гудок, потом наступила тишина.

— Они хотят от нас отделаться, — нервно произнесла Триллиан. — Что будем делать?

— Это всего лишь запись, — ответил Библброкс. — Продолжаем путь.

Компьютер, ты усек?

— Усек! — бодро отрапортовал компьютер и наддал скорости.

Не прошло и секунды, как вновь зазвучали фанфары, а за ними — голос:

— Позвольте заверить вас, что о возобновлении нашей деятельности будет извещено заранее. — Нотки угрозы стали резче. — Пока же благодарим клиентов за проявленный интерес и просим удалиться. Немедленно.

Артур оглядел напряженные лица спутников.

— Может, нам повернуть? — робко предложил он.

— Тихо! — прошипел Зафод. — Чего бояться?

— Почему же все так встревожены?

— Не встревожены, а заинтригованы! — нервно выкрикнул Зафод. — Компьютер, начинай спуск в атмосферу и готовься к посадке.

На этот раз фанфары были явно излишними, голос обжигал холодом:

— Мы чрезвычайно польщены вашим неудержимым интересом и с удовлетворением сообщаем, что в качестве дополнительной услуги для самых рьяных клиентов отправляем навстречу вам ракеты с атомными боеголовками.

Надеемся быть вам полезными в загробной жизни… Благодарим за внимание.

Голос умолк.

— Ох! — вырвалось у Триллиан.

— Да-а… — протянул Артур.

— Ну? — спросил Форд.

— Послушайте, — сказал Зафод. — Чего вы всполошились? Как до вас не дойдет, что это обычная запись, сделанная к тому же пять миллионов лет назад. Нас это не касается.

— А ракеты? — тихо заметила Триллиан.

— Какие ракеты?! Не смеши меня!

Хлопнув Зафода по плечу. Форд указал на экран заднего обзора — за хвостом корабля неслись сквозь атмосферу два серебряных дротика.

Увеличенное изображение показало две здоровенные и до неприличия реальные ракеты.

— Боюсь, они нас все-таки догонят, — произнес Форд.

Зафод изумленно уставился на экран.

— Потрясающе! — вымолвил он. — Кто-то там внизу пытается нас достать!

— Потрясающе, — сказал Артур.

— Разве не ясно, что это значит?

— Ясно, разумеется. Мы все погибнем.

— Да, но помимо того?

— Помимо?

— Мы на что-то напали! — ликующе воскликнул Зафод.

— По-моему, это на нас напали…

С каждой секундой ракеты приближались. Они вышли прямо на курс, и теперь на экране были видны лишь боеголовки.

— Между прочим, любопытно, — сказала Триллиан, — что мы собираемся делать?

— Ну, мы… э-э… предпримем какой-нибудь маневр! — В голосе Зафода внезапно зазвучала паника:

— Компьютер, какой маневр мы можем предпринять?

— Боюсь, никакого, ребята, система управления кораблем парализована глушителями, — бодро объяснил компьютер. — Начинаю отсчет. До попадания сорок пять секунд. Зовите меня просто Эдди, если вам будет легче.

Зафод попытался решительно сбежать сразу в нескольких направлениях.

— Так! — вскричал он. — Э-э… Нужно взять управление на себя.

— А ты умеешь управлять кораблем? — вежливо поинтересовался Форд.

— Нет. А ты?

— Тоже нет.

— Триллиан?

— Не умею.

— Чудесно, — с видимым облегчением произнес Зафод. — Будем управлять сообща.

— И я не умею, — решил напомнить о себе Артур.

— Неудивительно, — едко заметил Зафод. — Компьютер! Включай систему ручного управления!

— Милости прошу, — сказал компьютер.

В стене откинулись панели, и из недр корабля появился огромный, неимоверно замысловатый пульт, рукоятки, кнопки, рычаги и переключатели которого были затянуты целлофаном. Ими явно еще ни разу не пользовались.

Глаза Зафода дико забегали.

— Хорошо, Форд, — твердо приказал он, — полный назад и десять градусов вправо! Или еще что-нибудь…

— Удачи вам, парни! — бодро вставил компьютер. — До попадания тридцать секунд.

Форд прыгнул к пульту и ухватился за первые попавшиеся рычаги. Корабль со страшным ревом встал на дыбы и судорожно задергался, когда маневровые двигатели потянули его в разные стороны. Форд отпустил половину рычагов: корабль сделал крутой вираж и помчался навстречу ракетам. Почти тут же Зафод с яростью ударил по какой-то рукоятке, та сломалась, и корабль камнем полетел вниз.

Экипаж швырнуло на стену. Фордовский экземпляр «Путеводителя» врезался в пульт и громко стал перечислять для удовольствия всех желающих лучшие способы контрабандного вывоза из Антареса желез внутренней секреции антаресских длиннохвостых попугаев (эти отвратительные на вид железы, нанизанные на деревянные шампурчики, служат деликатесной закуской к коктейлям, и многие очень богатые идиоты с радостью платят огромные деньги, чтобы произвести впечатление на других очень богатых идиотов).

Именно в этот момент один из членов экипажа ушиб локоть. В остальном же, как было сказано ранее, смертоносный ракетный удар никому не повредил.

Повторяем, экипаж в полной безопасности.

— До попадания двадцать секунд, — объявил компьютер.

— Так включи двигатели! — взревел Форд.

— О, разумеется, старина! — ответил компьютер.

Заработали двигатели, корабль плавно развернулся и вновь устремился навстречу ракетам.

Компьютер запел.

— Когда идешь на грозу, — гнусаво выл он, — не смей склонять головы!

Зафод заорал, чтобы тот заткнулся, но его голос потонул в страшном грохоте, который со всем основанием можно было назвать предвестником неминуемой гибели.

— И не бойся… ветра… и тьмы! — выводил Эдди.

Грозные ракеты мчались на корабль. Они занимали уже почти весь экран.

По невероятно счастливой случайности они, не успев скорректировать курс в соответствии с судорожными рывками «Золотого сердца», прошли прямо под ним.

— А в конце грозы — небо в золотых лучах… льют птицы трели в бархатных ночах… Уточненное время — пятнадцать секунд.

Ракеты сделали крутой вираж и вновь устремились в погоню.

— Вот так, значит, — вслух подумал Артур. — Сейчас мы неминуемо погибнем, да?

— Пожалуйста, не надо так говорить, — попросил Форд.

— Не склоняй головы перед бурей, — заливался Эдди.

Неожиданно Артура осенило. Он подошел к пульту управления.

— А почему мы не включаем невероятностную тягу?

— Ты, верно, спятил, парень! — стараясь перекрыть шум, ответил Зафод. — Если ее не запрограммировать, знаешь, что может быть?

— Какая разница? — прокричал Артур.

— В сердце надежды храни огонек…

— Так кто-нибудь объяснит, почему нельзя включить невероятностную тягу?

— истерически закричала Триллиан.

— И никогда не будешь одинок… Пять секунд. Я счастлив, что узнал вас, друзья! И никогда-а-а… не будешь… одино-о-ок!

— Я спрашиваю, — завопила Триллиан, — кто-нибудь…

Потом все исчезло в адском грохоте и умопомрачительной вспышке.

Глава 18

А потом корабль — с резко изменившимся и, надо отметить, весьма симпатичным интерьером — продолжил полет. Рубка управления значительно увеличилась в размерах и переливалась нежными, пастельными тонами голубого и зеленого. Из пышного куста папоротника уходила ввысь спиральная лестница, никуда, собственно, не ведущая, а рядом с большими солнечными часами стоял главный компьютерный терминал, оправленный в гранит.

Хитроумно расположенные источники света и зеркала создавали совершенную иллюзию бескрайнего, великолепно ухоженного субтропического парка. Там и сям среди оранжерейных чудес виднелись мраморные столики на изящных кованых ножках, а в зеркалах, если смотреть в них под определенным углом, отражались показания приборов, хотя где находились сами приборы, оставалось неясным. Все это, по правде говоря, было сказочно красиво.

— Что случилось, черт подери?! — воскликнул Зафод, развалившийся в плетеной качалке.

— Я просто переключил тумблер невероятностной тяги, — робко произнес Артур, лежащий у бассейна с золотыми рыбками. — Вон там… — И указал рукой на вазу с цветами.

— Но где мы? — спросил Форд. Он сидел у подножия спиральной лестницы с бокалом приятно охлажденного «Пангалактического грызлодера» в руке.

— Полагаю, там же, где и раньше, — ответила Триллиан как раз в тот момент, когда все зеркала внезапно отразили тоскливый ландшафт Магратеи.

Зафод пулей выскочил из кресла:

— Тогда что стало с ракетами?!

Новая, поразительная картина открылась в зеркалах.

— Похоже, они превратились в горшок с петунией, — неуверенно проговорил Форд, — и очень удивленного кашалота…

— Невероятностный фактор, — объявил Эдди, который ни чуточки не изменился, — один к восьми миллионам семистам шестидесяти семи тысячам ста двадцати восьми.

Зафод уставился на Артура:

— Что ты об этом думаешь, землянин?

— Ну, — молвил Артур, — я всего лишь…

— Отличная мысль — включить невероятностную тягу при выключенных защитных экранах! Ты спас нам жизнь, знаешь, парень?

— О, право, — смутился Артур, — пустяки.

— Пустяки? Ладно, пустяки так пустяки, — легко согласился Зафод. — Компьютер, давай на посадку.

— Однако…

— Я сказал!

Не повезло только кашалоту, который внезапно возник из небытия в нескольких милях над поверхностью планеты.

Поскольку для кашалота это весьма необычное положение, у бедного невинного создания было очень мало времени, чтобы составить себе картину мира, уяснить свое место в нем и осознать, что это место скоро станет вакантным.

Вот полная запись мыслей кашалота с самого начала его жизни и до ее конца.

«Ах!..

Э-э, простите… кто я?

Ау-а?

Почему я здесь? В чем смысл моего существования?

Что, в сущности, означает этот вопрос: „Кто я“?

Надо успокоиться, взять… О-о! Странное ощущение… Какой-то зуд, словно бы пощипывание в моем… моем… Очевидно, необходимо сперва выработать терминологию, если я хочу хоть мало-мальски продвинуться в понимании того, что на данный момент назовем окружающим миром. Итак, странное ощущение в моем, скажем, животе…

Хорошо. Ого-го! Оно становится сильным! И вот еще — что за громкий свист, прямо скажем, рев в том, что я неожиданно решил назвать ушами?

Пожалуй, наречем это… ветром! Подходящее название? Сойдет пока, а там и получше подыщем, когда выяснится, что это такое. Что-то, наверное, значительное, потому что его очень много…

Эй! А это еще что? Вот этот… предположим, хвост. Да, хвост! М-м-м, как лихо я им размахиваю. Ухты! Ухты! Здорово!.. Правда, видимых результатов нет, но я еще докопаюсь, для чего он…

Ну, сложилась цельная картина мира?

Трудно сказать. Но все это страшно увлекательно — столько неизведанного, столько ждет впереди, аж голова кружится от предвкушения…

Или от ветра?

У-у-у, а это что?! Эй! Что это так быстро мчится на меня?! Так быстро-быстро… Большое, серое, плоское, нужно найти название — ласковое, певучее. Ля-ля-ля… земля! Вот! Классное название — земля!

Интересно — мы станем друзьями?»

Потом был чавкающий удар — и тишина.

Занимательный факт: единственной мыслью, промелькнувшей в сознании горшка с петунией, было: «О, нет, неужели опять?!» Многие уверены: если бы мы знали, почему горшок с петунией подумал именно то, что подумал, мы бы куда глубже понимали природу мироздания.

Глава 19

— Берем этого робота с собой? — спросил Форд, неприязненно глядя на Марвина, который ссутулился под маленькой пальмой в углу.

Зафод оторвал взгляд от зеркальных экранов с унылой панорамой поверхности Магратеи, на которой стоял корабль.

— А-а, андроида-параноика? — протянул он. — Берем!

— Но что нам делать с роботом, страдающим маниакальной депрессией?

— Разве это проблема? — молвил Марвин с таким видом, будто обращался к гробу, куда только что опустили покойника. — А вот что делать, если ты действительно робот, страдающий маниакальной депрессией?.. Можете зря не стараться. Я в пятьдесят тысяч раз умнее вас и все равно не знаю ответа.

Расстроенная Триллиан выскочила из своей каюты.

— Мои белые мышки исчезли! — пожаловалась она.

Выражение глубокой озабоченности и тревоги не отразилось на лицах Зафода.

— Ну и черт с ними! — сказал он.

Триллиан кинула на него яростный взгляд и вновь скрылась за дверью.

Возможно, ее слова привлекли бы больше внимания, будь общеизвестным фактом то, что по уровню умственного развития люди занимают лишь третье место на Земле, а не второе, как полагают многие независимые наблюдатели.

— Добрый день, мальчики.

Голос казался смутно знакомым и в то же время чужим; в нем сквозила материнская забота. Голос прозвучал в тот момент, когда экипаж корабля собрался в шлюзовой камере.

Все изумленно замерли.

— Это компьютер, — разъяснил Библброкс. — Оказывается, у него есть аварийная запасная личность. Я подумал, что она тут лучше подходит.

— Сейчас вы впервые ступите на таинственную планету, — продолжал новый голос Эдди. — Укутайтесь потеплее и не смейте трогать руками всякую гадость.

Библброкс нетерпеливо постучал по люку.

— Похоже, я ошибся, — посетовал он, — лучше бы мы взяли логарифмическую линейку.

— Так! — стальным тоном рявкнул компьютер. — Кто это сказал?

— Пожалуйста, открой нам люк, — вежливо попросил Зафод, стараясь держать себя в руках.

— И не подумаю, пока вы не признаетесь, — отчеканил Эдди.

— О Боже… — Форд привалился к переборке и принялся считать до десяти.

Он отчаянно боялся, что разумные формы жизни разучатся это делать — ведь только считая, люди способны выказать свою независимость от компьютеров.

— Ну же! — подстегнул Эдди.

— Компьютер… — начал Зафод.

— Я жду, — перебил Эдди. — Я могу ждать весь день, если надо.

— Компьютер… — опять начал Зафод. Он лихорадочно подыскивал какой-нибудь веский довод, чтобы сразить соперника логикой, но решил не обременять себя игрой на чужом поле. — Если ты сейчас же не откроешь люк, я раскурочу твои внутренности и запрограммирую тебя большущим топором, ясно?

Наступила тишина.

Наконец Эдди, потрясенный до глубины души, тихо промолвил:

— По-моему, наши отношения оставляют желать лучшего.

И люк отворился.

Глава 20

Пять фигурок тоскливо плелись по безжизненной равнине. Кое-где — бледно-бурой, а на остальное-то и смотреть было тошно. Путники брели словно по давным-давно высохшему болоту, покрытому толстым слоем пыли.

Зафод был в подавленном настроении. Он шел поодаль, а потом и вовсе скрылся за небольшим холмом.

Пронизывающий ледяной ветер пробирал до костей и щипал глаза, от разреженного воздуха першило в горле, но Артур благоговейно озирался.

— Поразительно…

— Вонючая дыра, если хочешь знать мое мнение. Кошачий помет и то интереснее, — угрюмо сказал Форд.

Он был сильно раздражен. Из всех планет в Галактике — экзотических, кишащих жизнью — его угораздило попасть именно сюда! После пятнадцатилетнего заточения!.. Даже паршивой палатки с гамбургерами здесь днем с огнем не сыскать. Форд нагнулся и подобрал холодный комок земли, но не увидел под ним ничего такого, ради чего стоило лететь тысячи световых лет.

— Нет, — запальчиво восторгался Артур, — ты не понимаешь. Я впервые стою на поверхности чужой планеты! Целый неизведанный мир! Жаль только, что такой унылый…

Вскоре они подошли к Зафоду Библброксу. Тот остановился у края большой ямы — эдакого кратера ста пятидесяти ярдов в поперечнике.

— Смотрите, — сказал Зафод, указав вниз.

На дне кратера лежала разбитая туша одинокого кашалота, который прожил так мало, что не успел даже разочароваться в жизни. Наступившую тишину нарушали лишь непроизвольные всхлипывания Триллиан.

— Хоронить его, полагаю, не надо? — пробормотал Артур и тут же пожалел об этом.

— Идем, — сказал Зафод и начал спускаться по склону.

— Что, туда? — с отвращением выдавила Триллиан.

— Да, — буркнул Зафод. — Идем-идем, я хочу вам кое-что показать.

— Мы и так видим, — содрогнулась Триллиан.

— Не это, — скривился Зафод. — Кое-что другое. Я нашел путь внутрь.

— Внутрь?! — в ужасе вскричал Артур.

— Внутрь планеты! Подземный ход. Когда кашалот упал, своды обрушились, и сейчас мы войдем туда, где пять миллионов лет не ступала нога ни одного живого существа, — в толщу самого времени.

Марвин иронически замычал.

Брезгливо морщась, путники спустились на дно кратера, изо всех сил стараясь не смотреть на его несчастного создателя.

— Жизнь! — меланхолически произнес Марвин. — Можно ее презирать, можно не замечать, но любить?!

Зафод расчистил проход в туннель и посветил туда фонариком. Из мрачных недр повеяло затхлым воздухом.

— Легенды гласят, что магратейцы жили большей частью под землей.

— Почему? — удивился Артур. — Поверхность была перенаселена? Или отравлена?

— Вряд ли, — пожал плечами Зафод. — Думаю, просто им наверху не очень-то нравилось.

— Ты уверен, что нам стоит туда лезть? — спросила Триллиан, нервно вглядываясь во тьму. — Один раз на нас уже напали.

— Послушай, детка, говорю тебе: на всей планете нас только четверо, и больше ни души. Эй, э-э… землянин!

— Артур, — напомнил Артур.

— Вот именно… Ты посторожи здесь с роботом у входа, хорошо?

— Посторожи? — переспросил Артур. — Зачем? Ведь, кроме нас, на планете никого нет.

— Просто так, знаешь, для спокойствия. Хорошо?

— Для моего спокойствия или для твоего?

— Ну и молодец. Все, идем.

Зафод, пригнувшись, скользнул в туннель, за ним последовали Триллиан и Форд.

— Чтоб вам тошно было! — в сердцах воскликнул Артур.

— Не волнуйся, — заверил его робот. — Будет.

Артур в припадке раздражения несколько раз обошел вокруг кратера, потом решил, что могила кашалота не лучшее место для прогулок, и устало опустился на землю.

Марвин окинул его выразительным взглядом и демонстративно отключился.

* * *

Зафод быстро шел по туннелю. Он был взвинчен, но виду не подавал, целеустремленно шагая вперед и посвечивая в разные стороны фонариком.

Стены, холодные на ощупь, были выложены кафельной плиткой.

— Ну, что я вам говорил? — повторял Зафод. — Обитаемая планета Магратея.

И продолжал уверенно шагать по заваленному мусором кафельному полу.

Триллиан казалось, что она в лондонской подземке — только, пожалуй, в более чистом ее варианте.

Время от времени на стенах вместо плитки появлялись мозаики — простые, строгие узоры, выполненные в ярких тонах. Триллиан остановилась и внимательно рассмотрела одну из картин, но не смогла постигнуть ее смысла.

Она обратилась к Зафоду:

— Ты не знаешь, что эти странные символы значат?

— Полагаю, просто какие-то странные символы, — бросил Зафод, едва удостоив их взглядом.

Триллиан, пожав плечами, поспешила за ним.

Порой слева и справа открывались маленькие комнатки, заваленные компьютерным хламом. В одну из таких клетушек Форд и затащил Библброкса, чтобы спокойно поговорить. Подошла Триллиан.

— Послушай, если это Магратея…

— Ну, — перебил Зафод. — Ты голос слышал?

— Хорошо, допустим, я согласен. Но как, во имя Галактики, ты ее отыскал?! Не в атласе же звездного неба?

— Кропотливые исследования. Правительственные архивы. Сыскная работа.

Несколько счастливых догадок. Ерунда!

— И ради поисков Магратеи украл «Золотое сердце»?

— Мне много чего надо искать.

— Много чего? — удивленно спросил Форд. — Например?

— Не знаю.

— Что?!

— Я не знаю, что ищу.

— Почему же?

— Потому… потому, что если бы знал, то, полагаю, не мог бы искать.

— Ты свихнулся?!

— Такую возможность я не исключаю, — тихо проговорил Зафод. — В конце концов я знаю о себе лишь то, что может сказать мне мой мозг в его текущем состоянии. А его текущее состояние не из лучших.

Наступила тишина. Форд смотрел на Зафода с тревогой и состраданием:

— Дружище, если хочешь…

— Нет, погоди, дай объяснить, — перебил Зафод. — Я люблю покуролесить.

Приходит в голову какая-нибудь шальная идея — а почему бы и нет? Бэмс, готово! Решил стать Президентом Галактики, решил украсть корабль — и дело в шляпе! Все легко, все просто… Но стоит мне остановиться и задуматься, почему я так решил, как я этого добился, — и тут же возникает сильнейшее желание прекратить об этом думать. Вот как сейчас — даже говорить трудно.

— Зафод умолк, потом нахмурился и продолжил:

— Вчера ночью я вновь задумался. О том, что часть мозга у меня работает как-то не правильно, словно кто-то пользуется исключительно в личных интересах, снимает сливки, а мне об этом ни гу-гу. Не иначе, отгородили участок моего мозга и лишили меня доступа к нему. Надо проверить, подумал я. Отправился в корабельный лазарет и подключил себя к энцефалографу. Провел все возможные тесты — ничего. Ничего неожиданного по крайней мере. Обнаружилось, что я умен, одарен богатым воображением, легкомыслен, ненадежен, бесшабашен… Словом, все, что и так прекрасно известно. Никаких отклонений. Тогда стал я изобретать новые тесты — ничего. Попытался наложить результаты, полученные от проверки одной головы, на результаты проверки другой — снова ничего.

Наконец мне это надоело до чертиков, я плюнул и посмотрел на ситуацию через зеленый фильтр. И все стало ясно как божий день, — медленно проговорил Зафод. — Большой участок в обоих моих мозжечках изолирован.

Какой-то ублюдок выжег вокруг все синапсы.

Форд разинул рот, Триллиан побелела.

— Ты не представляешь, кто это сделал? И зачем?

— Зачем — можно лишь гадать. Но я точно знаю, чьих рук это дело.

— Знаешь? Откуда?

— В моих синапсах выжжены инициалы этого ублюдка. На самом видном месте.

В глазах Форда застыл дикий ужас, по телу поползли мурашки.

— Инициалы? Выжженные у тебя в мозгу?

— Да.

— Не томи же, ради Бога, что за инициалы?!

Зафод вперил в него долгий взгляд, потом медленно отвернулся.

— З.Б., - тихо обронил он.

В эту секунду сзади опустилась стальная переборка, и в камеру стал поступать газ.

— Позже я вам еще кое-что расскажу, — прохрипел Зафод перед тем, как все трое потеряли сознание.

Глава 21

Артур нервно расхаживал по бугристой почве Магратси. Форд предусмотрительно оставил ему «Путеводитель», чтобы было легче скоротать время, и Артур наугад ткнул в несколько кнопок.

Надо заметить, что «Путеводитель» весьма неоднороден по своему составу.

Многие статьи попадали туда по прихоти какого-нибудь редактора, которому могло взбрести в голову что угодно.

Так, Артуру случайно попалось изложение истории некоего Виита Вуурджагига, студента Максимегаланского университета. Сей перспективный молодой человек старательно изучал древнюю филологию, трансформативную этику и волновую теорию гармоничного исторического восприятия до тех пор, пока после бурной ночи в компании Зафода Библброкса и целой реки «Пангалактического грызлодера» не завладело им навязчивое стремление установить судьбу исписанных за последние годы одноразовых шариковых ручек.

Последовал длительный период кропотливой исследовательской работы, в течение которого он посетил крупнейшие в Галактике бюро находок шариковых ручек. В конце концов Виит Вуурджагиг представил на рассмотрение общественности элегантную теорию: в необъятном космосе наряду с мирами, где обитают гуманоиды, рептилоиды, рыбоиды, ходячие древоиды и сверхразумные оттенки цвета маренго, существует планета, заселенная исключительно шарикоручечными формами жизни. Именно туда стекаются все брошенные на произвол судьбы шариковые ручки — туда, в то единственное место, где можно вести достойный шариковых ручек образ жизни.

В теории это, конечно, хорошо, но Виит Вуурджагиг неожиданно заявил, что он нашел искомую планету и, более того, посетил ее, в результате чего написал книгу и был посажен за неуплату налогов. Таким образом, его постигла участь тех, кто всенародно пытается строить из себя шута.

Экспедиция, в конце концов направленная по его следам, обнаружила маленький астероид, единственным жителем которого был старик. Старик делал вид, что ничего не знает, и лишь твердил как заведенный, что на свете правды нет (впрочем, позднее его уличили во лжи).

Тем не менее остался открытым вопрос, кто же ежегодно переводит на счет этого старика по шестьдесят тысяч альтаирских долларов; а также, само собой разумеется, загадка в высшей степени прибыльного дела Зафода Библброкса по торговле подержанными шариковыми ручками.

Отложив «Путеводитель», Артур поднялся на гребень кратера и отправился прогуляться. Над Магратеей величественно садились два солнца.

Налюбовавшись вечерней зарей, он вновь спустился на дно кратера и разбудил Марвина: лучше уж страдающий маниакальной депрессией робот, чем вообще никого.

— Ночь приближается, — сказал Артур. — Смотри, звезды на небе.

Робот покорно поднял взор.

— Знаю, — проговорил он. — Мерзкое зрелище.

— Но каков закат! Мне и привидеться не могло… Два солнца! Будто потоки раскаленной лавы извергаются в космос!..

— Видали и похлеще, — презрительно бросил Марвин. — Это все ерунда.

— У меня дома только одно солнце, — продолжал Артур. — Я с Земли.

Прекрасная была планета.

— С океанами?

— О да, — вздохнул Артур. — Безбрежные, голубые…

— Терпеть не могу океанов, — сообщил Марвин.

— Скажи-ка, — поинтересовался Артур, — а с другими роботами ты ладишь?

— Я их ненавижу, — процедил Марвин. — Ты куда?

Терпение Артура истощилось.

— Пойду прогуляюсь, — ответил он и, похлопывая себя руками по бокам, чтобы согреться, вышел на гребень кратера.

На безлунной Магратее тьма сгущалась очень быстро, и Артур, едва сделав несколько шагов во мраке, чуть не сбил с ног какого-то старца.

Глава 22

Старец, облаченный в длинную серую тогу, стоял к Артуру спиной, созерцая, как тонут во мгле за горизонтом золотые искры. Когда он обернулся, Артур увидел его благородное лицо с утонченными чертами, изборожденное морщинами, но не лишенное доброты. Но пока старец еще не обернулся, даже не отреагировал на восклицание удивленного Артура.

Наконец последние лучи окончательно рассеялись, и старец обернулся. На его лицо падал тусклый свет, и Артур, оглядевшись, заметил поблизости маленький летательный аппарат, излучающий слабое сияние.

Старец посмотрел на Артура; в его взгляде сквозила печаль.

— Холодную ночь ты избрал для посещения нашей мертвой планеты, — молвил он.

— Кто… кто вы? — выдавил из себя Артур.

Старец отвел взгляд, на благородное лицо легла печать грусти.

— Мое имя ничего тебе не скажет.

Казалось, что-то важное всецело занимает его мысли. Он явно не стремился поддерживать разговор. Артур смутился.

— Я… вы напугали меня, — промямлил он.

Старец, будто очнувшись, слегка нахмурил брови:

— М-м-м?

— Я говорю, вы меня напугали.

— Не тревожься, я не сделаю тебе ничего дурного. — Он помолчал и мрачно добавил:

— Вообще-то по сути своей я ученый.

— Вот как? — пробормотал Артур. Необычная манера поведения собеседника сбивала его с толку.

— О да, — ответил старец и вновь замолчал.

— Э-э, — начал Артур, — м-м-м…

Он вдруг ощутил себя на месте любовника, застигнутого в спальне мужем и недоуменно созерцающего, как муж соблазненной им дамы спокойно переодевается в другие брюки, бросает несколько замечаний о погоде и уходит.

— Что, человек, не по себе? — вежливо осведомился старец.

— Нет-нет… Хотя, собственно, да. Видите ли, мы никак не ожидали кого-нибудь здесь встретить. Я так понял, что все давно мертвы.

— Мертвы? Боже милосердный, мы всего лишь спали!

— Спали? — недоверчиво переспросил Артур.

— В связи с экономическим кризисом, — пояснил старец, явно не задумываясь, понимает ли Артур хоть слово из сказанного.

Артур был вынужден подстегнуть его:

— В связи с экономическим кризисом?

— Пять миллионов лет назад в экономике Галактики наметился спад, а мы, как тебе известно, создаем в некотором смысле предметы роскоши — строим на заказ планеты… — Он замолчал и посмотрел на Артура. — Тебе известно, что мы строим планеты?

— Э-э…

— Увлекательнейшее занятие! — с тоской сказал старец. — Мой конек — береговые линии. В общем, — продолжил он, стараясь не утерять нить рассказа, — разразился кризис, и мы рассудили: чего ждать впустую?

Запрограммировали компьютеры, связанные с индексами цен на Галактической бирже, чтобы нас разбудили, когда дурные времена останутся позади, и… — Старец подавил зевок и махнул в сторону кратера. — Это твой робот?

— Нет, — раздался высокий металлический голос со дна кратера. — Я свой собственный.

— Если это создание можно назвать роботом, — пробормотал Артур. — Скорее, электронное устройство для воплощения тоски и уныния.

— Приведи его, — велел старец, и Артур с удивлением отметил прозвучавшую в тоне решимость.

Он подозвал Марвина, и тот заковылял наверх, трогательно прикидываясь хромым.

— А впрочем, — произнес старец, — лучше оставить его здесь. Ты же пойдешь со мной.

Он подал знак, и летательный аппарат медленно поплыл к ним навстречу.

Артур посмотрел на Марвина. Робот с таким же трогательным усердием повернулся, явно терзаясь адскими муками, и вновь побрел на дно кратера, горько бормоча что-то себе под нос.

— Идем! — позвал старец. — Идем же, не то будет поздно.

— Поздно? — откликнулся Артур. — Для чего поздно?

— Как твое имя, человек?

— Дент. Артур Дент.

— «Поздно» — это угроза, — сурово произнес старец, и в его мудрых усталых глазах засветилась печаль. — Лично мне угрозы никогда не давались, но я слышал, что иногда они бывают очень кстати… Прошу в машину. Мы углубимся в самые недра этой планеты, где мой народ сейчас выходит из дремоты. Магратея пробуждается.

Усаживаясь рядом со старцем в летательный аппарат, Артур невольно поежился. Странность происходящего, безмолвное колыхание взмывшей в небо машины подействовали на него угнетающе.

— Э-э… простите, — молвил он, глядя на лицо старца, освещенное тусклым светом приборной панели, — а как ваше имя?

— Мое имя? — спросил старец, и весь его облик озарился уже знакомой Артуру внутренней печалью. — Мое имя, — произнес он, помолчав, — Слартибартфаст.

Глава 23

Всем хорошо известно, что предметы и явления на самом деле не всегда такие, какими они на первый взгляд кажутся. К примеру, люди планеты Земля полагали себя много умнее дельфинов, аргументируя этот тезис своими достижениями: колесо, Нью-Йорк, войны и так далее, — в то время как дельфины только беззаботно плескались в воде. Дельфины, в свою очередь, были уверены в своем превосходстве над людьми — по тем же соображениям.

Любопытно, что дельфины давно знали о нависшей над Землей угрозе уничтожения и неоднократно пытались предупредить человечество. Однако все их попытки общения ошибочно истолковывались как игра с мячом или прочие дельфиньи шалости, поэтому в конце концов они плюнули и незадолго до прибытия вогонов покинули Землю своим собственным способом.

Самое последнее сообщение дельфинов было воспринято человечеством как особо изящный прыжок с кувырком через кольцо с одновременным высвистыванием гимна США. В действительности же послание гласило: «Всего хорошего, и спасибо за рыбу!»

Были на Земле существа и поумнее дельфинов, но большую часть времени они проводили в биологических лабораториях, где ставили пугающе элегантные и изощренные эксперименты на людях. То, что люди, естественно, совершенно ошибочно истолковывали характер отношений между ними и собой, полностью отвечало планам этих существ.

Глава 24

Летательный аппарат бороздил студеную ночь. Его пассажиры были погружены в свои думы. Затем вдали появился крохотный огонек, который так быстро рос в размерах, что Артур только сейчас понял, с какой огромной скоростью они летят. Аппарат клюнул носом и помчался вниз с явным курсом на столкновение. Артур испуганно вскрикнул и едва успел вздохнуть, но все уже было позади. Их окружало безумное серебристое мерцание. Артур повернулся и увидел стремительно удаляющееся черное пятнышко. Через несколько секунд он понял, что произошло: машина нырнула в подземный туннель.

Артур в ужасе закрыл глаза.

Через какой-то промежуток времени, оценить который он и не пытался, скорость аппарата стала уменьшаться. Они постепенно останавливались.

Артур открыл глаза. Аппарат висел в небольшой металлической камере, где сходилось еще несколько туннелей. В противоположном конце камеры виднелся круг тусклого, раздражающего глаза света. Раздражал этот свет тем, что постоянно выкидывал какие-то фокусы: все время расплывался в глазах, и нельзя было сказать, далеко он или близко. Артур предположил (совершенно ошибочно), что это ультрафиолет.

— Землянин, — торжественно произнес Слартибартфаст, — мы находимся в самом центре Магратеи.

— Как вы узнали, что я землянин? — спросил Артур.

— Еще многое станет тебе ясным, — загадочно молвил старец. — По крайней мере, — добавил он с долей сомнения, — яснее, чем сейчас… Должен предупредить, что место, куда мы вскоре попадем, строго говоря, вовсе не в недрах нашей планеты. Оно слишком велико. Мы воспользуемся гиперпространственными воротами. Возможно, это не пройдет для тебя незамеченным.

Артур нервно хмыкнул. Слартибартфаст коснулся какой-то кнопки и доверительно сказал:

— Лично у меня душа уходит в пятки. Держись!

Аппарат ринулся прямо в круг света, и внезапно Артур четко представил себе, как выглядит бесконечность.

На самом деле это была не бесконечность. Сама бесконечность выглядит довольно скучно и заурядно. Камера, в которую попал аппарат, была отнюдь не бесконечной, а просто очень, очень большой, такой большой, что создавала впечатление бесконечной куда успешнее, чем сама бесконечность.

Гигантская стена, совершенно плоская (лишь точнейшие лазерные измерения установили бы ее исчезающе-малую кривизну), образовывала внутреннюю поверхность пустотелой сферы трех миллионов миль в поперечнике, сферы, залитой невообразимым светом.

— Добро пожаловать! — объявил Слартибартфаст, когда крошечная точка несущегося с бешеной скоростью летательного аппарата вползла в умопомрачительную сферу. — Добро пожаловать в наш сборочный цех. Здесь мы строим планеты.

— Вы хотите сказать, — с трудом выдавил из себя Артур, — что снова начали этим заниматься?

— Нет, Боже упаси! — воскликнул старец. — Галактика еще недостаточно богата. Мы проснулись, чтобы выполнить всего один необычный заказ для… для особых клиентов из другого измерения. Возможно, это тебя заинтересует.

Смотри.

Артур проследил, куда указует перст старца, и различил вдали некую висящую конструкцию. В этот миг сверкнула яркая вспышка, и высветился шар с до боли знакомыми очертаниями на боках. Лишившись дара речи, Артур завороженно молчал, и самые дикие мысли лихорадочно носились в его голове, пытаясь найти место, где можно отдохнуть и привести себя в порядок.

Какая-то часть его сознания твердила, что он прекрасно знает этот шар и понимает значение очертаний, в то время как другая часть с полными на то основаниями отказывалась воспринимать эту идею и запрещала даже думать о ней.

Еще одна вспышка, и сомнений не осталось.

— Земля… — прошептал Артур.

— Точнее, Земля-2, - бодро сообщил Слартибартфаст. — Мы выполняем по старым чертежам второй экземпляр.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Артур, — что моя Земля была… сделана?

— Разумеется, — ответил Слартибартфаст. — Не доводилось бывать в таком местечке… кажется, оно называлось Норвегия?

— Нет, — произнес Артур, — не доводилось.

— Жаль, — сказал Слартибартфаст. — Перед тобой автор ее береговых линий. Между прочим, приз получил. Я ужасно расстроился, когда услышал, что Землю уничтожили.

— Вы расстроились?!

— Да. Хотя бы на пять минут позже, и уже не так обидно… Мыши были в ярости.

— Мыши — в ярости?.. Ну да: так же, как и собаки, кошки, утконосы…

— Разве можно сравнивать? Они же не платили!

— Послушайте, — взмолился Артур, — по-моему, мы сэкономим уйму времени, если я сойду с ума прямо сейчас.

На секунду в кабине летящей машины воцарилось неловкое молчание. Потом старец терпеливо принялся объяснять:

— Землянин, вашу планету заказали, оплатили и контролировали мыши. Она была уничтожена за пять минут до достижения цели, ради которой ее построили. И теперь нам приходится начинать все заново.

Артур воспринял лишь одно слово.

— Мыши? — повторил он. — Прошу прощения, мы говорим о маленьких, серых, помешанных на сыре зверьках? О тех, на кого визжат, стоя на столах, женщины из телекомедий начала шестидесятых?

Старец вежливо кашлянул:

— Землянин, мне порой трудно разобраться в твоей манере излагать мысли.

Не забывай: я пять миллионов лет спал в недрах планеты Магратея и мало что знаю о телекомедиях начала шестидесятых. Создания, которых вы зовете мышами, вовсе не таковы, какими кажутся вам. Вы замечаете лишь, так сказать, отпечаток в нашем измерении огромных сверхразумных панпространственных существ. — Старец замолчал и участливо добавил:

— Боюсь, они ставили на вас опыты.

Артур глубоко задумался. Потом его лицо прояснилось.

— Тут явное недоразумение. Понимаете, это мы ставили на них опыты.

Бихевиоризм, Павлов и прочее… Мыши проходили всякие тесты, учились звонить в колокольчик, бегали в лабиринтах. На поведении мышей мы изучали…

Голос Артура затих.

— Такая изощренность… — проговорил Слартибартфаст. Поневоле можно прийти в восхищение. Как еще лучше замаскировать истинные цели? Внезапно пройти лабиринт не в том направлении, съесть не тот кусок сыра, неожиданно умереть от миксоматоза… Неподражаемое хитроумие! Видишь ли, землянин, вы и ваша планета являлись, в сущности, органическим компьютером, десять миллионов лет выполняющим исследовательскую программу. Впрочем, расскажу все по порядку. Это займет немного времени.

— Время, — тихо проронил Артур. — Вот уж с чем, а со временем у меня пока проблем нет.

Глава 25

У жизни, разумеется, много непознанных сторон, но, пожалуй, чаще других перед нами встают вопросы типа «Почему люди рождаются?», «Почему умирают?» и «Почему в этом промежутке они стремятся носить электронные часы?».

Миллионы лет назад неким сверхразумным панпространственным существам (чье физическое проявление в их собственной панпространственной Вселенной не сильно отличалось от нашего) эти вопросы так надоели, что они решили раз и навсегда разобраться в смысле жизни.

С таковой целью они построили колоссальнейший суперкомпьютер, который был настолько разумен, что еще до полного объединения баз данных начал с тезиса: «Я мыслю, следовательно, существую» — и, прежде чем его успели отключить, логически вывел необходимость рисового пудинга и подоходного налога.

Компьютер был величиной с небольшой город.

Пульт управления располагался в специально возведенном здании, в особом кабинете, окна которого выходили на обсаженную с трех сторон деревьями площадь.

В день Великого Включения в кабинет вошли два строго одетых программиста. Они отдавали себе отчет в торжественности момента, но вели себя хладнокровно и с достоинством: степенно сели за стол, открыли свои чемоданчики и достали записные книжки в кожаных переплетах.

Их звали Ланквилл и Фук.

Несколько секунд они благоговейно молчали. Затем Ланквилл, взглянув на Фука, подался вперед и коснулся маленькой черной клавиши.

Едва слышное гудение свидетельствовало о том, что гигантский компьютер наконец-то заработал в полную силу. А через миг он обратился к программистам зычным голосом:

— Я, Пронзительный Интеллектомат, второй по грандиозности компьютер во всей Вселенной пространства-времени, желаю знать: какая труднейшая задача вызвала меня к жизни?

Ланквилл и Фук удивленно переглянулись.

— Твоя задача, о Компьютер… — начал Фук.

— Нет, постой-ка, — обеспокоенно перебил Ланквилл. — Мы определенно конструировали компьютер, не имеющий себе равных, и удовлетворимся только самым лучшим! Ответь, Пронзительный Интеллектомат, разве ты не величайший и мощнейший компьютер всех времен?

— Я назвал себя вторым по грандиозности, — провозгласил Пронзительный Интеллектомат. — И таков я есть.

Программисты вновь обменялись тревожными взглядами. Ланквилл прочистил горло.

— Тут, должно быть, какая-то ошибка, — сказал он. — Разве ты не превосходишь даже Неохватный Гаргантюмозг с Максимегалона, который может за миллисекунду сосчитать все атомы в звезде?

— Неохватный Гаргантюмозг? — произнес Пронзительный Интеллектомат с нескрываемым презрением. — Простые счеты, не заслуживающие упоминания.

— И разве как аналитик ты не сильнее, — порывисто подался вперед Фук, — чем Хитроумный Мыслитель из Седьмой галактики Света и Откровения, который может вычислить траекторию каждой песчинки на всем протяжении пятинедельной песчаной бури на Бете Даграбада?

— Пятинедельная песчаная буря? — насмешливо переспросил компьютер. — Что за вопрос для того, кому известны векторы атомов Большого Взрыва! Не унижайте меня сравнением с карманным калькулятором!

Программисты на миг пристыженно замолкли, а потом Ланквилл вновь вопросил:

— И разве ты не переспоришь даже такого отчаянного спорщика, как Гиперболический Всеведущий Полемист с Цицероникуса-12, сладкоречивый и неутомимый?

— Гиперболический Всеведущий Полемист, — отчеканил компьютер, — может уговорить артурианского мегаосла отбросить все четыре копыта, но только я способен подбить его после этого на прогулку.

— Так в чем же дело? — вскричал Фук.

— Ни в чем, — сказал Пронзительный Интеллектомат. — Просто я второй по величию компьютер во всей Вселенной пространства-времени.

— Почему же второй? — не унимался Ланквилл. — Уж не имеешь ли ты в виду Мультиизвилинного Потнохитрона? Или Семипядного Умномета? Или…

Презрительные огни зажглись на терминале компьютера.

— Я и думать не думаю об этих кибернетических простаках! — взревел он.

— А говорю не о чем ином, как о компьютере, который грядет после меня!

Фук тяжело вздохнул и посмотрел на Ланквилла:

— Может, оставим это и обратимся к нему с тем вопросом, ради которого его создали?

— Что ж… — Программисты пожали плечами и собрались с силами.

— О Пронзительный Интеллектомат! Мы создали тебя с одной лишь целью — чтобы ты сообщил нам… — Ланквилл перевел дух. — …Ответ!

— Ответ? — повторил компьютер. — Какой ответ?

— Жизни! — страстно воскликнул Фук.

— Вселенной! — страстно воскликнул Ланквилл.

— И Всего Остального! — вскричали они дуэтом.

Сверхкомпьютер задумался.

— Сложно, — наконец проронил он.

— Но ты можешь это сделать?

Вновь наступила исполненная значения тишина.

— Да, — молвил он. — Могу.

— И ответ есть? — задыхаясь от волнения, спросил Фук.

— Простой ответ? — добавил Ланквилл.

— Да, — сказал компьютер. — Жизнь, Вселенная и Все Остальное… Ответ есть. Однако, — прибавил он, — мне придется подумать.

Торжественность момента была нарушена самым неожиданным образом. Дверь распахнулась, и в кабинет ворвались двое разгневанных мужчин в выцветших синих робах Круксуанского университета. Они яростно отбивались от служащих, пытавшихся их задержать.

— Мы требуем, чтобы нас впустили! — вскричал младший из них, отпихивая локтем хорошенькую секретаршу.

— Вы не имеете права нас задерживать! — вскричал старший, выталкивая за дверь помощника программиста.

— Мы требуем, чтобы вы не имели права нас задерживать! — надрывался младший, хотя никто его уже не задерживал.

— Кто вы такие? — встав, грозно спросил Ланквилл. — Чего хотите?

— Я Маджиктиз! — заявил старший.

— А я требую, что я Врумфондель! — заорал младший.

Маджиктиз повернулся к Врумфонделю.

— Все в порядке, — с досадой бросил он. — Тебе нет нужды этого требовать.

— Ну у вас и порядки! — тут же отозвался Врумфондель, молотя кулаками по столу. — Я Врумфондель, и это не требование, а научный факт. Мы требуем научных фактов!

— Нет, не требуем! — раздраженно воскликнул Маджиктиз. — Именно этого мы и не требуем!

— Чего угодно, только не фактов! — едва переведя дух, закричал Врумфондель. — А требуем мы как раз полного отсутствия научных фактов. Я требую, что я либо Врумфондель, либо нет!

— Но кто вы такие, черт побери?! — не выдержал Фук.

— Мы, — ответил Маджиктиз, — философы.

— А может, и нет, — зловеще сказал Врумфондель, погрозив программистам пальцем.

— Философы, философы, — заверил Маджиктиз. — Мы находимся здесь в качестве полномочных представителей Объединенного союза философов, мудрецов и титанов мысли. Мы требуем, чтобы эту машину немедленно выключили!

— А в чем дело? — спросил Ланквилл.

— Я вам скажу, — пообещал Маджиктиз. — В разделении функций, вот в чем дело!

— Мы требуем, — взревел Врумфондель, — что дело, возможно, в разделении функций!

— Пускай машины занимаются вычислениями, — предостерег Маджиктиз, — а уж о Вечном и Непреходящем позаботимся мы! Согласно закону, поиски Абсолютной Истины — наша прерогатива. А если проклятая машина действительно найдет ее? Мы же лишимся работы. Иначе говоря, какой смысл ночи напролет спорить о существовании Бога, если эта поганая железяка к утру выдает номер его телефона?

— Верно! — заорал Врумфондель. — Мы требуем жестко установленных границ Сомнения и Неопределенности!

Неожиданно комнату сотряс зычный голос:

— Не угодно ли выслушать мое мнение?

— Мы объявим забастовку! — завопил Врумфондель.

— Правильно! — поддержал Маджиктиз. — Еще узнаете, чем пахнет всеобщая забастовка философов!

— Я лишь хотел сказать, — оглушительно взревел компьютер, — что все мои цепи заняты сейчас поисками ответа на Основной Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального. — Он замолчал и, удостоверившись, что владеет вниманием безраздельно, тихо продолжил:

— Но на такую программу понадобится некоторое время.

Фук нетерпеливо взглянул на часы:

— Сколько же?

— Семь с половиной миллионов лет, — произнес Пронзительный Интеллектомат.

Ланквилл и Фук, заморгав, дружно воскликнули:

— Семь с половиной миллионов лет!

— Я ведь сказал, что мне придется подумать, не так ли? Но главное вот в чем: такая исполинская задача, такой исполинский размах неизбежно вызовут шумиху в печати, привлекут всеобщий интерес к философии в целом. У каждого появится своя собственная точка зрения на то, к какому ответу я в конце концов приду. И пока вы будете спорить друг с другом, считайте, что ваше дело в шляпе.

Философы переглянулись.

— Светлая голова! — восхищенно прошептал Маджиктиз.

Они повернулись на цыпочках и вышли за дверь навстречу такой жизни, которая не могла им привидеться и в самых смелых мечтаниях.

Глава 26

— Занимательная история, — признался Артур, когда Слартибартфаст закончил повествование. — Но я никак не возьму в толк, какое отношение все это имеет к Земле и мышам.

— Ты выслушал лишь начало, — молвил старец. — Если хочешь знать, что произошло семь с половиной миллионов лет спустя, в день Великого Ответа, изволь пройти в мой кабинет. Там ты сможешь лично пережить все события, запечатленные на ленте. А пожелаешь — можешь ступить на поверхность Земли-2. Правда, мы еще не закончили: надо закопать скелеты динозавров и…

— Нет, спасибо, — покачал головой Артур, — не хочу. Это будет совсем не то.

— Что верно, то верно, — согласился старец и, развернув летательный аппарат, направил его к громадной стене.

Глава 27

В кабинете Слартибартфаста царил кавардак, словно после оргии в публичной библиотеке. Увидев этот хаос, старец нахмурился.

— Очень неприятно, — сказал он. — Полетел диод в одном из компьютеров жизнеобеспечения. Попробовали оживить уборщиц, а они, оказывается, мертвы уже тридцать тысяч лет. Кто уберет их тела, хотел бы я знать… Садись, сейчас я тебя подключу. — Старец указал Артуру на стул, сделанный, казалось, из ребер стегозавра. — Он сделан из ребер стегозавра, — пояснил Слартибартфаст, выуживая из-под грозно накренившейся бумажной кипы какой-то оголенный проводок. — Ну наконец! Возьми!

Едва Артур взял проводок, как прямо сквозь него пролетела птица.

Он парил где-то в небесах, совершенно невидимый для самого себя. Под ним лежала красивая, обрамленная деревьями городская площадь, до самого горизонта тянулись светлые изящные постройки, не первой, однако, молодости — на многих виднелись трещины и дождевые подтеки. Сейчас, впрочем, светило яркое солнце, листву весело колыхал легкий ветерок, а странное ощущение, что весь город тихонько гудит, было вызвано, очевидно, толпами радостных возбужденных людей, заполнившими площадь и прилегающие улицы. Играл оркестр, бились на ветру красочные стяги, везде царила атмосфера большого праздника.

Артуру было очень тоскливо торчать где-то в воздухе, наблюдая за всеобщим весельем, но не успел он как следует об этом подумать, как, перекрывая все шумы, над площадью раскатился голос.

На разукрашенной трибуне перед большим зданием появился человек с мегафоном.

— О ожидающие речений Пронзительного Интеллектомата! — провозгласил он.

— Достойные потомки замечательных ученых мужей Врумфонделя и Маджиктиза!

Время Ожидания подошло к концу!

Толпа взорвалась радостными криками, закачались флаги и транспаранты.

Узкие улицы казались опрокинутыми на спину сороконожками, отчаянно шевелящими в воздухе всеми лапками.

— Семь с половиной миллионов лет наш народ жаждал Великого Дня Просвещения! — продолжал человек с мегафоном. — Дня Ответа!

Толпа безумствовала.

— Никогда более, — вскричал оратор, — никогда более не проснемся мы поутру с мыслью: «Кто я такой? В чем смысл моего существования? Изменится ли что-нибудь в космическом масштабе, если я не пойду на работу?» Сегодня мы наконец раз и навсегда узнаем простой и ясный ответ на все эти маленькие, но не дающие покоя загадки Жизни, Вселенной и Всего Остального!

Артур почувствовал, что плывет над всеобщим ликованием, спускаясь к одному из окон здания за трибуной. Потом, пережив миг паники, он прошел сквозь толстое стекло, словно того и в помине не было.

Кабинет выглядел точно так, как его описал Слартибартфаст, только ковры малость выцвели. На протяжении семи с половиной миллионов лет за ним заботливо ухаживали и примерно раз в столетие убирали. Два строго одетых человека степенно сидели за огромным столом, на котором возвышался компьютерный терминал.

— Время настало, — промолвил один из них, и Артур с удивлением увидел, как прямо из воздуха над его головой возникла надпись «ЛУНКУАЛ». Надпись замигала и потухла.

Не успел Артур опомниться, как заговорил второй человек, и у его головы возникло слово «ПФОУК».

— Семьдесят пять тысяч поколений назад наши предки запустили эту программу, и нам выпала честь вновь услышать голос Пронзительного Интеллектомата.

— Просто уму непостижимо, Пфоук, — согласился первый, и Артур внезапно понял, что смотрит фильм с субтитрами.

— Огромная честь — узнать ответ на Великий Вопрос Жизни!..

— Вселенной!..

— И Всего Остального!

— Тсс-с! — благоговейно прошептал Лункуал. — По-моему, он сейчас заговорит.

В наступившей тишине на необъятной панели медленно начали загораться огни, родился едва слышный гул.

— Доброе утро, — произнес компьютер.

— Э… доброе утро, Пронзительный Интеллектомат! — нервно сказал Лункуал. — Ты… э-э…

— Готов ли ответ, вы хотите спросить? — величаво перебил компьютер. — Да.

Двое за столом задрожали от волнения.

— Простой и ясный? — выдохнул Пфоук.

— Простой и ясный, — подтвердил компьютер.

— Ответ на Великий Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального?

— Да.

— И ты можешь сообщить его нам?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Двое за столом облизали пересохшие губы.

— Хотя я не думаю, — прибавил компьютер, — что он вам понравится.

— Не важно! — вскричал Пфоук. — Мы должны знать! Немедленно!

— Немедленно? — уточнил компьютер.

— Сию же секунду!

— Хорошо, — промолвил компьютер и замолчал.

Пфоук и Лункуал лихорадочно дрожали. Волнение было невыносимым.

— Он вам в самом деле не понравится, — предупредил Пронзительный Интеллектомат.

— Говори!

— Хорошо, — сказал он. — Ответ на Великий Вопрос…

— Ну!

— Жизни, Вселенной и Всего Остального…

— Ну!

— Это… — произнес компьютер и замолчал.

— Ну!

— Это…

— Ну!!!

— Сорок два, — с бесконечным спокойствием сообщил компьютер.

Глава 28

В комнате долго стояла тишина.

Краем глаза Пфоук видел за окном море напряженно ожидающих лиц.

— Нас линчуют, — прошептал он.

— Вы задали мне трудную задачку, — кротко пояснил компьютер.

— Сорок два?! — завопил Лункуал. — И это все, что ты можешь нам сказать после семи с половиной миллионов лет работы?

— Я убежден в правильности ответа, — холодно отрезал компьютер. — По правде говоря, — прибавил он, смягчившись, — дело, я думаю, в том, что вы никогда, собственно, не задумывались, в чем состоит этот вопрос.

— Как?! Великий Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального!

— Да, но как все-таки он формулируется? — настаивал Интеллектомат.

Лункуал и Пфоук ошарашенно уставились друг на друга.

— Ну знаешь ли, это же ясно, ну… — пролепетал Пфоук.

— Именно! — воскликнул компьютер. — Вот когда будете знать вопрос, то поймете и ответ.

— Потрясающе, — проговорил Пфоук, украдкой вытирая слезу.

— Ну хорошо, хорошо, — раздраженно бросил Лункуал. — Можешь ты нам просто назвать вопрос?

— Великий Вопрос?

— Да!

— Жизни, Вселенной и Всего Остального?

— Да!

Интеллектомат задумался.

— Сложно, — наконец проронил он.

— Но ты можешь?! — вскричал Лункуал.

Вновь наступила исполненная значения тишина.

— Нет! — твердо произнес компьютер.

Пфоук и Лункуал, пораженные, застыли.

— Но я скажу вам, кто может, — продолжил компьютер.

Пфоук и Лункуал резко вскинули головы:

— Кто? Скажи!

По спине Артура, которой сейчас не было, поползли мурашки, когда он заметил, что медленно, но неумолимо движется к пульту. По счастью, через секунду стало ясно: это таинственный оператор всего-навсего сделал наезд для пущего драматизма.

— Компьютер, который грядет после меня, — торжественно объявил Пронзительный Интеллектомат. — Его параметры я не достоин даже вычислять.

И все же я создам его для вас. Создам компьютер, который сформулирует Вопрос к Великому Ответу, компьютер столь бесконечно сложный, что сама органическая жизнь станет его составной частью и ваш народ примет новое обличье и войдет в компьютер, чтобы управлять его программой, рассчитанной на десять миллионов лет. И дам я ему имя. И нареку я его… Земля.

— Какое скучное название, — проговорил Пфоук, и по всему его телу пошли трещины.

Лункуал тоже внезапно треснул. Потолок вспучился, стены прогнулись и рассыпались…

Слартибартфаст стоял перед Артуром, сжимая в руке оголенный проводок.

— Конец записи, — объяснил он.

Глава 29

— Зафод! Очнись!

— М-м-м-м?

— Давай же, просыпайся!

— Ну почему нельзя дать человеку заниматься тем, что у него хорошо получается? — посетовал Зафод и перевернулся на другой бок.

— Хочешь, чтобы я тебя стукнул? — спросил Форд.

— Это тебе доставит удовольствие? — пробормотал Зафод.

— Нет.

— Мне тоже. Тогда какой смысл? Отвяжись. — И Зафод свернулся калачиком.

— Он получил двойную порцию газа, — заметила Триллиан. — Две носоглотки.

— И прекратите болтать, — попросил Зафод. — Я и так заснуть не могу.

Что случилось с почвой? Она какая-то твердая и холодная.

— Потому что из золота, — сказал Форд.

Грациозным движением Зафод вскочил на ноги и стал обозревать окрестности. До самого горизонта во все стороны расстилалась гладкая золотая поверхность. Она сияла, словно… нет, ничто во Вселенной не сияет так, как планета из чистого золота.

— Кто это сделал?! — вскричал Зафод, выпучив глаза.

— Не перевозбуждайся, — остудил его Форд. — Это всего лишь каталог.

— Кто-кто?

— Каталог, — повторила Триллиан. — Иллюзия.

— Мы с Триллиан очнулись раньше, — объяснил Форд, — и подняли страшный гвалт — обращали на себя внимание. Вот нас и поместили в планетный каталог, чтобы хоть как-то занять, пока они там готовятся. Это все запись.

— А черт, — горько проговорил Зафод. — Ну чем мой собственный сон хуже чужого?.. Что там за долины?!

— Это проба, — разъяснил Форд. — Мы поглядели.

— А предыдущая планета, — сказала Триллиан, — была по колено в рыбе.

— В рыбе?

— Кому что по душе.

— Мы решили, что этот мир тебе понравится, — вставил Форд.

Вокруг, куда ни посмотри, сияло море золотого света.

— Занятно, — нехотя признал Зафод.

В небе появился огромный зеленый каталожный номер. Он замерцал, и его место занял другой. Все вокруг мгновенно изменилось.

Побережье у багряного моря было усыпано маленькими желтыми и зелеными камнями, явно драгоценными; поблизости, под игривым розовато-лиловым зонтом от солнца, стоял столик из чистого серебра. С неба падали пятьсот голых парашютисток.

Потом все вокруг мгновенно переменилось — вместо драгоценного пляжа возник весенний лужок с коровками.

— О-о! — воскликнул Зафод. — Мои бедные головы!

— Продолжим? — спросил Форд.

— Пожалуй.

Все трое сели и перестали обращать внимание на мелькающие вокруг них сцены.

— Если с моим мозгом что-то и сделано, то сотворил это я сам, — начал Зафод. — Причем сварганил это таким образом, чтобы не засветиться на правительственных контрольных тестах. А значит, я сам не должен был ничего знать об этом. Круто, да?

Триллиан и Форд кивнули.

— Что же это за секрет, который я никому не мог доверить, ни Галактическому правительству, ни даже самому себе? Отвечаю: не знаю. Но я пошевелил мозгами и кое о чем, кажется, догадался. Когда я решил баллотироваться в Президенты? Вскоре после смерти Президента Йюдена Вранкса. Помнишь Йюдена, Форд?

— Ну, — ответил Форд. — Тот арктурианский капитан, с которым мы столкнулись, когда были желторотыми юнцами. Классный парень! Вспоминаю, как он дал нам конских каштанов, когда мы ворвались в его мегагрузовоз, и еще заявил, что ты самый поразительный карапуз, которого он видел.

— О чем это вы? — недоуменно спросила Триллиан.

— Давняя история! — махнул рукой Форд. — Времена нашего детства на Бетельгейзе. Бетельгейзские торговые разведчики находили новые рынки, а арктурианцы осуществляли все перевозки между центром Галактики и периферией. А до дурделлийских войн, надо сказать, вовсю свирепствовали космические пираты, и мегагрузовозы приходилось оснащать самыми фантастическими средствами защиты. Словом, крепости, а не корабли, причем огромные — на орбите вокруг планеты затмевали солнце.

И вот юный Зафод решает захватить один такой корабль. На трехдюзном скутере для ближних стратосферных полетов. Псих сумасшедший, представляешь?! А я составил ему компанию: побился об заклад, что ничего у него не выйдет, и решил проследить, чтобы он не вернулся с поддельными доказательствами. Что ж из этого вышло? Сели мы в трехдюзник, который он черт знает как перекроил, за неделю прошли три парсека, ворвались в мегагрузовоз, до сих пор не понимаю, каким образом, пробились на мостик, потрясая игрушечными пистолетами, и потребовали выкуп. Просто невообразимо! Я продул все свои карманные деньги на год вперед. И ради чего? Ради конских каштанов!

— Этот капитан, Йюден Вранкс, оказался своим в доску, — подхватил Зафод. — Накормил нас до отвала, чем душа пожелает, самыми редкими лакомствами, конечно, конских каштанов дал, сколько хочешь, и телепортировал нас обратно. Прямо в бетельгейзскую государственную тюрьму.

Мировой парень. Стал потом Президентом Галактики. — Зафод помолчал. — А незадолго до своей смерти он меня навестил.

— Да? — удивился Форд. — Ты и не заикался.

— Ага.

— Что же он сказал? Зачем он к тебе пришел?

— Он рассказал мне о «Золотом сердце». Это его идея — украсть корабль.

— Его?

— Да, — подтвердил Зафод. — А единственная возможность украсть корабль — присутствовать на церемонии запуска.

Форд сперва замер, затем громко расхохотался:

— Выходит, ты решил стать Президентом ради того, чтобы всего-навсего украсть корабль?

— Именно.

— Но почему? — воскликнул Форд. — В чем его назначение?

— Понятия не имею, — признался Зафод. — Полагаю, если бы я четко представлял себе его назначение и на черта он мне сдался, то засветился бы на контрольных тестах и не прошел бы в Президенты. Полагаю, Йюден поведал мне еще много такого, что надежно скрыто в моем подсознании.

— И ты намудрил со своими мозгами лишь потому, что Йюден тебе что-то такое сказал?!

— Он кого хочешь мог уговорить.

— Да, но, Зафод, старина, тебе самому надо беспокоиться о себе!

Зафод пожал плечами.

— И ты не имеешь никакого представления о причинах всего этого? — не унимался Форд.

Зафод надолго задумался.

— Нет, — наконец произнес он. — Я не выдам своих тайн ни словом, ни намеком. Впрочем, — прибавил он после дальнейших размышлений, — это понятно. Я бы себе и на грош не доверился.

Через мгновение последняя планета из каталога растаяла, и они оказались в роскошно обставленной приемной.

— Сейчас мыши вас примут, — объявил высокий магратеец.

Глава 30

— Теперь тебе все известно, — сказал Слартибартфаст, вяло пытаясь навести хоть какой-то порядок в своем кабинете. Он подошел к ближайшей груде, взял сверху один листок, но, не найдя куда его положить, вернул на прежнее место; груда немедленно рассыпалась. — Пронзительный Интеллектомат спроектировал Землю, мы ее построили, а вы на ней жили.

— А потом пришли вогоны и уничтожили ее за пять минут до завершения программы, — не без горечи продолжил Артур.

— Да, — молвил старец, безнадежно оглядывая комнату. — Десять миллионов лет насмарку! Десять миллионов лет, землянин… Ты можешь представить себе такой огромный период времени?! — Помолчав, он добавил:

— Вот вам бюрократия.

— А знаете, — задумчиво проговорил Артур, — это многое объясняет. Всю жизнь я испытывал странное беспричинное чувство, что в мире что-то происходит — что-то большое, даже зловещее, — а от меня это держат в тайне.

Слартибартфаст беспечно махнул рукой:

— Совершенно нормальная паранойя. У кого ее нет?

— Но если все испытывают одно и то же, это же что-то значит? — воскликнул Артур. — Может быть, за пределами известной нам Вселенной…

— Может быть. Какая разница? — остудил его пыл Слартибартфаст. — Может быть, я стар и утомлен, но, по-моему, шансы установить истинные причины происходящего столь абсурдно малы, что лучше не ломать себе голову, а заняться делом. Взгляни на меня, я специалист по береговым линиям, получил премию за Норвегию. — Порывшись в какой-то немыслимой груде, он извлек плексигласовый ящичек с макетом Норвегии. На ящичке было выгравировано его имя. — Вот скажи: есть в этом смысл? — спросил старец. — Лично я его не вижу. Всю свою жизнь я занимался фьордами. На быстротечный миг они вошли в моду, и меня удостоили высшей награды.

Повертев ящичек в руках, он пожал плечами и небрежно отшвырнул его — однако не так уж небрежно, чтобы тот упал не на мягкое.

— Во втором экземпляре Земли, который мы сейчас строим, мне поручили Африку, и, разумеется, я делаю ее с фьордами — люблю их и уверен, что они придают континенту старомодное очарование в стиле барокко. А мне заявляют, что получается недостаточно экваториально. Экваториально!.. — Слартибартфаст горько рассмеялся. — Какое это имеет значение? Наука, конечно, творит чудеса, но счастье куда ценнее правоты.

— Вы разве не счастливы?

— Нет. В том-то и беда.

— Жаль, — сочувственно произнес Артур. — А мне казалось: какой приятный, спокойный образ жизни…

На стене вспыхнула маленькая белая лампочка.

— Пора, — сказал Слартибартфаст. — Мыши ждут. — И открыл дверь, выжидательно глядя на Артура.

Тот в последний раз обвел взглядом комнату, посмотрел на себя, ощутил кожей потную, мятую одежду, в которой еще в четверг утром лежал в грязи перед бульдозером.

— Да, мой образ жизни вряд ли можно назвать спокойным, — прошептал он.

— Прошу прощения? — переспросил старец.

— Пустяки, — ответил Артур. — Шутка.

Глава 31

Известно, что безответственные речи порой недешево обходятся, но мало кто знает, сколь дорого!

Например, в тот момент, когда Артур произнес: «Мой образ жизни вряд ли можно назвать спокойным», — в пространственно-временном континууме открылся случайный туннель, и эти слова, преодолев пучины пространства и времени, достигли некой далекой галактики, где два воинственных народа готовились к ужасающей межзвездной резне.

Лидеры противников сошлись в последний раз выяснить все вопросы.

Убийственная тишина воцарилась за столом переговоров. Командующий вл-хургов, блистательный и гордый в парадных боевых шортах, вперил взгляд в главу г-гудвунттов, сидящего напротив на ароматном зеленом облаке, и миллионы стремительных, чудовищно мощных крейсеров готовы были по первому приказу исторгнуть электрическую смерть, чтобы заставить мерзкую пахучую тварь взять назад свои слова о матери вл-хургов.

Тварь шевельнулась на облаке зловонного пара, и тут над столом переговоров разнеслись слова: «Мой образ жизни вряд ли можно назвать спокойным». К сожалению, на языке вл-хургов это звучало как самое оскорбительное выражение из всех мыслимых и немыслимых. Ничего не оставалось, как начать войну на истребление.

Разумеется, в конце концов, после нескольких тысячелетий кровавой бойни, выяснилось, что все это — кошмарное недоразумение, и остатки двух флотов объединились для ведения совместных военных действий против нашей Галактики — места, откуда, как было установлено, донеслось оскорбительное высказывание.

Много тысячелетий грозные корабли бороздили безбрежные океаны космоса и наконец с диким ревом атаковали первую попавшуюся планету (им подвернулась Земля), где в результате обидной ошибки в масштабах всю боевую флотилию случайно проглотила маленькая собачонка.

Те, кто изучает сложнейшие переплетения причинно-следственных связей, говорят, что подобные вещи творятся во Вселенной постоянно и предотвратить их невозможно.

— Жизнь есть жизнь, — говорят они.

* * *

Артур и старый магратеец, совершив короткое путешествие на летательном аппарате, попали в приемную, стены которой были украшены многочисленными дипломами. Почти в ту же секунду над дверью в противоположном конце приемной вспыхнула лампочка, и они вошли в комнату.

— Артур! Ты как, нормально? — раздался голос.

— Вы? — удивленно переспросил Артур.

В комнате царил полумрак, и Артур не сразу разглядел Форда, Триллиан и Зафода, которые сидели за большим круглым столом, ломящимся от экзотических блюд, невиданных яств и странных фруктов. Каждый из них уплетал за обе щеки.

— Как вы здесь оказались?

— Ну, — сказал Зафод, вгрызаясь в нечто жареное, с костями, — сперва нас усыпили газом и вытворяли вообще бог весть что, а теперь, надо отдать должное хозяевам, потчуют вполне пристойным обедом. Угощайся, — он вытащил из горшка кусок дурно пахнущего мяса, — котлета из вегианского носорога.

Вкус бесподобный, если тебе по душе носорожина.

— Хозяева? — спросил Артур. — Какие хозяева? Я не вижу никаких…

— Прошу к столу, существо с Земли, — раздался тонкий голосок.

Артур огляделся и внезапно завопил:

— На столе мыши!

Наступила неловкая пауза, которая бывает, когда кто-нибудь сморозит отчаянную бестактность. Все укоризненно смотрели на Артура. А он не сводил взгляда с двух белых мышей, сидящих в сосудах типа стаканчиков для виски.

— О! — начиная прозревать, выдохнул Артур. — Извините, я не совсем…

— Я вас представлю, — сказала Триллиан. — Артур, это мышь Бенджи.

— Привет! — бросил один из мышей. Он тронул усиками сенсорную панель внутри стаканообразного аппарата, и тот продвинулся немного вперед.

— А это мышь Фрэнки.

— Приятно познакомиться, — сказал другой мышь и сделал то же самое.

Артур выпучил глаза:

— Но ведь…

— Правильно, — перебила Триллиан, — это те самые мыши, которых я увезла с Земли. Передай мне, пожалуйста, тарелку с паштетом из арктурианского мегаосла.

Слартибартфаст вежливо кашлянул:

— Прошу прощения…

— Да, благодарю вас, Слартибартфаст, — небрежно произнес Бенджи. — Можете идти.

— А… очень хорошо, — сказал старец, слегка удивившись. — Тогда я пойду, займусь своими фьордами.

— Они не понадобятся, — вмешался Фрэнки. — Похоже, новая Земля нам вообще больше не нужна. — Он повращал маленькими розовыми глазками. — Мы нашли аборигена планеты, который находился на ней до последней секунды.

— Что? — воскликнул ошеломленный Слартибартфаст. — Как же так? Я подготовил для Африки тысячу ледников!

— Можете покататься на лыжах, — язвительно предложил Бенджи.

— На лыжах?! — вскричал старец. — Это же не ледники, а произведения искусства! Элегантно вылепленные контуры, ледяные вершины тянутся к небесам, глубокие, захватывающие дух расселины! Какое святотатство: кататься на лыжах по произведению искусства!

— Благодарю вас, Слартибартфаст, — холодно отрезал Бенджи. — Вы свободны.

— Да, сэр, — процедил старец, — спасибо. Что ж, прощай, землянин, — повернулся он к Артуру. — Желаю тебе успешного образа жизни. — И, коротко всем кивнув, вышел из комнаты.

Артур проводил его взглядом, не зная, что сказать.

— Ну, — произнес Бенджи, — за дело.

Форд и Зафод бодро сдвинули бокалы.

— За дело! — дружно воскликнули они.

— Не понял, — грозно сказал Бенджи.

Форд огляделся:

— Простите, я подумал, что вы предлагаете тост.

Мыши засуетились в своих стаканосредствах, а потом Бенджи выдвинулся вперед и обратился к Артуру:

— Итак, существо с Земли, дело, по сути, не стоит выеденного яйца. Как вы знаете, последние десять миллионов лет мы управляли вашей планетой, чтобы в конце концов найти этот проклятый Основной Вопрос.

— Зачем? — перебил Артур.

— Нет, об этом мы уже думали, — ответил Фрэнки. — Он не подходит к ответу. Зачем? Сорок два… Видите, не годится.

— Я имею в виду, зачем вы ищете этот вопрос? — пояснил Артур.

— А, вот оно что. Ну если откровенно, то в конечном счете — по привычке. Мы сыты по горло этой затеей, и от одной мысли, что из-за паршивых вогонов придется начинать все сначала, мне просто дурно становится. По счастливой случайности мы с Бенджи как раз закончили свою работу и, желая немного отдохнуть, поманипулировали малость вашими друзьями, чтобы нас доставили на Магратею.

— Здесь находятся ворота в наш собственный мир, — вставил Бенджи.

— А недавно, — продолжал его коллега, — мы получили из дома весьма заманчивое предложение — нас приглашают участвовать в пятимерных теледебатах и лекционном турне. Добавлю, что мы склонны принять его.

— Я бы за него просто ухватился, — поддакнул Зафод. — А ты, Форд?

— Еще бы, руками и ногами!

— Но мы должны иметь реальный результат, — подчеркнул Фрэнки. — То есть в идеале нам все еще нужен Основной Вопрос в той или иной форме.

Зафод наклонился к Артуру.

— Сам посуди, — доверительно начал он. — Если они просто будут сидеть в студии, безмятежные и чуть утомленные суетой и вниманием, ну и этак, знаешь ли, невзначай упомянут, что им известен смысл Жизни, Вселенной и Всего Остального, а затем в конце концов признают, что в общем-то это сорок два, долго ли продлятся дебаты?

— Нам нужно что-то такое, что произведет впечатление, — сказал Бенджи.

— Произведет впечатление? — воскликнул Артур. — Основной Вопрос, который должен произвести впечатление?!

— Поймите же, — терпеливо продолжал Фрэнки. — Идеализм, чистая наука, поиски истины — все это очень хорошо, но рано или поздно, боюсь, наступает момент, когда начинаешь подозревать, что всей многомерной бесконечностью Вселенной на самом деле заправляет горстка маньяков. И если мне предстоит выбор, потратить еще десять миллионов лет на установление этого факта или просто взять деньги и дать деру, то лично я не прочь поразмяться.

— Но… — безнадежно начал Артур.

— Да пойми же, землянин! — перебил Зафод. — Ты — продукт последнего поколения компьютерной матрицы. Так?

— Э…

— Следовательно, твой мозг — органическая часть заключительной стадии компьютерной программы, — объяснил Форд с раздражением человека, который вынужден разжевывать очевидные факты.

— Согласен? — подстегнул Зафод.

— Вроде бы… — неуверенно согласился Артур. Он никогда не чувствовал себя органической частью чего бы то ни было и считал это своей бедой.

— Иными словами, — продолжил Бенджи, продвинув свой стаканотранспорт к Артуру, — суть вопроса скорее всего закодирована в структуре вашего мозга.

Вот мы и хотим купить его у вас.

— Что, вопрос? — спросил Артур.

— Да! — выпалили Форд и Триллиан.

— За бешеные деньги! — торжествующе воскликнул Зафод.

— Нет-нет, — сказал Фрэнки. — Мы хотим купить мозг.

— Что?!

— В конце концов кому он нужен? — пренебрежительно заметил Бенджи.

— Я думал, вы прочитаете его мозг с помощью электроники, — сказал Форд.

— Разумеется, — согласился Фрэнки. — Но вначале его надо вынуть.

Подготовить.

— Обработать, — пояснил Бенджи. — Препарировать.

— Благодарю вас, — пробормотал Артур, в ужасе пятясь от стола.

— Но его можно заменить, — рассудительно успокоил Бенджи. — Раз уж он вам так дорог.

— Да, электронный мозг, — сказал Фрэнки. — Самый простенький.

— Простенький?! — взвыл Артур.

— Конечно, — злорадно ухмыльнулся Зафод. — Достаточно его запрограммировать, чтобы он время от времени говорил: «Что?», «Я не понимаю», «Где чай?» — и разницы никто не заметит.

— Что?! — вскричал Артур, продолжая пятиться.

— Вот видишь? — просиял Зафод и тут же скривился от боли, когда Триллиан что-то сделала с его ногой под столом.

— Я-то разницу замечу! — воскликнул Артур.

— Нет, — покачал головой Бенджи. — Вас запрограммируют не замечать.

Форд бросился к двери:

— Простите, мыши, вы классные ребята, но, по-моему, сделки у нас не выйдет.

— Выйдет, выйдет! — хором сказали мыши, и вся прелесть их тонких, писклявых голосков куда-то исчезла.

Два стаканотранспорта с визгом взвились со стола и помчались к Артуру, а тот забился в угол, не в состоянии думать или действовать.

Триллиан схватила его за руку и потащила к двери, которую пытались открыть Форд и Зафод, но Артур был словно загипнотизирован летающими грызунами.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге возникла орава уродливых магратейцев, наемников мышей. Не только сами они были уродливы, но и медицинское оборудование, которое виднелось за ними, никак нельзя было назвать симпатичным.

По счастливому стечению обстоятельств в этот момент каждое сторожевое устройство на Магратее разразилось оглушительным звоном.

Глава 32

— Тревога! Тревога! — взревели динамики. — На планету сел вражеский корабль. Вооруженная группа в секторе 8А. Все на защиту! Все на защиту!

Два мыша раздраженно бегали вокруг лежащих на полу осколков своих стаканотранспортов.

— Проклятие! — бормотал Фрэнки. — Сколько шума из-за двух фунтов мозга какого-то землянина! — Его розовые глазки пылали, пушистая белая шубка ощетинилась каждым волоском.

— Теперь нам остается только придумать вопрос, — глубокомысленно повел усами Бенджи. — Изобрести правдоподобный.

— Трудно, — сказал Фрэнки и задумался. — Что это такое — желтое и опасное?

— Не пойдет, — отмел Бенджи. — С ответом не согласуется.

Они погрузились в молчание.

— Хорошо, — сказал Бенджи. — Что получится, если шесть умножить на семь?

— Нет-нет, — возразил Фрэнки, — никуда не годится. Слишком буквально.

Они вновь задумались.

Наконец Фрэнки предложил:

— «Сколько путей надо в жизни пройти,

чтоб стать человеком ты смог?»[3]

— Вот! — обрадовался Бенджи. — Это уже лучше! Многозначительно и в то же время бессмысленно. Сколько путей надо в жизни пройти? Сорок два.

Великолепно! Фрэнки, ты молодец!

И они восторженно заплясали вокруг осколков своих стаканотранспортов. А рядом с дверью валялись их уродливые наемники, сбитые с ног после соударения их тел с какой-то увесистой премией — надо полагать, за фьорды.

А меж тем четыре путешественника, пробежавшие по коридору в поисках выхода уже с полмили, выскочили, растерянно озираясь, в огромный компьютерный зал.

— Куда теперь? — спросил Форд.

— Думаю, туда, — наугад решил Зафод и бросился направо, между корпусом системного блока и стеной.

В ту же секунду убийственный заряд энергии из смертобоя прошел перед самым его носом и опалил стену.

— Стой, Библброкс! — взревел усиленный громкоговорителем голос. — Ты окружен!

— Полиция! — прошипел Зафод и, развернувшись, присел на корточки. — Теперь куда, Форд?

— Сюда, — решил Форд, и все четверо помчались по проходу между системными блоками.

В конце прохода возникла фигура в тяжелом бронированном скафандре, грозно размахивающая короткоствольным смертобоем.

— Мы не хотим стрелять в тебя, Библброкс! — закричала фигура в скафандре.

— Я рад! — крикнул в ответ Зафод и нырнул в боковой прогал между блоками. Рядом с ним скрючились остальные.

— Их двое, — сказала Триллиан. — Сзади и спереди. Мы попались.

Внезапно оба полицейских открыли огонь, и воздух закипел от энергетических зарядов.

— Э, да в нас стреляют! — заметил Артур, свернувшись в клубок. — А я слышал, будто они не хотят в нас стрелять.

— Да и я это слышал, — подтвердил Форд.

Зафод на секунду высунул голову.

— Эй, вы же говорили, что не хотите в нас стрелять! — крикнул он и тут же спрятался за блок.

Наступила тишина.

— Думаете, легко быть полицейским? — раздался обиженный голос.

— Что он сказал? — напряженно прошептал Форд.

— Пожаловался, что полицейским быть нелегко.

— Но ведь это его личная проблема?

— По-моему, тоже.

— Эй, послушайте! — гаркнул Форд. — С нас вполне достаточно собственных проблем, так что со своими справляйтесь сами!

Снова наступила тишина. Затем прозвучал голос, усиленный громкоговорителем:

— Видите ли, ребята, вы имеете дело отнюдь не с узколобыми дебилами, которые двух слов связать не могут. Мы серьезные интеллигентные люди и наверняка нашли бы с вами общий язык, окажись все вместе в одной компании.

Думаете, я целыми днями стреляю без разбора, а потом бахвалюсь этим в третьеразрядных кабаках, как некоторые полицейские?! Нет! Я стреляю без разбора, а потом часами изливаю душу своей подружке!

— А я пишу романы! — поддержал его второй полицейский. — Но так как ни один из них до сих пор не опубликован, предупреждаю: я в дурном настроении!

Глаза Форда едва не выскочили из орбит:

— Кто они такие?!

— Понятия не имею, — пожал плечами Зафод. — Но уж лучше бы стреляли.

— Ну, будем сдаваться или вас выкуривать? — закричал один из полицейских.

— А вы как предпочитаете? — закричал в ответ Форд.

Через долю секунды воздух вновь забурлил от разрядов энергии. Потом наступила тишина. И прозвучал голос полицейского:

— Вы еще здесь?

— Да! — ответил Зафод.

— Мы идем на это против собственной воли.

— Ясное дело! — крикнул Форд.

— Тогда слушай, Библброкс, и слушай внимательно!

— Почему я должен слушать? — поинтересовался Зафод.

— Потому, — заорал полицейский, — что все это произойдет очень интеллигентно и гуманно! Либо вы выйдете добровольно, и мы вас отделаем, однако не сильно, ибо мы убежденные противники насилия; либо нам придется к чертовой матери взорвать всю эту планету, а может, и еще парочку в придачу!

— Но это безумие! — вскричала Триллиан. — Вы не сможете этого сделать!

— Еще как сможем! — заверил полицейский. — Скажи? — обратился он к товарищу.

— О да, — отозвался тот. — Таков наш долг.

— Но почему?! — потребовала Триллиан.

— Потому что есть обязанности, которые нужно выполнять, несмотря на то что ты просвещенный полицейский, человек широких взглядов, знающий про возвышенные чувства и душевные терзания.

— Просто не могу поверить, — пробормотал Форд, качая головой.

Один полицейский закричал другому:

— Постреляем в них еще?

— А чего, давай!

Смертобои вновь принялись изрыгать потоки энергии. Жара и шум были невыносимы. Корпус системного блока, закрывавший наших героев от обстрела, потихоньку плавился, струйки жидкого металла текли к их ногам.

Близился конец.

Глава 33

Но конец не наступил, по крайней мере в этот момент.

Внезапно обстрел прекратился, в нависшей тишине раздались какие-то сдавленные всхлипы, послышалось два удара.

Путешественники посмотрели друг на друга.

— Что случилось? — удивился Артур.

— Не стреляют, — ответил Зафод.

— Почему?

— Кто знает? Хочешь пойти спросить?

— Нет.

Они немного подождали.

— Ау-у!.. — окликнул Форд.

Тишина.

— Странно.

— Может, ловушка?

— У них мозгов не хватило бы.

Подождали еще.

— Ладно, — решил Форд. — Схожу посмотрю. — Он оглядел товарищей. — Неужели никто так и не скажет: «Нет, давай пойду я»?

Все покачали головами.

— Ну что ж, — произнес Форд и встал.

Вначале ничего не произошло. И потом тоже ничего не произошло. Форд напряженно всматривался сквозь дым, поднимающийся от расплавленного системного блока.

Затем осторожно шагнул вперед.

И вновь ничего не произошло.

Сквозь дым в двадцати ярдах впереди смутно виднелось лежащее на полу тело в скафандре. В двадцати ярдах позади к полу приник второй полицейский. Больше никого не было видно.

Все это сильно удивило Форда.

Медленно, с опаской он стал приближаться к первому полицейскому. Тело лежало успокаивающе неподвижно, пока он приближался, и продолжало лежать успокаивающе неподвижно, когда он наступил на короткоствольный смертобой в безжизненной руке.

Форд нагнулся и подобрал оружие, не встретив никакого сопротивления.

Полицейский был мертв.

Житель Каппы Бахвалона, он дышал метаном и не мог существовать без скафандра в кислородной атмосфере Магратеи. Маленький компьютер в его ранце, управляющий системой жизнеобеспечения, судя по всему, внезапно перегорел.

Форд испытывал сильное удивление. Такие контролирующие устройства были субэфирно связаны с главным корабельным компьютером и просто не могли отказать!

Он поспешил к другому телу и обнаружил, что с ним произошла та же невероятная вещь.

Форд подозвал остальных. Они подошли, разделяя его удивление, но не любопытство.

— Давайте выбираться из этой дыры, — предложил Зафод. — Если то, что я ищу, здесь, то мне этого и даром не надо.

Он схватил смертобой, пальнул в ни в чем не повинный бухгалтерский компьютер и бросился в коридор.

И едва не пальнул в летательный аппарат, стоящий поодаль.

Артур узнал его — это была машина Слартибартфаста.

На пульте управления лежала записка со стрелочкой вниз. Записка гласила: «Пожалуй, лучше всего нажать эту кнопку».

Глава 34

Аппарат несся со скоростью Р-17 по стальным туннелям, ведущим на поверхность планеты, где мертвенно-бледные сумерки отступали перед очередным рассветом.

«Р» — единица измерения скорости, которую можно было бы определить следующим образом: разумная скорость передвижения, обеспечивающая здоровье, психическое благополучие и не более чем пятиминутное опоздание.

Следовательно, «Р» — величина переменная. Р-17 также величина не фиксированная, но явно слишком большая.

Летательный аппарат вынес путешественников на поверхность, высадил их у «Золотого сердца», торчавшего на мерзлой почве, словно обглоданная кость, и стремительно унесся в обратном направлении, вероятно, по какому-то своему важному делу.

Путешественники, дрожа и ежась, смотрели на корабль.

Рядом с ним стоял другой — полицейский крейсер с Каппы Бахвалона, пузатый, ядовито-зеленый и испещренный черными надписями разной величины и степени неприветливости. Надписи информировали всех желающих о месте приписки корабля, а также о том, какому полицейскому участку он принадлежит и куда подключаются силовые кабели.

Крейсер выглядел неестественно мрачным и молчаливым даже для корабля, чей экипаж погиб от удушья в подземной камере. Он производил необъяснимое, но безошибочное впечатление, что в его черных недрах не теплится ни искры жизни.

Ощутив это, Форд был до крайности удивлен: как случилось, что корабль и двое полицейских одновременно перестали функционировать?

Остальные путники тоже это ощущали, но еще острее они ощущали холод, а потому, испытав приступ отсутствия любопытства, поспешили к «Золотому сердцу».

Форд же подошел ближе к бахвалонскому крейсеру. По пути он едва не упал, споткнувшись о робота, распростертого лицом вниз на мерзлой земле.

— Марвин! — воскликнул Форд. — Ты что здесь делаешь?

— О, только, пожалуйста, не считайте своим долгом обращать на меня внимание, — послышался приглушенный голос.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я расстроен и угнетен.

— Но что случилось?

— Не знаю, — ответил Марвин. — Смотря где.

— Почему, — начал Форд и присел на корточки, ежась от холода, — почему ты лежишь лицом в грязи?

— Это отвечает моему настроению, — объяснил Марвин. — Не надо делать вид, будто вы хотите со мной разговаривать. Я знаю, вы меня ненавидите.

— С чего ты взял?

— Ненавидите, да. Меня все ненавидят. Так устроена Вселенная. Стоит мне заговорить с кем-то, как меня начинают ненавидеть. Даже роботы ненавидят меня. Бросьте меня здесь, зачем со мной возиться…

Марвин мученически поднялся и застыл, мрачно глядя в сторону.

— И этот корабль ненавидел меня, — удрученно выдавил он из себя, указывая на полицейский крейсер.

— Этот корабль? — оживился Форд. — Что с ним произошло, ты не знаешь?

— Он ненавидел меня, потому что я с ним заговорил.

— Заговорил? — возбужденно воскликнул Форд. — То есть как «заговорил»?

— Очень просто. Меня охватила жуткая тоска. Я подключился к его компьютеру и подробно изложил ему свои взгляды на Вселенную.

— И что случилось? — напряженно спросил Форд.

— Он покончил самоубийством, — уныло сказал Марвин и поплелся к «Золотому сердцу».

Глава 35

В ночь, когда «Золотое сердце» торопилось удалиться на максимально возможное количество световых лет от туманности Лошадиная Голова, Зафод Библброкс возлежал в рубке под пальмой, пытаясь вправить себе мозги усиленной дозой «Пангалактического грызлодера»; Форд и Триллиан в тихом уголке обсуждали жизнь и связанные с ней вопросы; а Артур удалился к себе и лег в постель, чтобы посмотреть фордовский экземпляр «Путеводителя».

На глаза ему случайно попалась такая статья:

«Каждая цивилизация в своем развитии неминуемо проходит три четко различные стадии: Борьбы за выживание, Любопытства и Утонченности, известные иначе как стадии Как, Почему и Где.

Например, первая из них характеризуется вопросом: „Как бы нам поесть?“, вторая вопросом: „Зачем мы едим?“ и третья: „Где бы нам лучше поужинать?“»

Не успел Артур прочитать дальше, как заработала внутренняя корабельная связь.

— Эй, землянин, проголодался? — спросил Зафод.

— Пожалуй, я не прочь подкрепиться, — ответил Артур.

— Тогда держись, парень! — сказал Зафод. — Мы заморим червячка в ресторане «У конца Вселенной».

Ресторан «У конца вселенной»

(© Перевод В. Генкина)

Есть гипотеза, что в миг, когда кто-то постигнет истинное предназначение Вселенной и причины ее существования, она немедленно исчезнет, а на ее месте возникнет нечто еще более странное и необъяснимое. Есть и другая гипотеза, гласящая, что это уже произошло.

Глава 1

Все началось с появления Вселенной.

Это событие чрезвычайно разозлило массу людей и было расценено общественным мнением как ложный шаг.

Многие цивилизации считают, что Вселенная появилась не сама собой, а по воле того или иного божества. Однако народ джатравартидов, населяющий планету Витриоль-6, верует, что на самом деле вся Вселенная вылетела из ноздри существа по имени Великий Зеленый Апчхибуздравий, когда это существо чихнуло.

Испокон веков джатравартиды живут в ужасе перед так называемым Пришествием Великого Белого Носового Платка. Что еще о них сказать? Это маленькие синенькие создания, каждое из которых имеет пятьдесят с лишним рук. Благодаря этой анатомической особенности их цивилизация стала единственной в истории, которая изобрела аэрозольный дезодорант прежде колеса.

Невзирая на это, теория «Великого Зеленого Апчхибуздравия» не была должным образом оценена за пределами Витриоли-6. А поскольку Вселенная — место весьма загадочное, лучшие умы неустанно ищут других объяснений.

Например, некая раса сверхразумных панпространственных существ когда-то создала гигантский суперкомпьютер по имени Пронзительный Интеллектомат, которому предстояло вычислить точный и окончательный Ответ на Великий Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального.

В течение семи с половиной миллионов лет Пронзительный Интеллектомат проводил вычисления и расчеты, пока не объявил, что истинный Ответ — это сорок два, что повлекло за собой необходимость создания другого, еще более гигантского компьютера, который и должен был подобрать к Ответу правильный Вопрос.

Ну а этот компьютер под названием «Земля» был столь велик, что его часто принимали за планету. Особенно упорствовали в этом заблуждении своеобразные обезьяноподобные существа, которые бродили по его поверхности, ни сном ни духом не ведая, что являются всего лишь элементом широкомасштабной компьютерной программы.

Странная наивность — ведь без учета этого простого и достаточно очевидного факта все происходящее на Земле казалось полной нелепостью, с какого боку ни взгляни.

Увы, буквально за считанные минуты до исторического момента вывода данных Земля была нежданно взорвана вогонами. Если верить самим вогонам — с той целью, чтобы освободить место для нового гиперпространственного экспресс-маршрута. Вот так безвозвратно погибла надежда хоть что-нибудь узнать о смысле жизни. По крайней мере так казалось на первый взгляд. Две особи из рода своеобразных обезьяноподобных существ остались живы.

Артур Дент спасся в последний миг благодаря тому, что один его старый приятель, некто Форд Префект, неожиданно оказался уроженцем маленькой планеты в окрестностях Бетельгейзе (а не Гилфорда, как утверждал он прежде), и, более того, Форд умел «ловить» попутные летающие тарелки.

Трисия Макмиллиан — она же Триллиан — покинула планету шестью месяцами ранее в компании Зафода Библброкса, занимавшего в то время пост Президента Галактики.

Двое случайно уцелевших.

Вот и все, что осталось от величайшего эксперимента в истории, имевшего целью отыскать Великий Вопрос и Великий Ответ Жизни, Вселенной и Всего Остального.

Их звездолет лениво плывет, словно сквозь чернила, сквозь черный космос, а к нему медленно подбирается вогонский крейсер. И разделяют их какие-то полмиллиона миль.

Глава 2

По обычаю всех вогонских кораблей этот выглядел так, будто не сошел со стапелей верфи, а нарос сосулькой где-нибудь на заднем дворе. Одних только отвратно-желтых пригорков и павильонов, выступавших из его поверхности под некрасивыми углами, хватило бы, чтобы обезобразить большинство кораблей, но, увы, сделать этот звездолет еще безобразнее было просто технически невозможно. Правда, в небесах замечали штуки и поуродливее, но их очевидцы, как правило, не заслуживают доверия.

Строго говоря, если вам так уж хочется увидеть нечто куда более безобразное, чем вогонский корабль, выход один — забраться внутрь и посмотреть на какого-нибудь вогона. Однако если вы не идиот, то постараетесь этого всеми силами избежать, ибо типичный вогон недолго думая сделает с вами что-нибудь столь абсурдно-жестокое, что вы проклянете час своего рождения на свет или (если вы наделены здравым смыслом) проклянете час рождения вогона.

Строго говоря, типичный вогон не то что долго — вообще думать не будет. Это твердолобые, тупоголовые, лишенные мозговых извилин существа, и думанье — не совсем то дело, для которого они приспособлены. Из анатомических исследований вогонского организма следует, что их мозг первоначально был сильно деформированной печенью, которая от постоянного раздражения залезла невесть куда. Лучшее, что можно о них сказать, — это, что они знают, чего хотят. А хочется им одного — делать гадости ближним и под малейшим предлогом выходить из себя.

А вот чего они не любят, так это бросать работу недоделанной. Что было вдвойне верно в случае данного конкретного вогона и особенно данной конкретной работы (по целому ряду причин).

Под «данным вогоном» мы подразумеваем капитана Простатника Вогона-Джельца из Галактического бюро планирования гиперпространственных маршрутов. Того самого, кому была поручена работа по уничтожению так называемой планеты Земля.

Капитан Простатник Джельц развернул свое громоздкое омерзительное тело, чуть не сломав при этом тесное, покрытое липкой слизью кресло, и уставился на экран радара, где светилось изображение самого красивого, самого безупречно-совершенного космического корабля Вселенной — звездолета «Золотое сердце». Впрочем, достоинства «Золотого сердца» оставляли капитана вогонского корабля равнодушным. Как эстетика, так и техника были для него книгами за семью печатями. Еще меньше занимал Джельца тот факт, что на борту «Золотого сердца» находился экс-Президент Галактики Зафод Библброкс, за которым охотилась вся галактическая полиция. У капитана были дела поважнее.

Джельц удовлетворенно хрюкнул.

— Компьютер, — пробурчал он гнусным голосом, — соедини меня с моим психиатром.

На экране появилось лицо Гэга Полгнома. Он улыбался. Еще бы: от вогона, которого он вынужден был лицезреть, его отделяли десять световых лет. В улыбке Гэга сквозила легкая-легкая ирония. Хотя Джельц и называл его своим личным психиатром, на самом деле именно Полгном пользовался услугами капитана, которому платил огромные деньги за весьма грязную работу.

— Приветствую вас, капитан, — сказал Гэг Полгном. — Как мы сегодня себя чувствуем?

Капитан сообщил, что за последние несколько часов он перебил почти половину своего экипажа в порядке боевых учений.

— Что ж, — заметил Полгном, — такое поведение мне представляется вполне нормальным для вогона. Вы сублимируете свою латентную агрессивность естественным, весьма полезным для здоровья путем — в форме вспышек бессмысленной ярости.

— Да-а, вечно вы так говорите! — недовольно взвыл вогон.

— Что ж, — сказал Полгном, — такая реакция мне представляется вполне нормальной. Превосходно, мы оба сегодня находимся в состоянии душевного равновесия. А теперь скажите, как выполняется текущая задача?

— Корабль обнаружен.

— Отлично, — промолвил Полгном, — отлично! Кто на борту?

— Землянин.

— Прекрасно. Кто еще?

— Женщина с той же планеты. Эти двое — последние в своем роду.

— Очень хорошо. Еще кто-нибудь?

— Форд Префект, вы его знаете.

— И все?

— Зафод Библброкс.

Улыбка на лице Полгнома дрогнула и покосилась.

— Увы, так я и предполагал. Весьма прискорбно.

— Ваш близкий друг? — спросил вогон. Это выражение он слышал когда-то давным-давно, и вот представился случай его употребить.

— Библброкс — один из самых выгодных моих клиентов. Букет его личностных проблем таков, что ни одному психоаналитику во сне не приснится. Но к делу. Вы готовы действовать?

— Готов.

— В таком случае немедленно уничтожьте звездолет.

И Гэг Полгном исчез с экрана. Капитан Джельц нажал на кнопку внутренней связи и скомандовал остаткам экипажа:

— Приготовиться к атаке!

В этот момент Зафод Библброкс сидел у себя в каюте и изрыгал громогласные проклятия. Два часа назад он объявил, что они отправляются перекусить в ресторан «У конца Вселенной», после чего вдрызг разругался с бортовым компьютером и заявил, что всякие там факторы невероятности сможет рассчитать сам на любом клочке бумаги. Вконец истощив терпение и сломав карандаш, он ощутил, что чудовищно проголодался.

— Вошь астероидная! — рычал он, комкая бумагу.

В каюту пулей влетел Форд Префект.

— Вогоны! — объявил он.

Немногим ранее Артур Дент покинул свою каюту с целью раздобыть чашку чая. В это предприятие он пустился со слабой надеждой на успех, ибо знал, что единственным источником горячих напитков на борту был нутримат — погрязший в невежестве автоматический синтезатор пищи. Этот агрегат не уставал хвастаться своей способностью приготовить любой напиток с учетом вкусов и особенностей обмена веществ клиента, но всякий раз подсовывал Артуру пластмассовую чашку с жидкостью, которая почти ничем не отличалась от абсолютной противоположности чая.

— Послушай, — сказал Артур синтезатору, швырнув в мусорный ящик шестую полную до краев чашку, — ну почему ты так упорно пичкаешь меня этой гадостью?

— Высокая питательность и восхитительный вкус — таков наш девиз! — бубнил агрегат. — Райское наслаждение!

— Угу — рвотное наслаждение!

— Если наш напиток пришелся вам по душе, — продолжал агрегат, — почему бы не угостить чашечкой ваших друзей?

— Да потому, — ответил Артур, — что своими друзьями я дорожу. Попробуй наконец уяснить, что от тебя требуется. Слушай и не перебивай.

Артур уселся поудобнее и начал. Он рассказал автомату об Индии. Рассказал о Китае. Рассказал о Цейлоне. Об узорчатых листьях, впитывающих жаркие лучи тропического солнца. О серебряных заварочных чайниках. О прелести летних неспешных бесед на лужайке у дома.

О том, как важно наливать в чашку сначала молоко, а потом чай.

— Это все? — спросил нутримат, когда Артур замолчал.

— Все, — согласился Артур. — Все, что мне нужно.

— Вам нужны сушеные листья, вываренные в кипятке?

— Да. Но с молоком.

— Извлеченным из коровы?

— В каком-то смысле…

— Один я не справлюсь, — заключил агрегат.

— Я готов сделать все, что в моих силах, — предложил Артур.

— Вы свое уже сделали, — отрезал агрегат. И немедленно связался с бортовым компьютером.

Компьютер воспринял информацию о чае и, потрясенный до самых глубин материнской платы, подсоединил свои логические схемы к нутримату. Оба погрузились в мрачное безмолвие. Звездолет «Золотое сердце» недвижно завис посреди бескрайнего космоса. И все ближе и ближе подбирался к нему желтобокий уродливый вогонский корабль.

Глава 3

— Может, у кого-нибудь найдется чайник? — спросил Артур, войдя в рубку, и немедленно задумался: чего это Триллиан, явно обращаясь к компьютеру, визжит: «Да очнись же наконец!» Форд молотит кулаками по клавиатуре, а Зафод пинает ногами системный блок, и почему это посреди обзорного экрана маячит какая-то отвратительная желтая громадина?

Поставив на стол свою пустую чашку, Артур подошел к ним.

— Ay! — окликнул он товарищей.

В этот момент Зафод бросился грудью на блестящую мраморную плиту, скрывающую пульт ручного управления фотонным двигателем. Тумблеры и клавиши выскочили на свет божий, и Зафод, сыпля проклятиями, принялся нажимать, дергать и крутить все, что нажималось, дергалось и крутилось. Фотонный двигатель слабо ворохнулся — и вновь затих.

— Что-нибудь случилось? — спросил Артур.

— Слыхали? — пробормотал Зафод, одним прыжком перемахнув через рубку — к пульту ручного управления невероятностной тягой. — Обезьяна заговорила!

Невероятностный двигатель жалобно проскулил два раза и замер.

— Я вижу, вы чем-то расстроены, — сказал Артур.

— Вогоны! — огрызнулся Форд. — Нас атакуют вогоны!

— Чего же вы ждете? Надо сматываться.

— Вот и смотайся! Компьютер завис. Заявил, что занят, и отключил всю энергию на борту.

— Э-э-э… — сказал Артур, помолчав. — А он не сказал, чем именно занят? Я так, из чистого любопытства спрашиваю.

Зафод протянул руку и взял Артура за шиворот.

— Ты че натворил, обезьяноид? — прошипел он.

— Да ничего особенного, — сказал Артур. — Я только попросил его приготовить…

— Что приготовить, что?!

— Чай.

— Совершенно верно, — неожиданно пробудился компьютер. — Только что нашел ключ к решению. Ну и пришлось попотеть, доложу я вам! Еще минута — и я в вашем распоряжении.

Компьютер снова умолк. Мертвая тишина воцарилась в рубке. Четыре пары глаз, налитых смертельной ненавистью, уставились на Артура.

Именно этот момент капитан вогонов Джельц избрал для первого залпа — словно пытался разрядить напряжение.

Корабль вздрогнул. Корабль загудел, как колокол. Силовой экран, окружавший звездолет, вздулся, затрещал и зашипел под ударами тридцатимегаубойных фотразоновых орудий. Было ясно, что защита долго не протянет. От силы четыре минуты, по оценке Форда Префекта.

— Три минуты пятьдесят секунд, — объявил он немного погодя, щелкнул парой бесполезных переключателей и недобро взглянул на Артура. — Чайку захотелось?.. Три минуты сорок секунд.

— Да перестанешь ты считать в самом-то деле?! — взвыл Зафод.

— Перестану, — пообещал Форд. — Через три минуты тридцать пять секунд.

Капитан Джельц был озадачен. Он ожидал бешеной погони, упоительного обмена лучевыми ударами… Для нейтрализации невероятностной тяги «Золотого сердца» он держал наготове субциклический позитивный нормотрон. Однако нормотрон сидел без дела, поскольку противник покорно ожидал своей участи. Фотразоновые пушки продолжали палить по звездолету, но тот и не думал увиливать от огня.

Капитан проверил все датчики — нет ли какого подвоха. Подвоха не обнаружилось.

О чае Простатник Джельц, разумеется, не знал.

Не знал он и о том, как обитатели «Золотого сердца» проводят последние три минуты тридцать секунд, отмеренных им до конца жизни.

Почему идея провести спиритический сеанс осенила Зафода Библброкса именно в этот момент, он и сам не смог бы объяснить. Возможно, ужас, пережитый им при мысли о скором воссоединении с покойными родственниками, навел его на мысль, что они испытывают к нему совершенно такие же чувства и, более того, способны предпринять какие-то меры, чтобы отложить эту встречу на более отдаленные времена.

— Хочешь поговорить со своим прадедушкой? — опасливо спросил Форд.

— Ага!

— Что, неужели прямо сейчас?

Корабль трясло и било. Становилось жарко. Лампочки едва теплились — вся энергия, которую компьютер не употребил на решение чайной проблемы, шла на подпитку быстро слабеющего силового поля.

— Хочу, и немедленно! — ответил Зафод. — Вдруг он сможет нам помочь. Ну-ка, все сюда!

Они уселись вокруг центрального пульта и взялись за руки, чувствуя себя полными идиотами. Третьей, свободной рукой Зафод выключил свет.

Корабль погрузился во мрак. Ревущие мегапробойники продолжали вгрызаться в силовой экран.

— Сосредоточьтесь! — прошипел Зафод. — Сосредоточьтесь на его имени.

— Что это за имя? — спросил Артур.

— Зафод Библброкс Четвертый.

— Четвертый?

— Да. Я — Зафод Библброкс, мой отец — Зафод Библброкс Второй, дед — Зафод Библброкс Третий…

— Стоп, это как?

— Неувязочка с противозачаточными средствами и машиной времени… Ну, сосредоточились!

Они сосредоточились. Сильнее. Еще сильнее. У Зафода выступил на лбу пот: сначала от напряжения, потом от разочарования, потом от смущения. Он выругался, вырвал руки и включил свет.

— Давно пора — что хорошего сидеть в потемках, — раздался чей-то голос. — Только прошу вас, не так ярко. Глаза у меня уже не те, что в молодости были.

Все четверо вздрогнули.

— Так кто потревожил меня в неурочный час? — сказал маленький, согбенный, иссохший старик, стоявший в противоположном углу рубки.

Две головки с клочковатыми волосами выглядели такими древними, что, казалось, могли хранить смутную память о зарождении галактик. Одна голова мирно спала, свесившись набок, другая с острым прищуром смотрела на наших героев.

Зафод кивнул обеими головами — принятый на Бетельгейзе знак уважения к родственнику — и, запинаясь, начал:

— Э-э… Мое почтение, прадедушка.

Старик подошел ближе и выбросил костлявый палец в сторону Зафода.

— А-а! — оборвал он правнука. — Зафод Библброкс. Последний из нашего славного рода. Зафод Библброкс Нулевой.

— Первый.

— Нулевой!

Зафод неловко поерзал в кресле.

— Да-да, — пробормотал он. — Извини, с цветами вышла промашка. Я хотел прислать, но в магазине как раз раскупили все венки…

— Ты забыл! — сказал Зафод Библброкс Четвертый.

— Я…

— Ты вечно занят. До других тебе нет дела. Все вы, живые, одинаковы.

— Две минуты, — трагически прошептал Форд. Зафод суетливо задергался:

— Но я вправду хотел прислать цветы. И непременно напишу прабабушке, как только мы отсюда…

— Прабабушке… — задумчиво повторил старик.

— Да, — оживился Зафод. — Как она, кстати, себя чувствует? Вот что, я ее обязательно навещу! Но сначала нужно отсюда…

— Твоя покойная прабабушка и я — мы оба прекрасно себя чувствуем, — проскрипел старик.

— О!

— Но ты, младший из Зафодов, вдребезги разбил все наши надежды.

— Послушай, тут такое дело…

— Великое уныние поселилось в наших сердцах, когда мы узнали о творимых тобой безобразиях…

— Да, конечно, но через минуту…

— Уныние, чтобы не сказать — презрение!

— Пожалуйста, выслушай…

— Подумать только, на что ты тратишь свою жизнь!

— Нас атакует вогонский флот! — завопил Зафод.

— Меня это ничуть не удивляет, — сказал старик, пожимая плечами.

— Но это происходит сейчас, сию минуту! Призрак кивнул, взял со стола принесенную Артуром чашку и поглядел на нее с большим интересом.

— Известно ли тебе, — заговорил он, вперив в Зафода суровый взгляд, — что орбита Бетельгейзе-5 сию секунду претерпела едва осязаемое возмущение?

— О чем ты?

— Это я перевернулся в гробу! — рявкнул предок. Он со стуком поставил чашку на стол и протянул к правнуку дрожащий перст. — И тому виной — твой наглый вызов!

— Одна минута тридцать секунд, — пробормотал Форд и закрыл лицо руками.

— Послушай, если ты можешь нам помочь…

— Помочь? — воскликнул старик.

— …то надо действовать, иначе…

— Помочь! — повторил призрак в изумлении. — Ты тут шатаешься по Галактике со всякой шантрапой, цветов на могилку от тебя сроду не дождешься, а как жареный петух клюнул — сразу додумался потревожить дух предка!

Он покачал головой — осторожно, чтобы не потревожить вторую, которая и так уже беспокойно ворочалась.

— Не знаю, что тебе сказать, младший из Зафодов, — продолжал призрак. — Мне нужно подумать.

— Одна минута десять секунд, — глухо проговорил Форд.

Зафод Библброкс Четвертый посмотрел на него с любопытством.

— Почему этот человек изъясняется цифрами? — спросил он.

— Эти цифры, — сухо сказал Зафод, — отмеряют время, которое нам осталось.

— Вот оно что, — сказал предок. И проворчал себе под нос: — Ну ко мне это не относится.

— Но к нам, к нам относится! — закричал Зафод. — Мы-то еще живы и вот-вот погибнем.

— Совсем недурная перспектива.

— Как?

— Что толку от твоей жизни? Во что ты ее превратил?

— Но я был Президентом Галактики!

— Ну и что? — пробормотал предок. — Не бог весть какая карьера для Библброкса.

— Президентом всей Галактики!

— Самодовольный щенок!

Согбенный старец приблизился к правнуку и похлопал его по колену. Ничего не почувствовав, Зафод вспомнил, что говорит с привидением.

— Нам-то с тобой известно, что значит быть Президентом, юный Зафод. Тебе — потому что ты был им, мне — потому что я мертв, а это позволяет глядеть на вещи с величественной вышины. У нас, у духов, в ходу поговорка: «Живые понимают в жизни, как свинья в апельсинах».

— Глубоченная мысль, — сказал Зафод. — Только афоризмов мне сейчас и не хватало.

— Пятьдесят секунд, — прохрипел Форд Префект и склонился к уху Зафода: — Этот тип действительно может нам помочь?

— Других я просто не знаю. Форд уныло кивнул.

— Зафод! — сказал призрак. — Ты стал Президентом с определенной целью. Ты о ней не забыл?

— Забыл! Должен был забыть! Перед инаугурацией зондируют память. Если бы открылись мои планы, меня бы вышвырнули на улицу с одной пенсией, десятком секретарей, дюжиной звездолетов и парой перерезанных глоток.

— Ну ладно, — сказал призрак. И стало тихо.

— Сорок восемь секунд, — сказал Форд. Покосился на часы. Постучал по ним пальцем.

В глазах призрака зажегся ехидный огонек.

— Я замедлил ход времени, — сказал он. — Ненадолго. Чтобы вы успели меня выслушать.

— Ну уж нет, это ты меня выслушаешь, — сказал Зафод, вскакивая на ноги. — Ты остановил время — это грандиозно. Потрясающе! Поразительно! За это — спасибо. Но за свои проповеди благодарности не жди, ясно? Я не знаю, какого великого деяния от меня ждут, я даже думаю, что это мое незнание было запрограммировано. И клал я на него с прибором! Но прежний «я» — знал, да! Вот кому по фигу не было! Настолько не по фигу, что он залез в собственный мозг — в мой собственный мозг — и запер те участки, где это знание хранилось. Ведь иначе я не смог бы стать Президентом и угнать «Золотое сердце», а это, по-видимому, для кого-то очень важно, да! Но разве тот, прежний я не убил себя тем, что изменил свой мозг? Правда, чтоб власть за собой придержать, он мне оставил в этом потайном ящике мозга свои команды. Только я их слушать не желаю, так-то! Не хочу быть игрушкой в чужих руках! Тем более — если руки эти мои!

Зафод яростно стукнул кулаком по пульту управления.

— Прежний «я» мертв! — неистовствовал он. — Покончил с собой! Нечего мертвецам в дела живых мешаться!

— Но меня-то ты призвал, когда попал в передрягу, — сказал призрак.

— Ну, это совсем другое дело. — Зафод снова сел.

— Послушай, — проскрипело привидение, — я трачу на тебя время по одной-единственной причине — мне его девать некуда.

— Тогда кто ж тебе мешает раскрыть мне эту самую тайну?

— И ты, и Вранкс, который был Президентом до тебя, — вы оба знали, что этот пост — пустое место. Символ, не более того. Где-то в тени, за спиной Президента, стоит другой человек, другое существо, обладающее высшей властью. Его ты и должен отыскать. Того, кто управляет нашей Галактикой и, как мы подозреваем, другими тоже. А может быть, и всей Вселенной.

— Но зачем?

— Зачем?! — воскликнул изумленный призрак. — Оглянись вокруг, юный Зафод: по-твоему, Вселенная в хороших руках?

— Да вроде все путем…

Старик полоснул Зафода огненным взглядом.

— Ладно, препираться не будем. Тебе просто придется отвести этот звездолет с невероятностным двигателем куда следует. И ты это сделаешь. Увильнуть не удастся. Тобой управляет невероятностное поле, ты в его власти. А это что такое? — Он постучал по терминалу бортового компьютера.

Зафод объяснил.

— Чем же он занят?

— Пытается приготовить чай, — произнес Зафод с редкостным самообладанием.

— Чай? Это хорошо, это я одобряю, — сказал призрак. — Послушай, Зафод, — он повернулся к правнуку и погрозил ему пальцем, — я не уверен, что ты способен выполнить свою задачу. Однако я уже слишком давно в могиле и слишком устал, чтобы принимать это близко к сердцу. И все же я помогу тебе, ибо одна только мысль о том, что ты и твои дружки попадут в наше общество, мне невыносима. Понятно?

— Да, тысяча спасибо…

— И последнее. Если тебе еще когда-нибудь понадобится помощь, если ты окажешься в безвыходном положении, на краю пропасти…

— Да?

— Прошу тебя, не раздумывай долго и прыгай в пропасть к чертям собачьим!

Сноп света вырвался из ладони старика и ударил в компьютер. Призрак исчез, рубку затянуло дымом, и звездолет «Золотое сердце» совершил прыжок в неведомую точку пространства-времени.

Глава 4

Гэг Полгном улыбался. Только что на своем экране он увидел изображение, переданное по субэфирной связи с борта вогонского корабля: остатки силовой защиты «Золотого сердца» растаяли, и звездолет исчез в клубе дыма.

Конец последним беженцам с уничтоженной по его приказу Земли. Конец этому смертельно опасному (для существования психиатрии) эксперименту по поиску смысла Жизни, Вселенной и Всего Остального.

Сегодня они с коллегами отпразднуют это событие, а наутро вновь встретятся со своими несчастными, исстрадавшимися, высокоудойными пациентами, зная наверняка, что смысл Жизни отныне и во веки вечные останется неведом никому на свете.

— Тебе не кажется, что родственники — это вечная нервотрепка? — сказал Форд Зафоду, когда дым начал рассеиваться. — Он помолчал, оглянулся по сторонам. — Где Зафод?

Артур и Триллиан беспомощно крутили головами.

— Марвин, — сказал Форд, — где Зафод? — Он подождал минуту и спросил: — А где Марвин?

Угол робота был пуст.

На корабле царила тишина. Звездолет висел в черном бездонном пространстве, время от времени покачиваясь. Приборы бездействовали. Форд воззвал к компьютеру. Тот откликнулся:

— Простите, что связь со мной временно прервалась. А сейчас послушайте легкую музыку.

Они обыскали корабль, заглянули в каждый отсек, в каждый уголок, но никаких следов Зафода или Марвина не обнаружили. Наконец они добрались до закутка, где стоял нутримат. На подносе синтезатора они обнаружили три фарфоровые чашки с блюдцами, фарфоровый молочник, серебряный чайник, полный восхитительного чая, и полоску бумаги с одним напечатанным словом: «Ждите».

Глава 5

Поговаривают, что Бета Малой Медведицы — одно из самых ужасных мест в известной нам Вселенной.

Эта планета столь богатая, что глазам больно, такая солнечная, что туши свет, а интересных людей там пруд пруди…

Но вот вам один показательный факт: когда в недавнем номере журнала «Плейбой Вселенной» появилась статья с заголовком «Если вы устали от Беты Малой Медведицы, то вы устали от жизни», в ту же ночь количество самоубийств на этой планете увеличилось вчетверо.

Правда, на Бете Малой Медведицы не бывает ночей как таковых.

Это планета Западной зоны, по необъяснимому, неуловимо зловещему капризу топографии почти исключительно состоящая из субтропического взморья. По столь же зловещему капризу реластатики времени, на ней почти вечно длится субботний ранний вечер, а конкретнее, тот его миг, когда до закрытия баров на пляжах остается самая чуточка.

Господствующий на планете вид живых существ не дает этому никаких удовлетворительных объяснений, предпочитая тратить свое время на поиски духовного просветления (путем бега трусцой вокруг плавательных бассейнов), а также искушать господ инспекторов из Галактического совета Геотемпорального контроля приглашениями «весело провести сутки-аномалютки».

На Бете Малой Медведицы только один город, и тот считается таковым лишь потому, что количество плавательных бассейнов на квадратный километр территории здесь чуть больше, чем в других местах.

Если вы подлетаете к Городу Света по воздуху (а иначе туда не попадешь: здесь нет ни шоссе, ни причалов — если вы не летаете, то в Городе Света вам просто нет места), то сами поймете, почему он так называется.

Единственный город на Бете Малой Медведицы не случайно носит название Город Света. Солнце над ним сияет немилосердно. В потоках света сверкают бесчисленные бассейны, белые мостовые улиц и дорожки обсаженных пальмами бульваров, крыши вилл, ресторанов и пляжных баров. Но пожалуй, ослепительнее всего блестит высокое красивое здание, состоящее из двух тридцатиэтажных башен, на уровне пятнадцатого этажа соединенных мостом. Это и есть колыбель одного из самых достопримечательных изданий Малой Медведицы, бесценного спутника всех, кто хочет увидеть чудеса обитаемой Вселенной за сумму, не превышающую тридцати альтаирских долларов в день, — «Путеводителя „Автостопом по Галактике“».

Если бы в тот самый день, вечер, отрезок вечернего времени — называйте его, как вам больше понравится, — вы бы подошли к оградке второго справа уличного кафе, вашему взору представилась бы обычная картина: бета-маломедведяне, отбросив все заботы, щебетали о том о сем, тянули через соломинку коктейли и время от времени косились на часы на чужих руках — чтобы сверить их шикарность со своими.

В этой толпе вы также увидели бы двоих взъерошенных и мрачных автостопщиков с Алголя, которые только что прибыли на арктурианском мегагрузовозе, где несколько дней отрабатывали свой проезд в поте лица. Их крайне взбесил и озадачил тот факт, что здесь, в двух шагах от здания «Путеводителя», за один стакан фруктового сока запрашивают эквивалент шестидесяти альтаирских долларов.

— Продались, — сказал как сплюнул один из них. Если бы в этот же момент вы перевели свой взор на два столика в глубь кафе, вы бы узрели Зафода Библброкса, который сидел на краешке стула с совершенно обалдевшим видом.

С тех пор как он покинул мостик звездолета «Золотое сердце», не прошло и пяти секунд.

— Продались с потрохами, — повторил тот же голос. Зафод нервно покосился на мрачных автостопщиков за соседним столиком. Куда его занесло? Как он сюда попал? Где корабль?

— Как только наглости хватает сидеть в таких хоромах и писать путеводитель для порядочных людей, — опять раздалось из района соседнего столика. — Нет, ты только глянь! Только глянь!

Зафод взглянул. Хоромы как хоромы — вполне пристойные. Но где они, собственно, находятся?

И как оказался здесь он? Он полез в карман за двумя парами солнцезащитных очков, а нащупал какой-то твердый, гладкий, тяжелый металлический предмет. Это еще что за фигня? Засунув таинственный сюрприз назад в карман, Зафод надел очки и с сожалением убедился, что на одном из стекол эта железяка оставила царапину.

Тем не менее в очках он почувствовал себя куда увереннее. Дело в том, что оптическое приспособление «суперхроматик-антириск» обладает особым свойством, помогающим его владельцам сохранять хладнокровие перед лицом опасности. При первом намеке на неприятности стекла очков становятся совершенно черными, и вы таким образом не видите ничего, что могло бы вас встревожить.

Сердитый сосед Зафода не унимался:

— Не стоило «Путеводителю» переезжать на Бету Малой Медведицы. Зажрались! Говорят, совсем с жиру взбесились — прямо в издательстве построили искусственную компьютерную Вселенную, чтобы днем материал собирать, а к ночи возвращаться — и в загул! Здесь, правда, что день, что ночь — одна петрушка…

Бета Малой Медведицы!

Теперь Зафод знал, куда его забросил прадед. Но зачем?

В этот момент из запертого участка сознания к нему прорвалась мысль. Была она ясной и четкой — он уже научился распознавать эти сигналы.

Зафод отбивался от нее как мог, но она настойчиво сверлила мозг. И он уступил. Он слишком устал и слишком проголодался, чтобы продолжать сопротивление.

Глава 6

— Алло? Издательство «Путеводителя „Автостопом по Галактике“», самой замечательной книги во Вселенной, приветствует вас! — говорило крупное розовокрылое насекомое в один из семидесяти телефонов, расставленных вдоль длинной стойки в вестибюле. — Что? Я передам мистеру Зарнивупу, но, боюсь, в настоящий момент он не сможет вас принять. Он отправился в межгалактический круиз.

К стойке подошел Зафод Библброкс.

— Эй! — обратился он к насекомому. — Где Зарнивуп? Немедленно подайте его сюда!

— Простите, сэр? — холодно отреагировало насекомое.

— Зарнивупа мне, срочно!

— Сэр, — оскорбилось насекомое, — не могли бы вы выражать свои пожелания с меньшей горячностью?

— С меньшей горячностью? Хорошо. Я уже холоден. Я страшно холоден. Набит льдом до макушки. Подайте мне говяжий бок — и он не протухнет за месяц. А теперь бегом за Зарнивупом, пока я не взорвал всю контору!

— Позвольте объяснить вам, сэр, — сказало насекомое, с обидой постукивая свободной конечностью по столу, — ваша встреча с мистером Зарнивупом в настоящее время невозможна, поскольку мистер Зарнивуп отправился в межгалактический круиз.

— Когда он вернется?

— Вернется? Но он у себя в кабинете!

Зафод помолчал, пытаясь постигнуть тайный смысл услышанного. В чем не преуспел.

— Этот тип совершает межгалактический круиз… у себя в кабинете? — Сделав выпад, он придавил к столу беспокойную конечность собеседника. — Послушай, трехглазое, ты мне мозги не пудри. Я и не таких съедаю на завтрак между овсянкой и блинчиками с вареньем.

— Да кто вы такой, — вскинулось насекомое, гневно треща крылышками, — Зафод Библброкс, что ли?

— Пересчитай-ка головы, — прохрипел Зафод. Насекомое заморгало.

— Так вы и вправду Зафод Библброкс? — пискнуло оно.

— Не так громко, — сказал Зафод, — толпа соберется.

Насекомое в ажиотаже забарабанило конечностями.

— Но, сэр, по сети субэфирного вещания только что сообщили о вашей гибели…

— Сущая правда, — сказал Зафод. — Я шевелюсь исключительно по инерции. Короче: где Зарнивуп?

— Его кабинет на пятнадцатом этаже, сэр, но он…

— Отправился в межгалактический круиз, слышал-слышал.

Зафод направился к лифту.

— Простите, сэр!

Зафод повернулся к насекомому.

— Не скажете ли, зачем вам понадобился мистер Зарнивуп?

Библброкс наклонился к стойке с видом заговорщика:

— В результате беседы с призраком моего прадеда я материализовался в одном из здешних кафе. Не успел я там очутиться, как мое прежнее «я» заскочило в мой мозг и сказало: «Иди к Зарнивупу». Я никогда о таком не слыхивал. Вот и все, что мне известно. Ах да, еще я должен найти человека, который управляет Вселенной.

Зафод подмигнул.

— Мистер Библброкс, — сказало насекомое в трепетном удивлении, — вы так загадочны.

— Да уж я такой, — сказал Зафод, похлопав насекомое по блестящему розовому крылу.

Зазвонил телефон. Оправившись от волнения, насекомое потянулось к трубке. Но конечность остановила металлическая рука.

— Простите, — сказал обладатель руки.

— Да, сэр, — откликнулось насекомое. — Чем могу помочь?

— Боюсь, ничем, — ответил Марвин.

— В таком случае прошу извинить… — Звенело уже полдюжины телефонов.

— Никто не может мне помочь, — мрачно произнес Марвин.

— Простите, сэр, но у меня нет…

— Да никто, в сущности, и не пытался. — Марвин повесил голову, опустил руки.

— Неужели? — ехидно спросило насекомое.

— Стоящее ли дело — помогать роботу-слуге?

— Прошу меня извинить, но…

— Что толку помогать роботу, если в его конструкции нет контура благодарности?

— А у вас нет такого контура? — спросило насекомое.

— Мне не представилось случая это выяснить, — сообщил Марвин. — Вы не хотите спросить, что мне нужно?

Насекомое задумчиво помолчало. И спросило:

— А есть ли смысл?

— Есть ли он в чем-либо еще? — немедленно отозвался робот.

— Ну хорошо. Что… вам… нужно?..

— Я ищу кое-кого.

— Кого же?

— Зафода Библброкса, — сказал Марвин. — Вон он, идет к лифту.

Насекомое затряслось от ярости:

— Так зачем же вы меня спрашиваете?

— Просто хотелось поговорить с кем-нибудь!

— Что?

— Жутко трогательно, а?

Скрипя шарнирами, Марвин повернулся и покатил прочь. У лифта он поравнялся с Библброксом. Зафод обомлел:

— Марвин? Как ты сюда попал?

— Не знаю, — ответил робот. — Я сидел на корабле в состоянии тяжелой депрессии, а через мгновение оказался здесь, причем в отвратительном настроении.

— Не иначе как прадед послал тебя, чтобы мне не было скучно. Спасибо, дедуля.

Двери лифта открылись, и они вошли.

— Вверх, — сказал Зафод.

— Может быть, вниз? — предложил лифт.

— Нет-нет. Вверх.

— Внизу очень интересно, — настаивал лифт.

— В самом деле?

— В высшей степени.

— Отлично. Мы едем вверх.

— Прошу прощения, но хорошо ли вы обдумали все возможности, которые открываются перед вами, если вы поедете вниз?

— Например?

— О! — Голос стал поистине медовым. — Внизу вас ждут подвал, склады, архив микрофильмов, система вентиляции и отопления… — Лифт помолчал. — Ничего особенного, конечно, но все же какое-то разнообразие.

— Святой Зарквон! — пробормотал Зафод. — Что с ним, Марвин?

— Он не хочет подниматься. Я думаю, он просто боится.

— Боится? — вскричал Зафод. — Чего он боится? Высоты? Лифт, страдающий высотобоязнью?

— Вовсе нет, — с грустью отозвался лифт. — Я боюсь будущего. Мы, лифты производства Кибернетической корпорации Сириуса, умеем заглядывать в будущее — так нас программируют.

Между тем на площадке собралась возбужденная толпа. Все кричали и энергично жестикулировали. Соседние лифты спешно отправлялись вниз.

— Марвин, — сказал Зафод, — ты можешь заставить его подняться? Нам надо к Зарнивупу.

— Зачем? — скорбно спросил робот.

— Не знаю, — сказал Зафод, — но к тому моменту, когда я его найду, ему бы лучше обзавестись хорошей причиной для нашей встречи.

Двери лифта раскрылись.

— Пятнадцатый этаж, — сказал лифт. — Имейте в виду, я привез вас сюда только потому, что мне пришелся по душе ваш робот.

В коридоре было пустынно и тихо — только наглухо закрытые двери безо всяких табличек. Они стояли вблизи моста, соединяющего две башни здания.

Зафод ощутил под подошвами слабую дрожь. В солнечных лучах, проникающих в коридор через широкое окно, бешено заплясали пылинки. Зафод посмотрел на пол.

— То ли у них есть какая-то вибросистема для массажа пяток в часы работы, — сказал он не очень уверенно, — то ли…

Он направился к окну и вдруг споткнулся: его солнцезащитные очки почернели. Огромная тень с громким жужжанием пронеслась мимо окна. Зафод снял очки, и в этот момент здание содрогнулось. Раздался оглушительный рев. Зафод бросился к окну.

— То ли, — продолжил он, — дом просто-напросто бомбят!

От второго удара здание, казалось, раскололось.

— Но кому в Галактике понадобилось бомбить издательство? — спросил Зафод.

Ответа Марвина он не услышал. Третий удар сотряс дом.

Неожиданно в конце коридора показалась какая-то фигура.

— Библброкс, сюда! — крикнул новоприбывший. Пока Зафод с нескрываемой неприязнью рассматривал незнакомца, на здание упала еще одна бомба.

— Кто вы такой, чтобы мною командовать? — крикнул Зафод.

— Друг! — ответил мужчина и побежал к Зафоду.

Пол вздымался под ногами незнакомца. Он был коренаст, с обветренным лицом. Его одежда, казалось, перенесла два путешествия вокруг Галактики.

— Вам известно, что дом бомбят? — крикнул Зафод в ухо незнакомца, когда тот приблизился.

Мужчина кивнул. Внезапно стемнело. Оглянувшись на окно, Зафод раскрыл рот: мимо здания медленно плыл по воздуху огромный серо-зеленый звездолет. За ним следовали два других.

— За вами охотится правительство, которое вы предали, — сказал мужчина. — Это штурмовики с Лягушачьей звезды.

— Святой Зарквон! — прошептал Зафод.

— Ситуация ясна?

Мимо них, завывая железным тенорком, пролетел небольшой паукообразный предмет. Незнакомец едва успел втащить Зафода в нишу.

— А это что такое? — спросил Зафод.

— Разведывательный робот класса А — ищет вас.

— Да ну!

— Ложитесь!

С противоположной стороны пронесся паук покрупнее.

— А это?

— Разведывательный робот класса Б — ищет вас.

— А это? — спросил Зафод, когда в воздухе просвистел третий паук.

— Разведывательный робот класса В — ищет вас.

— Да, — хмыкнул Зафод, — не шибко умные ребята.

С той стороны моста донесся мощный рокот. Гигантская черная туша, размером и формой напоминающая танк, двигалась на них.

— А это еще что такое, фотон ему в пасть? — выдохнул Зафод.

— Разведывательный робот класса Г — по вашу душу.

— Пора уносить ноги?

— Думаю, да.

— Марвин! — крикнул Зафод. Марвин поднялся с кучи камней.

— Видишь робота, который ползет через мост? Марвин взглянул на чудовище. Потом посмотрел вниз, на свое тщедушное металлическое тельце. Потом снова взглянул на танк.

— По-моему, вы хотите, чтобы я его остановил, — сказал он.

— Точно так.

— А вы тем временем будете спасать свою шкуру.

— Именно. Вперед!

Незнакомец потянул Зафода за рукав, и они побежали по коридору.

— Куда мы? — спросил Зафод.

— В кабинет Зарнивупа.

Глава 7

Марвин занял позицию у края моста. Рядом с гигантским черным танком, остановившимся перед ним, он казался жалким и ничтожным. Танк ощупал его зондом.

— Прочь с дороги, маленький робот, — прорычал он.

— Боюсь, я здесь для того, чтобы тебя остановить. Зонд снова высунулся, провел повторную разведку и исчез в недрах танка.

— Ты? Остановить меня? — заревел танк.

— Так уж получилось, — сказал Марвин.

— Чем же ты вооружен? — прогремел танк.

— Угадай, — сказал Марвин.

Танк загрохотал двигателем, залязгал шестеренками. Микроскопические электронные реле в его маленьком мозгу в ужасе замыкались и размыкались.

Зафод и незнакомец добежали до конца коридора и свернули в другой, перпендикулярный первому. Дом продолжало трясти, и Зафода это удивляло: если уж кто-то хотел взорвать здание, почему не сделать это одним махом?

Добравшись до одного из безымянных кабинетов, они толкнули дверь и ввалились в помещение.

Кресло, стол и грязная пепельница — вот все, что они нашли.

— Где Зарнивуп? — спросил Зафод.

— В межгалактическом круизе, — сказал незнакомец. — Позвольте, однако, представиться — Руста. Вот мое полотенце.

— Привет, Руста, — сказал Зафод. — Привет, полотенце, — добавил он тут же, когда новый знакомый протянул ему цветастое полотенце не первой свежести.

Не зная, что с ним делать, Зафод пожал его кончик. За окном с ревом пролетел очередной серо-зеленый корабль.

— Ни за что не угадаешь, — сказал Марвин танку.

— Э-э-р-р-р-м-м-м… — Боевая машина задрожала от непривычного напряжения мозга. — Лазерные пушки?

Марвин покачал головой.

— Нет, — пробормотал танк, — это было бы слишком просто. Луч антиматерии? — рискнул он.

— Маловато фантазии, — снисходительно заметил Марвин.

Такой ответ застал машину врасплох.

— Э-э… Может быть, электронный таран?

О таком Марвин не слышал:

— Это что за зверь?

— А вот посмотри, — с готовностью сказал танк.

Из башни показалось жало и выплюнуло сгусток света. Стена за спиной Марвина рухнула, обратившись в кучку пыли.

— Нет, — сказал Марвин, — даже не похоже.

— Однако штука неплохая, а? — спросила машина.

— Штука хорошая, — согласился Марвин. Поразмыслив, танк сказал:

— Я, кажется, понял. У тебя дестабилизирующий реструктрон — они только недавно появились.

— Стоящая вещь? — спросил Марвин.

— Я угадал? — В голосе танка звучал испуг.

— Нет. Не там ищешь. Ты не принимаешь в расчет главные принципы, лежащие в основе отношений между человеком и роботом.

— А-а-а. Да, да… Я сейчас. — Танк снова задумался.

— Они оставили меня, обыкновенного робота-слугу, на пути огромной могучей боевой машины, а сами удрали в безопасное место. И с чем, по-твоему, они меня оставили?

— Ух… — пробормотал танк с нарастающей тревогой. — Видимо, с чем-нибудь жутко разрушительным!

— Ты так думаешь? — сказал Марвин. — А теперь я скажу тебе, что они мне дали для защиты.

— Ну? — Танк замер в ожидании.

— Ничего!

Леденящая пауза.

— Ничего? — проревел танк.

— Абсолютно, — угрюмо подтвердил Марвин. Танк весь так и задергался от ярости.

— Подумать только! — гремел он. — Ничего! Да они рехнулись!

— А у меня ноют диоды в левом боку, — тихо промолвил Марвин.

— Какая подлость!

— Увы, — с чувством произнес Марвин.

— Тьфу, зла на них не хватает! — воскликнул танк. — Дай-ка я смету эту стену.

Электронный таран исторгнул еще один сноп пламени, и соседняя стена исчезла.

— Можешь себе представить, каково мне приходится? — с горечью сказал Марвин.

— Сами удрали, а тебя бросили? — ревела машина.

— Так оно и было.

— Пожалуй, я обрушу их поганые потолки! — ярился танк.

Он снес потолок над мостом.

— Здорово! — восхищенно прошептал Марвин.

— Пустяки, — сказал танк. — Я и пол могу снести. И снес пол.

— Дь-я-в-о-о-о-л! — ревел танк, падая с высоты пятнадцатого этажа, и, ударившись о землю, развалился вдребезги.

— Угнетающе тупая машина, — сказал Марвин и заковылял прочь.

Глава 8

— Так и будем здесь сидеть? — раздраженно спросил Зафод. — Что им от нас надо?

— Они хотят умыкнуть вас в систему Лягушачьей звезды — средоточие зла всей Галактики, — отозвался Руста.

— Вот как, — сказал Зафод. — Что ж, пусть попробуют до меня добраться.

— Уже добрались, — сказал Руста. — Выгляните-ка из окна.

Зафод выглянул и обомлел.

— Земля удаляется! — крикнул он. — Куда они уносят планету?

— Они уносят дом, — сказал Руста. — Мы летим.

Мимо окна потянулись облака. Темно-зеленые корабли Лягушачьей звезды взяли в кольцо оторванное от земли здание и оплели его прочной сетью силовых лучей.

— Что я такого сделал? — завопил Зафод. — Я в дом, а его воруют — что ж такое творится!

— Их волнует не то, что вы уже сделали, а то, что вы собираетесь сделать. Держитесь крепче, будет трясти.

В кабинете появился Марвин. Он с укоризной взглянул на Зафода, сел в углу и отключился.

* * *

На мостике «Золотого сердца» царила тишина. Артур взял с полки пять пластмассовых квадратиков и положил на доску перед собой. На квадратиках были буквы: К, А, Р, Т, О. Артур поместил их рядом с буквами Г, Р, А, Ф.

— КАРТОГРАФ, — сказал он. — Счет утраивается. Корабль тряхнуло, и слово рассыпалось. Триллиан, вздыхая, принялась собирать упавшие квадратики. В тишине коридоров гулко звучали шаги Форда Префекта — он бродил по кораблю, постукивая по замершим приборам.

«Почему корабль не перестает трясти? — думал он. — Как узнать, где мы находимся?»

Левая башня издательства «Путеводителя» неслась в межзвездном пространстве со скоростью, которая и не снилась ни одной конторе Вселенной. Зафод Библброкс раздраженно мерил шагами кабинет на пятнадцатом этаже. Руста, присев на край стола, занимался профилактическим ремонтом полотенца.

— Как вы сказали — куда мы летим? — спросил Зафод.

— К Лягушачьей звезде. Средоточию зла Вселенной.

— Там найдется, чего поесть?

— Поесть? Вы летите к Лягушачьей звезде и думаете о пище?

— Без пищи я могу и не долететь, — сказал Зафод.

— Вот, попробуйте пожевать. — Руста протянул Зафоду полотенце.

Зафод посмотрел на него как на идиота.

— Оно пропитано питательным раствором, — объяснил Руста. — Желтые полоски содержат протеин, зеленые богаты витаминами В и С, а в этих розовых цветочках — экстракт зародышей пшеничных зерен. Зафод в изумлении разглядывал полотенце.

— А это что за коричневые пятна? — спросил он.

— Соус «Шашлычоус». Я пользуюсь им, когда меня тошнит от пшеничного экстракта.

Зафод осторожно понюхал полотенце. Еще с большей осторожностью взял в рот уголок. И тут же выплюнул.

— Фу, — сказал он.

— Именно, — сказал Руста. — Когда мне приходится брать в рот этот уголок, я непременно должен потом немного пожевать противоположный.

— А там что? — спросил Зафод подозрительно.

— Антидепрессанты.

— С меня довольно, — сказал Зафод, возвращая полотенце.

Руста уселся в кресло и положил ноги на стол.

— Библброкс, — сказал он, заложив руки за голову, — вы имеете представление о том, что вас ждет, когда мы прилетим?

— Меня накормят? — с надеждой спросил Зафод.

— Вас скормят Тотальному Вихрю.

— Что это?

— Всего лишь самая свирепая психическая пытка, которой только можно подвергнуть разумное существо.

Зафод рассеянно кивнул:

— Стало быть, кормить не будут?

— Нетрудно убить человека, искалечить его тело, сокрушить его дух, но уничтожить его душу способен только Тотальный Вихрь! Воздействие длится считанные секунды, а следы остаются навсегда.

— Вы когда-нибудь пробовали «Пангалактический грызлодер»? — спросил Зафод. — Ну, коктейль такой.

— Вихрь хуже.

— Ого-го! — произнес Зафод с уважением. — А вы, случайно, не знаете, чем я заслужил подобное внимание?

— Они решили, что это лучший способ обезвредить вас раз и навсегда. Им известны ваши планы.

— Хорошо бы и мне их узнать.

— Вы все знаете, Библброкс. Вы хотите найти человека, который управляет Вселенной.

— Повара я хочу найти — вот кого. Руста тяжело вздохнул.

— Ну а вы-то что здесь делаете? — сурово спросил Зафод. — Вам-то какая печаль?

— Я просто один из тех, кто задумал это предприятие вместе с Зарнивупом, Вранксом, вашим прадедом и вами, Библброкс. Мне говорили, что вы изменились, но я не предполагал, до какой степени.

— Но…

— Здесь, впрочем, у меня только одна задача. И я не уйду, пока ее не выполню.

Глава 9

Атмосфера на второй планете системы Лягушачьей звезды была неблагоприятна для здоровья.

Промозглые ветры, беспрестанно гулявшие по ней, обдували солончаки, сушили болота, завязывали морским узлом и гноили на корню растения, расшатывали руины городов. Ни одно живое существо не передвигалось по ее поверхности — как и на многих других планетах этого региона Галактики, обитатели переселились в ее недра.

Ветер безутешно завывал в развалинах заброшенных городов. На крышах покосившихся высоких башен обитали колонии крупных тощих и зловонных птиц — вот и все, что осталось от цивилизованного мира.

А посреди обширного серого пустыря на окраине крупнейшего покинутого города стояло похожее на прыщ одинокое здание. Оно-то и завоевало этому миру печальную славу средоточия зла всей Галактики.

Снаружи это сооружение казалось ничем не примечательным стальным куполом тридцати футов в поперечнике, изнутри же оно было столь ужасно, что разум человеческий отказывался осознать этот кошмар.

Ярдах в ста от купола находилось нечто вроде посадочной площадки. На ней там и сям были разбросаны корпуса двух-трех десятков неловко приземлившихся зданий. Над этими зданиями витал некий разум, и разум этот чего-то ждал. Он обратил свое внимание на небо, и вскоре там появилась точка, окруженная кольцом точек поменьше. Центральная точка оказалась левой башней издательства «Путеводителя», вошедшей в стратосферу планеты Б Лягушачьей звезды.

Руста встал, убрал в сумку полотенце и сказал:

— Библброкс, настало время выполнить работу, ради которой я здесь. Дом скоро совершит посадку. Так вот — через дверь не выходите! Выйдете через окно. Желаю удачи.

С этими словами Руста вышел через дверь, исчезнув из жизни Зафода столь же таинственно, сколь в ней появился.

Через две минуты здание с треском приземлилось среди других развалин. Корабли сопровождения отключили силовые лучи и взмыли вверх: на планету Б садились лишь жертвы, обреченные на встречу с Тотальным Вихрем.

Придя в себя, Зафод огляделся и увидел, что дверь кабинета болтается на одной петле. Окно же по чудесному стечению обстоятельств осталось целым. С минуту он колебался, затем с помощью Марвина открыл окно и глянул вниз. Дом кренился вбок под углом сорок пять градусов, но при мысли о спуске с пятнадцатого этажа у Зафода замерло сердце.

Собравшись с духом, Библброкс начал спуск по наклонной стене. Марвин следовал за ним. На полпути они остановились передохнуть. Крупная костлявая птица села на подоконник в двух шагах от Зафода. Голова птицы была плоской, клюв слабовыраженным, под крыльями виднелись рудиментарные конечности, похожие на руки. Птица мрачно взглянула на Зафода и щелкнула клювом.

— Пшла вон, — буркнул Зафод.

— Хорошо, — пробормотала птица и канула в клубы пыли.

Зафод озадаченно проводил ее глазами.

— Бедные птички, — сказал глубокий звучный голос ему на ухо. — Трагическое прошлое. Ужасная судьба.

Зафод посмотрел вокруг. Никого.

— Хотите, я расскажу вам о них? — спросил голос.

— Кто вы? Где вы?

— Меня зовут Гарграварр. Я — хранитель Тотального Вихря.

— А почему вас не видно?

— Вам будет легче спускаться, если вы передвинетесь на два ярда влево.

Зафод повернул голову и увидел ряд коротких горизонтальных канавок в стене, идущих до самого низа. Он осторожно переместился влево.

— Надеюсь на скорую встречу внизу, — сказал голос и смолк.

— Марвин, — обратился Зафод к роботу, который держался рядом. — Здесь… кто-нибудь… говорил со мной?

— Да, — сухо ответил Марвин.

Через несколько минут они были на земле.

— А вот и вы, — сказал голос. — Извините, что покинул вас так поспешно. Дело в том, что я боюсь высоты.

Зафод внимательно огляделся — не пропустил ли он какого-нибудь предмета, могущего быть источником голоса. Но увидел лишь пыль, груды камней да развалины.

— Эй, почему вас не видно? Где вы прячетесь?

— Я-то здесь, — отозвался голос. — Мое тело тоже собиралось прийти, но дела задержали. Вечно у него какие-то дела… Значит, вам предстоит побывать в Тотальном Вихре?

— О, я не тороплюсь. Я, пожалуй, сначала поброжу вокруг, осмотрю окрестности.

— Нет-нет, — запротестовал Гарграварр. — Вихрь готов вас принять, вам пора. Следуйте за мной.

— Каким это образом, интересно знать? — спросил Зафод.

— Я буду напевать, а вы идите на голос.

Глава 10

Как уже было отмечено выше, Вселенная огромна, и это ее свойство чрезвычайно действует на нервы, вследствие чего большинство людей, храня свой душевный покой, предпочитают не помнить о ее масштабах.

Многие охотно перебрались бы в обиталище поменьше, скроенное по их собственному вкусу. Собственно, очень многие жители Вселенной осуществляют это желание на практике.

Например, в некоей складке Восточного Галактического Рукава расположена крупная планета-лес Огларун, все «разумное» население которой испокон веку ютится в дикой тесноте на одном-единственном, довольно небольшом ореховом дереве. На его ветвях они рождаются, живут, влюбляются, вырезают на коре крохотные спекулятивные заявления о смысле жизни, тщете смерти и важности планирования семьи, порой ведут чрезвычайно мелкие войны… и в конце концов умирают, привязанные к труднодоступным ветвям на верхушке дерева.

Строго говоря, дерево покидают лишь те огларунцы, которых скидывают оттуда за гнусное преступление — размышления о возможности жизни на других деревьях (при условии, что неверен общепринятый взгляд на другие деревья как на галлюцинации, возникающие из-за злоупотребления оглаорехами).

Какими бы несообразными ни казались эти обычаи, в Галактике не найдется ни одной формы жизни, которая не грешила бы чем-то подобным (вся разница в степени). Вот почему Тотальный Вихрь так ужасен.

Когда вас помещают в Вихрь, перед вашими глазами на один-единственный миг предстает во всей своей целостности невообразимая бесконечность мира всего сущего, и где-то в ней мигает крохотный-крохотный огонек, микроскопическая точка на поверхности микроскопической точки, обозначающая ваше местоположение.

Серый, безрадостный пустырь простирался перед Зафодом. Ветер свирепо завывал в развалинах. Посреди пустыря возвышался стальной купол. Вот куда ему предстоит попасть, подумал Зафод. Это и есть Тотальный Вихрь.

Вдруг нечеловеческий вопль вырвался из купола, заглушил вой ветра и замер вдали. Зафод передернулся от страха.

— Что это? — пробормотал он.

— Запись голоса последней жертвы Вихря, — сказал Гарграварр. — Ее всегда проигрывают для того, кто на очереди. В некотором роде прелюдия.

— Да, звучит страшновато, — проговорил Зафод. — Не улизнуть ли нам в какое-нибудь уютное место, где можно спокойно все обдумать?

— Насколько я понимаю, — сказал Гарграварр, — я уже сейчас на какой-то пирушке. Вернее, мое тело. Оно часто без меня развлекается. Говорит, я ему мешаю. Представляете?

— Что означает вся эта история с вашим телом? — спросил Зафод, стремясь отдалить неизбежное.

— Оно… оно занято, — ответил Гарграварр неуверенно.

— У него что, завелся собственный разум? Последовала длинная пауза.

— Должен заметить, что ваши слова представляются мне в высшей степени бестактными, — сказал наконец голос.

Зафод пролепетал какое-то извинение.

— Ладно, забудем об этом. — В голосе Гарграварра звучала неизбывная горечь. — Дело в том, что мы решили пожить врозь, проверить свои чувства. Увы, все это может кончиться разводом.

Зафод пробурчал нечто невнятное.

— Мы, видимо, не очень-то подходили друг другу. Эти вечные споры о сексе и рыбалке! Мы пробовали сочетать одно с другим, но ничего хорошего не выходило. А теперь оно не впускает меня. Не желает меня видеть…

В воздухе повисла трагическая пауза.

— Оно говорит, что я вечно в сомнениях, вечно на распутье. Я как-то заметил, что распутье лучше, чем распутство, а оно сказало, что подобные шутки в одно ухо входят, в другое выходят. Так я лишился тела и теперь вынужден работать хранителем Тотального Вихря. Ведь на эту планету никогда не ступит ничья нога. Жертвы Вихря, естественно, не в счет.

— Вот как?

— Если хотите, я расскажу вам эту историю.

— Э-э… — протянул Зафод.

— Слушайте. Много лет назад это была счастливая, процветающая планета. Люди, города, магазины — обычный мир, каких много. Разве что на центральных улицах было несколько больше обувных магазинов, чем может показаться необходимым, и число их продолжало увеличиваться. Но чем больше появлялось обувных магазинов, тем больше приходилось выпускать обуви и тем хуже становилось ее качество. С другой стороны, чем быстрее снашивалась обувь, тем чаще приходилось ее покупать, и магазины плодились еще стремительнее. Наконец вся экономика планеты перешагнула рубеж, когда стало невозможно строить что-либо, кроме обувных магазинов. В результате — полный крах, разруха, голод. Большая часть населения вымерла. Немногие уцелевшие постепенно превратились в птиц — одну из них вы видели, — которые прокляли свои ноги и землю, дали обет никогда не ступать на поверхность планеты. Злосчастный жребий! Идемте, я должен препроводить вас к Вихрю.

Зафод, спотыкаясь, двинулся через пустырь. В этот момент до них снова донесся вопль ужаса. Библброкс содрогнулся.

— Что же с ним делают? — прошептал он.

— Ему просто показывают Вселенную, — сказал Гарграварр. — Вселенную во всей ее бесконечности. Бесчисленные светила, неизмеримые расстояния — и ты, невидимая песчинка на невидимой же пылинке, бесконечно малая и ничтожная.

— Но-но. Я — Зафод Библброкс, — сказал Зафод, собирая воедино ошметки своей гордости.

Они подошли к стальному куполу. Открылась дверь в маленькую темную кабинку.

— Входите, — сказал Гарграварр.

— Что, уже? — Зафод поежился.

— Пора.

Зафод опасливо заглянул внутрь. Кабинка была тесной, на одного человека, не больше.

— Что-то на Вихрь не похоже, — заметил Зафод.

— Это лифт. Входите.

Зафод шагнул вперед, и лифт начал опускаться. Наконец двери открылись, и Зафод вышел в небольшую, обитую стальными листами комнату. В дальнем углу стоял вертикальный ящик высотой в человеческий рост. Толстый кабель соединял ящик с множеством каких-то приборов.

— Это он? — спросил Зафод. — В него и влезать?

— Увы…

Зафод открыл дверцу ящика и вошел в него. Раздался щелчок, и перед Зафодом предстала Вселенная.

Глава 11

Поскольку каждая частица материи во Вселенной каким-то образом связана с любой другой, то теоретически возможно воссоздать все мироздание — светила, планеты, их орбиты, состав, экономику, историю — по какому-либо одному кусочку, например, по куску пирога.

Человек, создавший Тотальный Вихрь, сделал это главным образом для того, чтобы досадить своей жене. Трин Трагула — таково его имя — был мечтателем, мыслителем, философом, или, по определению его жены, безмозглым идиотом. Она постоянно пилила мужа за то, что он тратил слишком много времени на созерцание звезд, сооружение каких-то приборов из скрепок и булавок и спектрографические исследования кусков пирога.

— Тебе не хватает чувства меры, — говорила жена Трину Трагуле по тридцать восемь раз на дню.

И тогда он построил Тотальный Вихрь. К одному концу Вихря он подсоединил весь реальный мир, экстраполированный из куска пирога, к другому — свою жену. Когда Трин включил Вихрь, она в одно мгновение узрела бесконечность мироздания и свою ничтожность в сравнении с ней. К ужасу Трина Трагулы, испытанный ею шок совершенно уничтожил мозг женщины. Но зато ему удалось неопровержимо доказать, что для живого существа, обитающего во Вселенной таких размеров, чувство меры — недопустимая, вредная для здоровья роскошь.

Дверь Вихря распахнулась.

— Привет! — сказал Зафод, бодро выходя из ящика. — Выпить чего-нибудь есть?

— Вы… вы… были там? — спросил остолбеневший Гарграварр.

— Так вы же видели.

— И Вихрь работает?

— Как часы.

— И вы ощутили бесконечность мироздания?

— Еще как. Неслабое, надо заметить, местечко, это мироздание.

Будь при Гарграварре его тело, оно бы село на пол, вытаращив глаза и разинув рот.

— И вы видели себя в сравнении со всей Вселенной?

— Да видел-видел!

— И что же вы почувствовали?

— Я теперь наверняка знаю то, в чем и так не особо сомневался. Я воистину велик и могуч. Я ж говорил, что вы имеете дело с самим Зафодом Библброксом!

Глава 12

Зафод бежал через пустырь к разрушенному городу. Он увидел бесконечную Вселенную и теперь точно знал, что самым важным ее элементом был он сам. Гарграварр заявил, что должен сообщить о случившемся по начальству, но дал Зафоду время удрать и где-нибудь спрятаться.

Библброкс шагал по заросшим колючками дорогам и улицам, пока не уперся в обширное и неплохо сохранившееся строение. Одна из трех гигантских дверей (футов шестьдесят высотой) оказалась открыта, и Зафод побежал к ней.

Внутри было мрачно, пыльно и тревожно. В полутьме маячили какие-то махины — одни цилиндрообразные, другие яйцеобразные, третьи больше всего походили на груши. То были давно покинутые космические корабли.

У дальней стены лежал совсем уж стародавний корабль, полузасыпанный грудами пыли и мусора, затканный паутиной. Однако его корпус, похоже, был цел. Подойдя к нему, Зафод споткнулся о старый кабель и с удивлением убедился, что он все еще соединяется с кораблем. И что еще удивительнее, в кабеле что-то слабо журчало.

Взволнованный Зафод снял пиджак и отбросил его в сторону. Встав на четвереньки (почему, кстати, на четвереньки? у него же три руки плюс две ноги — это пятереньки получаются…) — нет, встав на пятереньки, он пополз вдоль кабеля. В месте стыковки с кораблем журчание стало громче. Прижав ухо к корпусу, Зафод услышал слабый, невнятный шум. В испуге отпрянув, он увидел косо свисающее с потолка табло с указанием времени вылета. Глаза Библброкса расширились от изумления.

— Девятьсот лет, — пробормотал он. — Этому кораблю девятьсот лет!

Через минуту он был на борту.

Воздух в салоне был прохладен и свеж. Горел свет. Не успел Зафод выйти из тамбура, как перед ним возникла фигура стюардессы-андроида.

— Сэр, прошу вас сесть на свое место, — сказала стюардесса и, повернувшись к нему спиной, пошла по коридору.

Вслед за ней Зафод вошел в салон для пассажиров и замер: в каждом кресле, пристегнутый ремнем, сидел человек. Длинные спутанные волосы падали на лица, ногти на руках отросли до чудовищной длины. Все были живы, но спали.

В конце прохода стюардесса повернулась к пассажирам и заговорила:

— Здравствуйте, дамы и господа! Экипаж приносит вам свои извинения за задержку вылета. Тем, кто бодрствует, мы предлагаем кофе с печеньем.

Все пассажиры немедленно проснулись.

Они проснулись и подняли страшный гвалт. Они хватались за ремни, вопили и визжали так, что Зафод испугался за свои барабанные перепонки. А стюардесса тем временем шла по проходу и наделяла каждого чашечкой кофе и пачкой печенья.

Вдруг один из пассажиров встал и посмотрел на Зафода. Библброкс вздрогнул, повернулся и бросился бежать из этого сумасшедшего дома. Пассажир помчался за ним вслед. Проскочив через входной шлюз, Зафод выбежал на палубу и захлопнул за собой дверь, тяжело переводя дух.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и Библброкс увидел своего преследователя. Им оказался изысканно одетый мужчина с короткой стрижкой и большим портфелем в руке. Ни бороды, ни длинных ногтей.

— Зафод Библброкс, — сказал он, — я — Зарнивуп. Вы хотели меня видеть.

— О Господи, откуда вы взялись? — спросил Зафод и рухнул на стул.

— Я жду вас здесь, — деловито сказал мужчина, поставил портфель и сел на соседний стул. — Хорошо, что вы строго следовали указаниям не выходить из моего кабинета через дверь. Ведь выйдя в окно, вы оказались в синтезированной компьютером Вселенной, а выйдя через дверь, снова попали бы в реальный мир. Искусственный же управляется отсюда. — И Зарнивуп самодовольно похлопал по портфелю.

— Какая же между ними разница? — спросил Зафод.

— Да никакой. Разве что в реальном мире штурмовики Лягушачьей звезды серые.

— И что все это значит?

— Ничего особенного, просто я узнал, где можно найти человека, который управляет Вселенной. Это место под защитой невероятностного поля. Дабы сохранить свои намерения в тайне, я ушел в виртуальный мир и спрятался в забытом пассажирском лайнере. Тем временем мы с вами…

— Мы с вами?! — воскликнул разгневанный Библброкс. — Разве мы были знакомы?

— Да, — ответил Зарнивуп. — Мы хорошо знали друг друга. Так вот, мы с вами решили, что вы украдете корабль с невероятностным двигателем — на другом до планеты правителя Вселенной не добраться — и пригоните его сюда. Вы это сделали, с чем вас и поздравляю.

Зарнивуп улыбнулся, и Зафод ощутил острое желание шарахнуть его кирпичом.

— Так что эта Вселенная, — добавил Зарнивуп, — была создана специально для того, чтобы вы в нее вошли. Вы — главное лицо в этой Вселенной. В реальном мире вы бы не устояли против Тотального Вихря. — Он опять улыбнулся, и Зафод стал оглядываться в поисках кирпича. — Однако пора идти.

— Куда? — мрачно сказал Зафод.

— К вашему кораблю. К «Золотому сердцу». Он здесь, я полагаю.

— Нет.

— Где ваш пиджак?

— Пиджак? Я его снял. Там, снаружи валяется.

— Давайте-ка его заберем.

Пиджак лежал на куче мусора в нескольких футах от корабля.

— Великолепный корабль, — сказал Зарнивуп. — Смотрите!

Карман пиджака начал раздуваться на глазах. Лопнул по швам.

Металлическая модель «Золотого сердца», когда-то найденная Зафодом в кармане, принялась расти как на дрожжах. Через две минуты она достигла нормальных размеров.

Зарнивуп улыбнулся и открыл портфель.

— Прощай, виртуальность, — сказал он, щелкнув единственным переключателем. — Здравствуй, реальность!

Все вокруг дрогнуло — и вновь застыло. Ничего не изменилось.

— Вот видите, — заметил Зарнивуп, — ни малейшей разницы.

— Так я, по-вашему, все это время таскал «Золотое сердце» с собой? — спросил Зафод.

— В том-то весь фокус.

— Вот что, — заявил Зафод решительно. — Я выхожу из игры. С меня довольно.

— Ну уж нет, улизнуть вам не удастся, — сказал Зарнивуп. — Вы в невероятностном поле, оно вас не выпустит.

Зарнивуп снова улыбнулся, и на этот раз Зафод не сумняшеся дал ему пощечину.

Глава 13

Форд Префект взбежал на мостик «Золотого сердца».

— Триллиан! Артур! — кричал он. — Все заработало! Корабль ожил!

— Привет, друзья, — зачирикал компьютер, — страшно рад, что мы снова вместе. Должен сказать, что…

— Заткнись, — рявкнул Форд. — Скажи лучше, где мы находимся?

— Планета Б Лягушачьей звезды, — сказал Зафод, вбегая. — То еще местечко, я вам доложу. Рад вас всех видеть. Эй, компьютер!

— Приветствую вас, мистер Библброкс, для меня большая честь…

— Увези нас отсюда. Поскорее!

— О чем речь, ребята! Куда летим?

— В ближайшее место, где можно поесть, — сказал Зафод.

— Один момент! — восторженно отозвался компьютер, и мощный взрыв потряс мостик.

Вошедший через минуту щеголь с синяком под глазом — Зарнивуп — с интересом уставился на четыре струйки дыма, поднимающиеся к потолку.

Глава 14

Четыре бесчувственных тела парили посреди вращающейся тьмы. Под оглушительный рев тишины опускались они в темные пучины Вселенной-океана — и казалось, длилось это вечно. Когда же вечность истекла, воды схлынули, оставив их на холодном жестком берегу — обломки кораблекрушения у моря житейского.

Тела несчастных содрогались в конвульсиях, вокруг плясали огни. Рядом, неодобрительно глядя на них, маячило зеленое пятно. Пятно кашлянуло.

— Добрый вечер, мадам, добрый вечер, господа, — сказало пятно. — Вы сделали предварительный заказ?

К Форду мгновенно вернулось сознание. Он посмотрел на пятно:

— На загробную жизнь тоже нужен предварительный заказ?

Артур хватался за ускользающее сознание, как ловят мыло в ванне.

— Мы на том свете? — спросил он, заикаясь.

— Думаю, да, — сказал Форд, пытаясь понять, где верх, где низ. Предположив, что верх находится в противоположной стороне от холодного жесткого берега, на котором он лежит, Форд, шатаясь, встал на ноги. — После таких взрывов в живых не остаются.

Снизу донесся хриплый прерывистый звук — Зафод Библброкс пытался заговорить.

— Я-то определенно не выжил, — сказал он. — Трах-бабах — и конец.

— Нас, должно быть, разнесло в куски, — подтвердил Форд Префект, — руки, ноги — все разлетелось.

Зафод с трудом поднялся.

— Может быть, дама и господа желают чего-нибудь выпить? — сказало пятно, нетерпеливо переминающееся рядом.

— И вот, — продолжал Зафод, — мы лежим бездыханными…

— Стоим, — поправила Триллиан.

— Стоим бездыханными в этом пустынном…

— Ресторане, — сказал Артур. Он тоже встал и мог уже довольно ясно видеть окружающее.

— Симпатичные люстры, — сказала Триллиан. Они изумленно осмотрелись.

Люстры были несколько аляповатыми, а низкий сводчатый потолок, с которого они свисали, в идеальной Вселенной вряд ли был бы выкрашен в такой залихватски бирюзовый оттенок.

Против тезиса о совершенстве этой Вселенной говорили и наборный мраморный пол с рисунком, от которого дико рябило в глазах, и длиннющая стойка бара, облицованная двадцатью тысячами шкурок мозаичных ящериц с Антареса.

Нарядные посетители непринужденно облокачивались о стойку или сидели в удобных, богато расшитых креслах, расставленных в художественном беспорядке вдоль стойки. За спиной Артура обнаружилось широкое зашторенное окно. Он отодвинул занавеску и выглянул. Унылый, пустынный ландшафт. Но не он заставил Артура содрогнуться, а вид неба. Небо было…

Служитель в ливрее вежливо задернул штору:

— Еще рано, сэр. Не время.

— Может быть, господа, — снова заговорило зеленое пятно, уже принявшее форму тщедушного морщинистого официанта в темно-зеленом смокинге, — может быть, господа продолжат беседу после того, как закажут напитки?

— Напитки! — вскричал Зафод. — Вот чего нам не хватает!

— Именно, сэр, — терпеливо гнул свое официант. — Если господа желают перед обедом…

— Обед! — завопил Зафод. — Знал бы ты, зеленявка, какими чувствами к тебе проникся мой желудок!

— А затем для вашего удовольствия будет взорвана Вселенная.

— Ого, — с чувством произнес Форд. — Это что же за напитки вы здесь подаете?

Официант вежливо улыбнулся:

— Боюсь, сэр, вы неправильно меня поняли. Наши клиенты нередко теряются под влиянием путешествия во времени.

— Путешествия во времени? — воскликнули разом Зафод, Форд и Триллиан.

— Так это не загробная жизнь? — спросил Артур.

— Загробная жизнь, сэр? Нет, сэр.

— И мы не умерли? Официант поджал губы:

— Господин выглядит в высшей степени живым. В противном случае я не стал бы вас обслуживать, сэр.

Зафод хлопнул себя по лбам двумя руками и по бедру третьей.

— Я все понял! Это потрясающе — мы попали в Тысячедорожье!

— Совершенно верно, сэр, — сказал официант, — это Тысячедорожье, также именуемое ресторан «У конца Вселенной».

— У конца чего? — переспросил Артур.

— Вселенной, сэр, — повторил официант с подчеркнутой вежливостью.

— То есть вы хотите сказать, что Вселенная имеет конец? — спросил Артур.

— Он состоится через несколько минут, сэр. Вселенная прекратит свое существование. А теперь, если вы наконец соблаговолите заказать напитки, я провожу вас к столику.

Зафод улыбнулся двумя безумными улыбками, подошел к стойке бара и заказал все, что имелось в наличии.

Глава 15

Ресторан «У конца Вселенной» — одно из самых необычных заведений общественного питания, какие только знала история. Он построен на фундаменте из обломков разрушенной… то есть он БУДЕТ построен на фундаменте… пардон, он был бы уже построен при условии… то есть ему еще суждено быть построенным, и это непременно произойдет, так как что было, тому не миновать…

Но не будем лезть в дебри согласования грамматических времен со свойствами времени: факт тот, что ресторан «У конца Вселенной», одно из самых необычных заведений общественного питания, какие только знала история, построен на фундаменте из обломков разрушенной (в конце концов) планеты, заключенной в огромный пузырь из ткани времени, и спроецирован в ту точку временной шкалы, которая соответствует концу, то есть окончательной гибели, Вселенной.

Большинство из вас скажет, что так не бывает.

В этом ресторане посетители наслаждаются восхитительными блюдами, одновременно любуясь крушением мироздания.

Большинство из вас скажет, что так тоже не бывает. В этом ресторане можно занять любой столик без предварительного заказа, поскольку такой заказ можно оформить после возвращения в свою собственную эпоху.

Тут большинство из вас воскликнет: «Да быть такого не может!»

В этом ресторане можно встретить представителей всех видов, населяющих пространство-время.

Тут большинство из вас примется терпеливо разъяснять, что так вообще не может быть, ибо не может быть никогда.

Вы можете посетить ресторан много раз, стараясь, правда, не встречаться с самим собой, чтобы не попасть в неудобное положение.

Даже если признать возможным все остальное — чего, впрочем, делать не следует, — то последнее невозможно ни при каких обстоятельствах.

Достаточно положить в банк всего лишь один пенс, чтобы в миг Конца Времен суммарные накопления позволили вам оплатить баснословный счет ресторана «У конца Вселенной».

А эта идея, скажете вы, не только неосуществима, но и безумна. Именно по этой причине рекламное агентство одной звездной системы выпустило плакат: «Если вы успели совершить до завтрака полдюжины безумств, почему бы не увенчать их трапезой в Тысячедорожье — в ресторане „У конца Вселенной“!»

Глава 16

Зафод восседал у стойки, с каждой минутой все больше размякая. Его головы, улыбаясь вразброд, прильнули друг к дружке висками. Зафод был счастлив до поросячьего визга.

— Зафод, — сказал Форд, — пока у тебя язык еще поворачивается, объясни мне, Бога ради, что за чертофизика с нами стряслась. Где ты был? Где мы были? Мелочь, конечно, но я хотел бы разобраться.

Левая голова Зафода протрезвела, оставив правую наедине с пучинами алкоголя.

— Ага, — сказали уста правой, — спроси лучше, где я не был. Г-где меня только не носило. Они хотят, чтобы я нашел типа, который управляет Вселенной, но мне он неинтересен. Не думаю, чтоб он умел готовить.

Левая голова выслушала сказанное правой и задумчиво кивнула.

— Факт, — заявила она, — давай добавим по этому случаю.

Форд опрокинул в себя еще одну порцию «Пангалактического грызлодера». Связаться с этим напитком — все равно что столкнуться в темном переулке с грабителем: тоже без денег останешься и тоже голова загудит. По принятии «Грызлодера» Форд рассудил, что загадочное происшествие его больше не волнует.

— Слушай, Форд, — сказал Зафод, — все в ажуре и по кайфу.

— Ты хочешь сказать, что держишь все под контролем?

— Нет, не хочу, — возразил Зафод, — не хочу сказать, что все держу… под контролем. Тогда оно не было бы в ажуре и по кайфу. Если хочешь знать, что случилось, буду лапи-лаки-лаконичен: вся ситуация у меня в кармане. О’кей?

Форд пожал плечами.

Зафод прыснул в свой бокал. Жидкость вскипела, перелилась через край и принялась вгрызаться в мраморную стойку.

Небесный странник — цыган с безумно-страстным цветом кожи — подошел к ним и принялся наигрывать на электрической скрипке, пока Зафод не сунул ему пачку кредиток, чтобы он ушел еще раз.

Цыган пристал к Артуру и Триллиан, сидевшим у другого конца стойки.

— Не знаю, что это за местечко, — сказал Артур, — но у меня что-то мурашки бегут по коже.

— Выпей еще, — молвила Триллиан. — Рассейся.

— Так выпить мне или рассеяться? — вопросил Артур. — Это действия взаимоисключающие.

— Бедненький, ты, похоже, действительно не создан для такой жизни…

— И это ты называешь жизнью?

— Что-то ты заговорил, как Марвин.

— Из всех, кого я знаю, Марвин — самый здравомыслящий. Ты не знаешь, как бы нам спровадить этого скрипача?

Появился официант:

— Ваш столик готов.

Если взглянуть на ресторан снаружи (чего еще никто не пробовал), то невольно захочется сравнить его с гигантской морской звездой, распластанной на забытой скале. В каждом щупальце звезды — бары, кухни, генераторы силового поля и турбины времени, которые медленно раскачивают всю систему взад-вперед, до критической точки и обратно.

В центре ресторана — огромный золоченый купол, почти шар. Туда и направились Зафод Библброкс, Форд Префект, Артур Дент и Триллиан. Кругом сверкало стекло, блестело серебро, сияло золото. Артур таращил глаза на всю эту роскошь.

— У-у-ух, — сказал Зафод. — И-и-их!

— Потрясающе, — выдохнул Артур. — Сколько народу… Какие вещи…

— Так называемые вещи, — тихо пояснил Форд, — тоже подпадают под определение народ.

— Огни… — сказала Триллиан.

— Столы… — сказал Артур.

— Наряды… — сказала Триллиан. «Точь-в-точь судебные исполнители, описывающие имущество», — подумал зеленый официант.

— Очень популярное заведение, — говорил Зафод, лавируя между столиками — мраморными, платиновыми, из красного дерева. За каждым сидела компания экзотического вида. — Все в пух разряжены — событие! — продолжал Зафод.

Столики, столики, столики — целая тысяча, по предположению Артура — окружали центральную эстраду, где небольшой оркестр исполнял легкую музыку. А между столиками там и сям качали кронами пальмы, журчали фонтаны, бездельничали гротесковые статуи… короче, тут наличествовали все приметы хорошо продуманной безумной роскоши.

— Молодец, компьютер. Видно, славно промыл ему кишки мой прадед, — щебетал Зафод. — Я всего-то велел ему отвезти нас в ближайшее место, где кормят, а он забросил нас в «Конец Вселенной». Напомни, чтобы я его отблагодарил при случае.

Он помолчал.

— Здесь — все. Просто все, кто был знаменит, велик и так далее.

— Был? — переспросил Форд.

— В данном месте и времени, в конце Вселенной, принято изъясняться сплошным прошедшим временем. Все уже было, понимаешь? — пояснил Зафод. — Привет, парни, — окликнул он компанию гигантских игуан. — Как поживалось?

— Это не Зафод ли Библброкс? — спросила одна игуана другую.

— По-моему, он, — отвечала та.

— Ну это уже просто финиш прикола, не правда ли? — заметила первая игуана.

— Да-а, чудная старушенция — Госпожа Жизнь, — поддакнула вторая.

— Это как ты сам с ней поладишь, — возразила первая, и их челюсти снова сомкнулись. Они ожидали величайшего шоу во всей Вселенной.

— Эй, Зафод. — Форд попытался поймать друга за руку, но под влиянием трех проглоченных в баре «Пангалактических грызлодеров» промахнулся.

— Это же мой старый браток, — проговорил Форд, тыча куда-то дрожащим пальцем. — Хотблэк Дезиато! Во-он тот, в платиновом костюме за платиновым столиком.

Зафод попытался проследить за движениями Форда, от чего у него закружилась голова. И все же он узрел объект.

— А, ну да, — обронил он, и тут до него дошло, кого, собственно, он видит. — Эгей-гей! — воскликнул он. — Ну этот парень и взлетел! Супершишка среди супершишек! Не считая меня, конечно.

— А он в принципе кто? — спросила Триллиан.

— Ты не знаешь, кто такой Дезиато? Может быть, ты и о «Зоне бедствия» не слышала?

— Нет, — честно сказала Триллиан.

— Ты не слышала о самой сногсшибательной, — сказал Форд, — самой громкой…

— …самой денежной… — подсказал Зафод.

— …рок-группе в истории Элейн… э… — Форд стал подыскивать слово.

— …в истории самой истории, — предложил Зафод.

— Нет, не слышала.

— Вот тебе и на, — сказал Зафод. — Мы добрались до конца Вселенной, а ты, считай, и не жила еще. Ну ты и растяпа.

Он повел Триллиан под ручку к столику, где все это время терпеливо ожидал официант. Артур побрел за ними, чувствуя себя одиноким и никому не нужным.

Меж тем Форд стал проталкиваться сквозь толпу с целью возобновить старое знакомство.

— Привет, э… Хотблэк, — окликнул он, — как жизнь? Страшно рад тебя видеть, старина. Ну как, все грохочешь? И выглядишь ты классно, прямо огурчик: такой же кругленький, зелененький и в пупырышках. Просто диво.

Форд похлопал приятеля по спине, слегка удивленный отсутствием реакции. Однако «Пангалактические грызлодеры», что плескались в его мозгу, посоветовали ему не робеть.

— Время молодое помнишь? — сказал он. — Мы ведь вместе тусовались, верно? Бистро «Нелегаль» не забыл? А «Империю обжор», которую Глист держал? А «Приют алконавтов»? Прекрасная эпоха нам выпала, верно я говорю?

Хотблэк Дезиато ни словом, ни жестом не выразил своего мнения о «прекрасной эпохе». Форд не сдавался:

— А в рассуждении чего покушать мы прикидывались санитарными инспекторами, верно? И конфисковывали себе еду и выпивку, верно? Пока не отравились. Да, а помнишь, как мы пили и несли пургу ночи напролет? Ну, в этих вонючих номерах над «Лукафе» в Гретхен-Тауне, на Новобетелье, а ты вечно уединялся со своей фиксгармоникой и возился с песнями. У нас эти песни просто в печенках сидели. А ты говорил, что ну и плевать, а мы говорили, что нам не плевать, потому что печенок жалко. — Взгляд Форда подернулся мглой воспоминаний. — А ты говорил, что звездой быть не хочешь, — продолжал он, шалея от ностальгии, — потому что звездная система — это лажа. А мы говорили — все трое: Хадра, Сулижу и я, — что сначала надо звездой стать, а так твое мнение ничего не значит, потому что звездой тебе не бывать. А теперь, погляди-ка! Ты сам эти звездные системы покупаешь пачками! — Обернувшись, он потребовал внимания от окрестных столиков: — Перед вами человек, который покупает звездные системы! Хотблэк Дезиато ничем не подтвердил и не опровергнул этого заявления, и публика быстро потеряла к нему интерес.

— Мне представляется, что кто-то опьянел, — пробормотало лиловое кустообразное существо в свою рюмку.

Форд, зашатавшись, грузно опустился на стул напротив Хотблэка Дезиато.

— Что это за вещь такая, ну, ты ее все играешь? — сказал он, неосмотрительно пытаясь опереться на бутылку, которая не замедлила опрокинуться — к счастью, в стоявший тут же бокал.

В честь этого удачного совпадения Форд осушил данный сосуд.

— Эта роскошная штука, — продолжал он, — ну, как там она звучит? Гры-ымм! Гры-ымм! Гхерммее-еррр! И еще чего-то, а в финале этот самый корабль врезается в солнце, и все взаправду, без фанеры!

В качестве наглядной иллюстрации Форд жахнул своим кулаком по собственной же ладони. Еще одна бутылка покатилась по столу.

— Корабль! Солнце! Бэмс — и нету! — кричал он. — Долой лазеры и прочую фигню, у вас, ребята, все настоящее — и солнечные вспышки, и солнечные ожоги. Ну а песни-то — настоящая бредятина.

Форд проводил взглядом ручеек жидкости, что с чавканьем выползал из бутылки на скатерть. «Непорядок», — подумалось ему.

— Эй, а не выпить ли нам? — воскликнул он.

В его размокшем рассудке вдруг всплыла мысль, что свидание с другом пошло как-то не так, чего-то не хватает… и это что-то как-то связано с тем фактом, что обрюзгший человек в платиновом костюме и шляпе из посеребренного фетра до сих пор не проронил ни «Привет, Форд», ни «Сколько лет, сколько зим!»… Строго говоря, он вообще еще ни слова не сказал. И даже не пошевелился.

— Хотблэк? — вымолвил Форд.

На плечо Форда опустилась огромная, мясистая рука. И пихнула его.

Неуклюже соскользнув со стула, Форд задрал голову, высматривая владельца беспардонной руки. Это оказалось несложно — сей муж был семифутового роста, да и сложением отличался недюжинным. Закрадывалось подозрение, что его смастерили на фабрике, где делают кожаные диваны — весь он был блестящий, увесистый и туго набитый чем-то — вероятно, мускулами.

Костюм, в который было затиснуто тело доблестного мужа, казался сшитым специально для него — чисто ради демонстрации, что подобное тело в костюм не больно-то затиснешь. Лицо мужа цветом напоминало яблоко, а фактурой — апельсин, но на этом сходство с нежными фруктами заканчивалось.

— Малыш… — произнес одышливый голос, выбравшийся из глотки великана, точно из горящего порохового погреба.

— Э-э, да-да? — светским тоном проговорил Форд. Приняв вертикальное положение, он был очень огорчен, что все равно кажется карликом относительно фигуры великана.

— Проваливай, — заявил тот.

— Да? — переспросил Форд, сам дивясь собственному безрассудству. — А вы кто?

Великан призадумался. Он нечасто слышал подобные вопросы. И все же нашел ответ.

— Я человек, который тебе говорит, чтоб проваливал, — сообщил он, — а не то я тебя сейчас сам провалю.

— Выслушайте меня, — сказал Форд нервно (досадуя, что его голова все кружится вместо того, чтобы поработать мозгами). — Послушайте, — продолжал он, — я принадлежу к числу самых старых друзей Хотблэка, а…

Он покосился на Хотблэка Дезиато, который даже ухом не вел.

— …а… — повторил Форд, соображая, что бы такое после этого «а» ввернуть.

Великан придумал собственный вариант продолжения фразы.

— А я — телохранитель господина Дезиато, — заявил он, — и я отвечаю за его тело, а за ваше не отвечаю, поэтому заберите ваше тело, пока его не повредили.

— Подождите минутку, — взмолился Форд.

— Никаких минуток! — загремел телохранитель. — Никаких поджиданий! Господин Дезиато ни с кем не разговаривает!

— Ну, может быть, вы ему позволите самому высказаться по этому поводу…

— Он ни с кем не разговаривает!

Форд умоляюще взглянул на Хотблэка и скрепя сердце признал, что факты гласят в пользу телохранителя. Его приятель по-прежнему не думал даже шевелиться, не говоря уже о выражении малейшей заботы о Форде.

— Почему же? — вопросил Форд. — Что с ним такое? Телохранитель объяснил.

Глава 17

В «Путеводителе по Галактике» сообщается, что «Зона бедствия», радиоактивная рок-группа из Гаграктраккской Зоны Духа, считается, по общепринятому мнению, не просто самой громкой рок-группой в Галактике, но вообще самым громким источником шумов во Вселенной. Фанаты считают, что идеальное место для наиболее гармоничного восприятия саунда группы — огромные концертные бункера в недрах земли, расположенные примерно в тридцати семи милях от сцены. Сами музыканты управляют своими инструментами по радио с борта надежно звукоизолированного звездолета, находящегося аж на орбите — зачастую даже на орбите какой-нибудь совсем посторонней планеты, вдали от той, где происходит сам концерт.

Их песни в массе своей просты для восприятия. Обычно в них рассказывается старая как мир история о встрече существа-юноши с существом-девушкой при серебряной луне, которая немедленно взрывается по неизвестной причине.

На многих планетах выступления «Зоны бедствия» давно уже запрещены. В меньшинстве случаев — по эстетическим соображениям, а в большинстве — потому что стиль общения группы с залом противоречит местным договорам о стратегическом вооружении.

Однако этот факт не мешает группе наращивать свое состояние путем расширения горизонтов чистой гиперматематики. Ее главный бухгалтер-исследователь недавно удостоился звания профессора неоматематики в Мегагаллонском университете за создание «Общей и частной теории налоговых выплат „Зоны бедствия“», которой он доказал, что ткань целого пространственно-временного континуума поддается не только искривлению, но и надуванию.

К столику, где сидели в ожидании развлечений Зафод, Триллиан и Артур, приковылял Форд.

— Ради всего святого, еды, — пробормотал он.

— Привет, Форд. Поговорил ты с этим мастером шума? — поинтересовался Зафод.

Форд уклончиво помотал головой:

— С Хотблэком? Поговорил, в некотором роде…

— И что он сказал?

— Ничего особенного. Он… ну понимаешь… Он на год скончался. Из-за налогов. Мне надо сесть.

С этими словами Форд сел. Подошел официант:

— Что вы предпочитаете — посмотреть меню или познакомиться с Главным Блюдом Дня?

— Чего-о? — вскричал Форд.

— В смысле? — вскричал Артур.

— Как? — вскричала Триллиан.

— Это круто, — заметил Зафод. — Давайте хором скажем: «Как мы рады вам, госпожа Говядина!»

* * *

В маленькой каморке в одном из щупальцев ресторана тощий долговязый мужчина отогнул занавеску, и в лицо ему заглянуло забвение. Лицо это не было красивым. Глаза запали, щеки ввалились, тонкие губы чересчур крупного рта, раздвигаясь, открывали взору длинные, так сказать, лошадиные зубы.

Он опустил занавеску, и жуткие отсветы, игравшие на его лбу, померкли. Походив по своей каморке, он присел на шаткий стул перед низким столиком и стал просматривать дежурные хохмы.

Прозвенел звонок.

Он отодвинул листки и встал. Поласкав пальцами несколько из бесчисленных блесток и сверкающих пуговиц, украшавших его костюм, он направился к двери.

Свет в ресторанном зале померк, оркестр заиграл энергичнее, луч прожектора выхватил из мрака лестницу, спускающуюся в самую середину эстрады. На ступеньках появилась высокая сияющая фигура. Плавным движением длинной, тонкой руки он снял со стойки микрофон и раскланялся. Грянули аплодисменты.

— Дамы и господа, — начал он, когда шум затих, — известная нам Вселенная существует более ста семидесяти тысяч миллионов миллиардов лет и через полчаса подойдет к своему концу. Приветствуем вас в Тысячедорожье — ресторане «У конца Вселенной»!

Лаконичным жестом он прервал новую вспышку оваций.

— Сегодня вы у меня в гостях. Я — Макс Квордлеплин. Я прибыл сюда из другого отрезка времени, чтобы вместе с вами стать свидетелем исторического события — конца самой Истории.

На всех столиках одновременно сами собой зажглись свечи, и миллионы теней загуляли по залу. Дрожь возбуждения охватила ресторан. Огромный золотой купол начал тускнеть, темнеть, растворяться во мраке.

Макс продолжал, понизив голос:

— Итак, леди и джентльмены, свечи еле теплятся, по залу струятся тихие звуки скрипок, и силовой купол над нашими головами становится прозрачным, открывая нам скорбящее небо, истекающее светом древних звезд. Близок восхитительный, сладостный миг апокалипсиса!

Ужасный серо-буро-малиновый свет пролился на них сверху:

— свет омерзительный,

— свет, кипящий, как варево ведьмы,

— свет, от которого в ужасе отшатнулось бы даже адское пламя.

Вселенная находилась при последнем издыхании. Несколько бесконечных секунд онемелый ресторан качался посреди яростно бушующей пустоты. Затем вновь раздался голос Макса:

— К сведению тех из вас, кто мечтал узреть свет в конце туннеля, — это он и есть.

Вновь грянула музыка.

— Благодарю за внимание! — кричал Макс. — Я вернусь к вам через несколько минут, а сейчас оставляю вас на попечение неподражаемого Рэга Нуллифая и его оркестра «Катаклизм». П-а-а-хлопаем!

Между тем к столику Зафода Библброкса подошло крупное мясистое четвероногое с большими влажными глазами, маленькими рожками и заискивающей улыбкой на губах.

— Добрый вечер. — Животное поклонилось и грузно присело на задние ноги в реверансе. — Я — Главное Блюдо Дня. Позвольте предложить вам какую-нибудь часть моего тела. — Оно хрюкнуло и повиляло задом. — Может быть, лопатку? В белом вине, а?

— Вашу лопатку? — в ужасе спросил Артур.

— Естественно, мою, сэр, — промычало животное. — Чью же еще?

Зафод вскочил на ноги и стал оценивающе тыкать пальцем в мясистое упругое плечо.

— Хорош и огузок, — пробормотало животное. — Мясо там очень сочное. — Оно издало низкий мелодичный звук и занялось жвачкой.

— Ты думаешь, это животное и впрямь хочет, чтобы его съели? — спросила Триллиан у Форда.

— Я? — Форд сидел с остекленелым взглядом. — Я ничего не думаю.

— Но это ужасно. В жизни не встречал ничего более отвратительного, — сказал Артур.

— В чем дело, землянин, что тебя гложет? — Теперь Зафод сосредоточился на обширной задней части животного.

— Я не хочу есть существо, которое само меня к этому призывает. Это бессердечно.

— Но это лучше, чем есть существо, которое этого не хочет, — резонно заметил Зафод.

— Пожалуй, я возьму овощной салат, — пробормотал Артур.

— Обратите внимание на мою печень, — настаивало животное. — Нежный вкус и высокая калорийность. Вырастить такую печень стоило немалых трудов, поверьте.

— Хочу овощной салат! — настойчиво повторил Артур. — Вы не можете запретить мне съесть салат.

— Многие овощи занимают недвусмысленную позицию по этому вопросу. Чтобы разрубить сложный узел многообразных проблем, и было решено вывести такое животное, которое действительно желает быть съеденным и способно ясно и определенно такое желание выразить. И вот я перед вами. — Животное слегка поклонилось.

— Воды! — попросил Артур.

— Вот что, — сказал Зафод, — я голоден, а этими разговорами сыт не будешь. Четыре бифштекса с кровью. И побыстрее! Последний раз мы ели пятьсот семьдесят шесть миллиардов лет назад.

Животное издало короткое мычание.

— Прекрасный выбор, сэр. Сию минуту пойду и застрелюсь. — И оно неторопливо направилось к кухне.

Через несколько минут официант принес четыре огромных дымящихся бифштекса. Зафод и Форд вгрызлись в свои куски немедленно. Триллиан последовала их примеру после короткой паузы. Артур взглянул на тарелку, и ему стало дурно.

Оркестр играл мелодию за мелодией. Бросив взгляд на часы, Макс Квордлеплин вернулся на сцену.

— Итак, дамы и господа, всем ли весело в эти последние минуты?

— Всем! — закричали те, кто обычно с энтузиазмом откликается на шутки клоунов.

— Это прекрасно! — радостно продолжал Макс. — И пусть вокруг безумствуют фотонные бури, готовясь разнести в клочья последнее солнце, — вы тем временем откинетесь в удобных креслах и вместе со мной будете наслаждаться этим восхитительным, щекочущим нервы финалом. — Он заговорил тише, заставляя публику напрягать слух: — Это абсолютный конец. Величавый ход мироздания замедляется, все сущее вот-вот канет в небытие. — Теперь Макс говорил еле слышно: — Мы идем навстречу пустоте. Полному забвению. Н-и-ч-е-г-о нет!

Его глаза сверкнули — или подмигнули?

— Ничего! За исключением, естественно, нежнейших трюфелей и великолепного выбора альдебаранских ликеров.

Оркестр поддержал Макса музыкальной фразой. Но разве артист его масштаба нуждается в этом? Для него сама аудитория — музыкальный инструмент, и он блистательно им владеет.

— И не надо бояться, что утром заболит голова, — продолжал он. — Утро никогда не наступит!

Макс придвинул к себе высокий табурет и сел.

— Я счастлив видеть всех вас. Я знаю, многие приходят сюда не раз и не два, и это замечательно. Увидеть конец всего, а потом вернуться домой, в свое время, растить детей, бороться за переустройство общества, сражаться за свои убеждения — это вселяет надежду на будущее для всех форм жизни, на будущее, которого, как мы знаем, нет…

Артур повернулся к Форду:

— Но если это конец Вселенной, то и нам конец, разве не так?

Форд остановил на нем взгляд человека, в котором разместилось три «Пангалактических грызлодера».

— Нет, — ответил Форд. — На краю пропасти тебя удерживает силовое поле, которое не дает тебе сгинуть в этой темпоральной катавасии. Понял?

— А? — сказал Артур. — Да-а. — И попробовал сосредоточиться на тарелке супа, которую выторговал у официанта взамен бифштекса.

— Я тебе объясню, — сказал Форд. — Вообрази, что эта салфетка — темпоральная Вселенная, а эта ложка — трансдукциональный модус искривления материи…

— Это моя ложка. Я ею суп буду есть, — сказал Артур.

— Да? Ну ладно. Пусть эта ложка, — Форд отыскал на блюде с десертом маленькую деревянную ложечку, — пусть эта ложка… — Ухватить ее Форду не удалось, и он передумал. — Нет, возьмем вилку…

— Эй, не тронь мою вилку, — возмутился Зафод.

— Хорошо, хорошо, — сказал Форд. — Пусть этот бокал — темпоральная Вселенная…

— Тот, что ты уронил? — спросил Артур.

— Я его уронил?

— Да.

— Отлично, — сказал Форд. — Забудь о нем. Ты знаешь, как возникла Вселенная?

— Нет, — сказал Артур.

— Представь, у тебя есть ванна. Большая круглая ванна. Из черного дерева. Конической формы.

— Почему конической? — спросил Артур.

— Тс-с-с, — сказал Форд. — Молчи. Коническая ванна. Ты наполняешь ее мелким песком. Или сахаром. А потом вынимаешь пробку — ты меня слушаешь?

— Слушаю.

— Вынимаешь пробку, и все это дело уходит через слив.

— Понятно.

— Ни черта тебе не понятно. Я еще не добрался до сути. Ты хочешь услышать суть?

— Хочу.

— Так слушай. Представь, что ты снимаешь фильм о том, как это происходит. Как уходит сахар. У тебя камера, и ты снимаешь.

— Это и есть суть?

— Нет еще. А потом ты пускаешь пленку через проектор — назад. Вот в чем суть.

— Назад?

— Да. Задний ход — именно в этом суть. А ты сидишь и наблюдаешь, как песок втекает через слив и наполняет ванну. Понятно?

— Ты хочешь сказать, что так начиналась Вселенная?

— Нет. Я хочу сказать, что это прекрасный способ расслабиться.

С телефоном в руке к столику подошел зеленый официант.

— Мистер Зафод Библброкс? — спросил он. Зафод поднял голову от своего третьего бифштекса.

— Сэр, вас к телефону.

— Меня? Кому известно, что я здесь? — забеспокоился Зафод.

— Может быть, кто-нибудь сообщил в галактическую полицию? — предположила Триллиан.

— Думаешь, меня хотят арестовать по телефону? Допускаю — я жутко опасен, если меня разозлить. Так кто же мне звонит?

— Я лично не знаком с этим железным джентльменом, — сказал официант.

— Железным?

— Да, сэр. Хотя я лично с ним не знаком, мне известно, что он ожидает вашего возвращения уже не одну тысячу лет. Ведь вы ушли отсюда столь поспешно…

— Ушли отсюда? Что за шутки? Да мы только пришли сюда.

— Совершенно справедливо, сэр. Но перед тем, как посетить ресторан, вы покинули его.

Зафод напряг вначале один мозг, потом второй.

— Мой вам совет — смените психиатра, — сообщил он. — Ваш вам только голову морочит за ваши же деньги.

— Стоп, — очнулся Форд Префект. — А где мы, собственно, находимся?

— Могу ответить с предельной точностью, — сказал официант. — На планете Б Лягушачьей звезды.

— Но мы только что улетели оттуда, — возразил Зафод. — И попали в этот ваш ресторан. «У конца Вселенной»?

— Да, сэр, — сказал официант, чувствуя, что наконец овладел мячом и резво идет к воротам противника. — Дело в том, что упомянутый ресторан построен на обломках поименованной планеты.

— Так мы путешествовали во времени, а не в пространстве? — осенило Артура.

— Вы прыгнули вперед на пятьсот семьдесят шесть миллиардов лет, оставаясь на том же месте. — Официант облегченно улыбнулся — мяч в воротах.

— Вот оно что! — сказал Зафод. — Теперь понятно. Я велел компьютеру доставить нас в ближайший ресторан, что он и сделал. Если не считать всех этих миллиардов лет, мы так и не двинулись с места. Чисто сработано. Давай сюда телефон, приятель. — Зафод схватил трубку. — Алло! Марвин, это ты? Как дела, дружище?

После длинной паузы до Зафода донесся тихий голос:

— Не буду скрывать от вас, что чувствую себя совершенно подавленным.

Зафод прикрыл ладонью трубку.

— Это Марвин, — сказал он. — Слушай, приятель, — заговорил он снова в трубку, — мы тут потрясающе проводим время. Вино, закуска, немного ругани и конец Вселенной на десерт. Ты где?

Снова пауза.

— Не надо делать вид, что вас это интересует, — сказал наконец Марвин. — Я всего лишь робот и ни на что не претендую. «Открой шлюз номер три, Марвин», «Ты можешь поднять эту бумажку, Марвин?» Могу ли я поднять бумажку!

— Ну-ну, будет тебе, — сочувственно сказал Зафод.

— Но я привык к унижениям, — бубнил робот. — Могу окунуть голову в ведро с водой. Хотите? Тут рядом как раз есть ведро. Одну минуту…

— Эй, Марвин! — прервал его Зафод. Но было поздно. В трубке раздалось бульканье.

— Что он говорит? — спросила Триллиан.

— Ничего. Он просто захотел, чтобы мы услышали, как он моет голову.

— Ну вот, — сказал Марвин, отдуваясь. — Надеюсь, вы удовлетворены.

— Да-да, — сказал Зафод, — вполне. А теперь скажи: где ты находишься?

— На стоянке. Паркую корабли гостей ресторана.

— Не уходи. Мы сейчас будем.

Зафод вскочил, отбросил телефон и подписал счет именем «Хотблэк Дезиато».

— Пошли к нему, он на стоянке.

— А как быть с концом Вселенной? — спросил Артур. — Мы пропустим самое главное.

— Я уже это видел, — сказал Зафод. — Ничего интересного — трах! — и готово.

Мало кто обратил внимание на их уход. Глаза всех были устремлены на небо, где разыгрывалась страшная драма.

— Любопытное зрелище, — говорил Макс. — В верхнем левом квадранте при внимательном рассмотрении вы можете увидеть кипящую в ультрафиолете систему Гастромил. Есть здесь кто-нибудь из Гастромила?

Один-два неуверенных возгласа из задних рядов.

— Отлично, — сказал Макс, лучезарно улыбаясь. — Пожалуй, вам уже не стоит беспокоиться, выключили ли вы газ.

Глава 18

Зафод схватил Форда за руку и втолкнул в кабинку у выхода из ресторана.

— Что вы делаете? — спросил Артур.

— Пусть протрезвеет. — Зафод опустил в щель монету. Замигали огни, закрутились вихри газа-отрезвителя.

— Привет, — сказал Форд, выходя. — Куда мы направляемся?

— Вниз, на стоянку.

— Может, стоит вернуться на «Золотое сердце»? Тут должны быть темпоральные телепорты.

— «Золотое сердце» я отдал Зарнивупу. Не хочу играть в его игры. Мы найдем другой корабль.

Выйдя из лифта, они ступили на движущуюся дорожку и оказались в необъятном помещении, стены которого пропадали в туманной дали. Пространство по обе стороны дорожки было уставлено космическими кораблями посетителей, вкушавших пищу наверху. Тут были корабли всех видов — от небольших практичных моделей до огромных роскошных лимузинов. Глаза Зафода засверкали от жадности.

— А вот и Марвин, — сказала Триллиан.

Они посмотрели в указанном направлении. В неверном свете виднелась металлическая фигурка. Робот уныло тер коврик в дальнем углу, около серебристой громады крейсера.

Через прозрачную трубу они соскользнули с дорожки на пол.

— Эй, Марвин, — сказал Зафод, шагая к роботу. — Мы рады тебя видеть!

Марвин повернулся на голос и, насколько это было возможно, придал своему металлическому лицу укоризненное выражение.

— Неправда, никто мне не рад.

— Ну как хочешь, — сказал Зафод и, бросив влюбленный взгляд на корабли, пошел их осматривать. Форд последовал за ним.

К Марвину подошли только Триллиан и Артур.

— Мы правда очень тебе рады, — сказала Триллиан. — Подумать только, как долго ты нас ждал.

— Пятьсот семьдесят шесть миллиардов три тысячи пятьсот семьдесят девять лет, — сказал Марвин. — Я считал, можете не проверять. Первые десять миллионов лет были самыми трудными. Вторые десять миллионов были не легче. Третьи десять миллионов не доставили мне ни малейшего удовольствия. После этого я почувствовал недомогание. — Он помолчал, потом продолжил: — Только я могу себе представить, что здесь за публика! Последний интересный собеседник попался мне сорок миллионов лет назад.

— Бедный Марвин, — сказала Триллиан.

— И знаете, кем он оказался?

— Кем же?

— Кофемолкой.

* * *

— Ты только взгляни на эту игрушку, — сказал Форд Зафоду.

Они стояли у звездного багги апельсинового цвета с черными солнцеломами по бокам. Собственно, звездными такие кораблики назывались по ошибке — они могли лишь прыгать от планеты к планете. Но в изяществе линий им нельзя было отказать.

Рядом с багги разместился лимузин длиной ярдов тридцать. Создавая его, конструктор, казалось, преследовал одну цель — заочно уморить от зависти любого, кто только взглянет на его детище.

— Подумать только, — сказал Зафод, — мультикластерный кварковатор. Такое не часто встретишь. Похоже, он сделан на заказ.

— Меня как-то на вираже обогнал такой красавчик. Прошелестел мимо: движок — как часы.

Зафод одобрительно присвистнул.

— А через десять секунд врезался в третью луну Беты Яглана.

— Да ну?

— На вид-то он хорош, а в управлении неуклюж, как корова.

Форд обошел вокруг корабля.

— Подойди-ка, — крикнул он Зафоду. — Здесь на борту нарисовано взрывающееся солнце — эмблема «Зоны бедствия». Никак, это корабль Хотблэка. Знаешь, у них в программе есть такой трюк — в конце песни беспилотный корабль врезается в солнце. Зрелище потрясающее. Правда, корабли обходятся недешево.

Но внимание Зафода было обращено на другой, соседний корабль. Библброкс стоял разинув рты.

— Ты только посмотри, — сказал он.

Форд посмотрел и тоже застыл, пораженный.

Это был корабль простой, классической формы сплющенного лосося, длиной ярдов двадцать, с безупречными обтекаемыми обводами. Одна его особенность бросалась в глаза.

— Он такой… черный! Даже трудно определить форму — свет в него просто проваливается.

Зафод молчал. Он влюбился. Рука его потянулась к кораблю, погладила. Замерла. Снова погладила.

— Трения нет совсем, — сказал он. — Ты представляешь, как он идет!

Одна голова Зафода повернулась к Форду, другая не сводила с корабля благоговейного взгляда.

— Ну, что скажешь, Форд?

— Ты полагаешь, нужно брать?

— Нет. Ни в коем случае.

— И я так думаю.

— Но все равно придется, а?

— У нас нет другого выхода. Они помолчали.

— Однако лучше поторопиться. Скоро наступит конец Вселенной, и все повалят вниз к тачкам. Марвин! — позвал Зафод.

Марвин приблизился.

— У нас для тебя дело.

— Уверен, оно мне не понравится.

— Понравится. Перед тобой откроется новая жизнь.

— Еще одна жизнь? О нет, только не это.

— Марвин, ты должен только…

— Открыть этот корабль?

— Э-э… Да.

— Так бы и сказали, — проворчал Марвин. — И нечего было рисовать светлое будущее.

Робот подошел к кораблю, тронул его, и люк открылся.

Зафод и Форд изумленно смотрели на зияющий вход.

— Не стоит благодарности, — сказал Марвин. Впрочем, ее и не последовало.

Подошли Артур и Триллиан.

— Что происходит? — спросил Артур.

— Вы только загляните внутрь, — сказал Форд. — Все черным-черно.

Меж тем в ресторане дело бодро шло к моменту, после которого уже никаких моментов не будет.

Все взгляды были прикованы к куполу — не смотрели туда только телохранитель Хотблэка Дезиато, не спускавший глаз со своего хозяина, да сам хозяин, ибо телохранитель из почтения опустил ему веки.

Телохранитель наклонился над столиком. Будь Хотблэк Дезиато жив, он невольно бы отпрянул или вообще ретировался. Телохранитель был не из тех, кто вблизи смотрится приятнее. Однако из-за своего прискорбного состояния Хотблэк Дезиато остался совершенно неподвижен.

— Господин Дезиато, сэр? — окликнул телохранитель. Когда он заговаривал, мускулы по обеим сторонам его рта будто спешили толпой уползти с дороги слов. — Господин Дезиато, вы меня слышите?

Хотблэк Дезиато, как и следовало ожидать, промолчал.

— Хотблэк? — прошипел телохранитель.

И вновь, как и следовало ожидать, Хотблэк Дезиато не ответил. Зато произошло то, чего никто ожидать не мог.

Рюмка на столе перед ним сама собой зазвенела. Вилка, взлетев примерно на дюйм, постучала о стекло. И вновь улеглась на скатерть.

Телохранитель довольно хмыкнул.

— Нам пора, господин Дезиато, — проговорил он. — Попадать в толчею — не с вашим-то здоровьем. Чтобы к следующему концерту вы были как огурчик. Публика валом валила. Одно из лучших выступлений. Планета Какрафун. Пятьсот семьдесят шесть тысяч и еще два миллиона лет назад. Небось не могли ждать-дождаться, пока начнется?

Вилка снова приподнялась, помедлила, неопределенно покачалась в воздухе и опять упала.

— Да ладно, — заметил телохранитель, — все пройдет классно. Уже прошло. Вы их просто убрали. Когда черный корабль вмазывается в солнце, они просто шизеют. А этот новый — просто красавец. Даже жалко. Если мы спустимся вон там, я схожу проверить автопилот черного и отчалим в лимузине. Идет?

Вилка стукнула один раз в знак согласия, и рюмка с вином загадочным образом опустела.

Телохранитель вывез кресло с Хотблэком Дезиато из ресторана.

— Наступает долгожданный миг! — воскликнул Макс. — Вскипают небеса. Все валится в адскую вопящую пустоту. Через двадцать секунд со Вселенной будет покончено!

Ярость разрушения полыхала вокруг, и в этот момент, как бы из бесконечного далека, донесся звук одинокой трубы. Макс бросил недоуменный взгляд на оркестр — трубача в его составе не было. Вдруг рядом с ним на сцене возникла закрученная спиралью струя дыма. Первую трубу поддержали другие. Более пятисот раз Макс вел это представление, но такого еще никогда не случалось. Дым сгустился в фигуру дряхлого бородатого старца. Его глаза сияли, как звезды, голову венчала корона.

— Что это? — прошептал Макс, дико вращая глазами. — Что происходит?

В задних рядах раздались восторженные вопли приверженцев Церкви Второго Пришествия Великого Пророка Зарквона.

Макс растерянно замигал, но быстро взял себя в руки.

— Поприветствуем великого пророка, — провозгласил он. — Он явился! Зарквон вновь явился к нам!

Под гром оваций Макс подошел к пророку и вручил ему микрофон. Зарквон откашлялся. Поглядел вокруг. Неловко повертел микрофон.

— Э… — сказал он. — Я… э… опоздал немного. Куча дел, знаете ли, совсем замотался. — Зарквон снова откашлялся. — Как у нас со временем? Надеюсь, найдется мину…

И в этот миг настал конец Вселенной.

Глава 19

Одной из причин высокого покупательского спроса на «Путеводитель „Автостопом по Галактике“» наряду с его относительно невысокой ценой и обложкой, на которой издали видна приветливая надпись «НЕ ПАНИКУЙ!», является наличие в его составе обширного и порой достоверного справочника. Например, статистические сведения о геосоциальной природе Вселенной удалось ловко уместить на страницах с 938324-й по 938326-ю. Они изложены общедоступным языком благодаря находчивости редакторов, которые, не располагая достаточным временем, позаимствовали информацию с коробки детского питания, наспех украсив ее несколькими примечаниями — дабы не нарушить неоправданно строгую Галактическую конвенцию по авторскому праву.

Любопытно, что впоследствии нашелся еще более хитрый редактор, который послал книгу назад во времени через темпоральную протечку, а потом предъявил компании по производству детского питания иск о плагиате на основании все той же конвенции. И выиграл процесс.

Вот образчик этого текста:

«Вселенная — кое-какая информация, облегчающая существование в ней.

1. Площадь: Бесконечная.

(„Путеводитель“ предлагает следующее определение слова „бесконечный“.

Бесконечный. Крупнее самого крупного на свете и еще чуть крупнее. Гораздо крупнее, чем все „крупные черты лица“ и „крупные неприятности“, крупнее, чем все то, чему „нет ни конца, ни краю“.

Бесконечность столь велика, что на ее фоне все большое кажется просто игрушечным. „Гигантское“, умноженное на „колоссальное“, умноженное, в свою очередь, на „необозримо бескрайнее“, — вот что тут подразумевается.)

2. Импорт: Отсутствует.

Импорт чего-либо на территорию бесконечной области невозможен, поскольку нет границ, из-за которых можно что-либо импортировать.

3. Экспорт: Отсутствует. См. Импорт.

4. Население: Отсутствует.

Известно, что существует бесконечное множество планет.

Это объясняется той простой причиной, что пространство, в котором они могут существовать, также бесконечно. Однако не всякая из этих планет обитаема. Отсюда следует, что число обитаемых планет конечно. Частное от деления любого конечного числа на бесконечность стремится к нулю и не дает остатка, следовательно, можно заключить, что средняя численность населения планет Вселенной равна нулю. Отсюда следует, что численность населения во всей Вселенной также равна нулю, и потому все люди, которые порой попадаются на вашем пути, являются продуктом вашего воспаленного воображения.

5. Денежные единицы: Отсутствуют. Вообще-то во Вселенной имеются три конвертируемые валюты, но все они не в счет. Альтаирский доллар недавно обесценился, фланийский пункт стервингов можно обменять лишь на другие фланийские пункты стервингов, а у триганских пу вообще особые, ни на что не похожие проблемы. Обменный курс довольно прост: один пу эквивалентен восьми нингейкам. Однако нингейка представляет собой треугольную резиновую монету, каждая из сторон которой имеет длину 6800 миль. И еще никому не удалось скопить нужное количество нингеек, чтобы обзавестись хотя бы одним пу. А нингейки валютой не считаются, так как Галактикбанк отказывается принимать подобную мелочь. На основе этого факта легко доказать, что Галактикбанк также является продуктом воспаленного воображения.

6. Искусство: Отсутствует.

Функция искусства — быть зеркалом природы, а где взять столь огромное (см. пункт 1) зеркало.

7. Секс: Отсутствует.

Ну, на деле чего-чего, а этого предостаточно. Главная причина — тотальное отсутствие денег, торговли, банков, искусства и вообще чего бы то ни было, что в случае своего существования могло бы отвлечь обитателей Вселенной (несуществующих — см. „Население“) от занятий С.

Однако тут не имеет смысла вдаваться в долгий анализ этого вопроса, ибо тема чрезвычайно неоднозначная. Более подробные сведения см. в след. главах „Путеводителя“: 7, 9, 10, 11, 14, 16, 17, 19, 21 по 84 включительно. Ну и вообще чуть ли не на каждой странице».

Глава 20

Ресторан продолжал существовать, но все остальное замерло. Трудами законов темпоральной реластатики здание висело посреди пустоты, которая была даже не вакуумом, а просто-напросто ничем — настолько пуста, что даже вакууму в ней взяться было неоткуда.

Защищенный силовым полем купол вновь померк, шоу завершилось, посетители расходились, Зарквон исчез вместе с остальной Вселенной, Турбины Времени разогревались, готовясь отбуксировать ресторан назад через порог времени — как раз ко времени ленча, а Макс Квордлеплин, вернувшись в тесную зашторенную гримерку, пытался дозвониться по темпофону своему импресарио.

На стоянке, запертый на все замки, безмолвный, высился черный корабль. Появился покойный Хотблэк Дезиато — верный телохранитель вез его в кресле по движущемуся перекидному мостику.

Они спустились по одной из пневмотруб. При их приближении люк звездолимузина сам собой откинулся, подцепил коляску и переместил ее внутрь. Надежно подключив хозяина к системе смертеобеспечения, телохранитель мистера Хотблэка Дезиато поднялся в штурманскую рубку. Там он дистанционно задал программу автопилоту стоящего рядом черного корабля, подарив тем самым огромное облегчение Зафоду Библброксу, который уже минут десять безуспешно пытался взлететь.

Черный корабль скользнул вперед, повернулся и начал разбег. Набрав скорость, он ворвался в камеру темпорального запуска — и начал свой долгий путь к далекому прошлому.

Обеденное меню ресторана в Тысячедорожье украшает, по согласованию с издательством, цитата из «Путеводителя». Давайте с ней познакомимся:

«История каждой из крупных галактических цивилизаций может быть разделена на три различные, ярко выраженные фазы: Борьба за выживание, Любопытство и Утонченность, также именуемые фазами „Как?“, „Зачем?“ и „Где?“.

Пример: если для первой фазы характерен вопрос: „Как бы нам поесть?“, а для второй „Зачем мы едим?“, то третья отличается вопросом: „Где бы нам лучше поужинать?“»

Дальше в меню проводится мысль, что адрес: Тысячедорожье, ресторан «У конца Вселенной» — будет весьма удачным и утонченно-культурным ответом на этот третий вопрос.

Однако в меню не уточняется, что, хотя крупной цивилизации для перехода от фазы «Как?» к фазе «Где?» обычно требуется много тысячелетий, маленькие общественные группки, подвергнутые воздействию стрессовой ситуации, могут в головокружительном темпе перескакивать от фазы к фазе.

* * *

— Как идет дело? — спросил Артур Дент.

— Фигово, — сообщил Форд Префект.

— А куда мы летим? — спросила Триллиан.

— Не знаю, — ответил Зафод Библброкс.

— Почему? — спросил Артур.

— Заткнись, — дружно ответили Зафод и Форд.

— Вы намекаете, — рассудил Артур, — что мы не владеем ситуацией.

Форд с Зафодом вступили в неравный бой с автопилотом, но на все их усилия корабль только нехорошо раскачивался и трясся. Двигатели ныли и подвывали, как усталые дети в супермаркете.

— Этот цвет меня бесит, — сказал Зафод, чья влюбленность в корабль растаяла после трех минут полета. — Каждый раз, когда ты жмешь на черную кнопку на черной панели с черной маркировкой на черном фоне, в ответ загорается черный сигнал. Что мы угнали? Галактический катафалк?

Стены трясущейся кабины тоже были черными, и потолок был черен, и сиденья (рудиментарный элемент, ибо единственный важный полет, который предстояло совершить кораблю, предполагался беспилотным). Черная панель управления, черные приборы, черные маленькие винтики, на которых эти приборы держались, черный стеганый нейлоновый коврик на полу — расковыряв его, наши герои убедились, что поролон внутри него тоже черный.

— Может быть, у хозяев корабля зрение работает в другом диапазоне волн? — предположила Триллиан.

— Или у конструктора не хватало воображения? — пробормотал Артур.

— Или он был в глубокой депрессии, — сказал Марвин.

На деле, хотя об этом было сложно догадаться вне контекста, подобный декор был избран в честь злополучного, злосчастного, беззащитного перед законодательством о налогообложении владельца корабля.

Корабль сильно накренился, и Зафод, оставив пульт в покое, повернулся к Артуру:

— Послушай, землянин, ведь у тебя есть работа. Ты должен отыскать Вопрос к Основному Ответу, так?

— Я думал, все это уже забыто.

— Только не мной. Как сказали мыши, на этом можно зашибить хорошую деньгу. И этот вопрос заперт в твоей башке. Так что думай! Смысл Жизни! Да за такое мы потребуем выкуп со всей Галактики. Бешеные деньги!

Артур глубоко вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Я попробую. Но с чего начать? Если Основной Ответ, или как там его называть, — это сорок два, то вопросом может быть все что угодно. Скажем, сколько будет шестью семь?

Глаза Зафода блеснули.

— Сорок два! — воскликнул он. Артур провел ладонью по лбу.

— Да, — терпеливо произнес он, — это мне известно. Зафод помрачнел.

— Я просто хотел сказать, что вопрос может быть любым, — пояснил Артур. — И я не знаю, какой из них верен.

— Я знаю, — сказал Марвин. — Вопрос отпечатан в волновой структуре мозга землянина. Впрочем, вряд ли вам это интересно.

— Ты что, можешь читать мои мысли? — спросил Артур.

— Могу, — сказал Марвин.

— Неужели? — Артур был поражен.

— Да. И меня удивляет, как ты умудряешься обходиться таким скудным набором.

— Это оскорбление?

— Именно, — подтвердил Марвин.

— Марвин, — сказала Триллиан с той мягкостью в голосе, которая в разговоре с роботом удавалась только ей, — если ты знал разгадку все это время, почему не сказал нам раньше?

— Вы же не спрашивали.

— Ну хорошо, но сейчас-то мы тебя спрашиваем, металлолом вонючий! — сказал Форд.

В этот момент качка прекратилась, а рев двигателей перешел в жалобное подвывание.

— Эй, Форд, — крикнул Зафод, — этот звук мне греет душу. Ты что-нибудь подкрутил?

— Наоборот. Я как раз оставил приборы в покое. Пусть летит куда хочет, лишь бы скорее с этой посудины смыться.

— Верная мысль, — согласился Зафод.

— Ну вот, я же знал, что вам это безразлично… — сказал Марвин, заполз в угол и отключился.

— Интересно, кому принадлежит этот корабль? — спросил Артур.

— Мне, — сказал Зафод.

— Да нет, чей он на самом деле?

— Мой. Если собственность есть кража, то и украденное — собственность. Стало быть, корабль мой.

— Объясни это кораблю, — предложил Артур. Зафод подошел к пульту.

— Эй, корабль, — сказал он, колотя кулаком по панели, — с тобой говорит твой новый хозяин…

Закончить он не успел. Одновременно произошло несколько событий.

Корабль вышел из режима перелета во времени и вновь возник в реальном пространстве.

Засветились шкалы всех приборов, отключенных при полете сквозь время.

На большом обзорном экране появилось звездное небо. Прямо по курсу сияло огромное солнце.

Громоподобный хлопок из динамиков, окружавших экран, отбросил наших героев к стене.

Глава 21

В середине обширной пустыни на сухой, выжженной планете Какрафун бригада техников настраивала акустическую систему. Собственно, в пустыне находилась только система, сами же техники были в безопасности на огромном корабле управления группой «Зона бедствия» — в четырехстах милях над поверхностью планеты. В радиусе пяти миль от громкоговорящих башен группы гибло все живое. Окажись Артур в этой зоне, последней вспышкой его сознания была бы мысль, что формой и размерами акустическая система напоминает Манхэттен. Устремленные в небо гигантские этажерки нейтронных фазовых динамиков затмевали громады плутониевых реакторов и сейсмоусилителей.

В бездонных бетонных бункерах под городом громкоговорителей лежали инструменты, которыми музыканты управляли с корабля: фотоногитара, бас-детонатор и мега-ударная установка.

На корабле группы бурлила жизнь. Только что к его борту пришвартовался лимузин Хотблэка Дезиато, и хозяина немедленно доставили к медиуму, чьей задачей было расшифровать психоимпульсы великого музыканта и ввести их в блок управления фотоногитарой. Врачи, логик и ихтиолог, пытались успокоить лидер-вокалиста, который заперся в ванной с пачкой снотворного и сказал, что не выйдет оттуда до тех пор, пока ему не докажут, что он не рыба. Басист расстреливал из пулемета собственную спальню, а ударник просто исчез. Лихорадочные поиски позволили обнаружить его на одном из пляжей Сантрагинуса в сотне световых лет от Какрафуна. Он заявил, что уже полчаса живет счастливой жизнью со своим новым другом — небольшим симпатичным камешком. Менеджер группы был чрезвычайно рад этому известию, поскольку роль ударника теперь переходила к роботу, который отличался потрясающим чувством ритма.

Субэфирный чуткомат на борту черного корабля поймал переговоры звукорежиссеров.

— Канал девятый под нагрузкой, включаю пятнадцатый, — говорил один голос.

Могучий акустический удар потряс корабль.

— Пятнадцатый в порядке, — сообщил второй голос. В разговор вмешался третий:

— Черный занимает исходную позицию для финишного рывка. Отлично выглядит. Протаранит солнце в лучшем виде. Компьютер готов?

Голос компьютера:

— Готов!

— Возьми управление черным.

— Черный под контролем. Введена программа траектории. Остаюсь в дежурном режиме.

— Включаю двадцатый канал, — раздался голос первого техника.

* * *

Зафод прыгнул к приемнику и переключил диапазон, прежде чем очередной удар обрушился на корабль.

— Что значит — протаранить солнце? — спросила Триллиан.

— То и значит, что корабль должен врезаться в солнце, — объяснил Марвин. — Угнав беспилотный корабль Хотблэка Дезиато, трудно ожидать чего-либо другого.

— Откуда ты взял, что это корабль Хотблэка? — угрожающе спросил Зафод.

— Я сам ставил его на стоянку.

Теперь по приемнику шла трансляция для широкой аудитории.

— …прекрасная погода для концерта. Я нахожусь перед сценой, — говорил репортер, — в самом центре пустыни, и через гипербинокль могу различить огромные толпы зрителей. За моей спиной возвышаются башни динамиков, над головой сияет солнце. Оно не ведает, что ему вот-вот нанесут удар. Зато об этом осведомлены представители экологического лобби. Они утверждают, что концерт вызовет землетрясение, приливные волны, ураганы, нанесет непоправимый ущерб атмосфере планеты. Однако я только что получил сообщение, дающее основания для оптимизма. Менеджер группы «Зона бедствия» встретился с экологами за завтраком и велел всех их перестрелять. Таким образом, уже ничто не может помешать…

Зафод выключил приемник и повернулся к Форду Префекту:

— Знаешь, что я думаю?

— Догадываюсь.

— И о чем, ты думаешь, я думаю?

— Я думаю, ты думаешь, что нам пора делать ноги.

— Но как? — спросил Артур.

— Тихо! — сказали Форд и Зафод. — Мы думаем.

В полном соответствии с программой черный корабль начал свой «нырок» в солнце за шесть минут тридцать семь секунд до кульминационного момента номера, частью которого и являлся этот трюк.

Через несколько минут Форд закончил осмотр всех отсеков корабля и ворвался в кабину управления. Зафод повернулся к нему с горящими глазами:

— Ну, сколько у нас спасательных капсул?

— Ни одной.

— Хорошо пересчитал?

— Два раза, — ответил Форд. — Ты со звукорежиссерами связался?

— Да. — В голосе Зафода звучало отчаяние. — Я сказал им, что на борту полно народу, а они нам пожелали счастливого пути.

— Ты назвал себя?

— Назвал. Сказали, что для них это большая честь. Наступила ледяная пауза.

— Кстати, — неожиданно сказал Артур, — что такое «телепорт»?

Все молча повернулись к нему.

— Может быть, я не вовремя задаю вопросы…

— Где ты прочел это слово? — тихо спросил Форд.

— Вот здесь. — Артур показал на темный высокий шкаф в задней части каюты. — Под словом «Аварийный» и рядом со словом «Неисправен».

Форд Префект кинулся к шкафу и нажал на единственную кнопку. Передняя стенка шкафа отъехала вбок, открыв нечто вроде душевой кабинки с несколькими сетками. С потолка свисали обрывки проводов, пульт управления едва держался на одном винте…

Еще во время строительства корабля на верфь явился младший бухгалтер группы «Зона бедствия» и потребовал у менеджера объяснения, зачем понадобилось устанавливать дорогостоящий телепорт на борту корабля, которому предстоит совершить только один полет, да и то без экипажа. Ему было сказано, что фирма отдаст телепорт с десятипроцентной скидкой, но бухгалтер и слышать ничего не хотел. Менеджер заметил, что людям все равно придется входить на корабль и покидать его, но бухгалтер справедливо указал, что для этой цели на корабле имеются весьма удобные двери. Затем менеджер сообщил, что бухгалтер может идти ко всем чертям, а бухгалтер ударил его в ухо. После завершения переговоров работа по установке телепорта была прервана, а сам телепорт прошел в смете незамеченным в графе «Прочее оборудование» за пятикратную цену.

Форд Префект сунул монету в щель телепорта и включил тумблер на скособоченной панели. Монета исчезла.

— Эта часть системы работает, — сказал он. — Но я не вижу пульта наводки, а без нее эта машинка тебя может заслать сама не зная куда.

Солнце уже заполонило весь экран.

— Будь что будет, — сказал Зафод.

— И автоматической системы управления нет. Мы не можем все сюда войти — кто-то должен включить телепорт снаружи.

Зафод взглянул на пылающий экран.

— Марвин, друг мой, — сказал он, — как ты себя чувствуешь?

— Боюсь, очень скверно, — сказал робот.

Точно по расписанию черный корабль со своим унылым пассажиром погрузился в ядерную печь солнца. Языки пламени длиной в миллионы миль вырвались из раскаленного тела. Прежде чем они достигли Какрафуна, громыхающая пустыня треснула и раскололась. Полноводная, дотоле неизвестная географии подземная река хлынула на поверхность. Через секунду из трещины вырвались миллионы тонн кипящей лавы, которая мгновенно испарила воды реки, вследствие чего всю планету сотряс колоссальный взрыв. Немногие уцелевшие очевидцы клятвенно заверяли, что на их глазах вся пустыня, простиравшаяся на сотни тысяч квадратных миль, поднялась в воздух подобно блину, перевернулась и снова шлепнулась вниз. Именно в этот момент языки солнечного пламени проникли сквозь облака, образованные испаренной водой, и достигли поверхности планеты.

Через год пустыня Какрафуна превратилась в цветущий луг. Слегка изменился состав атмосферы. Летом солнце не жгло так немилосердно, как прежде, а зимой не случалось жестоких морозов. Мало-помалу планета превратилась в сущий рай. Представитель «Зоны бедствия» — тот самый, что велел перестрелять экологов, — заявил, что группа намерена повторить этот трюк в будущем.

Глава 22

Артур проснулся и тут же раскаялся в этом поступке. Похмелье у него бывало много раз — но чтобы тако-о-е… Вот оно — венец мук, неодолимых бед собор. Лучи телепортации материи, рассудил он, наслаждение еще почище удара сапогом в висок.

Ощущение тупого стука в висках, похожего на топот, подсказало Артуру, что вставать пока не стоит. Он предался размышлениям. Изъян транспортных средств в том, что с ними чересчур много возни, решил он. На Земле — пока ее еще не принесли в жертву новому гиперпространственному экспресс-маршруту — главная проблема была с автомобилями. Сложности процесса по извлечению больших количеств черного липкого вещества из недр земли, где оно надежно хранилось и никому не мешало, по переработке этого вещества в асфальт, призванный покрывать землю, а также выброс газов в атмосферу и засоренное море — все это заведомо перевешивало пользу от ускоренного передвижения из точки А в точку Б — особенно если по прибытии вы обнаруживали, что точка Б превратилась в точную копию покинутой вами точки А — всюду сплошной асфальт, да запах газа, да полное безрыбье в водоемах.

Ну а телепортационные лучи? Транспорт, основанный на принципе распатронивания вас на атомы, с последующим прогоном этих атомов через гиперпространство и их безжалостным склеиванием обратно, хотя они только-только успели глотнуть свободы… Тьфу!

В этом мнении Артур Дент был не одинок. Оно отразилось даже в народных песнях, которые распевали огромные толпы демонстрантов перед заводом телепортационных систем Кибернетической корпорации Сириуса на Боро-Мире-III. Например, в такой:

Как-то раз телепортнулся я домой

С толстым Роном, Мэг и тетей Джейн.

Рон-ворюга сердце Мэг унес с собой,

А ко мне прилипла ножка Джейн.

Припев:

Пойду пешком иль поплыву на лодке я,

И на оленях — тоже хорошо,

Но с телепортом, но с телепортом,

Хоть убивайте — не свяжусь я ни за что!

Также изустно передавались следующие стишки:

Тетенька с кошкой в кабинку вошла —

Арктур повидать захотела она.

Долго смеялся народ на Арктуре

Кошачьей головке на женской фигуре.

Маленький Томми о Веге мечтал.

С собакой своей он в кабинку вбежал.

Хвост вместо носа, пасть в пол-лица —

Нет, не узнает мама мальца!

Артур ощутил, что волны боли медленно откатывают, хотя тупой топот в висках все не унимался. Медленно, опасливо он встал.

— Слышишь какой-то тупой стук вроде топота? — спросил Форд Префект.

Артур обернулся, чуть не упав при этом навзничь. К нему шел Форд Префект, осунувшийся, с красными глазами.

— Где мы? — спросил Артур.

Форд Префект огляделся. Они стояли посреди длинного кривого коридора, уходящего в обе стороны. Через толстое затемненное окно в наружной стене были видны звезды.

— По-моему, мы на каком-то космическом корабле, — сказал Форд.

Вдали послышались глухие удары.

— А где Триллиан? — спросил Артур. — Где Зафод?

— Где? Да где угодно. Телепорт может закинуть тебя за десятки световых лет.

— Как ты думаешь, они…

— Мы не знаем, ни где они, ни что с ними. Бери пример с меня — забудь о них.

Оценив мудрость совета, Артур глубоко вздохнул.

— Слышишь, шаги! — закричал Форд.

— Где?

— Глухие удары — это шаги и есть. Слушай!

Артур прислушался. Звук становился все громче. Топот приближался с обеих сторон.

Неподалеку обнаружился проем в стене — вход в другой коридор, идущий перпендикулярно первому. Они свернули во тьму и побежали. Из многочисленных ответвлений коридора их обдавало мраком и холодом. Чем дальше они бежали, тем громче раздавался глухой топот. Они нырнули в ближайшее ответвление и замерли в страхе. Через несколько секунд мимо них, пыхтя и отдуваясь, протопали десятка два тучных мужчин и женщин в тренировочных костюмах.

— Бег трусцой! — прошептал Форд.

Звук шагов эхом отдавался в многочисленных коридорах. Приютивший их закоулок был коротким. Кончался он стальной дверью. Форд осмотрел ее, повозился с запором и открыл.

Первое, что они увидели, был гроб. Следующие четыре тысячи девятьсот девяносто девять предметов, которые бросились им в глаза, также были гробами.

Глава 23

Их взору предстал тускло освещенный гигантский склеп с низким потолком. В дальнем его конце виднелся сводчатый ход, ведущий в подобное же помещение с подобным же содержимым.

— Фу-у, жуть! — присвистнул Форд.

При ближайшем рассмотрении гробы оказались скорее саркофагами из белого мрамора. Через полупрозрачные крышки смутно различались черты усопших. То были гуманоиды, о которых с определенностью можно было сказать лишь одно: они давно оставили позади все тяготы существования в тех мирах, где им довелось обитать. По полу растекался тяжелый маслянисто-белый газ, леденящий ноги.

Форд присел перед одним из саркофагов, вынул из саквояжа полотенце и принялся что-то тереть. Из-под инея показалась табличка. Форд мгновенно узнал ранне-галактический алфавит.

— Здесь написано: «Голгафрингемский флот, ковчег Б, трюм № 7, санитарный инспектор телефонных будок II класса» — и порядковый номер.

— Санитарный инспектор? Мертвый санитарный инспектор? — спросил Артур.

— Лучшая разновидность санитарного инспектора.

— Но что он здесь делает?

— Не думаю, что у него много дел.

Форд перешел к другому саркофагу. Минутная работа полотенцем, и он объявил:

— Парикмахер. Мертвый парикмахер. Каково?

В следующем саркофаге нашел свой последний приют делопроизводитель рекламного агентства, рядом с ним покоился торговец подержанными автомобилями.

Внимание Форда привлек небольшой люк в полу. Он нагнулся и приоткрыл крышку. Охлаждающий газ стал втягиваться в отверстие.

— Если это обычные гробы, зачем их хранят на таком холоде? — спросил Артур.

— Зачем их вообще здесь хранят? — сказал Форд. — Кому понадобилось перевозить в космосе пять тысяч трупов?

— Десять тысяч. — Артур показал на вход в следующее помещение.

Форд заглянул в люк:

— Пятнадцать тысяч. Там внизу такая же партия.

— Пятнадцать миллионов, — раздался голос у них за спиной. — Поднимите руки и медленно поворачивайтесь, — грубо приказал голос. — Одно лишнее движение — и я разнесу вас в клочья!

— Ну почему нам никто никогда не рад? — сказал Артур, выполняя приказ.

В дверях стоял человек, который, по-видимому, действительно был им не рад. Свое неудовольствие он выразил отчасти голосом — он не говорил, а лаял, отчасти неприятной манерой свирепо размахивать длинноствольным смертобоем. Надраенные пуговицы его черно-золотого мундира сияли, как автомобильные фары.

— Выходите, — велел мужчина, указав на дверь.

В коридоре им встретились двадцать четыре бегуна, сменившие костюмы и освеженные душем. Один за другим они вошли в склеп. Артур растерянно проводил их взглядом.

— Не задерживаться! — рявкнул хозяин смертобоя. Артур и Форд послушно двинулись дальше. Двадцать четыре бегуна подошли к двадцати четырем саркофагам, открыли их, залезли внутрь и уснули глубоким сном.

Глава 24

— Капитан!

— Да, Номер Первый?

— Э-э… Тут вот Номер Второй пришел… Вроде как доложить что-то хочет.

— Ах ты, Господи. Неужто опять?

С высоты мостика капитану открывалась широкая панорама пространства, усеянного звездами. Прямо по курсу корабля их становилось все меньше, а глядя назад капитан с каждым днем видел все более плотную звездную массу. Уже многие годы корабль удалялся от центра Галактики со скоростью, о которой капитан знал лишь одно — она была очень большой. Почти такой же, как скорость этого… на букву «с»… проклятая память… а то и в три раза больше. Время от времени он напряженно вглядывался в сияющую даль, как бы в поисках чего-то. Но так и не находил. Впрочем, это его не беспокоило. Ведь ученые утверждали, что все будет в порядке, — важно только не паниковать и соблюдать дисциплину.

Капитан и не думал паниковать. Все шло прекрасно. Он задумчиво возил по плечам большой мягкой губкой, но тихое покашливание напомнило ему, что старший помощник все еще стоит рядом. Хороший малый, этот Номер Первый. Не шибко умен, конечно, и шнурки у него вечно развязываются, но очень услужливый. Не то что Номер Второй — вечно надутый, пуговицы сияют, и каждый час докладывает: «Корабль продолжает движение, капитан!», «Курс верный, капитан», «Давление кислорода в норме, капитан!» Капитан взглянул на помощника.

— Номер Второй докладывает, что у нас пленники, сэр! Капитан задумался. Кого здесь можно взять в плен?

— Ну что ж, — сказал он. — Может быть, это доставит ему удовольствие. По-моему, он всегда мечтал о таком событии.

Когда Артур и Форд Префект предстали перед капитанским мостиком, поразил их не огромный полусферический купол, сквозь который сверкали звезды, и не стена, усеянная приборами. Нет, ошарашило их совсем другое — ванна.

То была вознесенная на шестифутовый пьедестал уродина в барочном стиле, какую не часто увидишь вне стен «Музея больного воображения» в Максимегалоне. На самом виду нагло блестело и пыжилось сплетение вызолоченных труб, напоминающее кишечник. Форма кранов и стойки душа заставила бы вздрогнуть носорога. Ванна как доминирующий элемент капитанского мостика явно огорчала конвоира Артура и Форда.

— Сэр! — крикнул Номер Второй сквозь зубы (дело нелегкое, но за долгие годы упражнений он овладел этим искусством).

Над краем ванны показались широкое румяное лицо и покрытая пеной рука.

— Рад вас видеть, Номер Второй. Как дела?

— Мной доставлены пленные, захваченные в трюме номер семь.

Артур и Форд смущенно переминались с ноги на ногу.

— Здравствуйте, — сказали они.

Капитан лучезарно улыбнулся. Подумать только, этот Номер Второй и впрямь кого-то нашел. Молодец, приятно видеть человека, славно поработавшего.

— Здравствуйте, здравствуйте. Простите, что не встаю. Решил, знаете, принять ванну. Не хотите ли выпить? Номер Первый, загляните в холодильник. Всем джиуана с таниксом, а?

Номер Второй стоял перед ванной, дрожа от негодования.

— Разве вы не допросите их, сэр? Капитан изумился:

— С какой стати мне их допрашивать?

— Чтобы добыть сведения, сэр. Узнать, с какой целью они проникли на корабль.

— О, нет-нет. Я думаю, они просто заглянули выпить с нами рюмочку.

— Но я захватил их в плен! А пленных необходимо допрашивать!

Капитан колебался.

— Ну уж ладно, — согласился он. — Спросите у них, чего они хотят выпить.

Номер Второй вперил в пленников тяжелый, холодный взгляд. Потом медленно, со зловещим выражением лица подошел ближе.

— Ну ты, подонок. — Он ткнул Форда в живот смертобоем и заорал: — Что будешь пить?

— Я бы выпил джиуана с таниксом, а ты, Артур? Артур растерянно замигал:

— А? Что? О да, конечно…

— Со льдом или без? — проревел Номер Второй.

— Со льдом, пожалуй.

— Лимон положить?

— Если не трудно. А нет ли у вас таких маленьких сухариков? Знаете, с сыром?

— Вопросы здесь задаю я! — Номер Второй затрясся от бешенства.

— Э-э… Номер Второй, — мягко сказал капитан.

— Сэр?

— Достаточно, вы можете идти. Я хотел бы принять ванну в спокойной обстановке.

Глаза Номера Второго сузились. Губы сжались в тонкую линию.

— Хочу напомнить, сэр, что вы уже более трех лет не покидаете ванны. — Он повернулся и пошел в угол — упражняться в убийственных взглядах перед зеркалом.

Капитан виновато улыбнулся Форду и Артуру:

— При моей работе просто необходимо хорошо отдыхать.

Форд медленно опустил руки. Возмездия не последовало. Тогда Артур опустил свои. Форд потрогал подножие ванны.

— Красиво, — солгал он. — Э-э…

— Слушаю вас, — отозвался капитан.

— Не скажете ли, в чем, собственно, состоит ваша работа?

Номер Первый подошел с подносом:

— Ваш джиуан.

Форд и Артур взяли бокалы. Артур отхлебнул из своего и убедился, что напиток очень похож на виски с содовой.

— Я о тех телах, что хранятся в трюме, — сказал Форд.

— Тела в трюме? Какие тела? — удивленно спросил капитан.

«Неужели он ничего не знает о пятнадцати миллионах трупов на борту?» — подумал Форд.

Капитан играл с резиновой уточкой. Номер Второй вращал глазами перед зеркалом. Номер Первый стоял с подносом и улыбался.

— Какие тела? — повторил капитан.

— Да все эти мертвые санитарные инспекторы и парикмахеры.

Вдруг капитан закинул голову и весело рассмеялся.

— Ах эти! Но они не мертвые. Их просто заморозили, а потом оживят.

Теперь заморгал Форд. Артур вышел из транса.

— Так у вас полный трюм мороженых парикмахеров? — спросил он.

— И парикмахеров, и торговых агентов, и налоговых инспекторов, консультантов по сбыту, управляющих — кого только нет! Мы собираемся колонизировать другую планету.

Форд покачнулся.

— Грандиозно, а? — спросил капитан. — Причем наш корабль — только часть целого флота. Ковчег Б. Простите, вас не затруднит долить чуть-чуть горячей воды?

Артур повернул кран, и из фигурного клювика вырвалась мощная пенистая розоватая струя. Капитан закряхтел от удовольствия.

— Благодарю от всей души. Еще джиуана? Форд вновь наполнил бокал.

— Дело в том, что наша планета была в некотором роде обречена, — сказал капитан. — И тогда было принято решение: погрузить все население на огромные звездолеты и перевезти на другую планету. Мы построили три корабля. Три ковчега… Вам не надоело меня слушать?

— Нет, нет, — сказал Форд. — Все это очень интересно.

— Так приятно поговорить с умными людьми! А то мы все летим, летим и вот беда — начинаешь разговаривать сам с собой, а это скучно, потому что в половине случаев заранее знаешь, что услышишь в ответ.

— Только в половине? — спросил Артур. Капитан задумался.

— Да, приблизительно. И куда это мыло запропастилось? — Он пошарил под водой и нашел мыло. — Так вот, всех ученых, художников, всех, кто достиг известности, решили погрузить на первый корабль — ковчег А, всех рабочих — на третий корабль, ковчег В. Ну а служащих, средний класс, погрузили на корабль Б. — Капитан безмятежно улыбнулся. — Нас отправили в первую очередь.

Артур и Форд избегали смотреть в глаза друг другу.

— А что же стряслось на вашей планете? — спросил Артур.

— То ли она должна была упасть на солнце, то ли, наоборот, на нее должна была упасть луна. В общем, жуткая перспектива.

— А я слышал, — сказал Номер Первый, — что нам угрожал огромный рой пчел-мутантов, каждая размером с крокодила.

— Нет! — закричал в бешенстве Номер Второй. — Все не так! Нашу планету готовилась сожрать гигантская космическая коза.

— Вот как! — сказал Форд.

— Да, чудовище из преисподней. Каждый зуб длиной десять миль! Из пасти такой жар, что океаны закипают. Когти — во! — рвут материки на части. Тысяча глаз, и все горят, как солнце…

— Так вас отправили в первую очередь? — спросил Артур.

— Да. Все сошлись на том, что для укрепления морального духа переселенцев им важно знать, что по прибытии на новую планету у них не будет проблем с парикмахерскими и налоговыми инспекциями.

— Да, да, разумеется, — сказал Форд. — А другие корабли? Они что же, вышли следом за вами?

Капитан с минуту молчал.

— Э-э… Как странно, что вы спросили об этом. Ведь мы уже лет пять ничего о них не слышали. Наверное, летят следом, где ж им еще быть.

— Если только их не съела космическая коза, — сказал Форд. — Спасибо за джиуан. Было очень приятно с вами побеседовать, но не могли бы вы высадить нас на какой-нибудь подходящей планете?

— Увы, это невозможно. Наш курс запрограммирован еще до старта с Голгафрингема. Ведь сам-то я не очень силен в расчетах.

— Так мы заперты на этом корабле? — воскликнул Форд. — Хорошо, а когда вы должны прилететь на планету, которую собираетесь обживать?

— Я думаю, с минуты на минуту. Мы уже где-то рядом. Так что мне, пожалуй, пора вылезать из ванны. Правда, с другой стороны, зачем вылезать, если здесь так хорошо?

— Значит, мы вот-вот приземлимся? — спросил Артур.

— Если мне не изменяет память, по программе мы должны не приземлиться, а врезаться.

— Врезаться?

— Да, так должно быть по плану. Для этого есть какая-то причина, очень важная, но я точно не помню какая.

Форд взорвался:

— Вы — куча никчемных придурков!

— Вот-вот, — радостно сказал капитан, — это и есть та самая причина.

Глава 25

В эту ночь корабль врезался в зелено-голубую планетку, которая вращалась вокруг небольшого желтого солнца в глухом захолустье на западной окраине Галактики.

Несколько часов, предшествующих падению, Форд Префект провел в попытках вскрыть пульт управления, чтобы изменить траекторию полета. Он довольно быстро убедился, что программа посадки обеспечивает безопасность груза, но сам корабль неминуемо разобьется и восстановить его будет невозможно.

Когда раскаленный в атмосфере корабль бесславно шлепнулся брюхом в болото, у команды оставалось лишь несколько часов, чтобы разморозить и выгрузить содержимое трюма. В серых предрассветных сумерках ковчег Б повернулся носом вверх, издал непристойный громкий звук и навсегда провалился в зловонную жижу.

Взошедшее солнце осветило огромное пространство, заполненное рыдающими парикмахерами, коммивояжерами, страховыми агентами и прочим народом, в отчаянии пытавшимся добраться до сухого места. Бессчетное множество этих несчастных погибло ночью в болоте, миллионы ушли в трясину вместе с кораблем, но сотни тысяч выжили, уцелели и разбрелись по окрестностям в поисках твердого места, где можно наконец лечь и прийти в себя от пережитого кошмара.

Артур Дент и Форд Префект наблюдали ужасную картину с ближайшего холма.

— Подлую шутку с нами сыграли, — сказал Артур. — И почему люди не могут жить в мире и согласии?

Форд издал короткий смешок.

— Сорок два, — сказал он. — Нет, ответ не подходит. Ну да ладно.

Артур посмотрел на Форда и решил, что тот сошел с ума.

— Как ты думаешь, что с ними будет? — спросил он.

— Думаю, какое-то время они протянут. Погляди-ка.

От одного распростертого тела к другому двигалась какая-то фигура с небольшим прибором на плече. Покачиваясь, как пьяный, человек направлял прибор на лежащих. Наконец он и сам рухнул в изнеможении.

— У него кинокамера, — объяснил Форд. — Фиксирует историческое событие.

Форд присел на землю. Глядя ему через плечо, Артур увидел, что он держит в руках какую-то коробочку и отчаянно крутит колесико. Форд уже показывал Артуру субэфирный чуткомат, но тогда Артур не придал этому значения.

— Ни малейшего звука, — сказал Форд. — Полная тишина. Трудно поверить, что на много световых лет вокруг здесь нет ни одного передатчика. Ты меня слушаешь?

— Что? — очнулся Артур.

— Дело плохо.

— А-а, — сказал Артур. Новость была не первой свежести.

— Если эта штука так и будет молчать, наши шансы выбраться отсюда равны нулю. Может, тут экранирующее поле? Придется шагать до тех пор, пока не найдем зону чистого приема. Пошли?

Он встал и двинулся вниз с холма. Артур сорвал травинку, после чего поспешил вслед за Фордом.

Глава 26

— Надеюсь, вы хорошо поужинали, — сказал Зарнивуп Зафоду и Триллиан, когда они вновь материализовались на мостике «Золотого сердца» и, хватая ртами воздух, лежали на полу.

— А, это вы. — Зафод сплюнул. Он встал, доковылял до кресла и плюхнулся в него.

— Я ввел в компьютер программу с невероятностными координатами, соответствующими цели нашего путешествия, — сказал Зарнивуп. — Вот-вот прибудем.

Зафод промолчал. Он снова поднялся, добрался до шкафчика, вынул бутылку «Крепкого духа Джанкс» и сделал добрый глоток.

— А после этого я буду наконец свободен? И смогу делать, что захочу? Лежать на пляже и пить?

— Все зависит от результатов встречи, — сказал Зарнивуп.

— Зафод, кто это? — спросила Триллиан, с трудом поднимаясь на ноги. — Что он здесь делает?

— Глупец, который хочет встретиться с повелителем Вселенной.

— А, — сказала она, взяв бутылку из рук Зафода, — честолюбец.

Глава 27

На ничем не приметной планетке, укрытой обширным невероятностным полем, шел дождь. Он лил и лил, он барабанил по ветхой железной крыше маленькой хижины, стоявшей неподалеку от берега моря. Однако обитатель хижины не слышал шума — его внимание было занято другим.

Обитатель этот был долговяз, сутул и неуклюж. Его голову украшала копна соломенно-желтых волос, слипшихся от воды, — с дырявого потолка все время капало. На полу, под продавленным креслом, сидел старый, видавший виды кот. На нем и было сосредоточено все внимание человека.

— Кис-кис-кис… — говорил он. — Киска хочет рыбки?

Кот еще не решил для себя этой проблемы. Он тронул лапой протянутый кусок рыбы, но его отвлекла какая-то щепка на полу.

— Киска не ест рыбки. Киска похудеет, а потом умрет. — Сомнение закралось в голос. — Мне представляется, что так может случиться, — сказал человек. — Но разве я могу знать наверняка?

Он вздохнул.

— Я думаю, что рыба вкусная, но, с другой стороны, я также думаю, что дождь мокрый. Так мне ли судить об этом?

Он взял со стола клочок бумаги и огрызок карандаша. Держа бумагу в одной руке, а карандаш в другой, он попробовал соединить эти предметы разными способами. Он подсунул карандаш под бумагу, потом бумагу под карандаш, потом расположил их рядом. Он попробовал завернуть карандаш в бумагу, потер бумагу тупым концом карандаша, затем острым. Острый конец оставил на бумаге след, и, сделав это открытие, человек обрадовался.

Он подложил под себя руку, посидел на ней и с интересом прислушался к ощущению в бедре.

— Когда прилетели люди в шести черных блестящих кораблях, вернее, когда мне представилось, что они прилетели, представилось ли тебе то же самое? А, киска?

Кот оставил в покое щепку и занялся рыбой.

— А когда я слышу их вопросы, ты их тоже слышишь? Может быть, ты думаешь, что они поют тебе песенку? — Он задумался и обнаружил ошибку в своих рассуждениях. — Может быть, так оно и есть — они поют тебе песенку, а я думаю, что они задают мне вопросы.

Он помолчал. Иногда он несколько дней не раскрывал рта — просто чтобы посмотреть, что из этого получится.

— Ты думаешь, они были здесь сегодня? — сказал он. — По-моему, сегодня. На полу следы, на столе сигареты и бутылка виски, на твоем блюдце — рыба, и память о них свежа в моем мозгу. Конечно, все это нельзя считать неопровержимым доказательством, но разве такие существуют? Посмотри-ка, что они мне оставили — кроссворды, словари, калькулятор.

Он принялся забавляться с калькулятором. Прошел час. Кот доел рыбу и заснул. Дождь не прекращался. Наконец человек отложил калькулятор, взял со стола сигарету, закурил. Глубоко затянулся.

— Похоже, я сегодня видел еще один корабль. Большой и белый. Я никогда таких не видел. Здесь было только шесть черных. И шесть зеленых. Были еще какие-то — сказали, что прилетели издалека. Но большие белые — никогда не было. Может быть, шесть маленьких черных при определенных обстоятельствах могут выглядеть как один большой белый? Кто знает… А может быть, мне хочется выпить виски? Пожалуй, да. Пожалуй, хочется.

Он встал, нашел на полу стакан, налил виски. Потом снова сел.

— Может быть, ко мне еще кто-нибудь заглянет, — рассудил он.

В сотне ярдов от хижины лежал звездолет «Золотое сердце». Из открытого люка показались три фигуры.

— Так это здесь? — Триллиан кричала, стараясь перекрыть шум дождя.

— Здесь, — сказал Зарнивуп.

— В этой лачуге? — спросила Триллиан.

— В этой лачуге.

— Но как можно управлять Вселенной из такого захолустья?

— Чудеса, — сказал Зафод.

Насквозь промокнув, они подошли к двери хижины. Постучали. Дверь отворилась.

— Здравствуйте, — сказал высокий сутулый мужчина.

— Простите, — начал Зарнивуп, — но у меня есть определенные основания предполагать, что…

— Вы управляете Вселенной? — выпалил Зафод. Мужчина улыбнулся:

— Стараюсь не делать этого. Вы промокли? Зафод посмотрел на него удивленно:

— Разве не видно, что мы промокли?

— Мне представляется, что промокли. Но возможно, вы на этот счет другого мнения. Если вы думаете, что в тепле сможете обсохнуть, заходите.

Они вошли. Осмотрели комнату: Зарнивуп с отвращением, Триллиан с интересом, Зафод с восхищением.

— Как ваше имя? — спросил Зафод.

— Вы думаете, у меня есть имя? Стоит ли давать имя средоточию смутных сенсорных ощущений?

Хозяин предложил Триллиан сесть в кресло, а сам пристроился на подлокотнике. Зарнивуп оперся о стол. Зафод улегся на тюфяке.

— Ух, хорошо, — сказал он и пощекотал кота. — Царское ложе.

— Послушайте, — сказал Зарнивуп, — мне надо задать вам несколько вопросов.

— Прекрасно, — сказал хозяин. — Можете спеть моему коту.

— Ему это понравится? — спросил Зафод.

— Спросите его.

— Он разговаривает?

— Не припомню такого. Но память моя ненадежна.

Зарнивуп вынул из кармана блокнот.

— Итак, — начал он, — вы управляете Вселенной?

— Трудно сказать, — ответил хозяин. Зарнивуп сделал пометку в блокноте.

— Как давно вы этим занимаетесь?

— А-а, — сказал хозяин, — это вопрос о прошлом?

— Да, — подтвердил Зарнивуп.

— Как же я могу вам ответить? Разве прошлое не есть фикция, придуманная для того, чтобы объяснить различие между непосредственным физическим ощущением и состоянием ума?

Зарнивуп уставился на хозяина:

— Вы на все вопросы так отвечаете?

— Когда мне представляется, что я слышу вопрос, я говорю то, что придет в голову.

Зафод рассмеялся.

— За это дело стоит выпить! — Отхлебнув виски, он вручил бутылку правителю Вселенной, который принял ее с благодарностью. — Молодец, правитель, — сказал Зафод. — Продолжай в том же духе.

— Послушайте лучше меня, — вмешался Зарнивуп. — Ведь к вам прилетают люди?

— Думаю, да. — Хозяин передал бутылку Триллиан.

— И просят вас принять какие-то решения, вмешаться в их жизнь, во все, что происходит там, во Вселенной?

— Там? Где это — там?

— Там, — сказал Зарнивуп, показывая на дверь.

— Откуда вы знаете, что там что-нибудь есть? — сдержанно спросил хозяин. — Ведь дверь закрыта.

Дождь продолжал барабанить по крыше, но в хижине было тепло.

— Но там же целая Вселенная! — воскликнул Зарнивуп. — Вам не удастся уклониться от своих обязанностей, заявляя, что ее не существует!

— Я принимаю решения только о том, что касается моей Вселенной, — подчеркнул хозяин. — Моя Вселенная — это мои глаза и мои уши. Все прочее — не более чем слухи.

— Неужели вы ни во что не верите? Хозяин пожал плечами и взял на руки кота.

— Не понимаю, о чем вы.

— Но те решения, которые принимаются здесь, в этой хижине, влияют на жизни и судьбы миллионов людей. Ведь это ужасно!

— Право, не знаю. Я никогда не встречал всех этих людей. Я думаю, и вы их не встречали. Они живут лишь в словах, которые мы слышим. Безрассудно говорить, что нам известно что-либо о других. Только они знают о себе — если, конечно, существуют. У каждого из них своя Вселенная — свои глаза и уши.

— Пожалуй, я выйду на минутку, — сказала Триллиан. Она вышла под дождь.

— Так вы верите, что другие люди существуют? — настойчиво продолжал Зарнивуп.

— Кто знает?.. У меня нет твердого мнения на этот счет.

— Пойду взгляну, что там с Триллиан, — сказал Зафод и вышел. Догнав Триллиан, он сказал: — Кажется, наша Вселенная в надежных руках.

— Да, — согласилась Триллиан. Они пошли прочь от хижины.

Между тем Зарнивуп продолжал задавать вопросы:

— Неужели вы не понимаете, что от одного вашего слова зависит жизнь и смерть цивилизаций?

Правитель Вселенной прислушался к слабому звуку двигателей стартующего корабля, потом заговорил, стараясь заглушить его:

— Я никак не связан с цивилизациями. Я не жесток. — И нежно погладил кота.

— Хорошо, — не сдавался Зарнивуп, — откуда вам тогда известно, что существует этот кот?

— Я не имею об этом ни малейшего понятия. Мне просто приятно вести себя соответствующим образом по отношению к тому, кто (или что?) представляется мне котом… Знаете, я, кажется, немного устал.

Зарнивуп разочарованно вздохнул и огляделся.

— А где мои спутники? — удивился он.

— Какие спутники? — спросил правитель Вселенной. Он откинулся в кресле и налил себе виски.

— Библброкс и эта девушка! Они только что были здесь.

— Я их не помню. Прошлое — это фикция, придуманная для того…

— Замолчите! — Зарнивуп бросился вон из хижины. Корабля не было. Дождь продолжал взбивать жидкую грязь. Зарнивуп закричал, повернулся и побежал обратно. Дверь в хижину была заперта.

Правитель Вселенной дремал в кресле. Потом он очнулся, снова взял карандаш и бумагу и с удовольствием убедился, что первый оставляет след на второй. Снаружи до него доносились различные звуки, но он не знал, реальны они или нет. Потом он в течение недели рассказывал о чем-то столу, чтобы посмотреть, как тот будет реагировать.

Глава 28

Благостная тишина царила вокруг. Едва слышно жужжали насекомые, переливчатый свет звезд дарил покой смущенным душам. Весь день Артур и Форд шли по зеленым холмам и долинам, поросшим сочной травой и пахучими цветами, по густолиственным рощам. Солнце согревало их, легкий ветерок приятно овевал кожу. Форд все реже включал субэфирный чуткомат и все меньше огорчался его молчанию. Ему начинало здесь нравиться.

После крепкого ночного сна они проснулись бодрыми и голодными. Форд догадался прихватить из ресторана несколько булочек. Ими и позавтракали, прежде чем двинуться дальше.

До сих пор они шли наугад, но теперь взяли направление строго на восток: исследуя планету, решили они, нужно иметь ясное представление о том, откуда и куда идешь.

К полудню им стало ясно, что этот мир обитаем. В кустах промелькнуло чье-то лицо. Оно сразу же исчезло, но они успели понять, что принадлежит оно гуманоиду, который с любопытством, но без страха рассматривал пришельцев. Вскоре они вышли на поляну и замерли.

Посреди поляны стояли десятка два мужчин и женщин. За ними виднелся ряд примитивных построек из глины и ветвей.

Самый крупный мужчина был едва ли выше пяти футов. Туземцы стояли, слегка подав вперед плечи. Из-под низких лбов на Артура и Форда глядели блестящие ясные глаза.

Так продолжалось минуты две. Наконец Форд решил, что пауза чересчур затянулась.

— Здравствуйте, — сказал он.

Один из мужчин сделал шаг вперед. Лицо его было спокойно.

— Уггххууггххрр ух ух pyx yypгx, — сказал он.

— Мне кажется, — сказал Форд, — он просит нас обойти деревню стороной.

В то же мгновение мужчина жестом подтвердил правильность догадки Форда.

— Руурггхх уррггх иргх ургх рруурруух yг, — продолжал туземец.

— Насколько я понял, общий смысл его речи сводится к тому, что нам не возбраняется идти туда, куда заблагорассудится, но, если мы при этом не будем заходить в их деревню, они будут счастливы.

— Как же мы поступим? — спросил Артур.

— Осчастливим их, — сказал Форд.

Они снова вошли в лес и через несколько минут наткнулись на горку плодов, сложенную прямо на тропе. Там были и ягоды, похожие на малину и ежевику, и мясистые желтоватые плоды, удивительно напоминающие груши.

До сих пор они не притрагивались к плодам и ягодам, в изобилии встречавшимся им на пути. «Плоды и ягоды на чужой планете, — говорил Форд, — либо дают тебе жизнь, либо убивают. Поэтому, увидев их, нужно прежде всего решить для себя вопрос: настало ли время выбирать между жизнью и смертью?»

Солнце, смягченное листвой, нежным пятном лежало на крутобоких грушевидных плодах. Ягоды, напоминавшие малину и ежевику, были такими крупными и сочными, каких Артуру еще не приходилось встречать — даже на рекламных плакатах, призывающих покупать фруктовые соки.

— Их принесли сюда для нас, — сказал Артур. — Туземцы хотят нас либо накормить, либо отравить. Но если плоды отравлены и мы не станем их есть, они все равно нас убьют. Мы погибнем, даже если не съедим эти груши.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — сказал Форд. — Ну-ка съешь одну.

Артур нерешительно поднял грушу.

— Я часто думал об этой истории в райском саду, — сказал Форд.

— О какой истории?

— Ну как же. Райский сад. Древо. Яблоко. Помнишь?

— Конечно.

— Ваш бог поместил посреди сада яблоню и сказал: «Делайте, ребята, что хотите, но яблок не ешьте». Стало им жутко интересно, съели они яблоко, а бог выскочил из-за куста: «Ага! Попались!» Но если б они и не съели яблоко, им все равно бы несдобровать.

— Почему это?

— Имея дело с типом, который любит оставлять на тротуаре кирпич, прикрытый шляпой, нужно отдавать себе отчет — такие не остановятся на полпути. Они своего добьются.

— Знаешь, — заметил Артур, — это место очень похоже на райский сад.

— Ну ешь же, — сказал Форд.

Артур откусил кусочек от плода, похожего на грушу.

— Это груша, — сказал он.

Когда они наелись до отвала, Форд повернулся и крикнул:

— Спасибо!

И они пошли дальше.

Еще не раз на их пути оказывались кучки плодов. Артуру и Форду пришлось по сердцу племя, которое благодарило их просто за то, что его оставили в покое. Через пятьдесят миль плоды кончились, потому что началось море.

Располагая временем в избытке, они построили плот и переплыли на другой берег. Море оказалось нешироким — миль шестьдесят. Местность, в которой они очутились, была ничем не хуже оставшейся позади. Жизнь текла легко и беззаботно. Отсутствие цели и одиночество не огорчали их — пока по крайней мере. Они знали, где найти людей, если их обуяет жажда общения, но сейчас путников только радовало сознание того, что голгафрингемцы отделены от них сотнями миль.

Повинуясь безотчетному импульсу, они свернули на север. Через несколько недель на их пути снова встретилось море, и они снова построили плот. На этот раз переправа далась им труднее, и Артур заподозрил, что Форд сам ищет трудности, чтобы придать какую-то цель их путешествию.

Они оказались в гористой местности ошеломляющей красоты. Стало холоднее. Иногда холод пробирал до костей. Они завернулись в шкуры животных, которые Форд раздобыл, пользуясь методом странствующих галактических монахов.

Суть метода состояла в том, что Форд застывал ненадолго с улыбкой на губах. Через несколько минут из-за деревьев выходило какое-нибудь животное, скажем олень, и начинало осторожно приглядываться к Форду. Форд продолжал улыбаться, его глаза сияли, излучая всеобщую бездонную любовь. Удивительный покой нисходил на окружающую местность.

Шаг за шагом олень приближался к Форду, пока не утыкался в него носом, после чего Форд Префект сворачивал ему шею.

— Обычный контроль над феромонами, — пояснял Форд. — Всего делов — уметь генерировать соответствующий запах.

Глава 29

Через несколько дней они достигли побережья. Изрезанная фьордами береговая линия шла с юго-запада на северо-восток. Еще два дня они карабкались по скалам и глетчерам, поражаясь головокружительной красоте окружающего пейзажа.

— Артур! — неожиданно закричал Форд. — Посмотри сюда!

Он присел на корточки у голубой ледяной стены.

— Я уже видел этот глетчер, — сказал Артур.

— Да, но главного в нем не заметил.

Артур вгляделся в толщу льда, но увидел лишь смутные тени.

— Отойди подальше и взгляни еще раз, — настаивал Форд.

Артур сделал шаг назад. И увидел. В глубине ледника, при взгляде под определенным углом, бессмысленная сетка теней превратилась в четкие буквы незнакомого Артуру алфавита, каждая в три фута высотой. Для тех, кто, подобно Артуру, не умел читать по-магратейски, над буквами повис рисунок — лицо человека. Худощавое, с тонкими чертами, изможденное, но не злое.

Лицо человека, завоевавшего первый приз за проект береговой линии — той, у которой они сейчас стояли.

Глава 30

Тонкий, жалобный вой наполнил воздух. Белки бросились врассыпную. Птицы разлетелись в разные стороны. Капитан, однако, смотрел на волынщика без осуждения. Пережив трагическую потерю роскошной ванны во время болотной посадки и прочих передряг, он снова начинал обретать вкус к жизни. В большой скале была вырублена широкая чаша, где он ежедневно проводил долгие часы, пока младший обслуживающий персонал обливал его водой. Правда, способ нагревать воду еще не был найден, что несколько смазывало удовольствие. Однако на поиски теплых источников (по возможности, находящихся в непосредственной близости от мыльных рудников) были посланы специальные группы.

Вой волынки еще более поднимал настроение капитана — ведь в любой момент можно было приказать музыканту прекратить игру. Что еще дарило ему радость? Золотая листва ранней осени, мелодичное клацанье ножниц парикмахеров, сияние шести чистейших телефонов, выстроившихся в ряд у подножия каменной ванны. А что может быть прекраснее шести сияющих телефонов, которые к тому же не трезвонят почем зря (да и по делу — тоже).

Между тем на поляне собирались толпы людей. Все радостно ожидали открытия заседания комитета.

Форд Префект, недавно вернувшийся из дальних странствий, смотрел на происходящее с высокого дерева, росшего на краю поляны. Уже неделю они с Артуром наблюдали за голгафрингемцами, и Форд наконец решил, что пора вмешаться.

Сотни мужчин и женщин расположились вокруг ванны, весело болтая, жуя фрукты, играя в карты, словом, всячески ублажая себя. Кое-кто, к удивлению Форда, набивал карманы листьями. Что за неожиданное пристрастие к ботанике?

Капитан возвысил голос над толпой:

— Э-э-э… Мнэ… Прошу внимания. Как дела?

В наступившей тишине Форд спрыгнул на землю.

— О, старый приятель, рад вас видеть, — крикнул ему капитан. — Нет ли у вас, случайно, спичек? Или зажигалки?

— Нет, — ответил Форд, несколько растерявшись. Он не был готов к такому вопросу и остался собой недоволен. Следовало быть решительнее.

— Спичек у меня нет, — продолжал он, — но я принес вам новости…

— Жаль, жаль, — сказал капитан. — Только представьте: не осталось ни одной спички. Я уже забыл, когда в последний раз принимал горячую ванну.

Форд не дал себя увести в сторону:

— У меня есть для вас важные новости!

— Это сообщение предусмотрено в повестке дня заседания? — спросил один из мужчин, стоявших в толпе. — Будучи консультантом по процедурным вопросам, причем с многолетним стажем работы, я вынужден настаивать на неукоснительном соблюдении порядка ведения заседания.

— Он спятил, — сказал Форд, оглядев толпу. — Мы находимся на доисторической планете.

— Обращайтесь к президиуму! — закричал консультант.

— Здесь нет президиума, — ответил Форд. — Здесь только скала.

— Называйте ее президиумом, — вспылил консультант.

— С какой стати? — спросил Форд.

— Вы не имеете понятия о современных методах ведения заседаний!

— А вы не имеете понятия о том, где находитесь!

— Замолчите вы, оба! — сказала визгливым голосом какая-то девица. — Я хочу поставить на обсуждение резолюцию.

Капитан примиряюще зачмокал:

— Ну-ну. Внимание. Пятьсот семьдесят третье заседание комитета по колонизации объявляю…

— Чем вы занимаетесь? — воскликнул Форд. — Вы провели пятьсот семьдесят два заседания и даже огня не добыли!

— Если бы вы потрудились заглянуть в повестку дня, — скрипучим голосом заговорила девица из толпы, — то убедились бы, что сегодня мы должны заслушать отчет подкомиссии секции парикмахеров по разработке средств добычи огня.

— Вот как? — сказал Форд. — Отлично. Как обстоят дела? Какие появились идеи по созданию таких средств?

— Э-э… — робко начал один из парикмахеров, — я, право, не знаю. Тут мне дали две палочки…

— И что вы с ними сделали? Парикмахер вручил Форду плод своего труда:

— Вот.

Форд поднял палочки над головой:

— Щипцы для завивки волос! Толпа разразилась аплодисментами.

— Поразительная наивность, — заскрипела девица. — Имей вы мой опыт в области маркетинга, то знали бы, что разработка любого нового изделия предваряется тщательным исследованием самых различных аспектов и свойств рассматриваемого продукта. В данном случае нам следует выяснить, чего потребитель ожидает от огня, в какие отношения с огнем вступает и как этот объект отражается в массовом сознании.

Толпа насторожилась. Она ожидала, что скажет на это Форд.

— Да подавись ты своим огнем! — возопил он.

— И эту возможность не следует сбрасывать со счета, — подхватила девица. — Может ли огонь быть введен в организм через рот и вызвать удушье, застряв в горле?

— Может? — обратился Форд к толпе.

— Да! — закричали одни.

— Нет! — закричали другие.

— А как насчет колеса? — сказал капитан. — Дело движется? Вот было бы славно сделать колесо.

— В реализации этого проекта имеют место определенные трудности, — сообщила девица.

— Трудности с колесом? — изумился Форд. — Да что может быть проще колеса?

— Может быть, мистер Умник скажет нам, какого оно должно быть цвета? — язвительно парировала девица.

Толпа ликовала. «Один — ноль, наши ведут», — решила она.

— Зарквон всемогущий, — устало сказал Форд, — неужели это имеет значение?

В это время на поляну вышел взвод солдат, одетых в остатки мундиров третьего голгафрингемского полка. Одна половина вояк была вооружена смертобоями, другая — копьями. Шумно протопав до середины поляны, они остановились и замерли по стойке «смирно».

— Сэр! — рявкнул предводитель, Номер Второй, обращаясь к капитану. — Разрешите доложить!

— А, вот и наш Номер Второй! Привет, привет, привет! Ну как, нашли горячую воду? — оживился капитан.

— Нет, сэр. Но мы открыли новый материк. И объявили ему войну!

Со всех сторон грянули восторженные крики.

— Войну? — спросил Форд.

— Да. — Номер Второй посмотрел на Форда с нескрываемым презрением.

— Вы объявили войну соседнему континенту?

— Войну до победного конца!

— Но там же никто не живет!

Толпа замерла, охваченная любопытством.

— Я знаю. Но это не имеет значения. Мы оставили там бессрочный ультиматум и взорвали несколько стратегических военных установок.

Капитан почти вылез из ванны.

— Военных установок, Номер Второй?

— Так точно, сэр! Потенциальных военных установок. Точнее — деревьев. Кроме того, нами схвачена и допрошена газель!

Номер Второй сделал четкий поворот кругом и хотел было уйти, но беснующаяся от восторга толпа не дала ему сделать и двух шагов, подхватила своего героя на руки, воздела высоко над головами и торжественно понесла вокруг поляны.

Форд сидел, задумчиво перебирая камешки.

— Ну, — спросил он, когда затихли крики, — что еще вам удалось сделать?

— Мы положили начало культурной программе, — сказала девица — эксперт по маркетингу. — Наш режиссер приступил к съемке фильма о местных пещерных людях.

— Они не пещерные люди.

— По виду — точь-в-точь пещерные.

— Разве они живут в пещерах? Они живут в хижинах.

— Может быть, у них в пещерах ремонт, — заметил какой-то шутник из толпы.

Форд раздраженно повернулся к нему:

— Очень остроумно. А вы не заметили, что они вымирают?

Возвращаясь из своего путешествия, Форд и Артур натолкнулись на две брошенные деревни. Лес вокруг них был полон мертвых и умирающих туземцев.

— Они вымирают! — повторил Форд. — Вам известно, что это значит?

— Что нам не следует страховать их жизнь! — продолжал веселиться шутник.

— Да постарайтесь вы наконец понять, — обратился Форд к толпе, — они стали умирать, когда мы здесь появились.

— Все это с большим искусством отражено в фильме, — сказала девица. — Свою следующую ленту режиссер хочет снять о вас, капитан.

— Вот как! — Капитан очнулся от дремоты. — Очень любезно с его стороны.

— У него грандиозные идеи. Он жаждет показать, сколь тяжко бремя ответственности… Суровое одиночество человека, стоящего у кормила власти…

Капитан задумался.

— Я бы не стал нажимать на одиночество, — сказал он наконец. — Все-таки со мной всегда моя резиновая уточка!

Между тем консультант по процедурным вопросам очнулся от раздумий. Он встал:

— Нам давно пора перейти к обсуждению проблем налогообложения.

— Налогообложения! — воскликнул Форд Префект. Консультант смерил его презрительным взглядом:

— Вы что-нибудь имеете против?

— Но откуда у вас возьмутся деньги, если вы ничего не производите? Они не растут на деревьях.

— Если мне позволят продолжить… Форд безнадежно махнул рукой.

— Благодарю вас. Поскольку месяц назад было принято решение придать листьям статус законного платежного средства, мы все тут же разбогатели.

Люди в толпе жадно перебирали пачки листьев, которыми были набиты карманы.

— Однако, — продолжал консультант, — одновременно мы столкнулись с проблемой инфляции. В настоящее время, если не ошибаюсь, один грецкий орех, уцелевший после падения корабля, идет за три акра лесных угодий.

По толпе прошел тревожный шепот.

— Для того чтобы решить эту проблему и ревальвировать лист, следует незамедлительно провести интенсивную дефолиацию и сжечь все леса.

— Вы сошли с ума, — сказал Форд. — Свихнулись, — добавил он. — Сбрендили. Рехнулись. Спятили.

Толпа явно становилась враждебной. Скрипучая девица грозно повернулась к нему:

— Пора выяснить, что вы делали все это время?

— Мы путешествовали. Мы пытались узнать хоть что-нибудь о планете.

— Можно было провести время с большей пользой! — отрезала девица.

— Вы так думаете? Так вот, чтоб вы знали: мы открыли будущее планеты!

Форд предвкушал, какое ошеломляющее действие произведут на толпу его слова. Но никто и бровью не повел. Его просто не поняли.

— Отныне, — продолжал Форд, — все, что вы намерены делать, не имеет ни малейшего значения. Можете жечь леса, если вам это по вкусу. Ваше будущее — открытая книга. У вас есть два миллиона лет — и ни минуты больше. Потом планета погибнет. Запомнили? Два миллиона лет!

И Форд пошел прочь, обернувшись лишь на Номера Второго, который уже палил по деревьям из смертобоя.

— Ну что ж, — сказал капитан и тихо улыбнулся. — У нас еще есть время разок-другой принять ванну. Подайте-ка мне мочалку.

Глава 31

За милю от поляны, на которой проходило заседание, Артур Дент был настолько поглощен своим занятием, что не услышал шагов Форда. На широкой каменной плите он начертил большой квадрат и разделил его на сто шестьдесят девять маленьких. Потом собрал кучу плоских камешков и на каждом нацарапал букву. Рядом с ним сидели два туземца, которым Артур пытался объяснить смысл своей работы. Дело продвигалось туго.

— Что ты делаешь? — спросил Форд.

— Учу местных играть в скрэббл.

— Зачем тебе это нужно?

— Пусть развиваются! Представляешь, каким станет этот мир, если цивилизация возьмет начало от тех недоумков, с которыми мы прилетели? — сказал Артур.

— Нам нет нужды представлять — мы с тобой уже видели этот мир.

— Ты сказал им, что мы нашли? Ты рассказал им про Норвегию?

— Что толку говорить? Для них это пустой звук, который ничего не значит.

— Ничего не значит? Ты отлично знаешь, что это значит. Это значит, что мы на Земле. Это мой дом. Именно здесь я был рожден!

— Был? — спросил Форд.

— Хорошо, буду.

— Через два миллиона лет. Вот пошел бы и сообщил им: «Извините, господа, у меня важная новость. Через два миллиона лет в нескольких милях отсюда я появлюсь на свет». Посмотрим, что они на это скажут. Скорее всего загонят тебя на дерево и подожгут его.

Артур мрачно слушал.

— Пойми ты наконец, твои предки — те кретины, что собрались на поляне, а вовсе не эти несчастные, которых ты учишь азбуке. Брось свой скрэббл, Артур, он не спасет человечество. Эти существа никогда не станут людьми. Люди сейчас сидят вокруг скалы с ванной и снимают про себя фильмы.

— Неужели ничего нельзя поделать? — сказал Артур. Он чувствовал себя страшно одиноким. Он был на Земле, на своей родной планете, которая в бессмысленной и ужасной катастрофе уже лишилась будущего, а теперь оказалась на грани того, чтобы потерять и свое прошлое.

— Ничего нельзя изменить, — сказал Форд. — Нравится нам это или нет, но люди произошли от голгафрингемцев, и через два миллиона лет вогоны их уничтожат.

Он поднял камень с буквой «К» и зашвырнул его в куст терновника, вспугнув кролика. Кролик бросился наутек и бежал до тех пор, пока не попался лисе. Лиса сожрала кролика, подавилась костью и сдохла на берегу ручья, после чего ее унесло потоком.

Через неделю Форд Префект познакомился с девушкой, служившей на Голгафрингеме в отделе кадров солидной компании, и был безмерно огорчен, когда она внезапно скончалась, испив воды, отравленной разложившимися останками животного. Мораль этой истории проста: никогда не бросайте в терновник камней, на которых нацарапана буква «К». Увы, к этому совету слишком редко прислушиваются…

Между тем Артур и Форд с грустью наблюдали за одним из туземцев, мрачно перебиравшим камни с буквами.

— Ухх, ухх ургххх, — бормотал туземец, колотя камнем по скале.

— Почему он бьет по скале? — спросил Артур.

— Хочет опять поиграть с тобой в скрэббл, — сказал Форд.

— Бедняга, — сказал Артур. — Наверное, опять написал крджжрдвлдивк. Я уже сто раз говорил ему, что это слово пишется с одним «ж».

Туземец упорно бил по скале камнем.

Артур и Форд заглянули через его плечо.

Их глаза вылезли из орбит. Среди хаоса букв восемь лежали ровной строкой. Артур и Форд прочли два слова: СОРОК ДВА.

— Грррургх гух гух, — объяснил туземец. Одним движением он смешал буквы и направился к своему коллеге под ближайшее дерево.

— Сорок два, — проговорил Артур.

— Сорок два, — повторил Форд. Артур бросился к туземцам.

— Что, что вы хотите нам сказать? — кричал он. — Что это значит?

Один из туземцев лег на спину, поболтал в воздухе ногами, повернулся на бок и заснул. Второй влез на дерево и стал швырять в Форда конские каштаны.

— Ты и сам знаешь, что это значит, — сказал Форд. — Сорок два — то самое число, которое назвал Интеллектомат. Основной Ответ. А Земля — тот самый компьютер, который он построил, чтобы найти Основной Вопрос к этому Основному Ответу.

— Похоже на то, — сказал Артур.

— А стало быть, туземцы — неотъемлемая часть программы компьютера, в то время как мы и голгафрингемцы не имеем к этой программе никакого отношения.

— Но туземцы вымирают, и, судя по всему, голгафрингемцы должны их заменить, — сказал Артур.

— Правильно. А ты говорил, что не понимаешь, что это значит.

— И что же?

— Думай!

Артур посмотрел вокруг:

— Я вижу, что планете приходится туго. С минуту Форд размышлял.

— И все же, — сказал он, — что-то из всего этого получилось. Ведь Марвин видел этот Основной Вопрос в твоем мозгу. Пусть он ухватил даже искаженный образ, но это могло бы дать нам какой-то ключ к разгадке.

Артур сел на землю и рассеянно взял камень с нацарапанной буквой «К». Чувство безысходности охватило его. Он положил камень перед собой, взял наугад еще один и бросил. Второй камень лег рядом с первым. Артур прочел: «АК». Подхватил, не глядя, еще два камня и присоединил их к первым. Получилось «МРАК», что вполне соответствовало настроению Артура. Какое-то время он в оцепенении смотрел на камни.

— Форд, — сказал он неожиданно, — если этот Вопрос отпечатан в моем мозгу, но остается недоступным для моего сознания, то, может быть, он прячется где-то в подсознании?

— Вполне вероятно.

— Тогда нужно найти способ вытащить его оттуда.

— Но как?

— А что, если использовать какой-нибудь случайный процесс, на который можно наложить хранящийся в подсознании образ?

— Какой процесс?

— Ну скажем, вслепую вытягивать из мешка камни с буквами.

Форд даже подпрыгнул:

— Блестящая мысль!

Он вытащил из своей сумки полотенце и, завязав несколько узлов, мгновенно превратил его в мешок.

— Бред, конечно. Совершенный идиотизм. Но мы попробуем, ибо в этом вздоре есть проблеск гениальности. Давай камни.

Они собрали в кучу все оставшиеся буквы и бросили их в мешок. Потом встряхнули.

— Закрой глаза, — скомандовал Форд. — Теперь тяни. Ну, шевелись!

Артур зажмурился и сунул руку в мешок. Вытащил сразу четыре камня и вручил их Форду, один за другим. Форд выкладывал буквы в той же последовательности.

— Ч, — сказал Форд, — Е, М, У… Чему! Он в изумлении заморгал.

— Получается!

Артур вытянул еще три камня.

— Р, А, В. Рав. — Форд задумался.

— Вот тебе еще три камня, — сказал Артур.

— Н, О, П. Ноп. — Форд разочарованно вздохнул. — Равноп… «Чему равно»! И еще слово, которое начинается на «п»!

Артур лихорадочно вытягивал камни из мешка.

— Р, О, И, 3, В, Е, Д, Е, Н, И, Е… Произведение. «Чему равно произведение»… Ш, Е, С, Т, И… шести… И, С, Е, М, И… «Чему равно произведение шести и семи». — Форд остановился. — Ну, давай следующую букву.

— Все, больше нет, — сказал Артур. Он обшарил мешок, но там было пусто.

— И это все? — спросил Форд.

— Все, — ответил Артур.

— Шестью семь — сорок два?

— Только и всего.

Глава 32

Ласково улыбалось солнце. Пели птицы. Нежный ветерок шелестел листвой деревьев и раскачивал венчики цветов, разнося по округе их сладкий аромат. Из-за деревьев показались две девушки и остановились в удивлении. Форд Префект и Артур Дент в конвульсиях катались по земле. Их тела сотрясались от смеха.

— Подождите! — крикнул Форд в паузе между приступами хохота. — Не уходите. Сейчас это кончится.

— Что стряслось? — спросила девушка повыше и постройнее. На Голгафрингеме она служила младшим инспектором по кадрам, но это занятие ей было не по душе.

Форд взял себя в руки.

— Здравствуйте, — сказал он. — Мы с другом только что размышляли о смысле жизни. Веселое занятие, знаете ли.

— А, это вы, — сказала девушка. — Я видела спектакль, который вы устроили сегодня на поляне. Начали вы хорошо, а потом вас стало заносить.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Форд.

— И зачем это вам? — спросила вторая девушка, невысокая и круглолицая. На Голгафрингеме она была художником небольшой рекламной компании и при всех неудобствах здешней жизни каждую ночь засыпала с чувством бесконечной благодарности судьбе за то, что наутро ей не придется рисовать тюбики зубной пасты.

— Зачем? В самом деле, совершенно незачем, — со счастливой улыбкой ответил Форд. — Давайте знакомиться. Я — Форд, а вот Артур. Мы как раз собирались побездельничать часок-другой, но это можно отложить.

— Меня зовут Агда, — сказала высокая, — а это Мелла.

— Очень приятно, Агда. Рад познакомиться, Мелла, — сказал Форд.

— А вы всегда молчите? — спросила Мелла Артура.

— Говорю иногда. — Артур улыбнулся. — Правда, не так много, как Форд.

— Это хорошо. Они помолчали.

— Я что-то не поняла, — сказала Агда, — что вы там говорили про два миллиона лет?

— Пустяки, — отмахнулся Форд. — Забудьте об этом.

— Просто эта планета будет уничтожена, поскольку лежит на гиперпространственной трассе, — сказал Артур, — но все это произойдет через два миллиона лет.

— Откуда вы знаете? — спросила Мелла.

— Форд прав, забудьте об этом. Все это сон — из прошлого или из будущего.

— Нельзя же все время болтать подобный вздор, — сказала Агда.

— Да, да, выбросим этот вздор из головы. Посмотрите лучше, какая красота! Солнце, зеленые холмы, речка, деревья горят…

— Даже если это сон, то сон кошмарный. Подумать только — уничтожить целую планету, чтобы проложить какую-то трассу! — возмутилась Мелла.

— Я слыхивал о вещах похлеще, — сказал Форд. — Где-то я прочел об одной планете в седьмом измерении, которую использовали как бильярдный шар в каком-то межгалактическом баре. Так вот, этот шар загнали в лузу, а лузой служила черная дыра. Погибло десять миллиардов разумных существ.

— С ума сойти! — ужаснулась Мелла.

— Зато этот удар принес тридцать очков, — заметил Форд.

Агда и Мелла переглянулись.

— Вот что, — сказала Агда, — сегодня после вечернего заседания комитета у нас вечеринка. Приходите, если хотите.

— Конечно, придем, — ухмыльнулся Форд.

— С удовольствием, — выдохнул Артур.

Артур и Мелла сидели рядом и наблюдали, как над тускло тлеющими деревьями восходит луна.

— Ты говорил, что эту планету уничтожат… — начала Мелла.

— Да, через два миллиона лет.

— Ты говоришь так, будто в самом деле в это веришь.

— Да, я верю. Мне кажется, я был там.

Мелла покачала головой.

— Какой ты странный, — сказала она.

— Вовсе нет, я самый обыкновенный, — возразил Артур. — Просто со мной произошли очень странные события.

— А что это за история с планетой, которая попала в черную дыру?

— Наверное, Форд прочел ее в книге.

— В какой книге?

Артур помолчал. Потом сказал:

— В «Путеводителе „Автостопом по Галактике“».

— И что ж это за книга?

— Знаешь, я как раз сегодня выбросил ее в реку, — ответил Артур. — Вряд ли она мне когда-нибудь снова понадобится.

1980

Жизнь, Вселенная и все остальное

(© Перевод С. Силаковой)

1

Каждое утро традиционный душераздирающий вопль оповещал окрестности, что Артур Дент проснулся и заново ужаснулся своему местоположению.

В его пещере царил холод (а также смрад и сырость), но это еще пол-ужаса. Главный же ужас состоял в том, что пещера находилась в лондонском районе Айлингтон, и первый автобус в центр должен был отправиться примерно через два миллиона лет.

Время — это, так сказать, худшее место из всех, где только можно заблудиться. Артур Дент, с его богатым опытом блужданий по закоулкам пространства и времени, может утверждать это со всей ответственностью. Заблудившемуся в пространстве хотя бы не угрожает смерть со скуки.

Артур Дент застрял на доисторической Земле в результате извилистой цепочки происшествий, в процессе каковых он попеременно подвергался оскорблениям и/или расщеплению на атомы в разнообразных экзотических уголках Галактики, бесчисленность и странность которых превзошли все его ожидания. И хотя теперь его жизнь текла чрезвычайно ровно и спокойно, нервы Артура по-прежнему шалили.

Вот уже пять лет, как его не расщепляли на атомы.

Вот уже четыре года (со дня расставания с Фордом Префектом) Артур в общем-то ни одной души не видел, а потому и оскорблениям больше не подвергался.

За исключением одного случая.

Это произошло как-то весенним вечером года два тому назад.

Бредя в сумерках к своей пещере, Артур вдруг заметил за облаками странные вспышки. Он задрал голову к небу, и в его сердце робко закопошилась надежда. Спасение. Свобода. Несбыточная греза Робинзона — корабль.

И вправду — «к его радости и изумлению, с небес, рассекая теплый вечерний воздух, тихо, как-то интеллигентно спустился длинный серебряный звездолет. Выдвинулись длинные опоры, совершая изящные балетные па во славу технического прогресса.

Звездолет легко опустился на землю, и его ненавязчивое гудение разом стихло, точно убаюканное вечерней тишиной.

Сам собой откинулся трап.

Из люка вырвался столб света.

В нем обрисовался силуэт высокой фигуры. Фигура сошла по трапу и остановилась перед Артуром.

— Ты козел, Дент, — промолвила она просто.

То был самый что ни на есть инопланетный инопланетянин. Чисто инопланетная долговязость, чисто инопланетная приплюснутая голова, чисто инопланетные глазки-щелочки, экстравагантно-складчатое золотое одеяние с воротником чисто инопланетного покроя и бледная, серо-зеленая инопланетная кожа, сияющая тем особым блеском, который дается большинству серо-зеленоликих субъектов лишь благодаря постоянному массажу и самому дорогостоящему мылу.

Артур невольно отпрянул.

Существо невозмутимо смотрело на него.

Надежда и ликование в душе Артура вмиг сменились чувством крайней озадаченности. Сотни разных мыслей, расталкивая друг дружку, боролись за контроль над его голосовыми связками.

— А… мт… — выпалил он.

— От… к-к-к… э-э… — добавил он немного погодя.

— А… тв… в… хто… кто? — выдавил он наконец, после чего погрузился в неистовое (сродни неистовым воплям) безмолвие. Нешуточное это дело — обнаружить, что после неопределенно долгого периода молчания ты, оказывается, не отучился разговаривать.

Инопланетное существо, морща лоб, заглянуло в штучку вроде папки, которую сжимало в своих длинных, лианообразных инопланетных пальцах.

— Артур Дент? — переспросило оно.

Артур растерянно кивнул.

— Артур ФИЛИП Дент? — уточнило существо, деловито лязгнув зубами.

— Э-э… да… я… э-э-э… — подтвердил Артур.

— Ты козел, — повторил инопланетянин. — Никчемная дырка от бублика.

— Э-э-э?..

Существо кивнуло само себе, произвело чисто инопланетный щелчок застежкой папки и направилось к своему кораблю.

— Э-э… — в отчаянии выпалил Артур, — э-эй!

— И нечего тут! — рявкнул инопланетянин.

Он взошел по трапу и исчез в недрах корабля. Люк сам собой захлопнулся. Звездолет басовито загудел.

— Э-эй! — вскрикнул Артур и побежал на заплетающихся ногах к кораблю. — Подождите минутку! Что вы хотели? Эй! Да подождите же!

Корабль приподнялся, беспечно скинув свою тяжесть наземь, будто плащ, секунду повисел в воздухе — и унесся в вечернее небо. Он пронзил облака, на миг озарив их своим серебряным свечением, и исчез из вида Артура — одинокой букашки, бестолково скачущей на месте посреди бескрайней шири.

— Что? — вопил он. — Чего? Зачем? Эгей-гей! Ну-ка вернись и повтори!

Он подпрыгивал и выплясывал, пока его ноги не подкосились, взывал, пока не надорвал связки. Ответа не последовало. Некому было его услышать, некому было с ним поговорить.

Инопланетный корабль уже с треском прорывался сквозь верхние слои атмосферы, навстречу той ужасной пустоте с редкими-редкими материальными вкраплениями, из которой и состоит Вселенная.

Хозяин звездолета, инопланетянин с дорогостоящим цветом лица, развалился в единственном кресле рубки. Он звался Охмешконасыпатель Конца-Краю-Не-Знающий, и был он индивидуумом с четкой целью в жизни. Не самой лучшей целью — в чем он сам первый признавался, — но эта какая-никакая цель как-никак давала ему какое-никакое занятие.

Охмешконасыпатель Конца-Краю-Не-Знающий принадлежал — то есть принадлежит — к очень узкому кругу бессмертных обитателей Вселенной.

Те, кто рождается бессмертным, от рождения бессознательно свыкаются с этим своим свойством, но Охмешконасыпатель — не из их числа. Строго говоря, эту шайку бесчувственных выродков он давно уже возненавидел лютой ненавистью. На него самого бессмертие свалилось как снег на голову, в результате неудачного взаимодействия своенравного ускорителя элементарных частиц, банки с рассолом (то был утренний завтрак Охмешконасыпателя) и двух аптечных резинок. Мелкие подробности аварии не имеют значения, поскольку никому так и не удалось воспроизвести обстоятельства произошедшего, причем многие экспериментаторы при этом попали либо в дурацкое положение, либо на тот свет, либо и туда, и туда одновременно.

Охмешконасыпатель скорбно и устало прикрыл глаза, заказал бортовой стереосистеме какой-нибудь легкий джаз и рассудил, что все бы ничего, если бы не воскресные дни, будь они неладны.

Вначале бессмертие пошло ему впрок. Он спорил с судьбой, лез на рожон, срывал цветы удовольствий и сумасшедшие деньги на высокодоходных долгосрочных сберегательных вкладах… в общем, давал всем жизни, как говорится.

Но вскоре в этом светлом существовании появилось нестерпимое темное пятно — воскресенья. Примерно в 14:55 тебя начинает обволакивать ужасная апатия: ты понимаешь, что уже принял все ванны, какие можно было принять с пользой для души и тела, что сколько ни созерцай любой абзац газетного текста, ты не прочтешь ни строчки, не говоря уже о применении на практике новейшего, совершившего революцию в области стрижки кустарников метода, который в этой газете описан. И сколько ни гляди на циферблат, неумолимые стрелки вскоре передвинутся на четыре — час, когда начинается долгое, мутное и, что греха таить, безумное чаепитие души.

Итак, Охмешконасыпатель пресытился жизнью. Довольные улыбки, которыми он обычно озарял чужие похороны, стали какими-то натянутыми. В нем зрела ненависть к Вселенной в целом и каждому из ее обитателей в частности.

Вот тогда-то он и набрел на свою цель жизни, дело, которое не позволит ему впасть в спячку никогда-никогда (так ему, во всяком случае, казалось). А придумал он вот что.

Он решил оскорбить Вселенную.

То есть он решил оскорбить всех ее обитателей. Строго индивидуально, лицом к лицу, одного за другим и (тут он с особым сладострастием скрипнул зубами) в алфавитном порядке.

Когда его знакомые (даже у таких типов бывают знакомые) намекали, что план не только этически неприемлем, но и неосуществим — поскольку все время кто-то умирает, а кто-то рождается, Охмешконасыпатель просто вперял в оппонента свой стальной взгляд и бурчал: „Что, и помечтать нельзя?“

Итак, он взялся за дело. Он обзавелся звездолетом, построенным на века, и бортовым компьютером, который умело управлялся со всей информацией о местоположении всех обитателей Вселенной, а также рассчитывал самые замысловатые маршруты полета.

Корабль пересекал орбиты планет Солнечной системы, намереваясь совершить пертурбационный маневр вокруг Солнца и, разогнавшись, выскочить в большой космос.

— Компьютер, — окликнул Охмешконасыпатель.

— Слушаю, — пропищал компьютер.

— Куда теперь?

— Вычисляю.

Охмешконасыпатель покосился на невероятную алмазную россыпь космической ночи. Биллионы крошечных миров-кристаллов огненной пылью припорошили тьму-бесконечность. И каждый, любой из них, встретится ему на пути. И на большей части из них он побывал уже миллионы раз.

На миг он вообразил свой маршрут в виде ломаной линии, связывающей все небесные огоньки, как на детских „загадочных картинках“ с пронумерованными точками. И понадеялся, что с какой-нибудь туристической смотровой вышки Вселенной эта ломаная покажется каким-нибудь вопиюще неприличным словом.

Компьютер безголосо пискнул в знак окончания вычислений.

— Фольфанга, — сообщил он и снова пискнул. — Четвертая планета системы Фольфанга, — продолжил он. И пискнул. — Ожидаемое время в пути — три недели, — продолжил он. И пискнул. — Искомый субъект — некрупный слизняк, — пискнул он, — из рода А-Рт-Ур-Еа-Ипдену. — Полагаю, — добавил он, сделав передышку на писк, — что вы решили обозвать его безмозглой задницей.

Охмешконасыпатель только хмыкнул. И перевел взгляд на чудо творения за иллюминатором.

— Пойду-ка вздремну, — проговорил он. Потом спросил: — Какие зоны вещания попадутся нам в ближайшие часы?

Компьютер пискнул.

— Космовидеотон, Мыслекинозал, Надомный Думатель, — известил он и пискнул.

— Нет ли фильмов, которых я не видел уже тридцать тысяч раз?

— Нет.

— Гм.

— Разве что „Психоз в космосе“. Вы видели этот фильм всего лишь тридцать три тысячи пятьсот семнадцать раз.

— Разбудишь ко второй серии.

Компьютер пискнул.

— Приятных сновидений, — сказал он.

Звездолет несся сквозь ночь.

Тем временем на Земле под аккомпанемент дождя тянулся один из самых кошмарных вечеров в жизни Артура Дента. Он сидел в своей пещере, составлял каталог возможных отповедей наглому инопланетянину и давил мух — для них этот вечер тоже оказался кошмарным.

На следующий день Артур сшил себе сумку из кроличьей шкурки — под всякие полезные вещи.

2

С того дня прошло уже два года. Сегодняшнее утро выдалось благоуханным и ясным — в чем лично удостоверился Артур Дент, выйдя из пещеры, которую именовал домом (за неимением как более подходящего названия для нее, так и более подходящей для этого названия пещеры).

Хотя в горле у него привычно саднило от традиционного утреннего душераздирающего вопля, он внезапно пришел в великолепное расположение духа. Поплотнее запахнувшись в свой обтрепанный халат, он приветствовал доброе утро широкой улыбкой.

Воздух был прозрачен и душист. Ветерок осторожно ворошил высокую траву вокруг пещеры, птицы чирикали друг с дружкой, бабочки изящно порхали туда-сюда, и вообще вся природа из кожи вон лезла, стараясь произвести благоприятное впечатление.

Однако Артура воскресили не эти пасторальные радости. Ему только что пришел в голову великолепный способ победить ужас одиночества, кошмары, комплекс неполноценности из-за провала всех сельскохозяйственных начинаний и патологического отсутствия всякой будущности для него на доисторической Земле. Короче говоря, он вознамерился сойти с ума.

Еще раз широко улыбнувшись, он откусил кусочек от кроличьей ноги — остатка вчерашнего ужина. Блаженно разжевав мясо, он решил официально оповестить мир о своем решении.

Артур приосанился, взглянул миру прямо в поля и леса. Для вящей торжественности воткнул кроличью косточку себе в бороду. Широко развел руки.

— Я сойду с ума! — возгласил он.

— Недурная мысль, — заметил Форд Префект, соскальзывая с валуна, на котором сидел.

Мозг Артура совершил сальто-мортале внутри черепной коробки. Его челюсти начали делать отжимания.

— Я тут тоже спрыгнул с ума на время, — заявил Форд. — Пользительное занятие.

Глаза Артура пошли колесом.

— Знаешь, — сказал Форд, — я…

— Где ты шатался? — прервал его Артур, чья голова все-таки покончила с физкультурной разминкой.

— Нынче тут, завтра там и кое-где еще, — сообщил Форд. И ухмыльнулся с хорошо рассчитанной издевкой. — Я тут временно спустил свой разум с цепи, предполагая, что, если я миру дико понадоблюсь, он призовет меня обратно. Так и вышло.

Форд вытащил из своей жутко обтрепавшейся и донельзя замызганной сумки субэфирный чуткомат.

— По крайней мере мне так кажется. Эта штука недавно проснулась. — Форд встряхнул прибор. — Если тревога ложная, я сойду с ума, — добавил он, — еще разок.

Мотнув головой, Артур сел на землю и поглядел на Форда снизу вверх.

— Я думал, ты умер… — вырвалось у него.

— Одно время я так тоже думал, — подхватил Форд, — а потом на пару недель решил, что я — лимон. Ужасно повеселился — все две недели только и знал, что бултыхался в джин» с тоником.

Артур откашлялся. А потом откашлялся еще раз.

— Где же ты…

— Отыскал джин с тоником? — радостно продолжил за него Форд. — Я отыскал озерцо, которое думало, что оно джин с тоником, и стал в нем бултыхаться. По крайней мере я думаю, что оно думало, что оно джин с тоником… Есть вероятность, — добавил он с ухмылкой, от которой самые хладнокровные люди с воем полезли бы на деревья, — что мне это всего лишь примерещилось.

Он подождал реакции Артура, но тот лишь благоразумно обронил:

— Давай дальше.

— Я, собственно, хочу сказать, — продолжал Форд, — что нет смысла доводить себя до безумия стараниями этого безумия избежать. С тем же успехом можно покориться судьбе, а здравый рассудок поберечь на потом.

— А сейчас ты опять в здравом рассудке? — поинтересовался Артур. — Я просто так спрашиваю, для информации.

— Я был в Африке, — заявил Форд.

— Ну да?

— Ну да.

— Ну и как там?

— А это что, твоя пещера? — спросил Форд.

— Мм… да, — ответил Артур. Его раздирали противоречивые чувства. После четырех лет полного одиночества он был до слез рад видеть Форда живым и невредимым. С другой стороны, присутствие Форда, как всегда, почти немедленно начинало давить на нервы.

— Мило-мило, — высказался Форд о пещере Артура. — Должно быть, она тебе донельзя обрыдла.

Артур не потрудился ответить.

— В Африке было очень интересно, — заявил Форд. — Я там здорово начудил.

Он задумчиво уставился вдаль.

— Я занялся издевательствами над животными, — проговорил он беззаботно.

— Но только в порядке хобби.

— Только-то? — опасливо уточнил Артур.

— Только, — заверил его Форд. — Не буду беспокоить тебя подробностями, а то они…

— Что «они»?

— Обеспокоят тебя. Но возможно, тебе любопытно будет узнать, что твой покорный слуга единолично ответственен за удлиненную форму животного, которому в будущих веках дадут имя «жираф». А еще я пробовал научиться летать. Ты мне веришь?

— Расскажи, — сказал Артур.

— Потом расскажу. Пока я только процитирую «Путеводитель»…

— «Пу…»?

— «Путеводитель». «Автостопом по Галактике». Ты, что, не помнишь?

— Помню. Я его в реку выбросил.

— Да, только я его выудил, — сообщил Форд.

— Ты мне не сказал.

— Ага, чтоб ты его опять выбросил?

— Разумно, — сознался Артур. — Ну, и что «Путеводитель»?

— В смысле?

— Ты хотел процитировать.

— В «Путеводителе» написано, что полет — это искусство, а точнее сказать, навык. Весь фокус в том, чтобы научиться швыряться своим телом в земную поверхность и при этом промахиваться.

Устало улыбнувшись. Форд указал на свои брюки и воздел руки, чтобы продемонстрировать локти. Ткань в этих местах изобиловала дырами и потертостями.

— Покамест я недалеко продвинулся, — сказал он и протянул Артуру руку.

— Я ужасно рад вновь тебя видеть.

Артур, растроганный и недоумевающий, только замотал головой.

— Я столько лет никого не видел, — заговорил он, — просто ни единой души. Еще чуть-чуть — и я разучился бы разговаривать. Слова все время забываю. Вообще-то я практикуюсь. Для практики я разговариваю с этими… ну как их там… как называются эти, с которыми разговариваешь, когда с ума сходишь? Ну как Георг Третий.

— Короли? — подсказал Форд.

— Да нет же, — возразил Артур. — Эти самые, с которыми он разговаривал. Господи, здесь же их полным-полно. Я сам посадил сотни. И все засохли. Деревья! Я практикуюсь в разговорах с деревьями. Ты это зачем? — Форд по-прежнему протягивал Артуру руку, а тот с изумлением пялился на нее.

— Пожми ее, — просуфлировал Форд.

Артур последовал совету, вначале несколько нервно, словно боясь, что рука сейчас обернется скользкой рыбиной. Но тут же с безмерным чувством облегчения крепко схватился за нее обеими своими. Он тряс руку Форда и пожимал ее, пожимал и тряс.

Через некоторое время Форд счел необходимым отнять у Артура свою конечность. Они взобрались на верхушку ближнего утеса и принялись обозревать окрестности.

— Что сталось с голгафрингемцами? — спросил Форд.

Артур пожал плечами.

— Их здесь нет уже три года. Очень многие не пережили зиму, а когда пришла весна, уцелевшие заявили, что уходят в отпуск, и уплыли на плоту. История свидетельствует, что они, видимо, живы и здоровы…

— Гм, — прокомментировал Форд, — ну ладно, ладно.

Уперев руки в боки, он вновь обвел взором пустынный мир. Внезапно Форд начал буквально излучать энергию и целеустремленность.

— Мы отправляемся в путь, — вскричал он, весь трепеща от прилива сил.

— Куда? На чем? — воскликнул Артур.

— Не знаю, — сказал Форд, — но я буквально чувствую, что время пришло. Лед тронулся. Наше странствие уже началось.

Он перешел на шепот.

— Я обнаружил, — заявил он, — аномальные протечки.

Прищурившись, как Клинт Иствуд, он уставился на горизонт. Для полноты картины не хватало только, чтобы порыв ветра драматически взъерошил его волосы — но местный ветерок баловался с какими-то листьями в сторонке, а на Форда и внимания не обращал.

Артур попросил его повторить только что сказанную фразу, ибо не совсем уяснил себе ее смысл. Форд повторил.

— Протечки?

— Протечки в пространстве-времени, — сказал Форд и поспешил подставить свое зверски ухмыляющееся лицо ветру, который как раз случайно пролетал мимо.

Артур кивнул, прокашлялся.

— Речь идет о каких-то неполадках космического водопровода, я так понял? — осторожно спросил он. — Ну там, вогоны не заворачивают краны…

— Нет, это возмущения в континууме, — пояснил Форд.

— А, — кивнул Артур, — политика, значит.

Засунув руки в единственный карман своего халата, он воззрился вдаль с видом знатока.

— Чего-о? — воскликнул Форд.

— Э-э, так что там такое стряслось в этом континууме? Народ возмущается, что водопровод неисправен? И почему вдруг туда стоит эмигрировать?

Форд чуть не испепелил его взглядом:

— Ты будешь слушать или нет?

— Я слушаю, — сказал Артур, — только боюсь, толку мне от этого мало.

Форд сгреб его за отвороты халата и стал объяснять ему терпеливо и размеренно, с толком и с расстановкой — словом, так, будто Артур был служащим расчетного отдела телефонной компании:

— Судя по всему… — произнес Форд, — …в ткани пространства-времени… — произнес Форд, — …появились… — произнес Форд, — …очаги…

Артур тупо смотрел на отворот своего халата, сжимаемый пальцами Форда. Форд довел свою речь до конца, прежде чем Артур успел перейти от тупого взгляда к тупым замечаниям.

— …нестабильности… — завершил Форд.

— А, вот как, — сказал Артур.

— Да уж вот так, — подтвердил Форд.

Они стояли одни-одинешеньки на вершине утеса где-то на доисторической Земле и решительно смотрели друг другу в глаза.

— И что же с ней стало? — спросил Артур.

— Очаги нестабильности в ней возникли, — ответил Форд.

— На самом деле? — спросил Артур, ни на миг не отводя глаз от Форда.

— Вне всяких сомнений, — ответил Форд с не меньшей непреклонностью.

— Ну и хорошо, — сказал Артур.

— Теперь понял?

— Нет, — признался Артур.

Последовала немая сцена.

— Вот в чем беда с этим разговором, — заявил Артур после того, как озадаченность медленно, точно альпинист по трудному склону, вскарабкалась по его лицу и уселась на бровях, — он очень не похож на те, что мне приходилось вести в последнее время. Я уже пояснил, что в основном беседовал с деревьями. А это совсем другой коленкор. Если не считать разговоров с некоторыми дубами — этим хоть в лоб, хоть по лбу.

— Артур, — сказал Форд.

— Алло? Да? — пробормотал Артур.

— Просто прими на веру все, что я тебе скажу, и сразу все станет совсем, совсем ясно.

— Хм, что-то не верится.

Они уселись на камень и впали в глубокую задумчивость.

Форд вытащил свой субэфирный чуткомат. Прибор едва слышно жужжал, подмигивая крохотной тусклой лампочкой.

— Батарейка села? — поинтересовался Артур.

— Нет, — сказал Форд, — он чувствует мобильную аномалию в ткани пространства-времени, локальное возмущение, очаг нестабильности. Протечку. И это где-то недалеко.

— Где?

Слегка дрожащей рукой Форд очертил чуткоматом дугу в воздухе. Внезапно лампочка ярко вспыхнула.

— Вон там! — вскричал Форд, дико взмахнув рукой. — Вон за тем диваном!

Артур взглянул в указанную сторону. К его немалому удивлению, на поле перед ними находился мягкий диван, так называемый честерфильдский, обитый бархатом веселенького оттенка. Он уставился на диван умными глазами. В его голове родился целый рой глубокомысленных вопросов.

— Откуда на этом поле диван? — вскричал он.

— Я же сказал! — заорал Форд, вскочив на ноги. — Возмущения в континууме!

— А, это они мебельные магазины громят! — воскликнул Артур, с трудом вернувшись в вертикальное положение и — как он смел надеяться — в здравый рассудок.

— Артур! — заорал на него Форд. — Этот диван попал сюда из-за нестабильности пространства-времени, про которую я уже устал толковать тебе с твоим перманентным склерозом. Он просочился через протечку континуума, по воле парусных волн эфира и, я не знаю еще, чьей — какая на фиг разница, мы должны его поймать, а то так здесь и застрянем!

Он съехал на пятках по скале и стремглав понесся по полю.

— Поймать? — пробормотал Артур и тут же вытаращил глаза — диван, вальяжно покачиваясь, уплывал в глубь поля.

С кличем внезапного восторга он спрыгнул с утеса и весело помчался вдогонку за Фордом Префектом и своенравным предметом мебели.

Они бежали, не разбирая дороги, через траву, подпрыгивали, хохотали, кричали друг другу: «Загоняй его сюда!», «Перехватывай!» Солнце мечтательно освещало травяное море, крохотные полевые животные сломя голову разбегались из-под их ног.

Артур был совершенно счастлив. Его ужасно умиляло, что в этот день все его планы сами собой сбывались. Только двадцать минут назад он решил сойти с ума — и вот уже гоняется по лугам доисторической Земли за честерфильдским диваном.

Диван все время заваливался то на один, то на другой бок. Он одновременно казался твердым, как деревья, и бесплотным, как сон русалки. Одни вязы он огибал, сквозь другие просачивался с ловкостью призрака.

Форд с Артуром, пыхтя, бежали за ним, но диван увертывался и петлял, точно пространство имело для него иную, сложную математическую топографию — как оно и было в действительности. И все же они продолжали погоню, а диван вальсировал и вертелся, а потом вдруг развернулся и вошел в пике, словно сорвавшись с порога графика, изображающего кризис, причем Форд с Артуром оказались буквально над ним. Со вздохом облегчения и возгласом триумфа они вскочили на диван, солнце, моргнув, погасло, и, провалившись сквозь головокружительное ничто, они выбрались на свет божий в самом неожиданном месте — посреди поля крикетной площадки «Лордз», (что расположена в лондонском районе Сент-Джонс-Вуд) незадолго до окончания последнего матча международного турнира на Приз Австралии 198… года, причем команде Англии требовалось лишь двадцать восемь перебежек для победы.

3

Немаловажные факты из истории Галактики.

Факт номер один.

(Заимствовано из многотомника «Сидерическое собрание цитат на каждый день». Том «Популярная история Галактики»)

Ночное небо над планетой Криккит — наименее занимательное зрелище во всей Вселенной.

4

Нежданно-негаданно вывалившись из пространственно-временной аномалии в чудный, совершенно очаровательный лондонский денек. Форд с Артуром совершили довольно жесткую посадку на безупречный газон площадки «Лордз».

Публика разразилась аплодисментами. И хотя они предназначались не нашим путешественникам, те машинально склонили головы — и слава Богу, ибо маленький красный и тяжелый мяч (истинный виновник овации) просвистел в считанных миллиметрах над макушкой Артура. Один из зрителей в толпе упал.

Форд с Артуром поспешили броситься на землю, которая, казалось, ужасно быстро вертелась вокруг них.

— Что это было? — вымолвил Артур.

— Что-то красное.

— Где мы?

— Гм… на чем-то зеленом.

— Формы и контуры, — пробормотал Артур. — Дайте мне формы и контуры.

Аплодисменты вскорости перешли в изумленные ахи и робкие смешки — сотни людей никак не могли решить, верить ли своим глазам.

— Ваш, что ли, диван? — раздалось сверху.

— Что это было? — шепотом спросил Форд.

Артур поднял глаза.

— Что-то синее.

— Какой формы? — вопросил Форд.

Артур посмотрел еще раз.

— Оно имеет, — прошептал он Форду, серьезно наморщив лоб, — форму полисмена.

Еще некоторое время они лежали на газоне, скорбно хмурясь. Но тут синее полисменообразное нечто тронуло их обоих за плечи.

— Давайте, вы двое, — сказало нечто, — пройдемте.

При этих словах Артура точно пчела ужалила. Он вскочил на ноги, точно услышавший телефонный звонок писатель, и обвел ошалелым взглядом окрестный пейзаж, внезапно сложившийся в удивительно привычную картину.

— Откуда вы это взяли? — заорал он на полисменообразное.

— Что вы сказали? — пробормотало ошарашенное полисменообразное.

— Это же крикетная площадка «Лордз», верно? — возопил Артур. — Где вы ее нашли и как сюда переместили? По-моему, — добавил он, потирая лоб, — мне надо успокоиться. — И плюхнувшись на колени перед Фордом, прошипел: — Это полисмен. Что делать?

Форд пожал плечами:

— А что ты предлагаешь?

— Скажи мне, — попросил Артур, — что все последние пять лет приснились мне во сне.

Форд, еще раз пожав плечами, исполнил требуемое:

— Все последние пять лет приснились тебе во сне.

Артур встал.

— Все в ажуре, офицер, — заявил он. — Все последние пять лет приснились мне во сне. Спросите у него, — добавил он, указывая на Форда, — он мне тоже снился.

Произнеся эту речь, Артур побрел к краю поля, отряхивая халат. Но тут же, заметив, что отряхивает именно халат, застыл как вкопанный. Затем, выпучив глаза, бросился к полисмену с воплем:

— Тогда почему я так одет? — И, упав на траву, забился в судорогах.

Форд только покачал головой.

— Ему что-то не везло последние два миллиона лет, — пояснил он полисмену.

Вдвоем они взвалили Артура на диван и унесли с поля, причем неожиданное исчезновение дивана на полдороге задержало их совсем ненадолго.

Реакция публики, точнее, реакции были многообразными и различными. Большинство зрителей, будучи не в силах выдержать этого зрелища, зажмурили глаза и переключились на слушание радиотрансляции.

— Любопытное происшествие, Брайан, — сказал один радиокомментатор другому. — По-моему, никаких загадочных материализации на поле не было с… э-э… с… может, их вообще ни разу еще не было — ты не помнишь?

— А Эджбастон 1932 года?

— А, ну и что же там стряслось?

— Гм, Питер, если я не ошибаюсь, Кантер играл против Уилсокса и шел в нападение со стороны павильона, когда вдруг напрямик через площадку пробежал зритель.

Первый комментатор призадумался.

— Мда-а-а-а-а, — промолвил он наконец, — да, но в чем тут загадочность? Он ведь не материализовался в подлинном смысле слова? Просто пробежал.

— Да, ты прав, и все же он утверждал, что видел, как нечто материализовалось на площадке.

— Серьезно?

— Да. По-моему, это было животное из семейства аллигаторов.

— Хм. А кто-нибудь еще его заметил?

— По-видимому, нет. А от этого субъекта никому не удалось добиться подробностей, поэтому поиски были весьма поверхностными.

— А что сталось со зрителем?

— По-моему, кто-то вызвался угостить его обедом, но тот пояснил, что уже отобедал, и довольно плотно, поэтому вопрос был замят, и Уорвикшир победил с перевесом в три калитки.

— Не слишком похоже на наш случай. Тем, кто только что настроился на нашу волну, будет любопытно знать, что… э-э-э… два человека, двое довольно неряшливо одетых мужчин и самый настоящий диван — честерфильдский, по-моему?

— Да, честерфильдский.

— …только что материализовались тут у нас, посреди крикетной площадки «Лордз». Но не думаю, что с дурными намерениями. Они вели себя очень мирно…

— Извини, Питер, я тебя перебью — диван только что исчез.

— Диван исчез. Что ж, одной загадкой меньше. И все же этот случай войдет в анналы истории, тем более что он произошел в столь драматический момент, когда Англии не хватает до победы только двадцати восьми перебежек. Пришельцы покидают площадку в сопровождении офицера полиции, и, по-моему, все входит в привычное русло, и игра сейчас возобновится.

— Ну-с, сэр, — сказал полицейский после того, как они пробрались сквозь обуянную любопытством толпу и уложили умиротворенного, бездвижного Артура на одеяло, — теперь вы мне, возможно, соизволите сообщить, кто вы такие, откуда взялись и что хотели сказать этим балаганом?

Форд уставился себе под ноги, точно заимствуя у земли твердость духа, затем, вскинув голову, ответил полицейскому взглядом, в который было вложено все напряжение каждого дюйма из шестисот световых лет, разделяющих Землю и отчизну Форда — окрестности Бетельгейзе.

— Отлично, — проговорил Форд очень тихо. — Я вам расскажу.

— Да-да, хорошо, это не обязательно, — поспешно заявил полисмен, — только постарайтесь, чтобы такого… этого… больше не было.

Полисмен развернулся и побрел искать кого-нибудь, кто был бы не с Бетельгейзе. К счастью, таких тут хватало.

Душа Артура летала вокруг его тела кругами и мялась, не испытывая особенного желания войти. С этим вместилищем у нее были связаны не самые лучшие воспоминания. И все же она медленно, опасливо забралась в него и заняла свое привычное место.

Артур приподнялся на локтях:

— Где я?

— На крикетной площадке «Лордз», — сообщил Форд.

— Классно, — молвил Артур — и его душа выпорхнула наружу перевести дух. Тело Артура безвольно плюхнулось обратно на траву.

Десять минут спустя он уже горбился над чашкой чая под тентом летнего буфета, и на его осунувшееся лицо постепенно возвращался румянец.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Форд.

— Я дома, — хрипло буркнул Артур.

Прикрыв глаза, он жадно вдыхал пар, поднимающийся над чашкой чая, словно это был не чай, а… — но в данном случае, с точки зрения Артура, вся прелесть именно в том и состояла, что это был чай.

— Я дома, — твердил он, — дома. Это Англия, сегодня… сегодня кошмару конец. — Он вновь раскрыл глаза и блаженно улыбнулся. — Мое место здесь, — сказал он умиленным шепотом.

— Я считаю своим долгом предупредить тебя о двух вещах, — заявил Форд, пододвинув к Артуру газету «Гардиан».

— Я дома, — повторил Артур.

— Безусловно, — согласился Форд. — Во-первых, — сказал он, тыча пальцем в угол газеты, где значилась дата, — через два дня Земля будет взорвана.

— Я дома, — шептал Артур. — Чай, — произнес он, — крикет, — добавил он с нежностью, — стриженые газоны, деревянные скамейки, белые полотняные пиджаки, пиво в банках…

Медленно-медленно его взгляд сфокусировался на газете. Слегка нахмурившись, он склонил голову набок.

— Я этот номер уже видел, — проговорил он.

Его взгляд неспешно подполз к дате, по которой Форд лениво постукивал пальцем. На секунду-другую лицо Артура застыло, как маска, а потом стало с ужасающей медлительностью раскалываться на куски, точно арктические льдины по весне.

— А во-вторых, — продолжал Форд, — у тебя в бороде кость. — И поперхнулся чаем.

Меж тем снаружи солнце лило свой свет на веселую толпу. Его лучи ласкали белые шляпы и красные лица. Его лучи ласкали брикеты мороженого, от чего оно таяло. Его лучи обращали в алмазы слезы детишек, уронивших растаявшее мороженое с палочки. Солнечный свет золотил кроны деревьев, сверкал на рассекающих воздух крикетных битах, сиял на поверхности крайне необычного (и никем не замечаемого) объекта, что был припаркован за стадионным табло. Свет солнца ударил в глаза Форду с Артуром, когда те, жмурясь, вышли из буфета и огляделись по сторонам.

Артура трясло.

— Может, мне…

— Нет, — рявкнул Форд.

— Что «нет»?

— Не пытайся звонить себе самому домой.

— Как ты дога…

Форд только передернул плечами.

— Но почему? Почему нельзя?

— Те, кто разговаривает по телефону сам с собой, ничего хорошего не узнают.

— Но…

— Демонстрирую, — сказал Форд. Он снял с рычага воображаемую трубку и стал крутить воображаемый диск. — Алло? — произнес он в воображаемую трубку. — Это Артур Дент? Ага, алло, да. Это Артур Дент говорит. Не бросай трубку.

И расстроенно поглядел на воображаемый телефон.

— Трубку бросил, — пояснил он, пожал плечами и аккуратно положил свою воображаемую трубку на воображаемый рычаг. — Это не первая аномалия времени на моем веку.

Скорбное выражение на лице Артура Дента уступило место еще более скорбному.

— Значит, наши неприятности еще не кончились, — проговорил он.

— Более того, они еще толком и не начались, — уточнил Форд.

Матч меж тем продолжался. Нападающий приближался к калитке, плавно переходя с рысцы на бег.[4]

Вдруг он точно взорвался, обернувшись вихрем бессчетных рук и ног, из которого вылетел мяч. Защитник, взмахнув битой, послал мяч себе за спину так, что он пролетел над табло. Глаза Форда, провожавшего взглядом мяч, широко распахнулись. Он замер. Вновь проследив траекторию мяча, Форд захлопал глазами.

— Это не мое полотенце, — заявил Артур, копавшийся в своей сумке из кроличьей шкурки.

— Тс-с, — прошипел Форд и глубокомысленно воздел очи горе.

— У меня было гольгафрингемское полотенце, из оздоровительного кабинета. Синее с желтыми звездочками. А это другое.

— Тс-с, — вновь прошипел Форд. Прикрыв один глаз, он что-то созерцал другим.

— А это розовое. Оно случайно не твое?

— Изволь заткнуться насчет твоего полотенца! — воскликнул Форд.

— Полотенце не мое, — настаивал Артур, — именно это я и пытаюсь…

— А я пытаюсь потребовать, чтобы ты заткнулся, — продолжал Форд, переходя на рык, — причем немедленно!

— Ладно, — сказал Артур, пытаясь засунуть полотенце обратно в свою неуклюжую сумку. — Я понимаю, что в масштабе Вселенной этот факт не имеет никакого значения, но просто интересно. Было синее в желтую звездочку, а стало розовое.

Тем временем Форд начал выделывать какие-то странные фортели. Говоря «странные», мы не имеем в виду обычный (то есть странный по определению) стиль поведения Форда. О нет — то были действия, странно непохожие на все его обычные странности и чудачества.

А именно: игнорируя недоуменные взгляды собратьев-зрителей, что обступали поле, он совершал всякие резкие движения руками перед своим носом, при этом то проныривая у кого-то за спиной, то подпрыгивая рядом с кем-то еще. Порой он замирал, часто моргая. Спустя некоторое время он начал медленно, воровато пробираться вперед с гримасой вдумчивой озадаченности на лице — как леопард, который не совсем уверен, что только что видел в полумиле впереди, на раскаленной и пыльной прерии, полупустую банку «Вискаса».

— И сумка тоже не моя, — неожиданно объявил Артур.

Тем самым выведя Форда из медитационного транса. Форд злобно обернулся к Артуру.

— Я не о полотенце, — сказал Артур. — Мы уже установили, что оно не мое. Вся закавыка в том, что сумка, куда я хотел положить это полотенце, которое не мое, тоже не моя, хотя сходство поразительное. Мне это кажется чрезвычайно странным, тем более что сумку я сшил на доисторической Земле своими руками. И камни тоже не мои, — добавил он, вытащив из сумки горсть плоских серых камешков. — Я собирал коллекцию интересных камней, а эти, сразу видно, сплошная скука.

Восторженный рев, прокатившийся по трибунам, заглушил все, что Форд имел сказать по поводу этой информации. Крикетный мяч, встреченный с таким восторгом, свалился с небес прямо в загадочную кроличью сумку Артура.

— Это, сказал бы я, тоже очень любопытный случай, — заявил Артур, поспешно закрыв сумку и прикинувшись, что высматривает мяч на земле. — По-моему, его здесь нет, — сказал он мальчишкам, которые немедленно столпились вокруг него, — вероятно, он куда-то откатился. Судя по всему, вон туда. — И указал в ту сторону, куда хотел бы спровадить ребят.

Один мальчишка озадаченно посмотрел на него:

— У вас все в норме?

— Нет.

— Тогда почему у вас в бороде кость?

— Я воспитываю в ней смирение с любым местоположением, — произнес Артур, сам собой гордясь. Самый подходящий афоризм, чтобы заронить в молодые умы искру вдумчивого отношения к жизни.

— Ого, — сказал мальчишка, глубокомысленно склонив голову набок. — Как вас зовут?

— Дент. Артур Дент.

— Ты козел, Дент, — проговорил мальчик. — Никчемная дырка от бублика.

Произнеся эти слова, мальчишка посмотрел на что-то за плечом Дента, демонстрируя, что вовсе не торопится скрыться, а затем ретировался, почесывая нос.

Внезапно Артур вспомнил, что через два дня Земля погибнет, и впервые испытал при этой мысли некоторое утешение.

Принесли новый мяч, игра возобновилась, солнце продолжало светить, а Форд все скакал и скакал на месте, мотая головой и моргая.

— Ты что-то придумал, правда? — спросил Артур.

— Мне кажется, — сказал Форд тоном, обещавшим (как уже было известно Артуру) какое-то чрезвычайно непонятное продолжение, — что вон там какое-то ННП.

Он указал, что понимает под термином «вон там». И что любопытно — направление, в котором указала его рука, не совпадало с направлением его взгляда. Артур сначала посмотрел вслед за указующим перстом — на табло, а потом туда, куда Форд глядел, — на поле и кивнул, пожимая плечами.

— Какое-то «что»?

— ННП.

— Н?

— …НП.

— А это что?

— Не Наша Проблема.

— А, ну и ладно, — промолвил Артур с облегчением. Он понятия не имел, куда клонит Форд, но по крайней мере инцидент казался исчерпанным. Но радовался он зря.

— Вон там, — сказал Форд, вновь указывая на табло и глядя на поле.

— Где?

— Там.

— Вижу, — покривил Артур душой.

— Серьезно?

— В смысле?

— Ты ННП видишь? — терпеливо спросил Форд.

— Я думал, ты сказал, что это не наша проблема.

— Она самая.

Артур кивнул — медленно, опасливо, с безмерно дурацким выражением лица.

— И я хочу знать, можешь ли ты ее видеть.

— А ты видишь?

— Да.

— Ну и как она выглядит?

— Ну а мне-то откуда знать, идиот? Сам видишь — сам и описывай.

В висках у Артура раздался привычный тупой звон, очень часто сопровождавший его разговоры с Фордом. Его мозг замер, как щенок, испуганно забившийся в угол. Форд взял его за руку.

— ННП — это нечто, что мы не можем увидеть, или не видим, или то, чего нам не дает увидеть наш мозг, потому что мы считаем, что это не наша проблема. Вот как расшифровывается ННП. Не Наша Проблема. Мозг просто вымарывает эту штуку из поля зрения, точно слепое пятно. Даже если ты посмотришь прямо на ННП, то все равно ее не разглядишь — если только не знаешь заранее, как она выглядит. Единственная надежда — застичь ННП врасплох краешком глаза.

— А-а, — протянул Артур, — так вот почему…

— Ну да, — согласился Форд, зная наперед, что именно Артур скажет.

— …ты прыгал и…

— Ну да.

— …моргал…

— Ну да.

— …и…

— Похоже, до тебя дошло.

— Я вижу эту штуку, — объявил Артур, — это звездолет.

И оторопел от последствий своего заявления. Толпа взревела. Крича, вопя, сшибая друг друга, люди со всех сторон бросились к площадке. Попятившись, Артур испуганно огляделся по сторонам. Затем еще раз огляделся по сторонам с еще большим ужасом.

— Занимательно, не правда ли? — произнесло видение. Видение дергалось и колебалось перед глазами Артура, хотя, видимо, в действительности это глаза Артура дергались вместе с головой. Его губы тоже дергались.

— Ч… ч… ч… — выговорили его губы.

— По-моему, ваша команда только что победила, — произнесло видение.

— Ч… ч… ч… — повторил Артур, при каждом приступе дрожи толкая Форда Префекта в спину.

Форд тем временем с тревогой наблюдал за суматохой.

— Вы ведь англичанин, правда? — поинтересовалось видение.

— Ч… ч… ч… да, — согласился Артур.

— Ну, как я уже сказал, ваша команда только что победила. В матче. Следовательно, они сохранят у себя Пепел. Думаю, вы очень довольны. Осмелюсь признаться, я питаю некоторую слабость к крикету, хотя я не хотел бы, чтобы о ней знали за пределами этой планеты. Боже упаси.

Видение состроило нечто вроде ехидной ухмылки — впрочем, еще неизвестно, насколько ехидной, ибо солнце, светя ему прямо в затылок, соорудило из его серебристых волос и бороды ослепительный, драматический, повергающий в трепет нимб, с которым никакие ехидные ухмылки не вязались.

— И все же, — продолжало оно, — спустя пару деньков всему этому придет конец, не правда ли? Хотя, как я уже вам говорил при нашей последней встрече, это меня весьма опечалило. И все же что было, тому не миновать.

Артур вновь попытался заговорить, но борьба была неравной. В отчаянии он снова пихнул Форда локтем.

— Я-то думал, что стряслось, — сказал Форд, — а это просто матч кончился. Пора смываться. А, Слартибартфаст, здорово, что ты тут делаешь?

— Да так, слоняюсь, — отвечал старец сурово.

— Это твой звездолет? Не подбросишь нас хоть куда-нибудь?

— Терпение, терпение, — наставительно произнес тот.

— О'кей, — заметил Форд. — Просто очень скоро эту планету взорвут.

— Мне это известно, — ответил Слартибартфаст.

— Я так, просто напомнить хотел, — сказал Форд.

— Принято к сведению.

— И если ты считаешь, что тебе действительно необходимо слоняться по крикетной площадке в такой момент…

— Считаю.

— Ну корабль ведь твой.

— Именно.

— Я так и понял. — Форд резко отвернулся.

— Привет, Слартибартфаст, — наконец-то выдавил из себя Артур.

— Привет, землянин, — ответил Слартибартфаст.

— В конце концов, — заметил Форд, — двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Старец, пропустив эти слова мимо ушей, внимательно, с непонятным в данной ситуации волнением следил за происходящим на поле. А там происходило всего лишь то, что люди столпились на площадке вокруг ее середины. Что Слартибартфаст в этом нашел такого интересного, ведал он один.

Форд что-то мурлыкал под нос. Конкретно — всего лишь одну ноту, повторяющуюся через определенные интервалы. Он таил надежду, что кто-нибудь спросит: «Что это ты мурлычешь?» — но никто не спрашивал. Если бы его спросили, он бы ответил, что все время мурлычет первую строчку песни «Психология любви». Тогда бы ему заметили, что он поет только одну ноту, на что бы он ответил, что по очевидным, как ему кажется, причинам он опустил кусочек «ология любви». Но никто этого не спрашивал, и Форд злился.

— Тут одна подробность, — взорвался он наконец, — если мы не поторопимся смыться, то рискуем вновь влипнуть во всю эту историю. А для меня нет более печального зрелища, как разрушение планеты. Хуже может быть только одно — наблюдать за ее разрушением с ее же поверхности. Или, — добавил он почти под нос, — наблюдать крикетные матчи.

— Терпение, — вновь заявил Слартибартфаст. — Назревают великие события.

— Когда мы последний раз виделись, вы сказали то же самое, — заметил Артур.

— Так оно и вышло, — сказал Слартибартфаст.

— Верно, — признал Артур.

Однако казалось, если что тут и назревало, так только какая-то церемония. Она была срежиссирована скорее для блага телезрителей, чем просто зрителей, и со своего места в толпе они могли следить за ней только по сообщениям ближайшего репродуктора. Форд всячески демонстрировал агрессивную индифферентность к происходящему.

Морщась, он выслушал пояснение, что сейчас на поле произойдет вручение «Урны с Пеплом» капитану команды Англии, весь скукожился при известии, что данная команда заслужила этот приз, выиграв турнир в энный раз, буквально взлаял от злобы после сообщения, что «Пепел» — это останки столбика крикетной калитки, а когда (ну куда уж дальше!) от него потребовали смириться с фактом, что вышеупомянутый столбик был сожжен в австралийском городе Мельбурне в 1882 году, в знак «смерти английского крикета», Форд развернулся к Слартибартфасту, набрал в грудь воздуха — но ничего не сказал, потому что старца рядом с ними уже не было. Он шествовал к центру поля ужасающе решительной поступью, и его борода, волосы и одеяние развевались по ветру — вылитый Моисей на горе Синай, только в роли Синая сейчас выступала холеная лужайка, а не грозный вулкан в косматом дыму, каким его обычно изображают.

— Он сказал подождать у его корабля, — сообщил Артур.

— Да что этот старый дурак собрался делать, вакуум его заарктурь? — взорвался Форд.

— Подойти к своему кораблю через две минуты, — пояснил Артур и пожал плечами, что обличало отсутствие всяких мыслей в его голове.

Приятели направились к пресловутому кораблю. Их ушей достигли странные звуки. Они пытались их игнорировать, но все же не могли не заметить, что Слартибартфаст сварливо требует, чтобы серебряную урну с «Пеплом» отдали ему, ибо тот, по его словам, «жизненно важен для прошлого, настоящего и будущего Галактики», и что это заявление вызвало бурное веселье. Форд и Артур прикинулись, будто ничего не замечают.

Однако спустя миг стряслось нечто, чего невозможно было не заметить. Послышался ропот (будто сотня тысяч людей вымолвила: «Уф!»), и прямо над крикетным полем буквально сгустился из воздуха белый стальной звездолет. С легким жужжанием и крайне зловещим видом он завис над землей.

Какое-то время он бездействовал, словно ожидая, что люди займутся своими обычными делами, не порицая его за это висение.

Но тут же он совершил нечто очень необычное. Точнее, распахнул люки и выпустил из себя нечто необычное в количестве одиннадцати штук.

Роботы. Одиннадцать белых роботов.

И что самое удивительное, точно специально экипированные для данного мероприятия. Мало того что они были белые, под цвет униформы игроков, но они еще и держали в манипуляторах нечто вроде крикетных бит и крикетных мячей. Мало того, нижние сегменты их ног были защищены чем-то вроде белых щитков. На щитки тоже стоило подивиться — по-видимому, в них были вмонтированы реактивные двигатели, что позволило этим цивилизованным роботам спикировать к земле и начать убивать людей.

— Эй! — вскрикнул Артур. — Кажется, что-то началось!

— Беги в корабль, — завопил Форд, — знать ничего не хочу, беги в корабль. — И побежал. — Ничего не знаю, ничего не слышу, ничего не вижу, — причитал он на бегу, — это не моя планета, я сюда не просился, не хочу ввязываться, просто вытащите меня отсюда и отвезите куда-нибудь в бар, к людям, которые мне свои!

Над полем взметнулся столб пламени и дыма.

— М-да, похоже, сегодня все потусторонние силы в гости к нам… — радостно объявил репродуктор самому себе.

— Мне много не надо, — кричал Форд во уточнение своих предыдущих замечаний, — только рюмка крепкого виски и компания братьев по духу! Он несся, как лань, замешкавшись лишь на миг, чтобы взять на буксир Артура, который среагировал было на катастрофу в своем обычном духе — замер с открытым ртом, ожидая, пока все кончится.

— Они играют в крикет, — бормотал Артур, еле поспевая за Фордом. — Клянусь, они в крикет играют. Не знаю, зачем им это надо, но оно так и есть. Они не просто убивают людей — они их подбрасывают вверх. Форд, нас подбрасывают!

И действительно, для того чтобы не поддаться этому первому впечатлению, надо было обладать весьма глубокими познаниями в истории Галактики (каковых Артур еще не успел приобрести из-за своей кочевой жизни). Призрачные, но весьма агрессивные фигуры, шевелившиеся за толстой дымовой завесой, и впрямь будто пародировали удары нападающих. Разница была только в том, что посылаемые их битами мячи при соприкосновении с землей взрывались. И первый же взрыв развеял первоначальную надежду Артура, что это всего лишь рекламная затея австралийских фабрикантов маргарина.

А потом все завершилось — так же внезапно, как и началось. Одиннадцать белых роботов, тесно сгрудясь, вознеслись сквозь редеющее облако и, напоследок плюнув пламенем, скрылись в животе своего белого корабля, который с кратким ропотом (будто сотня тысяч людей вымолвила: «Фу!») немедленно растворился в том же воздухе, из которого раньше сгустился.

На несколько минут воцарилось изумленное безмолвие. Затем из клубов дыма вынырнула светлая фигура Слартибартфаста. Его сходство с Моисеем усилилось — несмотря на отсутствие горы, теперь он шел решительной поступью по горящей и дымящей холеной лужайке.

Он дико озирался по сторонам, пока не заметил, что Форд с Артуром пробираются сквозь испуганную толпу, которая шарахнулась прочь от поля. Вероятно, людей обуяла коллективная мысль: «Ну и дела!» — сопровождаемая единодушным чувством недоумения.

Слартибартфаст делал Форду с Артуром отчаянные знаки и что-то кричал. Все трое постепенно пробивались к звездолету старца, по-прежнему стоящему позади табло и по-прежнему не замечаемому бегущими мимо него зрителями — очевидно, у них хватало собственных проблем.

— Онизапелибрепел! — вскричал Слартибартфаст своим тонким, дребезжащим голосом.

— Что он сказал? — с трудом вымолвил Форд, работая локтями.

Артур покачал головой.

— Онизавялилеппе! — снова завопил Слартибартфаст.

— Это что-то важное, — рассудил Артур и окликнул старца.

— Они завяли лепел! — еще раз вскричал Слартибартфаст.

— Он говорит, что они забрали «Пепел». По-моему, — пояснил Артур, не сбавляя скорости.

— Что они… — переспросил Форд.

— «Пепел», — сухо ответил Артур. — Остатки сожженного столбика. Это крикетный приз. Вот… — вымолвил он, задыхаясь, — …за чем… они… прилетали… — С этими словами он легонько мотнул головой, словно пытаясь утрясти свой мозг.

— Странная весть, — процедил Форд.

— Странный трофей.

— Странный звездолет.

Они достигли цели. Действительно, звездолет Слартибартфаста производил вдвойне странное впечатление. Во-первых, из-за ННП-поля. Теперь они могли ясно видеть звездолет в его истинном обличье просто потому, что знали о его наличии здесь. Однако судя по всему, больше никто его не замечал. И не потому, что звездолет был невидим. Процедура превращения какого-либо объекта из зримого в незримый столь трудоемка, что в 999.999.999 случаях из миллиарда гораздо проще и эффективнее просто убрать этот объект куда подальше и обойтись без него.

Эффрафакс Вугский, маг-суперзвезда от науки, однажды поставил на кон свою голову, что за год сумеет сделать абсолютно невидимой великую мегагору Меграмал.

Когда он притомился тщетно обрабатывать гору массивными отбелизаторами, аннигиляторами рефракции и спектральными астраломылками, ему открылось, что за оставшиеся девять часов он вряд ли выполнит зарок.

Тогда он, и его друзья, и друзья его друзей, и знакомые друзей его друзей, и друзья знакомых друзей его друзей, и довольно шапочные знакомые друзей знакомых друзей его друзей, которые зато владели крупным межзвездным трансагентством, за одну ночь совершили величайший трудовой подвиг в истории человечества. И естественно, на следующее утро Меграмал больше не был виден. Однако Эффрафакс все же проиграл пари — и лишился головы — из-за педантизма некоего арбитра, обратившего внимание на то, что: а) при прохождении через место, где следовало находиться Меграмалу, он ни обо что не споткнулся и не расшиб себе лоб и б) в небесах засияла какая-то подозрительная новая луна.

Поле «Не-Наша-Проблема» куда проще в использовании и эффективнее, а главное, целых сто лет может работать от одной «пальчиковой» батарейки. Дело в том, что принцип его работы основан на свойственной людям естественной предрасположенности не видеть ничего из того, чего видеть не желаешь, увидеть не предполагаешь или не можешь себе объяснить. Если б Эффрафакс покрасил гору в ярко-розовый цвет, а сверху водрузил недорогой генератор ННП-поля, люди так и ходили бы мимо горы, вокруг нее, даже по ее склонам — ничуть не подозревая о ее присутствии.

Тот же самый эффект наблюдался и в случае с кораблем Слартибартфаста. Правда, он не был ярко-розовым, но это вовсе не значит, что внешне он ничем не выделялся. Отнюдь.

И тут мы подходим к еще одной и главной причине его странности. Он лишь частично походил на нормальный звездолет с дюзами и соплами, аварийными люками и стабилизаторами. Другой же своей частью он был точь-в-точь маленькое итальянское бистро, только поставленное вверх тормашками.

Форд и Артур воззрились на него с крайним удивлением и острым чувством обиды за хороший вкус.

— Знаю, — вымолвил нагнавший их Слартибартфаст, задыхаясь и волнуясь, — но тому есть причины. Залезайте, нам пора. Древнее Зло встало из могилы. Над всеми нами простерты крыла смерти. Вылетаем без промедления.

— Надеюсь, куда-нибудь, где солнышко светит, — проговорил Форд.

Наши герои взошли вслед за Слартибартфастом на борт и были столь ошарашены увиденным внутри, что совершенно не заметили нового странного происшествия снаружи.

Звездолет (да-да, еще один, просто звездолетопад какой-то), только на сей раз изящный и серебряный, спустился с небес на площадку — тихо, как-то даже интеллигентно, совершая опорами балетные па во славу технического прогресса.

Он мягко приземлился. Выдвинул невысокий трап. По трапу решительной походкой сошла высокая серо-зеленая фигура и приблизилась к маленькой кучке людей, которые окружали жертв недавней абсурдной бойни. Сдержанно, но властно отстраняя людей со своего пути, фигура пробралась к мужчине, который лежал при последнем издыхании в жуткой луже крови. Безусловно, вся земная медицина была уже не в силах его спасти. Фигура тихо преклонила перед ним колени.

— Артур Филип Деодат? — спросила она.

Мужчина, с ужасом и смятением в глазах, слабо кивнул.

— Ты никчемный кретин, — сообщило существо. — На мой взгляд, тебе следовало это узнать перед уходом в мир иной.

5

Немаловажные факты из истории Галактики.

Факт номер два.

(Заимствовано из многотомника «Сидерическое собрание цитат на каждый день». Том «Популярная история Галактики»)

С самого появления этой Галактики великие цивилизации возникали и рассыпались в прах, возникали и рассыпались в прах, то возникали, то рассыпались в прах столь часто, что так и тянет заявить, будто жизнь в Галактике а) давно уже мучается головокружениями от всей этой ряби в глазах (времякружениями, историякружениями и т. д.) и б) просто глупа.

6

Артуру почудилось, будто весь небосвод, галантно посторонившись, уступил им дорогу.

Ему почудилось, будто атомы его мозга и атомы космоса струятся друг сквозь друга.

Ему почудилось, что его уносит ветер Вселенной, причем этот ветер — он сам.

Ему почудилось, будто он — одна из мыслей Вселенной, а Вселенная — одна из его мыслей.

Людям на крикетной площадке «Лордз» почудилось, что еще один ресторан возник и вылетел в трубу, как оно часто бывает с ресторанами в Северном Лондоне, и что это «Не Наша Проблема».

— Что случилось? — спросил Артур с глубоким благоговением.

— Мы взлетели, — пояснил Слартибартфаст.

Артур неподвижно лежал на диване — амортизаторе ускорения и никак не мог рассудить, что именно только что пережил — то ли воздействие «взлетного эффекта», то ли мистическое озарение.

— Хороша лошадка, — заметил Форд, безуспешно пытаясь скрыть свое восхищение маневром корабля, — жаль, с дизайном ей не повезло.

Старец ответил не сразу. Он созерцал приборы с видом человека, который пытается перевести градусы Фаренгейта в градусы Цельсия, пока его дом горит. Но тут же просияв, перевел взгляд на широкий экран панорамного обзора, где струились, головокружительно сплетаясь и расплетаясь вокруг корабля, серебряные нити. То были звезды.

Слартибартфаст шевелил губами, точно размышляя над орфографией какого-то слова. Внезапно его взгляд тревожно метнулся к приборам, но лицо оставалось всего лишь буднично-хмурым. Он опять воззрился на экран. Сам себе сосчитал пульс. Еще мрачнее сдвинул брови — и наконец успокоился.

— Нет смысла ломать голову над действиями машин, — заявил он, — только зря нервничаешь. Ты что-то сказал?

— Дизайн, — повторил Форд. — Выражаю свое соболезнование насчет него.

— В глубинах фундаментального сердца духа и Вселенной, — сказал Слартибартфаст, — кроется причина тому.

Форд саркастически огляделся по сторонам. По-видимому, он полагал, что мнение Слартибартфаста слишком оптимистично.

Интерьер тесной, сумрачной рубки был выдержан в темно-зеленых, темно-красных и темно-коричневых тонах. Как ни странно, и тут моделью послужило маленькое итальянское бистро. Маленькие круги света выхватывали из мглы горшки с цветами, блестящие изразцы и разнообразные непонятные медные причиндалы.

Оплетенные соломой бутылки поджидали неосторожных путников в засаде.

Приборы, столь занимавшие внимание Слартибартфаста, были вмонтированы в донца бутылок, которые, в свою очередь, были заделаны в бетонную стену.

Форд протянул руку и потрогал приборную доску.

Фальшивка. Пластмасса под бетон. Поддельные бутылки в поддельном бетоне.

«Фундаментальное сердце духа и Вселенной может отдыхать, — подумал он, — это все туфта». С другой стороны, нельзя было отрицать, что по сравнению с этим проворным кораблем «Золотое сердце» казалось детской коляской.

Он вскочил с дивана. Отряхнулся. Глянул на Артура — тот тихо напевал себе под нос. Глянул на экран — и не узнал ни единого созвездия. Глянул на Слартибартфаста.

— Какое расстояние мы сейчас преодолели? — спросил Форд.

— Примерно… — задумался Слартибартфаст, — примерно две трети диаметра галактического диска. Грубо говоря, конечно. Да, сказал бы я, около двух третей.

— Странное это дело, — тихо проговорил Артур, — чем быстрее и дальше путешествуешь по Галактике, тем менее важным кажется твое местоположение в ней, и тебя охватывает глубокое, точнее, опустелое чувство… этого самого…

— Да, очень странно, — согласился Форд. — А куда мы держим путь?

— Мы держим путь, — объявил Слартибартфаст, — на битву с Древним Злом Вселенной.

— А где ты собираешься нас высадить?

— Мне понадобится ваша помощь.

— Круто. Послушай, ты можешь подбросить нас до одного веселенького местечка, сейчас вспомню название, там можно чудесно надраться под какую-нибудь жутенькую музычку. Погоди, сейчас уточню. — Он вытащил «Путеводитель» и просмотрел по диагонали страницы указателя, специально посвященные вопросам секса, наркотиков и рок-н-ролла.

— Из мглы времен восстало великое проклятие, — сказал Слартибартфаст.

— Да, бывает, — заметил Форд. — А-а, — воскликнул он, сосредоточившись на первом попавшемся имени. — Эксцентрика Гамбитус, ты ее когда-нибудь видел? Троегрудая путана с Эротикона-6. Поговаривают, что у нее эрогенные зоны начинаются милях в четырех от тела как такового. По-моему, врут. Я считаю, что в пяти.

— Сие проклятие, — не унимался Слартибартфаст, — пройдет по Галактике с огнем и мечом. И может статься, приведет к безвременной гибели всю Вселенную. Я не шучу.

— Хорошенькая перспектива, — заметил Форд. — Надеюсь, когда до этого дойдет, я буду в стельку пьян. Во-от, — добавил он, тыча пальцем в экран «Путеводителя», — вот воистину жуткое местечко. Туда-то мы и отправимся. Что скажешь, Артур? Очнись, перестань бурчать свои мантры. Дело есть.

Артур привстал с дивана и помотал головой:

— Куда мы летим?

— На битву с Древним…

— Замнем, — вмешался Форд. — Артур, мы бороздим Галактику в поисках развлечений. Тебе это по силам?

— Что это Слартибартфаст так волнуется? — спросил Артур.

— Да так, ничего особенного, — сказал Форд.

— Грядет катастрофа, — заявил Слартибартфаст. — Пойдемте, — добавил он с неожиданной властностью, — я должен вам многое показать и поведать.

Он прошел к зеленой винтовой лестнице из кованого железа, непонятно зачем помещенной в середине рубки, и начал всходить по ней. Артур хмуро поплелся за ним.

Форд, надувшись, засунул «Путеводитель» назад в сумку.

— У меня врачи нашли недоразвитость гланды общественного долга и врожденный порок морального ядра личности, — пробормотал он под нос, — ну разве мне можно доверить спасение Вселенной, сами посудите?

И тем не менее поднялся по лестнице вслед за сотоварищами.

Наверху их глазам предстала совершенно бредовая картина. Во всяком случае, такой она казалась на первый взгляд. Замотав головой. Форд закрыл лицо руками и нечаянно отфутболил к стене подвернувшийся под ногу цветочный горшок.

— Основной вычислительный центр, — невозмутимо пояснил Слартибартфаст.

— Здесь производятся все вычисления, обеспечивающие жизнедеятельность корабля. Да, я в курсе, на что он похож, но в реальности это сложный четырехмерный топографический график целого ряда весьма замысловатых математических функций.

— Похоже на балаган, — сказал Артур.

— Я сам знаю, на что это похоже, — отрезал Слартибартфаст и вошел в пресловутое помещение.

Тут Артура посетила некая неясная догадка относительно смысла представшего перед ним зрелища, но он поспешил ее отбросить. «Может ли быть, что это и есть истинное устройство Вселенной? — вопросил он себя. — Нет, чушь какая-то… Это было бы абсурднее, еще абсурднее…» И замялся. Большую часть всех абсурдных вещей, какие приходили ему в голову, он уже повидал наяву.

А эта была не хуже прочих.

Большой стеклянный ящик, этакий аквариум — точнее, целая комната.

В ней стоял стол. Длинный стол. Вокруг него — около дюжины стульев. Венских. Стол был покрыт скатертью — неказистой скатертью в красную и белую клетку, на которой кое-где зияли прожженные дыры — положение всякой из них, по-видимому, имело глубокий математический смысл.

А на скатерти пребывало с полдюжины тарелок с недоеденными итальянскими кушаньями. Им составляли компанию недоеденные ломти хлеба и недопитые бокалы вина. Всеми этими причиндалами вяло манипулировали роботы.

Все это было искусственным. Робот-официант, робот-буфетчик и робот-метрдотель обслуживали роботов-клиентов. Искусственная мебель, искусственная скатерть. И каждая частичка еды была, по-видимому, наделена всеми механическими свойствами, например, «цыпленка-алла-романа», на деле им не будучи.

И все двигалось, приплясывало, трепыхалось. Этакий замысловатый балет меню, счетов, бумажников, чековых книжек, кредитных карточек, часов, карандашей и бумажных салфеток. Последние все время так и рвались в полет, но почему-то все же оставались на месте.

Слартибартфаст быстрым шагом вошел в «аквариум» и, судя по всему, затеял какой-то пустой разговор с метрдотелем, а один из роботов-клиентов, авторазмякающая модель, меж тем тихо сполз под стол, не переставая рассказывать, что именно собирается сделать с неким типом из-за некой девушки.

Слартибартфаст занял освободившееся благодаря этому происшествию место и окинул суровым взглядом меню.

Темп застольных манипуляций неуловимо ускорился. Вспыхнули споры, посетители кинулись рисовать на салфетках иллюстрации своей правоты. Они дико жестикулировали и пытались сравнивать свои порции курятины с чужими. Рука официанта заскользила по листкам блокнота с недостижимым для человека проворством, а затем еще быстрее, так что в глазах зарябило. Темп все возрастал. Вскоре всех собравшихся обуяла необыкновенная, настоятельная вежливость. Не прошло и нескольких секунд, как внезапно было достигнуто согласие. Новая вибрация сотрясла корабль.

Слартибартфаст покинул стеклянную комнату.

— Бистроматика, — пояснил он. — Самая мощная из известных паранауке вычислительных сил. А теперь — в Зал информационных иллюзий.

Форд с Артуром поспешили за ним как околдованные.

7

Бистроматическая тяга — это чудесный новый способ преодоления необъятных космических расстояний без необходимости затевать опасный флирт со всякими там факторами невероятности.

Бистроматика как таковая являет собой революционно-новый подход к интерпретации поведения чисел. Подобно открытию Эйнштейна, что время не есть абсолют, но зависит от движения наблюдателя в пространстве, а пространство не есть абсолют, ибо зависит от движения наблюдателя во времени, ныне установлено, что числа не абсолютны, но зависят от движения наблюдателя в ресторанах.

Первое не-абсолютное число — это число людей, на которое заказан столик. Оно меняется в период первых трех телефонных звонков в ресторан, а потом, как выясняется, и отдаленно не совпадает с истинным числом явившихся на ужин, а также с количеством людей, которые присоединяются к ним после спектакля/концерта/матча/вечеринки, и с количеством людей, которые спешат ретироваться при виде новоприбывших.

Второе не-абсолютное число — это оговоренный час сбора приглашенных, который, как ныне известно, представляет собой одно из сложнейших математических понятий — реситуасексулузон, число, о котором с уверенностью можно сказать лишь одно — оно равно чему угодно, только не самому себе. Другими словами, оговоренный час сбора — это один-единственный момент времени, в который абсолютно невозможно появление любого из членов компании. В настоящее время реситуасексулузоны играют ключевую роль во многих отраслях математики, в том числе в статистике и бухгалтерии, а также являются элементами основных уравнений, управляющих генерацией ННП-поля.

Третий и самый загадочный образчик не-абсолютности кроется в соотношении между количеством включенных в счет блюд, стоимостью каждого блюда, числом людей за столом и суммой, которую каждый из них готов заплатить (количество людей, которые действительно прихватили с собой деньги — лишь субфеномен вышеуказанного поля).

Досадные раздоры, обычно начинающиеся на этом этапе, испокон веку оставались вне поля зрения науки просто потому, что никто не воспринимал их всерьез. Эти проблемы обычно относили на счет таких абстракций, как вежливость, грубость, скупость, задиристость, усталость, эмоциональность или поздний час. Причем наутро участники напрочь забывали о произошедшем. Разумеется, никто и не подвергал эти проблемы лабораторному анализу, поскольку в лабораториях такого не случалось — во всяком случае, в приличных, которым можно верить.

Только пришествие карманных компьютеров пролило свет на умопомрачительную истину. Вот она:

Числа, записываемые в счета на территории ресторанов, не подчиняются математическим законам, которые управляют числами, записываемыми на любых других листках бумаги в любых других уголках Вселенной.

Этот простой факт вызвал бурю в научном мире. Произошла настоящая революция. Хорошие рестораны стали ареной стольких математических конференций, что многие из лучших умов своего времени скончались от тучности и сердечных болезней, что отбросило теоретическую математику на много лет назад.

Однако постепенно люди начали осознавать смысл этого тезиса. Вначале он казался слишком голым, слишком безумным, слишком похожим на те, о которых человек с улицы сказал бы: «Ну как же, я и сам до этого давно уже додумался». Затем были изобретены словоформы типа «Интерактивно-субъективное моделирование», и все смогли вздохнуть спокойно и заняться делом.

Маленькие группки монахов, которые взяли за обычай болтаться около крупных научных институтов и петь странные псалмы во имя идеи, что Вселенная — лишь крупица ее собственного воображения, куда-то сгинули после того, как получили от правительства дотацию на организацию уличных представлений.

8

— При передвижении по космосу, знаете ли… — проговорил Слартибартфаст, возясь с оборудованием Зала информационных иллюзий, — …при передвижении по космосу… — Не договорив, он принялся озираться по сторонам.

После фантасмагорического балагана «основного вычислительного центра» Зал информационных иллюзий был настоящим отдохновением для глаз. В нем не было ничего. Ни информации, ни иллюзий — только они трое, белые стены да несколько мелких устройств, которые, по-видимому, следовало подключить к некой розетке. Ее-то и пытался найти Слартибартфаст.

— Ну и? — тревожно вопросил Артур. Он заразился у Слартибартфаста беспокойством, хоть и не понимал его причин.

— Что «ну и»? — поинтересовался старец.

— Вы начали говорить…

Слартибартфаст пронзительно взглянул на него и заявил:

— Числа — настоящий бич божий.

После чего возобновил розыски.

Артур мудро кивнул сам себе. Однако через некоторое время до него дошло, что он недалеко продвинулся и все же следует спросить: «Это в каком плане?»

— При передвижении по космосу, — повторил Слартибартфаст, — числа — настоящий бич божий.

Артур опять кивнул и умоляюще покосился на Форда, но тот репетировал мину униженного и оскорбленного — не без успеха.

— Я только, — продолжил Слартибартфаст со вздохом, — я только хотел упредить ваш вопрос и заранее пояснить, почему на моем корабле все вычисления производятся в блокноте официанта.

Артур наморщил лоб:

— А почему на вашем корабле все вычисления… — И прикусил язык.

Слартибартфаст сказал:

— Потому что при передвижении по космосу числа — настоящий бич божий. — Чувствуя, что собеседники все еще недоумевают, он снизошел до разъяснений:

— Слушайте. У официанта в блокноте числа пляшут. Вы наверняка сталкивались с этим феноменом в жизни.

— Ну…

— У официанта в блокноте реальное и ирреальное вступают в противоборство на столь глубинном уровне, что одно переходит в другое и наоборот, благодаря чему возможно практически все при соблюдении определенных принципов.

— А что это за принципы?

— Сформулировать их невозможно, — сказал Слартибартфаст. — Собственно, невозможность их формулирования и есть один из самих этих принципов. Странно, но факт. По крайней мере мне это кажется странным, — добавил он, — а то, что это факт, я знаю по опыту.

Тут он обнаружил в стене искомое отверстие и с хрустом воткнул в него вилку прибора.

— Не пугайтесь, — сказал он и немедленно испуганно воззрился на прибор, — это…

Конца его фразы Форд с Артуром не услышали, ибо в этот момент корабль, в котором они находились, просто испарился. Из тьмы прямо на них вылетел, изрыгая лазерный огонь, боевой звездокрейсер размером с небольшой промышленный город.

Слепящий свет, подобно цунами, захлестнул мрак и откатился, унося с собой большой кусок планеты, что висела прямо под их ногами.

Форд с Артуром так и обмерли, подавившись собственным воплем.

9

Другая планета, другой рассвет совсем другого дня.

Неслышно появилась узенькая серебряная каемка ранней зари.

Несколько биллионов триллионов тонн сверхразогретых, лопающихся ядер водорода медленно вознеслись над горизонтом, прикинувшись при этом маленькими, холодными и чуточку сырыми.

В каждом рассвете есть миг, когда свет не льется вниз, а парит, миг, когда возможно чудо. У всего мира перехватывает дыхание.

Этот миг пришел и миновал без происшествий, как и бывало обычно на Зете Прутивнобендзы.

Над болотами расстилался туман, обесцвечивая деревья, обращая высокие заросли осоки в сплошные стены. Туман висел неподвижно, точно то самое перехваченное на полдороге дыхание.

Ничто не шевелилось.

Царила тишина.

Солнце нехотя попыталось одолеть туман, пробуя то тут добавить немножко тепла, то вон туда запустить несколько лучиков, но, судя по всему, сегодня его ожидала очередная тягомотная прогулка от горизонта до горизонта.

По-прежнему ничто не шевелилось.

И тишина без конца.

На Зете Прутивнобендзы целые дни подобной бездвижности случались очень часто, и этот обещал ничем не отличаться от прочих.

Спустя четырнадцать часов солнце хмуро опустилось за противоположный горизонт с чувством зазря потраченного труда.

А спустя еще несколько часов вылезло вновь, расправило плечи и опять принялось карабкаться вверх по небу.

Однако на сей раз внизу что-то происходило. Какой-то матрасс только что повстречался с каким-то роботом.

— Здравствуйте, робот, — поздоровался матрасс.

— Фгм, — произнес робот и вернулся к своему занятию, а именно очень медленному хождению по очень маленькому кругу.

— Вам весело? — спросил матрасс.

Робот, остановившись, уставился на матрасса. С большим ехидством. Однако матрасс попался какой-то уж очень глупый и лишь воззрился на него в ответ круглыми глазами.

Досчитав про себя до десяти значительных десятеричных концептов (то есть отмерив паузу, призванную выразить общее презрение ко всем матрассам и самой идее матрассности), робот вновь принялся описывать миниатюрные круги.

— Мы могли бы побеседовать, — сказал матрасе, — хотите?

Матрасс был крупный, по-видимому, один из лучших в своем роде. В наше время мало что производится на фабриках, поскольку в бесконечно огромной Вселенной — например, в нашей — большинство вещей и предметов, какие только может вообразить человек (а также масса абсолютно невообразимых), где-нибудь да произрастает само.

Недавно был открыт лес, где почти все деревья в качестве плодов дают отвертки с храповиком. Жизненный цикл отвертки с храповиком весьма занятен. После сбора ее следует положить в темный пыльный ящик и не трогать много лет. Затем однажды ночью она внезапно созревает, отбрасывает внешнюю оболочку, которая рассыпается в прах, и выходит на свет божий в обличье крайне загадочного маленького металлического предмета с фланцами с обоих концов, чем-то вроде дырки под винт и чем-то вроде гребешка. Когда ее находят, то выкидывают на помойку. Никто не знает, что за радость находит отвертка в подобной жизни. Вероятно, природа — в своей безмерной мудрости — работает над этим.

Также никому не известно, что за радость находят в своем образе жизни матрассы. Это крупные, благодушные, чехольно-пружинные существа, живущие тихой, уединенной жизнью в болотах Зеты Прутивнобендзы. Многие их них попадаются в силки охотников, после чего их убивают, высушивают, экспортируют и кладут на кровати, чтобы люди на них спали. Ни одного матрасса это, по-видимому, не удручает. Всех их зовут одинаково — Зем.

— Нет, — заявил Марвин.

— Я — Зем, — представился матрасс. — Мы могли бы перекинуться словечком о погоде.

Марвин отвлекся от своего утомительного кругового обхода.

— Роса, — заметил он, — выпала сегодня на растительность с редкостно отвратительным хлюпающим звуком.

И вновь зашагал. По-видимому, это словесное излияние вдохновило его на новый взлет к высотам уныния и отчаяния. Он упорно работал суставами. Будь у него зубы, он скрипел бы ими. Но зубы ему не требовались. Все было ясно из самой его походки.

Матрасс флепал вокруг него. Глагол «флепать» обозначает действие, посильное лишь живым матрассам на болоте, чем и объясняется малораспространенность этого слова. Он флепал сочувственно, активно колыша при этом воду. Гладь болота украсилась очаровательными пузырьками. Робкий солнечный луч, случайно пробившийся сквозь туман, высветил синие и белые полоски на шкуре матрасса, чем немало его напугал.

Марвин шагал.

— Видимо, вы поглощены размышлениями, — плучительно сказал матрасс.

— Глубже, чем вы можете вообразить, — процедил Марвин. — Мощность моей мыслительной деятельности на всех ее уровнях и во всех ее аспектах столь же безгранична, как бескрайние просторы самой Вселенной. И только мощность моего блока счастья подкачала.

Хлюп, хлюп — шагал он по болоту.

— Мощность моего блока счастья, — пояснил он, — можно уместить в спичечный коробок. Не вынимая спичек.

Матрасс момнухнул. Это звук, который издают живые матрассы в своей естественной среде обитания, приняв близко к сердцу чью-то повесть о жизненной драме. Другое значение этого слова (согласно «Ультраполному Максимегалонскому словарю всех возможных языков и наречий») — это звук, который вырвался у Его Светлости лорда Соньвальтяпа Пустецийского, когда до него дошло, что он второй год подряд позабыл о дне рождения своей жены. Поскольку в истории был лишь один Его Светлость лорд Соньвальтяп Пустецийский, да и тот умер холостяком, слово употребляется лишь в отрицательном или в гипотетическом смысле. Ширится мнение, что «Максимегалонский словарь» не заслуживает целого полка грузовиков, который используется для транспортировки его микрофильмированной версии. Как ни странно, за пределами словаря осталось слово «плучительно», означающее просто-напросто «с плучительностью».

Матрасс момнухнул еще раз.

— Осмелюсь заметить, что ваши диоды полны глубокой печали, — влючал он (чтобы узнать значение слова «влючать», купите либо трактат «Речь жителей болот Прутивнобендзы» — имеется на любом складе уцененных книг, либо «Максимегалонский словарь», чем страшно порадуете университет, вынужденный отводить под его хранение свою драгоценную автостоянку), — и это меня очень огорчает. Попытайтесь взять пример с нас, матрассов. Мы живем тихой, уединенной жизнью на болоте, радостно флепаем и влючим, а на сырость смотрим плучительными глазами. Некоторые из нас гибнут от рук охотников, но, поскольку всех нас зовут Земами, утраты проходят незамеченными, и момнуханье таким образом остается минимальным. Почему вы ходите кругами?

— Потому что у меня нога завязла, — сказал Марвин без обиняков.

— На мой взгляд, — сказал матрасс, сочувственно рассматривая вышеуказанную конечность, — это не такая уж замечательная нога.

— Вы правы, — сказал Марвин.

— Ву-ун, — заметил матрасс.

— Что я и ожидал услышать, — продолжил Марвин, — а также я ожидаю узнать, что идея робота с искусственной ногой вас немало забавляет. Можете рассказать это вместо анекдота своим друзьям Зему и Зему при первой же встрече — они животики надорвут, если я их знаю. (Естественно, я не знаю их лично, но я знаю природу всех органических живых существ, и гораздо более досконально, чем хотел бы.) Ха! О, жизнь моя — жестянка, жестянка на червячном ходу!

И снова побрел вокруг своей тонкой стальной ноги-протеза, которая вращалась в грязи, но никак не поддавалась.

— Но зачем вы все ходите и ходите кругами? — спросил матрасс.

— Выражаю свою позицию, — процедил Марвин, не переставая описывать круг за кругом.

— Считайте, что вы ее уже выразили, мой дорогой друг, — флюрбнул матрасс, — считайте, что вы ее уже выразили.

— Еще миллион лет, — заявил Марвин, — еще миллиончик. Тогда я попробую ходить задом наперед. Из чистой любви к переменам, сами понимаете.

Всеми фибрами своего пружинного сознания матрасс чувствовал, что робот горячо мечтает, чтобы его спросили, давно ли он совершает это бесплодное и бессмысленное топтание. Что матрасс и сделал, испустив еще одно легкое флюпчание.

— О, сущие пустяки. Примерно одну целую и пять десятых миллиона единиц времени. Около того, — сказал Марвин надменно. — Ну же, спросите, не бывает ли мне скучно.

Матрасс спросил.

Марвин не удостоил его ответа и лишь с усиленной демонстративностью заработал суставами.

— Однажды мне довелось произнести речь, — сказал он внезапно, как бы безо всякой связи с предыдущим. — Возможно, до вас не сразу дойдет, что именно навело меня на это воспоминание, — таков уж мой мозг. Скорость его функционирования феноменальна. Если грубо округлить параметры, я в тридцать биллионов раз интеллектуальнее вас. Для примера — задумайте число, любое число.

— Э-э, пять, — сказал матрасс.

— Неверно, — пробурчал Марвин. — Вот видите?

Это произвело на матрасса весьма сильное впечатление. Он осознал, что удостоился знакомства с носителем незаурядного ума. Матрасс зауйломикал с головы до пят, отчего гладь мелкой, заросшей ряской протоки подернулась восторженной рябью.

А потом даже гумкнул от избытка чувств.

— Расскажите о речи, которую вам однажды довелось произнести, — взмолился он. — Жду с нетерпением!

— Она была принята очень плохо, — сказал Марвин, — по многим причинам. Я выступил с ней, — тут он сделал паузу, чтобы сделать неуклюжий жест своей здоровой рукой (относительно здоровой по сравнению с другой, наглухо приваренной к его корпусу слева), — во-он там, примерно в миле отсюда.

Еле-еле — подчеркнуто еле-еле — удерживая на весу руку, он простер ее к участку болота за туманом и зарослями, удивительно похожему на все другие участки болота.

— Вон там, — повторил он. — Тогда я был в некотором смысле знаменитостью.

Матрасс пришел в возбуждение. Он никогда не слышал, чтобы на Зете Прутивнобендзы выступали с речами, а тем более знаменитости. С его шкурки, заплимтавшей от умиления, во все стороны полетели брызги воды.

Затем он совершил нечто, что матрассы обычно делать ленятся. Собрав все силы, он выпрямил свое длинное тело, встал на дыбы и несколько секунд простоял на цыпочках, вглядываясь в туман. Он увидел место, указанное Марвином, и не был разочарован, осознав, что оно в точности похоже на все остальные участки болота. Тут силы матрасса иссякли, и он флюмкнулся обратно в протоку, обрушив на Марвина струю мокрой тины с водорослями и мхом.

— Мне довелось побыть знаменитостью, — скорбно завывал робот, — совсем недолго благодаря моему чудесному и весьма досадному спасению от удела, сравнимого разве что с такой удачей, как гибель в сердце пылающей звезды. По моему состоянию вы можете заключить, что я едва спасся. Меня выручил сборщик металлолома — можете себе это представить? Меня, мозг масштаба… ну да ладно.

Он сделал несколько яростных шагов.

— И он же снабдил меня этим протезом. Каков мерзавец? И продал меня в Психозоопарк. Я стал звездой экспозиции. Меня заставляли сидеть на ящике и рассказывать мою историю, а зрители уговаривали меня приободриться и мыслить позитивно. «Брось дуться, лапочка робот! — кричали они. — Ну-ка, улыбочку, усмешечку!» Я разъяснял, что для того, чтобы мое лицо исказила улыбка, нужно отнести его в мастерскую и часа два поработать над ним кувалдой. Эта фраза проходила на ура.

— Речь, — взмолился матрасс. — Жду с нетерпением вашего рассказа о речи на болоте.

— Над болотами был сооружен мост. Гипермост с кибернетическим интеллектом, во много сотен миль длиной, по которому должны были перебираться через болото ионные багги и товарные составы.

— Мост? — не поверил своим ушам матрасс. — Здесь, на болоте?

— Мост, — подтвердил Марвин. — Здесь, на болоте. Он был призван воскресить экономику системы Прутивнобендзы, напрочь подорванную расходами на его строительство. Они попросили меня открыть мост. Бедные кретины.

Начал моросить дождь. Мелкие капли едва просачивались сквозь туман.

— Я стоял на центральной платформе. В обе стороны, на сотни миль передо мной и на сотни миль позади меня, тянулось полотно моста.

— И он сверкал? — воскликнул очарованный матрасс.

— Сверкал-сверкал.

— Он гордо возносился над водами?

— Да, он гордо возносился над водами.

— Серебряной нитью пронзал незримый туман и скрывался за горизонтом?

— Еще как, — процедил Марвин. — Вы хотите дослушать эту историю или что?

— Мне хотелось бы услышать вашу речь, — заявил матрасс.

— Вот что я сказал. Я сказал: «Я хотел бы сказать, что выступить на открытии этого моста для меня большая честь, радость и удача, но не могу — все мои цепи лжи вышли из строя. Я ненавижу и презираю вас всех. На сем разрешите объявить это злополучное киберсооружение открытым для бездумных издевательств всякого, кого понесет нелегкая ступить на него». И я подключился к цепи открытия моста.

Марвин помедлил, отдавшись воспоминаниям.

Матрасс клюшивал и фнукивал. А также флепал, гумкал и уйломикивал. Это последнее он совершал с большой плучительностью.

— Ву-ун, — враднул он наконец. — И это было величественное зрелище?

— Довольно величественное. Весь мост, мост длинный, титано-чугунный, на тысячу миль, моментально свернул свое сверкающее полотно и с плачем утопился в трясине, унося с собой всех до последнего прутивнобендзянина.

На миг воцарилась скорбная тишина, но тут же ее нарушил громкий ропот (будто сотня тысяч невидимых людей вымолвила: «Уф!»), и с небес, точно пушинки с одуванчика, посыпались белые роботы. Правда, роботы сыпались не абы как, а четким военным строем. На миг болото буквально вскипело: роботы все разом накинулись на Марвина, оторвали его ногу-протез и вознеслись обратно на свой корабль, который вымолвил: «Фу!»

— Вот видите, с какими издевательствами мне приходится смиряться? — сказал Марвин момишкающему матрассу.

И вдруг роботы вернулись, снова начался кавардак, и на этот раз после их отлета матрасс остался на болоте один. Он зафлепал туда-сюда, ошеломленный и взволнованный. Он чуть не взлел со страху. Он встал на дыбы, чтобы заглянуть за заросли, но смотреть было не на что. Ни робота, ни сверкающего моста, ни корабля — одни камыши да ряска. Он прислушался, но в свист ветра вплетались лишь привычные голоса полусумасшедших энтомологов, перекликающихся через мрачную трясину.

10

Тело Артура Дента завертелось.

Окружающая его Вселенная распалась на мириады блестящих осколков, и каждый осколочек тихо вращался в пустоте, отражая своей серебряной кожей все то же жуткое пиршество огня и смерти.

А потом тьма позади Вселенной взорвалась, и каждый лоскуток тьмы обернулся косматым дымом преисподней.

А потом и ничто, что находилось позади тьмы позади Вселенной, тоже раскололось вдребезги, а за этим ничто позади тьмы позади расколошмаченной Вселенной возникла черная фигура человека-исполина, который произносил исполинские слова.

— То были, — проговорила фигура, восседающая в исполинском мягком кресле, — криккитские войны, величайшая катастрофа в истории нашей Галактики. То, что вы испытали…

Слартибартфаст, проплывая мимо, помахал Артуру рукой.

— Это только документальный фильм, — вскричал он. — Не лучшее его место. Извините, Бога ради, никак не найду клавишу перемотки…

— …это удел биллионов биллионов невинных…

— Ни в коем случае, — прокричал Слартибартфаст, вновь проплывая мимо и яростно возясь с устройством, которое раньше воткнул в стену Зала информационных иллюзий; при ближайшем рассмотрении Артур сообразил, что оно по-прежнему торчало в стене, — не соглашайтесь ничего покупать.

— …людей, существ, ваших братьев по разуму…

Взметнулась музыка — музыка под стать зрелищу, исполинская. Колоссальные аккорды. А за спиной человека из исполинских клубов мглы стали постепенно вырисовываться три высоких столба.

— …это их жизненный, а чаще предсмертный опыт. Задумайтесь об этом, друзья мои. И давайте хранить память о том — через несколько минут я подскажу вам, как это сделать, — что до криккитских войн Галактика была чудо как хороша. То была счастливая Галактика!

Колоссальные аккорды ошалели от собственной весомости.

— Счастливая Галактика, друзья мои, а образ ее — Трикетная Калитка!

Теперь три столба различались ясно. Три столба с двумя поперечинами. Эта композиция почему-то показалась Артуру до идиотизма знакомой.

— Три столба, — гремел мужчина. — Стальной Столб — символ Силы и Мощи Галактики!

Лучи света бешено заплясали на столбе слева, действительно изготовленном из стали или чего-то очень похожего. Музыка рвала и метала.

— Плексигласовый Столб — символ могущества Науки и Разума Галактики!

Новые лучи озарили правый, прозрачный столб, закутав его в замысловатое световое кружево. Артуру Денту остро захотелось мороженого.

— И, — продолжал громоподобный голос, — Деревянный Столб — символ, — здесь бас слегка осип от избытка умиления, — могущества Природы и Духовности!

Лучи переместились на центральный столб. Музыка бодро штурмовала небесное царство полной несказанности.

— И они поддерживают, — зашелся в истерике голос, — Золотую Перекладину Процветания и Серебряную Перекладину Мира!

Теперь все сооружение качалось в светящейся паутине, а музыка, к счастью, давно исчезла за горизонтами восприятия. Над тремя столбиками сияли, слепя глаза, две перекладины. Похоже, на них восседали не то девушки, не то ангелы. Правда, ангелы так не одеваются, точнее, не раздеваются.

Внезапно воцарилась драматическая тишина. Свет померк.

— Нет ни одной планеты, — отчеканил высокопрофессиональный голос ведущего, — нет ни одной цивилизованной планеты в Галактике, где и в наши дни ни почитали бы этот символ. Даже у примитивных племен он таится в родовой памяти. Вот оно — то, что разрушили орды Криккита, то, что теперь держит их планету в заточении и будет держать до скончания вечности!

И вальяжным жестом мужчина извлек из воздуха модель Трикетной Калитки. О ее масштабах судить было трудно, но, по-видимому, она была около метра высотой.

— Разумеется, это не подлинный ключ. Он, как известно всем, был уничтожен, развеян по извечным водоворотам пространственно-временного континуума и исчез навеки. А в моих руках точная копия, изготовленная руками народных умельцев.

Пользуясь секретами древних мастеров, они любовно смонтировали этот сувенир, который украсит ваш дом — в напоминание о павших и в знак почтения к Галактике — нашей Галактике, — на алтарь которой они положили свои жизни…

Тут мимо вновь проплыл Слартибартфаст.

— Уф, нащупал, — сообщил он. — Сейчас промотаем всю эту чушь. Главное — не кивайте ему!

— А теперь преклоним наши головы в знак оплаты, — произнес голос, а потом пробормотал ту же фразу гораздо быстрее и задом наперед.

Огни зажглись и потухли, столбы исчезли, мужчина, пятясь, растворился в пустоте, а Вселенная проворно сложилась обратно в привычную картину.

— Уловили суть? — спросил Слартибартфаст.

— Я изумлен, — сказал Артур, — и потрясен.

— А я спал, — заявил вынырнувший откуда-то Форд. — Было что-то интересное?

И вновь они балансировали на краю ужасно высокого утеса. Ветер обдувал бухту, где останки одной из крупнейших и мощнейших космических флотилий в истории Галактики поспешно превращались из пепла в исходное состояние. Грязно-розовое небо померкло, посинело, вновь окуталось мраком. Клубы дыма струились с небосклона и влезали обратно в корабли.

Теперь события мелькали задом наперед с почти неподвластной глазу быстротой, и, когда вскорости огромный боевой звездокрейсер сбежал от них, точно они показали ему «козу», Форд с Артуром едва успели сообразить, что это и есть момент, когда они подключились к инфоиллюзии.

Но теперь все происходило слишком уж молниеносно — сплошное видеотактильное пятно, которое волокло их сквозь века галактической истории, крутясь, дергаясь, мерцая. Звук превратился в монотонный звон в ушах.

Периодически в головокружительном мельтешений событий они выделяли, скорее чутьем, чем зрением, ужасные катастрофы, кошмарные преступления, катаклизмы, и всегда они были связаны с определенными, вновь и вновь возникающими образами — единственными, которые ясно выступали из беспорядочной лавины исторических фактов: крикетная калитка, твердый красный мячик, беспощадные белые роботы, а также нечто смутное — что-то темное, закрытое облаками.

Также эта стремительная гонка по водопадам времени подарила им еще одно четкое ощущение.

Если последовательность размеренных щелчков, записанную на пленку, прокручивать с ускорением, одиночные щелчки постепенно сольются в постоянный, повышающийся тон. Аналогично последовательность отдельных впечатлений сливалась тут в единое чувство — хотя на чувство оно как-то не походило. Если это и было чувство, то абсолютно бесчувственное. То была ненависть, слепая ненависть. Она была холодна — и то был не ледяной хлад льда, но холод стены. Она была безлична — не как неизвестно чей злобный вопль в толпе, но как отпечатанный на принтере квиток за неправильную парковку. И она была смертельно опасна — и вновь не на манер ножа или пули, но наподобие кирпичной стены поперек шоссе.

И аналогично повышающемуся тону, который, забираясь все выше и выше, будет по дороге менять характер и обретать мелодичность, так и это бесчувственное чувство возвысилось до невыносимого, если и немого, вопля. Внезапно почудилось, что это вопль вины и отчаяния.

И так же внезапно оно стихло.

В вечерней тиши они стояли на вершине холма.

Солнце клонилось к закату.

Вокруг них расстилались нежно-зеленые поля и луга. Птицы выражали в песнях свое мнение обо всем этом — по-видимому, благоприятное. Невдалеке слышались голоса играющих детей, а чуть подальше в раннем сумраке виднелся небольшой городок.

Похоже, в основном он состоял из низеньких зданий, построенных из белого камня. На горизонте маячили симпатичные круглые холмы.

Солнце почти закатилось.

Словно ниоткуда, зазвучала музыка. Слартибартфаст дернул за ручку, и она умолкла.

Какой-то голос произнес: «Это…» Слартибартфаст дернул за ручку, и он умолк.

— Я сам вам поясню, — прошептал старец.

То был мирный край. Артур пришел в безмятежное настроение. Даже Форд, похоже, повеселел. Они немного прошли в сторону города, и инфоиллюзия травы приятно пружинила под ногами, а инфоиллюзии цветов безупречно благоухали. И только Слартибартфаст ежился, точно ему было не по себе.

Старец остановился и поднял глаза к небу.

Артуру пришло в голову, что раз они добрались до конца, точнее, до начала всех ужасов, которые смутно пережили, сейчас должна стрястись беда. Ему не хотелось думать, что эту идиллическую страну постигнет несчастье. Он тоже задрал голову. В небе ничего не было.

— Что, неужели сейчас на это место нападут? — спросил он. Он сознавал, что находится внутри фильма, но все равно нервничал.

— Никто на это место не нападет, — сказал Слартибартфаст с неожиданным волнением в голосе. — Это исток всему. Это та самая планета и есть. Криккит.

Он уставился вверх.

Небосвод, от горизонта до горизонта, с востока до запада, с севера до юга, был абсолютно черен.

11

Топ-топ.

Шшшшрр.

— Рада быть полезной.

— Затвори пасть.

— Спасибо.

Топ-топ-топ-топ-топ.

Шшшшрр.

— Спасибо, что осчастливили простую скромную дверцу.

— Чтоб твои диоды сгнили и выпали.

— Спасибо. Вам того же.

Топ-топ-топ-топ.

Шшшшрр.

— Польщена честью раскрыться перед вами…

— Сгинь.

— …и премного довольна вновь затвориться с сознанием выполненного долга.

— Сгинь, тебе говорят, дурилка пластиковая.

— Спасибо за внимание.

Топ-топ-топ-топ.

— Уф!

Зафод остановился. Он уже много дней шлялся, не зная покоя, по «Золотому сердцу», но еще не было случая, чтобы какая-нибудь дверь сказала: «Уф!» Да и сейчас он был почти уверен, что «Уф!» исходило не от двери. Не характерное для дверной речи выражение. Чересчур осмысленное и лаконичное. Кроме того, в звездолете просто не нашлось бы столько дверей — пресловутое «уф» прозвучало так, будто его произнесли сто тысяч человек разом. А ведь Зафод был на борту один.

Было темно. Зафод отключил большинство второстепенных систем и механизмов. Корабль лениво дрейфовал где-то в галактической глуши, окруженный чернильно-черной пучиной космоса. Откуда здесь взяться сотне тысяч людей и что они хотели сказать этим своим «Уф!»?

Зафод огляделся по сторонам — то есть взглянул в оба конца коридора. И там и сям царил глухой мрак. Только тускло-розовые каемки вокруг дверей, мерцавшие в такт их речам, — Зафоду так и не удалось придумать, как заткнуть им глотки.

Свет он выключил, чтобы его головы не видели друг дружку, поскольку обе выглядели довольно погано — с самого того момента, когда Зафод сдуру заглянул к себе в душу.

Идиот, идиот и еще раз кретин.

Дело было поздно ночью — что правда, то правда.

Денек выдался тяжелый — тоже правда.

Музыка, доносившаяся из бортовых динамиков, рвала душу — ничего тут не поделаешь.

И само собой разумеется, он был слегка пьян.

Другими словами, имелись в наличии все предпосылки для приступа самокопания, но, как показала жизнь, поддаваться ему никак не следовало.

И теперь, стоя в молчании и одиночестве посреди темного коридора, он содрогнулся при воспоминании о содеянном. Левая голова посмотрела влево, а правая — вправо, и обе решили, что следует отправиться куда глаза глядят.

Он напряг слух, но больше ничего не слышалось.

Одно-единственное «Уф!», и все тут.

Зачем это понадобилось притаскивать сюда сто тысяч человек ради такой ерунды?

Он нервно двинулся в сторону рубки. По крайней мере там он будет чувствовать себя во всеоружии. И тут же остановился. В таком настроении к оружию лучше не прикасаться.

Он вновь задумался о происшедшем. Первым потрясением для него было открытие, что у него имеется душа как таковая.

Правда, он всегда подозревал о ее существовании, поскольку обладал полным комплектом стандартных органов (и даже двойным — кое-каких), но, внезапно обнаружив в глубине своего существа эту затаившуюся зверюшку, был крайне шокирован.

А потом был еще более крайне шокирован тем, что она оказалась, мягко говоря, не столь мила и очаровательна, сколь полагалось бы такому человеку, как он. Он почувствовал себя ограбленным.

После чего задумался, а настолько ли хорош, как ему кажется, — и, испытав новое потрясение, едва не уронил стакан (полный). И поторопился опустошить его, пока не случилось чего похуже. Затем поспешил влить в себя еще один — пусть догонит первый и составит ему компанию.

— Свобода, — произнес он вслух.

Тут в рубку вошла Триллиан и произнесла несколько комплиментов свободе.

— Не могу я с ней сжиться, — мрачно вымолвил он и выслал в свой желудок третий стакан: пусть найдет второй и выяснит, почему тот еще не доложил о здоровье первого. После чего подозрительно обозрел двух Триллиан и пришел к выводу, что та, что справа, ему больше по вкусу.

Зафод влил еще стакан в свою другую глотку. Стратегия заключалась в том, чтобы он перехватил предыдущий у скрещения дорог, и пусть соединенными силами поднимут дух второго. Затем пусть отправляются все втроем на поиски первого, поговорят с ним по-людски, споют ему колыбельную, что ли.

Не будучи уверен в понятливости четвертого стакана, он послал за ним пятый с дополнительными пояснениями и шестой чисто ради моральной поддержки.

— Ты слишком много пьешь, — сказала Триллиан.

Пытаясь совместить четырех Триллиан в единый образ, его головы столкнулись лбами. Он плюнул на это занятие и, переведя взгляд на навигационный экран, ахнул при виде беспрецедентного полчища звезд.

— Приклюса и чудесения, — пробормотал он.

— Послушай, — промолвила Триллиан сочувственным тоном и присела рядышком, — очень даже объяснимо, что некоторое время жизнь будет казаться тебе бесцельной.

Он только пялился на нее — ему еще не доводилось видеть девушку, способную сидеть на коленях у себя самой.

— Ни фига себе, — с этими словами он выпил еще стакан.

— Ты завершил то, к чему шел много лет.

— Я к этой фигне не шел. Я, наоборот, от нее бегал.

— И все же довел это дело до конца.

Зафод крякнул. В его желудке точно черти свадьбу справляли.

— По-моему, это оно меня довело до ручки. Финиш. Вот он я, Зафод Библброкс. Куда пожелаю, туда и полечу, что на ум взбредет, то и выкину. У меня самый классный корабль во всем известном небе, девушка, с которой у меня все чудесно…

— Да?

— Ну, насколько я понимаю. Я не спец по межличн… межличностным взаи-мо-от-но-ше-ни-ям, во…

Триллиан только подняла брови.

— Перед тобой мужчина в полном расцвете сил, который может сделать все, что ему захочется, вот только что-то не хочется мне ни фига, ну ни фигошеньки…

Он помолчал.

— Порвалась, — добавил он, — ни с того ни с сего порвалась цепь причин и следствий…

И наперекор сказанному, неуклюже сполз под стол после еще одного стакана.

Пока он отсыпался, Триллиан заглянула в бортовой экземпляр «Путеводителя». Там есть кое-какие советы по поводу пьянства.

— Пейте смело, — рекомендует «Путеводитель», — и ни пуха вам ни пера.

Также там советовалось заглянуть в главу о необозримости Вселенной и методике примирения с этим фактом.

Затем Триллиан набрела на главку о Хэй-Виляй, экзотической планете-курорте, одном из чудес Галактики.

Планета Хэй-Виляй изобилует сказочно, непостижимо роскошными отелями и казино. Причем все они созданы трудами ветра и дождя — естественный процесс эрозии.

Вероятность подобного события равна примерно одному шансу из бесконечности. Его причины остаются тайной, так как ни одному из геофизиков, специалистов по статистике вероятностей, метеорологов-аналитиков и чудологов поездка на Хэй-Виляй не по карману.

«То, что надо», — решила Триллиан, и спустя несколько часов их огромный белый корабль в форме кроссовки уже вальяжно спускался с небес, украшенных жарко блестящим солнцем, к яркому космопорту-скале. Несомненно, «Золотое сердце» произвело здесь фурор, и Триллиан была польщена. Она услышала, как Зафод топочет и насвистывает где-то в недрах корабля.

— Как ты там? — спросила она по внутренней связи.

— Порядок, — ответил он бодро, — ужас как хорошо.

— Ты где?

— В туалете.

— И что ты там делаешь?

— Сижу.

— А скоро выйдешь?

— Нет, тут останусь.

Часа через два стало очевидно, что Зафод тверд в своем решении, и корабль вновь поднялся в небо, даже не спустив трапа.

— Охохонюшки! — воскликнул компьютер Эдди.

Триллиан терпеливо кивнула, побарабанила пальцами по столу и нажала кнопку внутрисвязи:

— Думаю, в веселье из-под палки ты сейчас не нуждаешься.

— Видимо, нет, — ответил Зафод неизвестно откуда.

— Думаю, активный спорт поможет тебе не замыкаться на собственных переживаниях.

— Твои идеи — мои идеи, — согласился Зафод.

«ДОСУГ В МИРЕ НЕСБЫТОЧНОГО» — вот какой заголовок привлек внимание Триллиан, когда некоторое время спустя она вновь уселась на диван с «Путеводителем». И меж тем как «Золотое сердце» неслось с невероятной скоростью в неопределенном направлении, Триллиан прихлебывала какое-то неудобоваримое творение нутримата и читала о том, как научиться летать.

Вот что написано в «Путеводителе» об искусстве полета:

Полет — это искусство, а точнее сказать, навык.

Весь фокус в том, чтобы научиться швыряться своим телом в земную поверхность и при этом промахиваться.

Попробуйте проделать это в погожий денек, рекомендует «Путеводитель».

Первый этап прост.

От вас требуется одно — решительно кинуться вниз, не боясь ожидающей вас физической боли.

То есть больно будет, если вам не удастся промахнуться мимо земли.

Большинству людей промахнуться не удается, и чем больше усилий они прилагают, тем крупнее вероятность столкновения с землей.

Безусловно, вся сложность во втором этапе — в промахивании.

Главное — промахнуться мимо земли случайно. Нет смысла специально стараться пролететь мимо, поскольку это просто невозможно. Нет, вся штука в том, что на полдороге к земле вы должны на что-то отвлечься, позабыв и о перспективе падения, и о земле, и о том, как вам будет больно, если не удастся промахнуться.

Весьма сложно отвлечь ваше внимание от этих трех вещей за неполную секунду, которой вы располагаете. И потому большинство людей после первых неудач разочаровываются в этом увлекательном, зрелищном спорте.

Однако же если в решающий момент вам посчастливится нежданно отвлечься на умопомрачительную пару ног (щупалец, ложноножек, в зависимости от вашей видовой принадлежности и/или личных вкусов), или на взрыв бомбы неподалеку, или на внезапное явление ужасно редкого жука на соседней былинке — тогда-то, к своему изумлению, вы увильнете от всякого столкновения с землей, точнее, останетесь болтаться в каких-то считанных дюймах над ее поверхностью. Со стороны это может выглядеть несколько глупо.

В этот миг необходимо полное, глубочайшее хладнокровие.

Болтайтесь над землей и парите, парите и болтайтесь.

Забудьте, сколько вы весите (забудьте, что вы вообще что-то весите), и просто позвольте ветру поднимать вас все выше.

Не слушайте окружающих — ничего полезного они не скажут.

Скорее всего до вас донесутся восклицания типа: «Боже праведный, ты, что, летаешь? Быть такого не может!»

Жизненно важно не верить им — а то правда внезапно окажется на их стороне.

Воспаряйте все выше и выше.

Потренируйтесь делать пике, вначале простое, а потом, мерно дыша, лягте в дрейф над верхушками деревьев.

НИКОМУ НЕ МАШИТЕ.

После нескольких удачных проб вы обнаружите, что отвлечься становится все проще и проще.

Затем вы освоите массу приемов по управлению своим телом в полете, регулировке скорости, выполнению маневров. Обычно фокус в том, чтобы не слишком сосредоточиваться на своих действиях, но просто пускать их на самотек, точно нечто от вас не зависящее.

Также вы научитесь правильно приземляться — сразу предупредим, что первая попытка выйдет большущим комом.

Есть частные клубы летателей, где вам помогут достичь ключевого самозабвения. В их штате есть специальные работники с удивительными телами и воззрениями. Их задача — в решающий момент выскочить из кустов и продемонстрировать наглядно и/или выразить словесно свою особливость. Настоящим «стопщикам» эти клубы, как правило, не по карману, но можно рекомендовать их как возможное место для временной работы.

Триллиан была очарована прочитанным, но скрепя сердце решила, что Зафоду с его нынешним настроением лучше и не мечтать ни об уроках летания, ни о хождении пешком по горам, ни о борьбе с Брантивортигорнским Государственным Управлением за признание законным свидетельства о переезде — все эти занятия были перечислены под заголовком: «Досуг в мире несбыточного».

Взамен она направила корабль на Аллосиманиус-Синеку, планету льдов, снега, умопомрачительных красот природы и ужасных морозов. Подъем по горным тропам со снежных равнин Лиски до вершины Хрустальных Пирамид Састантуа долог и утомителен, даже при наличии реактивных лыж и упряжки синекских снегодавов, но открывающаяся сверху панорама: Ледники Безмолвия, мерцающие Призматические Горы и хоровод призрачных ледяных светляков вдалеке — вначале замораживает разум, а потом медленно возвышает его к еще невиданным высотам наслаждения прекрасным. Триллиан казалось, что это-то ей и требуется после всего пережитого.

Они легли на низкую орбиту.

Под ними расстилались серебристо-белые ризы Аллосиманиуса-Синеки.

Зафод не покидал кровати. Одну голову он засунул под подушку, а вторая до поздней ночи разгадывала кроссворды.

Триллиан вновь терпеливо кивнула, досчитала до… — в общем, число было немаленькое — и сказала себе, что на данном этапе самое важное — хотя бы разговорить Зафода.

Отключив всю кухонную автоматику, она приготовила самый роскошный ужин, какой был в ее силах, — аппетитно прожаренное мясо, ароматные фрукты, благоуханный сыр, коллекционные альдебаранские вина.

Неся в руках поднос с ужином, она вошла к Зафоду и спросила, нет ли у него желания поговорить.

— Сгинь в вакуум, — сказал Зафод.

Триллиан терпеливо кивнула самой себе, досчитала до предыдущего числа в кубе, вяло швырнула поднос в стену, прошла в телепортационную кабину и просто ушла из его жизни.

Она даже не задала машине никаких координат — ей было все равно, куда бежать. Она просто ушла — превратилась в случайный набор точек, странствующий по Вселенной.

— Хуже нигде уже не будет, — сказала она себе, нажимая кнопку.

— Скатертью дорожка, — пробормотал Зафод, перевернулся на другой бок и всю ночь не смыкал глаз.

Весь следующий день он, не зная отдыха, мерил шагами корабельные коридоры, делая вид, что не ищет Триллиан, а просто прогуливается — хотя и знал, что ее больше нет на борту. Компьютер донимал его вопросами, что за чертовщина тут происходит, но Зафод заткнул его терминалы электронными кляпами.

Потом стал выключать освещение. Все равно тут больше ничего не покажут. Больше ничего не произойдет.

Как-то ночью — а теперь на корабле ночь длилась постоянно — лежа в постели, он решил взять себя в руки, предпринять что-нибудь конструктивное. Он резко сел на кровати, начал натягивать одежду. Ему пришло в голову, что во Вселенной непременно найдется кто-то, кому жизнь кажется еще более беспросветной, тяжелой и треклятой, чем ему. Следовательно, надо отыскать этого собрата.

На полпути к рубке его осенило, что это вполне может оказаться Марвин, и он бегом вернулся обратно.

А несколько часов спустя вновь отправился в свой скорбный обход темных коридоров, срывая зло на любезных дверях. Тут-то он и услышал пресловутое «Уф!», что его страшно встревожило.

Нервно опираясь о стену коридора, он морщил лоб (то есть лбы), словно пытаясь откупорить бутылку методом телекинеза. Прижав к стене кончики пальцев, он ощутил странную вибрацию. Теперь слышался какой-то негромкий шум, и исходил он определенно из района рубки.

Проведя рукой по стене, он нащупал нечто ценное.

— Ау, компьютер! — прошептал он.

— Ммммм… — столь же тихо произнес компьютерный терминал рядом с ним.

— У нас на борту кто-то есть?

— Мммм, — ответил компьютер.

— Кто же?

— Мммммм мммммм мммммм, — сказал компьютер.

— Чего?

— Мммммм мммммммм мммм мммммммм.

Зафод закрыл руками одно из своих лиц.

— О Зарквон, спаси и сохрани, — пробурчал он под нос.

И пошел по коридору в сторону рубки, откуда доносились все более громкие и деловитые звуки. К сожалению, именно терминалы рубки Зафод и заткнул кляпом.

— Компьютер, — вновь прошипел он.

— Ммммм?

— Когда я выну у тебя кляп…

— Ммммм.

— …напомни, чтобы я дал сам себе в зубы.

— Ммммм ммммы?

— Все равно, какой головы. Скажи мне только одно. Одно мычание вместо «да», два вместо «нет». Оно опасно?

— Мммм.

— Опасно?

— Мммм.

— Ты случайно не сказал «мм» дважды?

— Мммм мммм.

— Хмммм.

Он приближался к рубке лилипутскими шажками с таким видом, будто предпочел бы улепетывать от нее великаньими. Так оно и было.

Он был уже в двух ярдах от двери рубки, когда до него внезапно дошло, что дверь обязательно поздоровается с ним. Зафод застыл как вкопанный. Ему так и не удалось отключить разговорные блоки дверей.

Так-то он надеялся войти незамеченным — из-за замысловатой формы рубки (в виде сердечка) дверь находилась в укромном уголке.

Обреченно прислонившись к стене, Зафод произнес несколько выразительных слов, немало шокировавших его другую голову.

Созерцая тускло-розовый контур двери, он осознал, что во мраке коридора еле-еле различаются границы сенсорно-тактичного поля, которое и предупреждало дверь о появлении кого-то, перед кем следует раскрыться с любезными словами.

Распластавшись по стене, он стал пробираться к двери только бы не нарушить рубежи поля (еле-еле заметные). Затаив дыхание, он возблагодарил судьбу, что последние несколько дней меланхолично провалялся на кровати, а не пытался сорвать зло, терзая эспандеры в спортзале и тем самым накачивая мускулы.

Тут он решил, что пора заговорить.

Сделав несколько опасливых вдохов, он прошептал:

— Дверь, если ты меня слышишь, ответь мне — только тихо-тихо-тихо.

Тихо-тихо-тихо дверь прошептала:

— Я вас слышу.

— Хорошо. Через минуту я попрошу тебя раскрыться. А когда раскроешься, я тебя прошу, не говори, что тебя это осчастливило, ладно?

— Ладно.

— И также я тебя прошу не говорить, что ты очень рада быть полезной или что ты польщена честью раскрыться передо мной и премного довольна вновь затвориться с сознанием выполненного долга, ладно?

— Ладно.

— И я не хочу, чтобы ты желала мне приятно провести день, поняла?

— Я поняла.

— Ладно, — сказал Зафод и напрягся, — а теперь раскройся.

Дверь тихо отъехала в сторону. Зафод тихо проскользнул в нее. Дверь тихо закрылась за ним.

— Я все правильно сделала, мистер Библброкс? — громко поинтересовалась дверь.

— Прошу вас, представьте себе, — сказал Зафод отряду белых роботов, которые обернулись на голос, — что у меня в руке крайне крупнокалиберный пистолет-бластер системы «Громовержец».

Воцарилась бесконечно холодная и зловещая тишина. Роботы пялились на Зафода душераздирающими покойницкими глазами. Они стояли неподвижно. Их внешность произвела неуловимо устрашающее впечатление даже на Зафода, который видел их впервые и даже ни разу о них не слыхал.

Криккитские войны относились к древней истории Галактики. А на уроках древней истории Зафод только и делал, что вычислял, как бы заняться сексом с девочкой из соседней киберкабинки. Поскольку личный обучающий компьютер Зафода играл активную роль в этом плане, Зафод в итоге стер из его памяти всю историю, освобождая место для более актуальной группы концепций. Вследствие чего школьная администрация отправила компьютер в клинику для помешанных киберустройств, куда за ним последовала и девочка, имевшая глупость влюбиться в злосчастную машину. Ну а для Зафода это обернулось тем, что: а) он ни разу даже не подошел к девочке и б) пропустил целую эпоху в древней истории, знания о которой ему бы сейчас очень пригодились.

Зафод ошарашенно разглядывал роботов.

По какой-то непостижимой причине их элегантные обтекаемые тела казались совершенным олицетворением чистого, патологического зла. С головы, украшенной душераздирающе мертвыми глазами, до мощных неживых пят они, несомненно, являлись порождением педантичного разума, знавшего только одну цель — убивать. Зафод похолодел.

Роботы успели частично разобрать дальнюю стену рубки и пробить ход через жизненно важные органы корабля. Несмотря на кучи обломков, Зафод с новым ужасом разглядел, что они движутся к самому ядру корабля, сердцу невероятностной тяги, загадочным образом сгущаемой из пустоты, — в общем, к самому «Золотому сердцу».

Робот, стоявший к Зафоду ближе всех, смотрел на него с таким видом, будто снимал подробную мерку со всего его тела, души и способностей. Произнесенные роботом слова подтвердили это впечатление. Прежде чем мы поведаем, что именно сказал робот, следует отметить, что Зафод был первым живым органическим существом, кому довелось услышать голос этих тварей за последние десять биллионов лет. К сожалению, невежественный Зафод не был польщен этой честью, ибо, как мы уже упомянули, в детстве интересовался не древней историей, а собственным органическим телом.

Голос робота был под стать его корпусу — холодный, элегантный, безжизненный. В нем звучала даже какая-то интеллигентная хрипотца. В общем, голос был столь же древним, как и его владелец.

А сказал он следующее:

— Да, у вас в руке действительно пистолет-бластер системы «Громовержец».

Зафод испытал секундное недоумение, но, скосив глаза на свою руку, с облегчением узрел, что предмет, обнаруженный им на стене коридора, оправдал его надежды.

— Ага, — произнес он со вздохом облегчения (что вряд ли было разумно), — видите ли, робот, я не хотел перенапрягать ваше воображение.

Некоторое время все молчали, из чего Зафод заключил, что роботы явились сюда не для разговоров и дело за ним.

— Не могу не отметить того факта, что вы припарковали свой корабль, — сказал он, указав одним из подбородков в соответствующую сторону, — прямо поперек моего.

Бесспорно, так оно и было. Не считаясь ни с какими законами пространства, роботы беспардонно материализовали свой корабль там, где им было надо, вследствие чего он сцепился с «Золотым сердцем» крест-накрест, как одна расческа с другой.

И вновь ответа не последовало. Зафоду пришло в голову, что для ускорения беседы предложения нужно сделать вопросительными.

— …верно я говорю? — добавил он.

— Да, — ответил робот.

— Гм… ну ладно, — проговорил Зафод. — Так что вы тут делаете, мужики?

Молчание.

— Роботы, — поправил себя Зафод, — что вы, роботы, тут делаете?

— Мы пришли, — прохрипел робот, — за Золотом Перекладины.

Зафод, кивнув, принялся поигрывать пистолетом, дабы добиться дальнейших пояснений. Робот, похоже, понял.

— Золотая Перекладина — это часть Ключа, который мы ищем, — продолжал робот, — чтобы освободить наших Повелителей с Криккита.

Зафод вновь кивнул, поигрывая пистолетом.

— Ключ, — спокойно продолжал робот, — был развеян на ветру пространств и времен. Золотая Перекладина заключена в механизме, который движет вашим кораблем. Она вновь станет частью Ключа. Наши Повелители выйдут на свободу. Вселенское Переустройство будет возобновлено.

Зафод вновь кивнул и поинтересовался:

— Чего-чего будет возобновлено?

По абсолютно бесстрастному лицу робота скользнула тень легкой досады. По-видимому, этот разговор действовал ему на эквивалент нервов.

— Ликвидация, — сказал он. — Мы ищем Ключ, — повторил он, — мы уже владеем Деревянным Столбом, Стальным Столбом и Плексигласовым Столбом. Через несколько минут мы завладеем Золотой Перекладиной…

— Нет, не завладеете.

— Завладеем, — заявил робот.

— Нет уж. Без нее мой корабль перестанет работать.

— Через несколько минут, — терпеливо повторил робот, — мы завладеем Золотой Перекладиной…

— Фигушки, — сказал Зафод.

— А затем мы отправимся, — на полном серьезе заявил робот, — на вечеринку.

— Да? — обалдело переспросил Зафод. — А мне можно с вами?

— Нет, — сказал робот. — Мы планируем вас застрелить.

— Правда, что ли? — вскричал Зафод, поигрывая пистолетом.

— Правда, — сказал робот.

Раздался залп.

Зафод так изумился, что роботам пришлось дать еще один залп, прежде чем он упал.

12

— Тс-с-с, — сказал Слартибартфаст. — Слушайте и наблюдайте.

Над древним Криккитом сгустилась ночь. Небо было пусто и черно. Сквозь мрак виднелись лишь огни ближнего городка. Ветерок приносил оттуда мирные бытовые звуки. Слартибартфаст, Форд и Артур остановились под ароматно пахнущим деревом. Присев на корточки, Артур ощутил под ладонями инфоиллюзии почвы и травы. Размял их между пальцами. Почва производила впечатление тяжелой и вязкой, трава была упруга. Что ни говори, а Криккит казался приятным во всех отношениях местечком.

Однако на взгляд Артура, абсолютно черный небосвод придавал всему идиллическому, несмотря на сумрак, пейзажу какой-то зловещий оттенок. И все же, рассудил Артур, это дело привычки.

Кто-то коснулся его плеча. Артур поднял глаза. Слартибартфаст молча указал ему на ту сторону холма. Артур увидел вереницу крохотных огоньков, что, качаясь и приплясывая, медленно двигались к ним.

Вскоре стали различимы и звуки, а затем стало понятно, что это маленькая кучка людей, и держат они путь домой, в город.

Они прошли очень близко от наблюдателей под деревом, размахивая фонарями, от чего по траве и листве скакали забавные «зайчики», радостно болтая между собой и самым натуральным образом распевая песню о том, как все чуд-чуд-чудесно на свете, как они счастливы, как здорово они потрудились на ферме и как приятно возвращаться домой, где ждут жены и дети. Затем следовал маленький припев насчет того, что в это время года цветы благоухают на редкость благостно и какая жалость, что бедная собака сдохла, так и не увидев своих любимых цветочков. Артуру невольно представилось, как Пол Маккартни, восседая с ногами в кресле у камина, мурлычет эту песенку Линде и соображает, что бы такое купить на доходы с нее — то ли Эссекс, то ли Ирландию.

— Повелители Криккита, — выдохнул Слартибартфаст голосом призрака.

Артур, погруженный в мысли об Эссексе и Ирландии, на миг растерялся. Затем, вернувшись к реальности, осознал, что все равно не понимает, куда клонит старец.

— Кто? — переспросил он.

— Повелители Криккита, — повторил Слартибартфаст. Если и раньше он изъяснялся тоном призрака, то теперь это был вообще некий сильно простуженный житель Аида.

Артур уставился на компанию фермеров, пытаясь свести воедино крохи информации, которыми располагал.

Безусловно, это были не земляне, хотя все различия состояли в чуть-чуть слишком высоком росте, излишней худобе, угловатости и бледной, почти белой коже. Но в общем и целом они смотрелись довольно приятно. Правда, в них проглядывала некоторая чудаковатость — не хотел бы Артур ехать с ними в одном купе, — но вся эта чудаковатость сводилась к чрезмерному добродушию и любезности, а не каким-то изъянам. Непонятно, с чего вдруг Слартибартфаст принялся пришептывать, как в радиорекламе какого-нибудь жуткого фильма о лесорубах, берущих на дом халтуру?

Да, но ведь вся эта история с Криккитом ничуть не лучше. Артур не совсем понял, какая связь между игрой, которая на Земле называлась крикетом, и…

Слартибартфаст точно прочел его мысли.

— Игра, которую вы именовали крикетом, — проговорил он, точно из жерла преисподней, — относится к числу забавных капризов родовой памяти, благодаря которым многие концепции и образы продолжают жить в сознании, хотя их истинный смысл потерян во мгле времен. Из всех цивилизаций и племен Галактики только англичане могли воскресить воспоминание о самых ужасных войнах в истории Вселенной и превратить его в чрезвычайно замысловатую, нудную и бесцельную игру. Извините, но таково общее мнение о ней. Мне крикет вообще-то нравится, — добавил он, — но на взгляд большинства, вы в наивности своей создали ужасную пошлость. Особенно этот момент, когда нужно угодить в калитку маленьким красным мячиком. Настоящее издевательство.

— Угм, — произнес Артур, глубокомысленно морща лоб, чтобы никто не усомнился в маневренности его извилин, — угу.

— А вот это, — сказал Слартибартфаст, перейдя на загробный хрип и указывая на компанию криккитян, которые удалялись в сторону города, — те самые, с кого все началось. А случится это сегодня. Пойдемте за ними и посмотрим сами.

Тихо проскользнув под ветками, они поднялись вслед за веселой компанией по тропке в гору. Против инстинкта не попрешь — наши герои невольно двигались опасливо, даже воровато, хоть и знали, что с тем же успехом могли трубить в трубы и вопить: «Ату!» — инфоиллюзию это бы не спугнуло.

Артур обратил внимание, что двое криккитян завели новую песню — милую романтическую балладу, которая словно парила в прохладном ночном воздухе. Услышь ее Маккартни, она мигом подарила бы ему Кент и Суссекс и позволила бы всерьез задуматься о приобретении Хэмпшира.

— Ты наверняка знаешь, что сейчас произойдет, — сказал Слартибартфаст Форду.

— Я? — изумился Форд. — Откуда?

— Ты разве не изучал в школе древнюю историю Галактики?

— Моя киберкабинка была позади Зафода, — пояснил Форд, — это очень отвлекало. Хотя я узнал немало сногсшибательных вещей.

В этот момент Артур заметил странную особенность песни, которую распевали криккитяне. На восьмом такте этой баллады, который сам по себе мог бы сделать Маккартни полноправным хозяином Винчестера, не говоря уже об окрестностях, текст стал каким-то странным. Говоря о свидании с девушкой, автор соблазнял ее прогуляться не «при луне» или «под звездным небом», но просто «по траве», что показалось Артуру излишне прозаичным. Но тут он поднял глаза на ужасающе голый небосклон и остро ощутил всю важность этой детали. При взгляде на это небо мерещилось, будто ты один-одинешенек во Вселенной. Артур поделился своим впечатлением с друзьями.

— Нет, — сказал Слартибартфаст, ускоряя шаг, — жители Криккита никогда не восклицали про себя: «Мы одни во Вселенной». Видите ли, они окружены колоссальным Пылевым Облаком. Одно только их солнце и их планета, на самом краю восточной оконечности Галактики. Из-за Пылевого Облака они испокон веку не интересуются небом — все равно там пусто. Ночью оно абсолютно черное. Днем светит солнце, но на солнце не очень-то посмотришь — они и не пытаются. В общем, неба они и не замечают. Как будто у них в зрачках слепое пятно на 180 градусов от горизонта до горизонта.

Понимаете, мысль «Мы одни во Вселенной» их ни разу не посещала, потому что до сегодняшнего вечера они вообще не знали о существовании Вселенной. До сегодняшнего вечера.

Он двинулся дальше, а его слова гулко повисли в воздухе.

— Представьте себе, ни разу не подумать: «Мы одни-одинешеньки» — просто потому что не знаешь, что можно жить по-другому.

И вновь зашагал вперед.

— Боюсь, это зрелище подействует вам на нервы, — предупредил он.

Тут наблюдатели услышали высоко в безглазых небесах тоненький визг. Они тревожно задрали головы, но пока ничего не было видно.

Затем Артур заметил, что идущая впереди компания тоже обратила внимание на визг и пришла в замешательство. Криккитяне смотрели друг на друга, направо, налево, вперед, назад, даже на землю. Но только не вверх.

Ужасное потрясение, которое они испытали, когда, завывая и гремя, горящий звездолет упал с небес, врезавшись в холм примерно в полумиле от них, словами не передашь.

Кое-кто с придыханием произносит имя «Золотое сердце», другие благоговейно повествуют о «Бистроматолете».

Но несть числа тем, кто упивается историей «Звездного Титаника», легендарного корабля-колосса. И поистине, она того стоит. Этот величественный, сказочно-роскошный лайнер сошел со стапелей знаменитого Артефактоволя — астероида-верфи — несколько сот лет тому назад.

Умопомрачительно красивый, уникально огромный и к тому же самый уютный корабль в истории Галактики (точнее, в нынешней, сильно обкарнанной опровержениями версии этой самой истории — подробности см. ниже, в главе о «Движении за Реальное Время») имел несчастье быть построенным в эпоху младенчества физики невероятности, задолго до постижения законов этой смутной и дикорастущей научной отрасли.

Инженеры и конструкторы в своей великой наивности решили снабдить «Титаник» экспериментальным генератором невероятностного поля, которое, по их расчетам, должно было обеспечить бесконечную невероятность каких бы то ни было неполадок на борту.

Они и не догадывались, что всем вычислениям в области невероятности свойственны квазивзаимообратимость и кольцеобразность, благодаря чему все Бесконечно Невероятное почти немедленно осуществляется в реальности.

Ах, как прекрасен — аж глазам больно — был «Звездный Титаник», когда, точно арктурианский мегавакуумный серебристый кит, он качался в лазерных тенетах гибких строительных лесов. Сияющее облако булавок и иголок на знойно-черном бархате открытого космоса. Но едва сойдя со стапелей, он и первой своей радиограммы — сигнала SOS — передать не успел, как все его системы беспричинно отказали.

Однако это событие оказалось не только кошмарным крахом одной начинающей науки, но и апофеозом другой. Было неопровержимо доказано, что количество зрителей, смотревших телерепортаж о запуске «Титаника», превосходило все население Вселенной на тот момент. Этот факт был расценен как величайшее достижение социологии телевидения.

Другой суперсенсацией тогдашней прессы стала вспышка сверхновой звезды, в которую несколько часов спустя превратилась звезда Неавоось. В системе Неавооси находятся — то есть находились — крупнейшие страховые компании Галактики.

Меж тем как об этих звездолетах, а также других кораблях-легендах, например линкорах Галактической Армады («Храбром», «Безрассудном» и «Камикадзе»), говорят с благоговением, гордостью, упоением, энтузиазмом, восторгом, симпатией, сожалением, завистью, ревностью — в общем, почти со всеми людскими эмоциями, но подлинного чувства изумления удостоился лишь корабль, который всем вышеперечисленным не чета — «Криккит-1», первый звездолет, который построили криккитяне.

«Криккит-1» не был хорошим кораблем. Отнюдь.

Это была безумная колымага из подручных материалов. Казалось, его соорудили где-то в сарае — собственно, так оно и было. Корабль этот был изумителен не своей конструкцией (мягко говоря, неудачной), но самим фактом своего появления. Между мигом, когда криккитяне впервые узнали о существовании космоса как такового, и запуском этой первой ласточки среди космических кораблей прошел ровно год.

Пристегиваясь ремнями, Форд Префект только возносил хвалу судьбе за то, что это всего лишь безопасная инфоиллюзия. По жизни он не согласился бы взойти на борт такого корабля даже за всю рисовую водку страны Китай. Первая реакция: «На соплях держится». Вторая реакция: «Извините, можно выйти?»

— И что, эта штука полетит? — спросил Артур, сочувственно косясь на связанные веревочками трубы и приклеенные к картонной обшивке провода, что составляли интерьер корабля.

Слартибартфаст уверил его, что полет состоится, что они в полной безопасности, что их ожидает крайне поучительное, хоть и довольно мучительное зрелище.

Форд с Артуром решили покориться судьбе и претерпеть мучения.

— Сходить с ума, так сходить, — рассудил Форд.

Впереди них сидели трое пилотов. Разумеется, экипаж не реагировал на присутствие посторонних — ведь их тут, в сущности, и не было. Три пилота были одновременно и конструкторами корабля. Это они шли в тот вечер по тропе, распевая мелодичные, проникновенные песни. Авария инопланетного звездолета сдвинула какие-то шарики в их головах. День за днем они исследовали останки сгоревшего корабля, разгрызая секрет за секретом, распевая звонкие кораблеразборочные марши. Затем они построили собственный корабль — он-то и готовился сейчас к взлету. Это было их творение, и сейчас они пели о нем песенку, изливая в ней двойную радость успеха и обладания. Припев был немного печальный. В нем они выражали сожаление, что из-за работы им приходилось долгими часами корпеть в сарае, не видя ни жен, ни детей, которые страшно по ним скучали, но подбадривали их бесконечными новостями о приключениях растущего щенка.

«Трень-сдззз…» — корабль взлетел.

Он с грохотом понесся по небу, словно точно знал, что делает.

— Быть такого не может, — сказал Форд, когда наблюдатели оправились от ускорения, а корабль уже рассекал верхние слои атмосферы. — Быть такого не может. Будь ты хоть семи пядей во лбу, но за год спроектировать и построить такой корабль… Не верю. Докажете — все равно не поверю. — И уставился в крохотный иллюминатор — на кромешную тьму.

Некоторое время полет протекал без происшествий, и Слартибартфаст включил убыстренную перемотку.

И потому вскорости они оказались у внутренней границы сферического, полого изнутри Пылевого Облака, со всех сторон окружавшего Криккит и его солнце.

Пространство не просто изменило текстуру и состав. Мерещилось, будто мрак гудит, с треском лопается на носу корабля. И мрак этот был особый — студеный, беспросветный, тяжелый мрак ночного неба над Криккитом.

Холод, тяжесть, беспросветность потихоньку проникли в сердце Артура, и он остро ощутил переживания пилотов-криккитян, повисшие в воздухе кабины, точно грозовое электричество. Они находились перед Рубиконом исторического самосознания своего народа. Это был рубеж, за который никто из криккитян не заглядывал даже в мечтах, поскольку не знал о его существовании.

Тьма пылевого облака сдавила корабль. Внутри царила историческая тишина. Миссия «Криккита-1» заключалась в том, чтобы выяснить, есть ли что-то с той стороны неба, откуда, вероятно, и происходил разбившийся корабль. Может, там находится другая планета — ох, как трудно далось это предположение самозамкнутым умам сынов Криккита с его глухой стеной вместо неба.

История собиралась с силами, чтобы нанести криккитянам новый удар.

Но тьма — глухой кокон, оберегающий внутренний мрак, — все еще гудела вокруг корабля. Стена, казалось, все близилась и близилась, густела и густела, тяжелела и тяжелела. И вдруг исчезла.

Корабль вылетел из облака.

Пилоты увидели алмазную россыпь созвездий — и их души в ужасе взвыли.

Некоторое время они летели вперед, неподвижные на фоне глазастого тела Галактики, которое само было неподвижно на фоне бесконечных просторов Вселенной. А потом развернулись.

— Это необходимо убрать, — сказали криккитяне, направив корабль в сторону дома.

На обратном пути они спели немало мелодичных, наполненных глубоким смыслом песен на темы мира, справедливости, нравственности, культуры, спорта, семейной жизни и ликвидации всех прочих форм жизни.

13

— Думаю, теперь вам ясно, как все случилось, — сказал Слартибартфаст. Он медленно размешивал ложкой свой искусственный кофе, тем самым приводя в движение жидкие интерфейсы между реальными и нереальными числами, между интерактивными перцепциями сознания и Вселенной, что, в свою очередь, изменяло матрицы потаенной субъективности, которая и позволяла его кораблю лихо переиначивать саму сущность пространства и времени.

— Да, — произнес Артур.

— Да, — произнес Форд.

— А что я должен делать с этой куриной ножкой? — спросил Артур.

Слартибартфаст окинул его суровым взглядом и сказал:

— Да просто вози ею по тарелке. — И продемонстрировал, что именно надо делать.

Последовав его примеру, Артур ощутил легкую вибрацию: в куриной ножке, четырехмерно движущейся сквозь пятимерное (если верить Слартибартфасту) пространство, пульсировала некая математическая функция.

— Не прошло и дня, как все жители Криккита превратились из обаятельных, сердечных, умных…

— …хоть и чудаковатых… — вставил Артур.

— …обыкновенных людей, — продолжал Слартибартфаст, — в обаятельных, сердечных, умных…

— …чудаковатых…

— …маньяков-ксенофобов. Идея существования Вселенной, так сказать, не вписывалась в их картину мира. Они просто не были способны с ней свыкнуться. И потому со всем своим обаянием, сердечием, умом, чудаковатостью, если хотите, решили ее уничтожить. Что такое, Артур?

— Что-то мне это вино не очень нравится, — сказал тот, обнюхивая бокал.

— Ну так отошли его обратно. Все это элементы математического процесса.

Артур так и поступил. Ему не понравилась топография ухмылки официанта, но это ничего — Артур с детства не любил никаких графиков.

— Куда теперь? — спросил Форд.

— Назад, в Зал информационных иллюзий, — ответил Слартибартфаст, промокая губы математической моделью бумажной салфетки, — смотреть вторую часть.

14

— Криккитяне, — сказал Его Высочайшая Судебная Инстанция, УБНДР (Ученейший, Беспристрастный и На Диво Раскованный) Председатель Судейской Коллегии Общегалактического трибунала, который рассматривал дело о военных преступлениях Криккита, — они, ну сами понимаете… Это просто довольно милые ребята, которые, так уж вышло, увлеклись идеей всех поубивать. Черт, по себе знаю — иногда утром просыпаешься, так просто руки чешутся… Ну да фиг с ним. Лады, — продолжал он после того, как закинул ноги на ограждение и удалил постороннюю нитку из своих пляжных шлепанцев (форма обуви, предписанная протоколом), — отсюда следует, что вряд ли кому захочется жить с этими ребятами в одной Галактике.

И был абсолютно прав.

Нашествие криккитян на Галактику было настоящим кошмаром. Тысячи и тысячи громадных криккитянских крейсеров вывалились как снег на голову из гиперпространства и одновременно атаковали тысячи и тысячи крупных планет. Вначале они захватывали стратегические ресурсы для сооружения кораблей новой волны, а потом хладнокровно превращали обобранные планеты в прах и пыль.

Галактика, в то время наслаждавшаяся периодом необычайного спокойствия и процветания, опешила, как человек, вышедший полюбоваться природой, а встретивший разбойников.

— Я хочу сказать, — продолжал Председатель, озирая ультрасовременный (дело было десять биллионов лет назад, и «ультрасовременный стиль» предполагал злоупотребление нержавеющей сталью и волнистым бетоном) и просторный зал суда, — что эти ребята — самые натуральные фанатики.

Что также было верно. Это единственное удовлетворительное объяснение необъяснимой быстроты, с которой криккитяне взялись осуществлять свою новую главную цель в жизни: уничтожение всего, что не есть Криккит.

Аналогично только эта версия объясняет, почему они столь молниеносно создали суперсложную науку и технику, необходимые для производства тысяч крейсеров и миллионов страшных белых роботов.

Это белое воинство сеяло глубочайший ужас в сердцах всех, кто с ними сталкивался, — правда, в большинстве случаев ужас длился недолго, обрываясь вместе с жизнью реципиента. То были жестокие и упрямые летающие боевые машины. Они размахивали многофункциональными боевыми битами, которые в одном режиме разваливали дома, в другом испускали жгучие омни-деструктивные лучи, а в третьем метали разнообразные гранаты — от простых зажигательных до макси-бумных гиперядерных устройств, которыми можно взорвать большую звезду. Одним ударом биты по гранате робот одновременно выдергивал чеку и с феноменальной меткостью поражал ею цели на расстоянии от считанных ярдов до сотен тысяч миль.

— Лады, — снова сказал Председатель, — наша взяла.

Помолчал, жуя резинку.

— Наша взяла, но хвалиться тут нечего. Это самое — галактика средней величины против одной мелкой планетки, и сколько мы колупались? Секретарь Суда, алло!

— Ваша честь? — спросил малорослый строгий мужчина в черном, поднявшись со своего места.

— Сколько мы колупались, братец?

— Ваша честь, дать точный ответ несколько сложно. Время и расстояния…

— Спокойно, приятель, валяй округленно.

— Ваша честь, вряд ли возможно прибегать к округлениям в подобн…

— Невозможно только штаны через голову надеть. Ну же, будь дерзким!

Секретарь Суда только захлопал глазами. Очевидно, он вместе с большинством юристов Галактики считал Председателя (известного в частной жизни под странным именем Зипо Биброк 5х10 в восьмой степени) довольно неприятным субъектом. Несомненно, он был хамом и фанфароном. Судя по всему, он мнил, что обладание величайшим в истории талантом к юриспруденции дает ему право выделывать что заблагорассудится — и, увы, не ошибался.

— Э-э… гм, ваша честь, примерно две тысячи лет, — пробурчал сквозь зубы секретарь.

— А сколько народу положили?

— Два гриллиона, ваша честь. — Секретарь сел. Если бы в этот миг его сфотографировали влагочувствительной камерой, стало бы видно, что он слегка дымится.

Председатель вновь обозрел зал суда, где присутствовали сотни высочайших чиновных особ со всей Галактики, все в своих официальных костюмах или телах (в зависимости от метаболизма и обычаев). За стеной из тотальностойкого стекла стояли представители криккитян, глядя на всех этих чужаков, слетевшихся их судить, со спокойным, вежливым отвращением. То был наиважнейший момент в истории юриспруденции, и Председатель это сознавал.

Он вынул изо рта жвачку и прилепил ее под сиденье.

— Целая куча мертвяков, — заметил он.

Аудитория мрачным молчанием выразила свою солидарность с этим мнением.

— Так-то вот. Как я сказал, это милые ребята, но никому неохота жить с ними в одной Галактике, ежели они собираются продолжать дальше в том же духе. То есть если не научатся смотреть на вещи попроще. Я хочу сказать, что получится одна бесконечная нервотрепка, верно ведь? Брр-брр-брр, вдруг они завтра снова на нас нападут, верно? Мирное сосуществование на соплях, верно? Принесите мне воды, кто-нибудь, спасибо.

Развалившись в кресле, он глубокомысленно отхлебнул из стакана.

— Ладно, послушайте-ка, что я вам скажу. Итак: эти ребята, сами понимаете, имеют право на свое мнение о Вселенной. А согласно их мнению. Вселенная оскорбила их своим существованием, а они дали ей сдачи и были правы. Звучит дико, но, думаю, вы согласны. Они верят в…

Он заглянул в бумажку, извлеченную из заднего кармана своих протокольных джинсов.

— Они верят в «мир, справедливость, нравственность, культуру, спорт, семейную жизнь и ликвидацию всех прочих форм жизни».

И пожал плечами.

— Я лично слыхивал вещи и похуже.

После чего задумчиво почесал свое тело пониже живота.

— О-хо-хм, — произнес он.

Еще раз отхлебнул из стакана с водой, затем поглядел сквозь него на свет и нахмурился. Повертел стакан в руках.

— Эй, к этой воде что-нибудь подмешано? — вопросил он.

— Э-э, нет, ваша честь, — нервно ответил Судебный Пристав, который и принес стакан.

— Так унесите ее, — рявкнул Председатель, — и подмешайте к ней что-нибудь. У меня есть идея. — Отодвинув стакан, он подпер голову рукой и заговорил: — Слушайте, что я вам скажу.

Решение было блестящим. Состояло оно в следующем:

Планету Криккит следовало на веки вечные заключить в кокон из темпоральной канители, внутри которого жизнь будет продолжаться с почти бесконечной медлительностью. Кокон будет преломлять свет и потому пребудет незримым и непроницаемым. Вырваться из кокона абсолютно невозможно — если только кто-то не отопрет наружный замок.

Когда вся остальная Вселенная бесповоротно окончит свои дни, когда все сущее придет к своей кончине (разумеется, в то время еще не знали, что «Конец Вселенной» — это помпезный ресторан) и не будет больше ни жизни, ни материи, тогда только нити темпоральной канители расплетутся, и планета Криккит со своим солнцем вылетит наружу, чтобы влачить, как ей и мечталось, уединенное существование в сумраке Вселенского Ничто.

Замок будет размещен на астероиде, медленно обращающемся вокруг кокона.

Ключом станет символ Галактики — Трикетная Калитка.

Когда публика устала аплодировать, Председатель уже был в транссенсуальной душевой, сопровождаемый миленькой присяжной заседательницей, которой он полчаса назад перебросил записку.

15

Прошло два месяца. Зипо Биброк 5х10 в восьмой степени, обрезав выше колена свои протокольные джинсы Верховного галактического судьи, отправился тратить свои астрономические судейские гонорары в разных солнечных местах.

В данный момент мы видим его лежащим на алмазном песке, причем уже знакомая нам миленькая присяжная заседательница натирает ему спину «Калантинской эссенцией». Это девушка с кожей, подобной лимонному шелку, сульлафиньянка из области Галактики, лежащей за Туманным Поясом Яги. Она страшно увлечена юриспруденцией в лице всех ее аспектов и представителей.

— Слышал новость? — спросила она.

— Ууууйяяяя-ха! — вскричал Зипо Биброк 5х10 в восьмой степени.

С чего вдруг — мог бы пояснить только очевидец. В инфоиллюзионном фильме эта сцена была реконструирована по свидетельствам из вторых рук.

— Не-а, — добавил он, когда причины для ууууйяяяхаханья отпали.

Он заворочался, подставляя свое тело первым лучам третьего и величайшего из трех солнц девственной планеты Водья, которое только что выбралось из-за красивейшего в целой Вселенной горизонта, тем самым увеличив до максимума предлагаемую загорающим мощность.

Соленый бриз прилетел со спокойного моря, пошатался над пляжем и вновь вернулся в море, размышляя, куда бы еще сунуться. В безумном порыве он вновь устремился на пляж и опять вернулся к морю.

— Надеюсь, это не хорошая новость, — пробормотал Зипо Биброк 5х10 в восьмой степени, — хорошей я просто не выдержу.

— Сегодня был приведен в исполнение твой приговор по делу Криккита, — сказала девушка величественно. Никакой величественной интонации для этой элементарной информации не требовалось, но такой уж выдался день — величественный. — Это сказали по радио, — пояснила она, — когда я ходила на яхту за маслом.

— Ага, — пробурчал Зипо, роняя голову на алмазный песок.

— И еще кое-что произошло.

— Мммм?

— Как только темпорально-канительный кокон заперли на замок, — сказала она, на миг отвлекшись от растирания спины Зипо, — выяснилось, что один криккитский крейсер, который пропал без вести и считался погибшим, вовсе не погиб. Он появился и попытался захватить Ключ.

Зипо резко сел на песке:

— Чего-о?

— Да все нормально, — произнесла она голоском, который угомонил бы даже Большой Взрыв. — Как сказали, произошел недолгий бой. Ключ и крейсер были уничтожены и развеяны на все стороны пространства и времени. Судя по всему, они исчезли навеки.

Улыбнувшись, она выжала на свои пальцы еще несколько капель «Калантинской эссенции». Успокоенный, Зипо опять растянулся на песке.

— Сделай это самое… что ты сделала минуты две назад, — пробормотал он.

— Это? — спросила она.

— Нет, нет, — сказал он, — это.

Она сделала еще одну попытку.

— Так?

— Ууууйяяяя-ха!

Это тоже не поймешь без контекста.

С моря снова приплелся соленый бриз.

По пляжу бродил волшебник, но в нем никто не нуждался.

16

— Нет на свете ничего, что было бы потеряно навеки. Кроме Халезмийского собора, — проговорил Слартибартфаст. Его лицо казалось алым в свете свечки, которую робот-официант все порывался унести.

— Какого собора? — удивленно переспросил Артур.

— Халезмийского. Это было, когда я занимался исследованиями по заказу Движения за Реальное Время…

— Какого движения? — снова удивился Артур.

Старец умолк, собираясь с мыслями, чтобы наконец-то завершить эту историю. Робот-официант, скользя по пространственно-временным матрицам с одновременно подобострастным и угрюмым видом, цапнул свечку и унес ее. Они уже получили счет, убедительно поспорили о том, кто ел спагетти и сколько бутылок выпили, чем, как смутно сознавал Артур, успешно вывели корабль из субъективного пространства на орбиту незнакомой планеты. И теперь официанту не терпелось доиграть свою роль в балагане до конца и вытурить всех из бистро.

— Вам все станет ясно, — сказал Слартибартфаст.

— Скоро?

— Через минуту. Слушайте. Потоки времени сейчас ужасно загрязнены. В них плавает масса мусора — наподобие отходов и обломков кораблекрушений. И все больше этого утиля попадает назад в физический мир. Возмущения в пространственно-временном континууме, этакие протечки, знаете ли.

— Слыхивали, — заметил Артур.

— Послушай, так куда же мы летим? — спросил Форд, нетерпеливо отодвигая свой стул. — Потому что мне ужасно хочется туда наконец попасть.

— Мы летим, — медленно, с расстановкой сказал Слартибартфаст, — чтобы опередить криккитянских роботов и помешать им обрести недостающие части Ключа, которые они ищут, чтобы выпустить планету Криккит из темпорально-канительного кокона и выпустить на свободу своих безумных Повелителей и остальную армию роботов.

— Просто ты упомянул какую-то вечеринку, вот я и подумал… — протянул Форд.

— Упомянул, — подтвердил Слартибартфаст, уронив голову на грудь.

Он понял, что совершил оплошность — слово «вечеринка» вызывало у Форда Префекта какое-то нездоровое возбуждение. Причем с каждым новым витком трагической истории Криккита и его народа Фордом Префектом все сильнее овладевало желание танцевать с девушками и пить, пить и танцевать.

Старец сознавал, что лучше было бы до последнего момента молчать о вечеринке. Но слово не воробей, а все же вылетело, и теперь Форд Префект уцепился за идею вечеринки со всем рвением арктурианской мегапиявки, которая, крепко прильнув к жертве, откусывает ей голову и забирает звездолет жертвы себе.

— И скоро мы там будем? — спросил Форд, просияв.

— Как только я объясню вам, зачем нам туда надо.

— Я-то и так знаю, зачем мне туда надо, — пробормотал Форд и откинулся на спинку дивана, заложив руки за голову и ухмыляясь своей коронной мурашки-по-спине-посылающей ухмылкой.

Уходя на пенсию, Слартибартфаст надеялся пожить наконец спокойно.

Он собирался научиться играть на октавентральном милляляфоне — прелестное в своей тщетности занятие, ибо он не обладал необходимым для этого инструмента количеством ртов.

Также он думал написать фантасмагорическую, последовательно-неточную монографию об экваториальных фьордах, дабы навек затуманить мозги науке относительно пары аспектов этого вопроса, которые казались ему важными.

Вместо чего он, черт знает зачем, дал себя уговорить на выполнение необременительной работы по заказу Движения за Реальное Время. И впервые в жизни отнесся к делу серьезно. Что не осталось безнаказанным — в результате он, человек уже не первой старости, мотается по Галактике, пытаясь побороть зло и спасти человечество.

«Лучше камни ворочать», — подумал он, тяжело вздыхая.

— Послушайте, — сказал он, — в ДРТ…

— Где? — воскликнул Артур.

— В Движении за Реальное Время, я вам о нем попозже расскажу. Итак, я уловил соответствия между пятью предметами из числа темпорального мусора, которые в сравнительно недавние времена вновь вынырнули в реальности, и пятью составляющими уничтоженного Ключа. Я смог проследить точную судьбу только двух — Деревянного Столба, который оказался на вашей планете, и Серебряной Перекладины. Она, похоже, находится на некой вечеринке. Мы должны отправиться туда и забрать ее, чтобы она не попала в руки криккитянских роботов. Иначе за судьбу Галактики ручаться нельзя.

— Нет, — твердо сказал Форд. — Мы пойдем на эту вечеринку, чтобы напиться вдребадан и потанцевать с девушками.

— Но разве ты не понял, что я…

— Да я понял! — вскричал Форд с несвойственной ему горячностью. — Все я прекрасно понял. Вот потому и хочу выпить, сколько успею, и протанцевать со сколькими девушками успею, пока все не кончилось. Если все, что ты нам показывал, правда…

— Ну разумеется, правда!

— …то нас вмиг слопают и тапочек не выплюнут.

— Чего не выплюнут? — не понял Артур.

— Та-по-чек.

— А до этого с нами что сделают?

— Сло-па-ют.

— Кто, белые роботы?

— Кто ж еще!

— Я думал, роботы питаются горючим, а не… бр-р… тапочками.

— «Слопают и тапочек не выплюнут», — сказал Форд со всей отчетливостью и быстротой, на какие был способен, — это фигуральное выражение, обозначающее в данном контексте, что нас убьют в мгновение ока. Понял?

— Понял. А зачем им наши тапочки?

— Это художественный образ.

Артур смирился, и Форд продолжал свою речь, стараясь вновь обрести первоначальную пламенность.

— Ты задумайся, кто мы все такие! — вскричал он. — И я, и ты, Слартибартфаст, и Артур — особенно Артур — мы же просто дилетанты, сачки, перекати-поле. Фраера, если хочешь.

Слартибартфаст нахмурился, обиженно и недоуменно, начал было что-то говорить:

— …э-э…

Форд прервал его:

— Понимаешь, мы никакие не фанатики. Ни с какого боку. — Голос Форда креп.

— …э-э…

— А это ключевой фактор. Против фанатиков мы бессильны. Нам, по большому счету, все по фигу — а им совсем наоборот. Значит, они победят.

— Мне очень многое на свете не «по фигу», — дрожащим от раздражения и неуверенности голосом проговорил Слартибартфаст.

— Например?

— Ну, например, — сказал старец, — жизнь. Вселенная. Да все на свете! Фьорды.

— И что, ты готов за них умереть?

— За фьорды? — изумленно захлопал глазами Слартибартфаст. — Зачем?

— Вот видишь!

— Честно говоря, не понимаю.

— А я никак не пойму, — вставил Артур, — при чем тут мои тапочки?

Сознавая, что власть над ситуацией ускользает из его рук. Форд решил не сдаваться.

— Вся штука в том, — прошипел он сквозь зубы, — что мы не фанатики! И настоящие фанатики нас вмиг слопают и та…

— Мои тапочки, то есть шлепанцы, — гнул свое Артур, — это почти все, что я вынес с Земли. Я их просто так не отдам!

— Да заткнись ты со своими тапочками!

— Как скажешь. Ты сам о них первый заговорил.

— Мало ли чего ни ляпнешь, — буркнул Форд. — Суть вот в чем…

Наклонившись вперед, он подпер лоб рукой.

— О чем это я? — произнес он устало.

— Давайте просто отправимся на вечеринку, — предложил Слартибартфаст, — не важно зачем. — И встал, мотая головой.

— По-моему, именно это я и хотел сказать, — заявил Форд.

По таинственному капризу конструкторов, телепортационные кабинки находились за дверью с надписью «Туалет».

17

Все больше распространяется мнение, что путешествия во времени представляют собой угрозу экологии, так как влекут за собой загрязнение истории.

Теория и практика путешествий во времени пространно описаны в соответствующих статьях «Большой Галактической Энциклопедии». Правда, эта наука темпоральных перемещений недоступна для всех, кто не изучал высочайшую гиперматематику по крайней мере в течение четырех жизней. Поскольку до изобретения самой машины времени подобный студенческий подвиг был просто физически невозможен, совершенно непонятно, каким образом люди изначально умудрились эту машину изобрести. Есть гипотеза, что машина времени, как ей и положено по определению, была изобретена во всех эпохах одновременно, но это явная чушь.

Вся беда в том, что масса исторических событий тоже оказалась явной чушью.

Вот один пример. Возможно, некоторым он покажется маловажным, но жизнь многих других он буквально перевернул. Значение этого события уже в том, что именно оно стало первым толчком к учреждению Движения за Реальное Время. (Первым? А может, итоговым? Это зависит от того, в какую сторону, по вашему мнению, движется история. А этот вопрос на данный момент не имеет однозначного ответа.) Есть (был и сплыл?) один поэт. Звали его Лаллафа, и написал он «Песни Долгой Страны» — цикл стихотворений, которые вся Галактика единодушно признала величайшими стихами всех времен и народов.

Эти стихи несказанно прекрасны (доселе были несказанно прекрасны?). То есть человека, возжелавшего поделиться впечатлениями от них, очень скоро переполняло столь сильное душевное волнение, чувство единения с истиной, ощущение цельности и нераздельности всего сущего и т. п., что оставалось только выбежать на улицу, стремглав обогнуть квартал и перехватить в ближайшем баре рюмочку меры всех вещей с содовой. Только после этой процедуры человек вновь мог спокойно воспринимать окружающую действительность. Вот какие чудо-стихи сочинял Лаллафа.

Жизнь поэта прошла в лесах Долгой Страны на планете Эффа. Там он жил, там он сочинял свои шедевры. Он записывал их на высушенных листах хабубры, обходясь и без благ цивилизации, и без жидкости «Штрих». Он описывал лучи солнца в лесу и свои мысли на сей счет. Он описывал тьму в лесу и свои мысли на сей счет. Он описывал девушку, которая его бросила, и свои чрезвычайно образные мысли о ней и ее поведении.

Спустя много лет после его смерти стихи были найдены и произвели фурор. Весть о них мгновенно, точно взошедшее солнце, озарила Галактику. В течение многих веков они были водой и светом для многих множеств людей, чья жизнь иначе была бы куда суше и темнее.

Но вот вскоре после изобретения машины времени руководству одной крупной корпорации по производству жидкости «Штрих» пришло в голову, что, возможно, будь в распоряжении Лаллафы несколько тюбиков высококачественного «Штриха», его стихи оказались бы еще чудеснее. Не худо также устроить, чтобы он сказал несколько слов по этому поводу.

Они пустились в плавание по волнам времени, отыскали Лаллафу и — не без труда — растолковали ему свое предложение. И в конце концов убедили его согласиться. Собственно, они так хорошо его убедили, что он дико разбогател на этом проекте, и девушка, которой попервоначалу было суждено стать героиней столь образного стихотворения, даже не подумала его бросать. Лаллафа и девушка переехали из леса в город, в прелестный шалаш со всеми удобствами, и поэт часто путешествовал в будущее, чтобы блистать остроумием в телевизионных интервью.

Разумеется, ни одного из своих великих стихотворений он так и не написал. Просто руки не дошли. Но эта проблема оказалась легкоразрешимой. Время от времени корпорация по производству «Штриха» просто отправляла Лаллафу на недельку в какое-нибудь курортное место, снабдив его запасом сушеных листьев хабубры и академическим изданием его произведений, дабы он просто списывал их с книги, для правдоподобия уснащая текст мелкими описками и исправлениями.

И теперь многие говорят, что стихи Лаллафы вдруг лишились всякого очарования. Другие возражают, что они ничем не отличаются от тех, какими были изначально, так в чем же перемена? Первые заявляют, что суть проблемы не в этом. В чем именно суть, они сформулировать не могут, но что суть есть и что сама проблема есть, не сомневаются. Чтобы воспрепятствовать повторению подобных порочных инцидентов, они учредили Движение за Реальное Время. Их влияние немало возросло благодаря одному совпадению — спустя неделю после учреждения ДРВ разнеслась весть, что знаменитый Халезмийский собор, снесенный, дабы освободить место для нового ионообогатительного завода, исчез не просто из настоящего, но и из минувшего. Строительство ионообогатительного завода так затянулось, что ради сдачи объекта к сроку конструкторы были вынуждены все дальше и дальше отступать в прошлое. И в итоге вышло так, что Халезмийский собор вообще не был построен — его место еще в начале времен занял завод. Открытки с изображением собора внезапно стали цениться на вес золота.

Итак, история гибнет бесследно. Движение за Реальное Время заявляет, что, подобно тому, как облегчение передвижений в пространстве стерло различия между разными странами и планетами, унифицировало их, так и путешествия во времени постепенно стирают различия между разными эпохами. «Теперь прошлое страшно похоже на чужие страны, — говорят они. — Там все точно такое же, как у нас».

18

Артур материализовался. Коленки у него подгибались, сердце сжимали спазмы, горло перехватило, конечности ныли. Таковы были обычные болезненные последствия очередной материализации после пользования проклятым телепортом. Артур мужественно решился не позволять себе свыкнуться с ними.

Он поискал глазами остальных.

Их нигде не было видно.

Он вновь поискал их глазами.

Все равно никого.

Он зажмурился.

Вновь раскрыл глаза.

Поискал глазами остальных.

Те упорствовали в своем отсутствии.

Он вновь закрыл глаза, готовясь еще раз проделать всю абсолютно тщетную процедуру высматривания, и только тут, когда его мозг наконец-то принялся обрабатывать увиденное глазами до их зажмуривания, Артур озадаченно наморщил лоб.

Он снова раскрыл глаза, чтобы проверить их первоначальные показания. Озадаченное выражение так и приросло к его лицу.

Если он действительно попал на вечеринку, то явно на очень неудачную. Видимо, такую фиговую, что все остальные гости давно уже разошлись. Тут Артур отбросил эту гипотезу как дурацкую. Очевидно, он находился не на вечеринке, но в некой пещере, либо в лабиринте, либо в тоннеле — точнее нельзя было сказать из-за дефицита света. Артура окружала тьма, кромешная, сырая, какая-то лоснящаяся. И только его собственные прерывистые вздохи слышались в тишине. Артур тихонько кашлянул — и был вынужден долго-долго слушать, как тоненькое призрачное эхо его кашля путешествует по извилистым коридорам и темным залам этого колоссального лабиринта, чтобы в итоге вернуться к нему по этим же коридорам, как бы намекая: «Ау?»

Подобная история повторялась со всяким малейшим звуком и шумом. Что ужасно действовало на нервы. Артур попробовал было напеть под нос одну веселую песенку, но умолк на полутакте, когда она вернулась к нему в обличье заунывного надгробного плача.

Перед его мысленным взором вновь предстали персонажи рассказа Слартибартфаста. Он почти ожидал, что сейчас из тьмы выступят церемониальным шагом ужасные белые роботы и расправятся с ним. Он затаил дыхание. Роботы не появлялись. Он шумно перевел дух. Теперь он вообще не знал, чего ждать.

Однако кто-то или что-то ожидал его тут, потому что вдали во тьме вспыхнула зеленым огнем таинственная неоновая надпись вроде вывески:

ТЕБЯ ПЕРЕХВАТИЛИ

Надпись погасла, причем то, как именно она погасла, Артуру никак не понравилось. Она погасла, сверкнув напоследок с каким-то демонстративным презрением. Артур попытался внушить себе, что это просто воображение шалит. Неоновые вывески либо горят, либо не горят, в зависимости оттого, проходит ли в данный момент сквозь них электрический ток. И — втолковывал он себе — ни одна вывеска просто технически не способна переходить из одного режима в другой с демонстративным презрением. Поплотнее закутавшись в халат, Артур затрясся.

Вдруг в недрах тьмы опять загорелись неоновые знаки. На этот раз это было нечто совершенно непостижимое. А именно: многоточие и запятая. Вот такие:

…,

Только не черным по белому, а зеленым светом по тьме.

После одной-двух секунд вдумчивого созерцания Артур сообразил, что этим его предупреждают, что предложение еще не окончилось. Предупреждают с какой-то почти сверхчеловеческой педантичностью, отметил он. Как минимум с нечеловеческой.

Тут появился финал предложения:

АРТУР ДЕНТ

Артур Дент пошатнулся. Заставил себя присмотреться к вывеске. «АРТУР ДЕНТ», и все тут. Артура опять шатнуло.

Надпись вновь погасла, погрузив изумленного Артура во тьму. На его сетчатке мерцал лишь тусклый красный контур его имени — остаточный след.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ,

— нежданно заявила надпись.

Но спустя минуту добавила:

ОЙ ЛИ?

Хладный, как змея, ужас, все это время витавший над Артуром в ожидании подходящего случая, осознал, что его время пришло, и ринулся в душу землянина. Однако Артур не сдался без боя. Он попытался было настороженно, но стойко припасть к земле, как делал это герой какого-то телефильма, но, должно быть, у того были лучше развиты коленные мышцы. Артур воровато вгляделся в тьму впереди.

— Э-э, ау? — вымолвил он.

Прочистив глотку, он вновь воззвал ко тьме, на этот раз громче и без приставки «э-э». Вместо ответа в дальнем конце коридора начали бить в большой барабан. Во всяком случае, так казалось.

Прислушавшись, Артур сообразил, что это стучит его собственное сердце.

Еще раз прислушавшись, Артур пришел к выводу, что это все же не сердце, а барабан в дальнем конце коридора.

Круглые капельки пота выступили на его лбу, собрались с силами и покатились вниз. Артур оперся рукой об пол — для устойчивости, ибо поза настороженного охотника не очень-то получалась. Надпись вновь обновилась. Теперь она гласила:

НЕ НЕРВНИЧАЙ

Затем добавила:

ТРЕПЕЩИ, КАК ОСИНОВЫЙ ЛИСТ, АРТУР ДЕНТ

И в очередной раз погасла. В очередной раз погрузив Артура во тьму. Его глаза были готовы выскочить из своих орбит, и Артур сам не знал, почему: то ли они желали получше разглядеть то, что впереди, то ли, наоборот, ретироваться.

— Ау? — вновь воззвал Артур, пытаясь придать своему голосу оттенок хриплой, агрессивной самоуверенности. — Есть здесь кто-нибудь?

Ответа не последовало. Ну вообще никакого.

Это взволновало Артура куда сильнее, чем какой бы то ни было из возможных ответов. Он начал пятиться прочь от жуткого ничто. И чем дальше пятился, тем глубже его душа уходила в пятки. Немного погодя он сообразил, что это влияние просмотренных фильмов, где герой частенько пятится от какой-то воображаемой угрозы — прямиком в лапы какой-то угрозе подлинной, поражающей его со спины.

И только тут он догадался срочно обернуться.

Пусто.

Одна только тьма.

Это явилось решающим ударом для его нервов. Он попятился назад, к тому месту, от которого пятился сначала.

Спустя некоторое время до него дошло, что он движется спиной вперед к тому месту, от которого вначале улепетывал.

И был вынужден сознаться, что поступает глупо. Он решил, что безопаснее будет пятиться в ту сторону, куда он пятился сначала, и вновь развернулся.

Тут-то и оказалось, что второе движение его души оказалось верным, ибо за его спиной тихо стояло неописуемо ужасное чудовище. Артур дико возопил. Его кожа рванулась в одну сторону, а скелет — в противоположную, меж тем как мозг серьезно задумался, которое из двух ушей использовать в качестве аварийного выхода.

— Спорим, ты не ждал, что опять со мной свидишься, — проговорило чудище.

Артур невольно удивился — прежде он с этим чудовищем не встречался. Доказательством тому служил сей неоспоримый факт, что до сих пор Артур спал по ночам спокойным сном. Оно было… было… было оно…

Артур захлопал глазами. Чудище стояло совершенно бездвижно. Кого-то оно напоминало…

Ужасный хладный покой снизошел на Артура — он осознал, что перед ним предстало топографическое изображение мухи комнатной, шести футов высотой.

Он подивился, зачем это ему демонстрируют шестифутовую голографическую муху. И чей же голос он слышал?

Голограмма выглядела до озноба жизнеподобно.

Она исчезла.

— А может, я лучше тебе запомнился, — произнес голос, густой, гулкий, злобный голос — точно расплавленная смола с каким-то нехорошим намерением выливалась из котла — в обличье кролика.

Раздался щелчок, и во тьме лабиринта появился кролик, колоссально, ужасающе, кошмарно пушистый и очаровательный кролик — тоже голограмма, но очень качественная: каждый пушистый и очаровательный волосок его пушистой очаровательной шубки казался настоящим. Артур ошеломленно узрел во влажном, очаровательном, немигающем карем глазу кролика собственное отражение.

— Рожденный во тьме, — загремел голос, — вскормленный во тьме. Однажды утром я впервые высунул свою головку в дивный новый мир — и череп мой хрустнул под каким-то примитивным кремневым орудием.

Изготовленным тобой, Артур Дент, и тобой же занесенным. Довольно тяжелым, настолько мне помнится.

Из моей шкурки ты сделал сумку для хранения красивых камешков. Мне это известно, поскольку в следующем перерождении я вернулся к жизни в обличье мухи, а ты меня прихлопнул. Вновь. Только на этот раз ты прихлопнул меня сумкой, сшитой из моей предыдущей шкурки.

Артур Дент, ты не просто жесток и бессердечен, но еще и лишен малейшего понятия о такте.

Голос временно умолк. Артур только беззвучно разевал рот.

— Вижу, сумку ты потерял, — заявил голос. — Что, надоела?

Артур беспомощно покрутил головой. Он хотел объяснить, что вообще-то, напротив, очень любил эту сумку, и очень ее берег, и всюду брал с собой, но по какой-то неизвестной причине после каждого путешествия у него на плече оказывалась совершенно не та сумка. И прямо в этот момент, как ни странно, он впервые заметил, что теперь у него на плече висит сумка из отвратительного искусственного леопардового меха, а не та, которая была у него еще несколько минут назад там, откуда он сюда прибыл. Будь его воля, он бы и в руки такую сумку не взял, и одному Богу известно, что в ней лежит, поскольку это не его сумка, и, конечно, он предпочел бы получить свою подлинную сумку назад, хотя, конечно, ему ужасно жаль, что он столь преждевременно отобрал ее, точнее, сырье для нее, то есть кроличью шкурку, у прежнего владельца, в смысле кролика, к которому он сейчас безуспешно пытался обратиться.

Все, что ему удалось произнести вслух, — это «Эхм».

— Познакомься с тритоном, на которого ты наступил, — произнес голос.

И вот в коридоре перед Артуром предстал тритон: гигантский, чешуйчатый, зеленый. Обернувшись, Артур вскричал благим матом, отпрыгнул назад и оказался посреди кролика. Он снова вскричал, но отпрыгивать было больше некуда.

— Это тоже был я, — вкрадчиво зарычал голос, — можно подумать, ты не знал…

— Не знал? — вскинулся Артур. — Это можно было знать?

— Чем любопытна реинкарнация, — прогудел голос, — большинство индивидуумов, большинство душ даже не подозревают, что проходят через нее.

Он многозначительно умолк. Артуру показалось, что многозначительности в атмосфере встречи и так хватает.

— Я ОСОЗНАЛ, — прошипел голос, — то есть МОЕ СОЗНАНИЕ ПРОБУДИЛОСЬ. Медленно. Шаг за шагом.

Неизвестный вновь помолчал, переводя дух.

— Разве я мог что-то изменить, — взревел он, — когда каждый раз, вновь и вновь, вновь и вновь, меня постигала все одна и та же судьба! В каждом очередном перерождении я погибал от руки Артура Дента. В любом теле, на любой планете, в любой момент времени не успеваю я оглянуться, как приходит Артур Дент и — хрясь — со мной расправляется.

Трудненько не заметить. Нехилая памятка. Нехилый узелок на носовом платке. Вечная премия от судьбы, черт бы ее…

«Ну и ну, — говорила моя душа самой себе всякий раз, когда возносилась назад в астрал после очередной бесплодной, Денто-пресеченной вылазки в край живых, — этот тип, который переехал меня, когда я, никого не трогая, скакала по шоссе к своему любимому пруду… где-то я его уже видела…» И постепенно я воссоздал цельную картину происходящего. Дент, ты мой многократный убийца!

Отголоски вопля гулко покатились в оба конца коридора. Похолодевший Артур молчал, недоверчиво крутя головой.

— Вот этот миг, Дент, — завизжал голос, срываясь на писк от ненависти, — вот миг, когда у меня наконец-то отверзлись очи!

Перед Артуром, задохнувшимся от ужаса, предстало нечто неописуемо отвратительное.

Попробуем все же описать эту картину. Огромная пещера с сырыми, трепещущими стенами, в которой ворочалось, облизывая жуткие белые надгробия, колоссальное, скользкое, могучее китообразное существо. Высоко над пещерой поднимался широкий мыс, за которым виднелись темные закоулки еще двух отвратительных пещер, где…

Внезапно Артур Дент сообразил, что смотрит самому себе в рот, хотя прежде всего должен был обратить внимание на живую устрицу, которая беспомощно в этот рот погружалась.

Он с криком отпрянул, отводя глаза.

Когда он снова поднял голову, отвратительное видение улетучилось. В коридоре было темно, а некоторое время даже и тихо. Он остался наедине со своими мыслями. И мысли эти были весьма неприятные. Им не помешал бы вооруженный конвой.

Затем раздался низкий, гулкий скрип. Большой кусок стены отъехал в сторону, открыв обзор на еще один участок кромешной тьмы. Артур заглянул туда с не меньшей опаской, чем мышь в темную собачью будку.

Голос вновь заговорил с ним:

— Скажи мне, что это было совпадение, Дент. Только осмелься сказать мне, что это было совпадение!

— Это правда было совпадение, — поспешно выпалил Артур.

— Вранье! — зарычали в ответ.

— Это было… — повторил Артур, — …было…

— Если это совпадение, — взревел голос, — то я не Аграджаг!!!

— Видимо, — проговорил Артур, — вы будете утверждать, что вы Аграджаг.

— Да! — прошипел Аграджаг, словно тяжким усилием мысли проник в смысл запутанного силлогизма.

— Э-э, боюсь, все равно это было случайным совпадением, — сказал Артур.

— Ну-ка поди сюда и повтори! — взвыл голос в новом припадке ярости.

Артур вошел в дверь и повторил, что то было совпадение, точнее, почти повторил. На последних слогах его язык лишился чувств, ибо зажегся свет, озарив помещение, в которое Артур забрел.

То был Собор Ненависти.

То был плод сознания не просто искалеченного, но буквально согнутого в дугу.

Он был велик и ужасен.

В нем находилась Статуя.

К Статуе мы еще вернемся.

Просторный, невероятно просторный зал — точно внутренность выскобленной изнутри горы (так оно и было в действительности). Ошалелому Артуру померещилось, что стены головокружительно вращаются вокруг него.

Стены были черны.

Там, где черный уступал место другим цветам, наблюдатель немедленно сожалел об этом, поскольку эти цвета принадлежали к широкой глазо-резущей гамме от Инфра-Страшного до Ультра-Вампиретового. Среди них можно было распознать такие оттенки, как Желтая Похоть, Красный Гадмий, Синий Ультрауморин, Берлинская Кобра, Змеиная Лазурь, Гнусно-Лиловый номер 13 и Холерная Зелень.

Этими красками были раскрашены для заметности скульптурные украшения, а именно химеры, от которых стошнило бы самого Босха.

Все без исключения химеры пялились со стен, с колонн, с висячих контрфорсов, с хоров — пялились на Статую, до которой мы вскоре дойдем.

Хоть химеры и были таковы, что от них стошнило бы самого Босха, выражения их физиономий свидетельствовали, что при виде Статуи стошнило бы их самих (если б они имели желудки и прежде нашли кого-либо, кто не побоялся бы подать им обед).

Стены были облицованы мемориальными досками — в память о каждом из убиенных Артуром Дентом.

Некоторые из этих имен были подчеркнуты и отмечены звездочками. Так, корова, из чьего мяса была приготовлена говяжья отбивная, которую Артуру когда-то подали в одном ресторане, удостоилась лишь наимельчайшего петита, в то время как имя рыбы, которую Артур самолично выловил, а потом, решив, что она невкусная, выбросил недоеденной на помойку, было подчеркнуто двумя жирными линиями, а также уснащено тремя рядами звездочек и изображением окровавленного кинжала.

Но самым удручающим — помимо Статуи, к которой мы кругами да около подбираемся, — был тот несомненный факт, что все эти люди и существа были одним и тем же лицом.

И точно так же было несомненно, что это лицо, справедливо ли, несправедливо, было чрезвычайно уязвлено и разгневано.

Собственно, не будет преувеличением сказать, что подобного гнева Вселенная еще не видывала. То был гнев эпического размаха, жгучее, ослепительное пламя гнева, гнево-протуберанец, протянувшийся от края до края пространства и времени.

Свое наиболее полное воплощение этот гнев нашел в Статуе — главном экспонате этого музея кошмаров. То было скульптурное изображение Артура Дента. Причем весьма нелицеприятное. Пятьдесят футов в высоту — и в каждом дюйме из этих пятидесяти футов овеществлено ярое рвение оскорбить, высмеять, принизить. От крохотного прыщика на левой ноздре до мешковатого покроя халата — ни единого аспекта внешности Артура Дента скульптор не упустил, ни единой мелочи не преминул извратить и осмеять.

Артур был представлен в виде монстра, мерзкого, ненасытного, прожорливого великана, огнем, мечом и челюстями прокладывающего себе путь сквозь невинную Вселенную, которую олицетворяли его жертвы. Точнее, жертва, единая во многих лицах.

Каждая из тридцати рук, которыми снабдило Артура священное негодование скульптора, совершала свое, отдельное позорное деяние: одна разбивала череп кролику, другая давила муху, третья мяла в пальцах цветок, четвертая ловила в волосах блох… Что делают некоторые руки, Артур сначала даже и не понял.

Многочисленные ноги Статуи по большей части были заняты растаптыванием муравьев.

Закрыв руками лицо, Артур беспомощно замотал головой из стороны в сторону, сокрушаясь и дивясь безумным капризам мироздания.

Когда же он снова отвел руки от своих глаз, перед ним стоял тот самый не то человек, не то зверь — существо, в общем, — которое, если верить его словам, Артур и преследовал столь безжалостно из перерождения в перерождение.

— XXXXXXррррррррфааааааааXXXXXXXX! — молвил Аграджаг.

Он, то есть оно, то есть черт его знает что, походил на очень злобную, очень толстую, очень летучую мышь.

Переваливаясь с боку на бок, Аграджаг неспешно обошел вокруг Артура и ткнул ему в грудь своей кривой когтистой лапой.

— Послушайте… — запротестовал Артур.

— XXXXXXррррррррфааааааааXXXXXXXX! — привел свои аргументы Аграджаг, и Артур скрепя сердце согласился с ними на том основании, что несколько побаивался этого отвратительного пришельца с его неадекватной яростью и искалеченным телом.

Аграджаг был черный и пузатый, с морщинистой, точно старая шина, мордой.

Его перепончатые крылья походили на жалкие, изломанные ширмочки, но смотрелись куда более грозно, чем обычные мускулистые крылья здоровой летучей мыши. Должно быть, дело было в беспрецедентном упорстве, с каким дух Аграджага держался за жизнь наперекор всем бурям.

Раскрыв пасть, Аграджаг продемонстрировал поразительную коллекцию зубов.

Тут не нашлось бы двух одинаковых — все они, казалось, были позаимствованы у разных зверей, а на челюстях располагались под столь странными углами, что за Аграджага становилось страшно — складывалось впечатление, что если он вдруг решит что-то пожевать, то с первой же попытки откусит себе полморды и, возможно, глаз в придачу.

Каждый из трех его глаз был маленьким и налитым кровью, а на жизнь смотрел еще менее здраво, чем объевшаяся рыба с куста бузины.

— Я был на крикетном матче, — проревел он.

В данном контексте это заявление показалось столь фантастическим, что у Артура буквально перехватило дух.

— Да не в этом теле! — вскричало существо, срываясь на визг. — Не в этом! Это мое последнее тело. Мое последнее перерождение. Модель «Смерть-Артуру-Денту». Мой последний шанс. И черт возьми, сколько мне пришлось за этот шанс повоевать!

— Но…

— Я пошел на… — ревел Аграджаг, — на крикетный матч! У меня было слабое сердце, но что плохого, сказал я жене, может случиться со мной на крикетном матче? И вот сижу я спокойно на трибуне, смотрю игру, и что же?

Прямо передо мной словно из-под земли злокозненно появляются какие-то двое. И последнее, что невольно заметили мои глаза перед тем, как мое слабое сердце разорвалось, — это, что один из них — Артур Дент, а из его бороды торчит кроличья кость. И это совпадение?

— Да, — выдохнул Артур.

— Ах, совпаденьице? — завопило существо, болезненно всплеснув своими изломанными крыльями и слегка оцарапав себе правую щеку каким-то особенно кривым клыком. При ближайшем рассмотрении (до которого Артур предпочел бы не доводить дела), выяснилось, что вся морда Аграджага облеплена рваными полосками черного пластыря.

Артур нервно попятился. Схватился за бороду. В ужасе обнаружил в ней все ту же кроличью кость. Вырвал ее из бороды и отшвырнул подальше.

— Послушайте, — сказал он, — ведь это просто судьба над вами издевается. И надо мной. Над нами. Это чистая игра случая.

— Что ты, Дент, имеешь против меня? — прошипело существо, решительно ковыляя к нему.

— Ничего, — упорствовал Артур, — честно, ничего.

Аграджаг уставился на него круглыми, как пуговицы, глазами:

— Странная у тебя манера обращаться с теми, против кого ничего не имеешь. Только и делаешь, что их убиваешь. Я назвал бы это чрезвычайно оригинальным стилем социального взаимодействия. А еще я назвал бы это ложью!

— Но послушайте же, — не сдавался Артур, — мне очень стыдно. Это было ужасное недоразумение. Мне вообще-то пора. У вас есть часы? Мне нужно заняться спасением Вселенной. — С такими словами Артур все дальше пятился от Аграджага.

А Аграджаг следовал за ним.

— Однажды, — хрипел он, — однажды я решил капитулировать — больше не соваться в круг перерождений. Я хотел остаться в астрале. И что же?

Артур некрасиво замотал головой, выражая тем самым, что он не знает продолжения и знать не хочет. Он пятился бы и дальше, если б не уперся спиной в холодный черный камень, путем невообразимых геркулесовых усилий превращенный в гротесковое подобие его шлепанцев. Он покосился на свою собственную изуродованную сарказмом фигуру, что нависала над ним башней, гадая, каким загадочным делом занимается последняя из тридцати рук.

— И что же? Меня насильно выволокли назад в материальный мир, — продолжал Аграджаг, — в обличье растения, именуемого петуния. Причем в горшке. Это веселенькое и коротенькое перерождение началось с того, что горшок со мной оказался, безо всякой опоры, на высоте трехсот миль от поверхности весьма зловещей планеты. Не очень-то прочное положение для горшка с петунией, скажете вы. И будете правы. Это перерождение завершилось недолгое время спустя, тремястами милями ниже. Ударом о свежий труп кашалота, осмелюсь добавить. То был мой павший брат по духу.

Аграджаг воззрился на Артура с обновленной ненавистью.

— По дороге вниз, — прошипел он, — я невольно заметил белый звездолет. Нестерпимо помпезный. А в иллюминаторе этого помпезного звездолета — сытую рожу Артура Дента. СОВПАДЕНЬИЦЕ?!

— ДА! — завопил Артур.

Вновь покосившись на Статую, он сообразил, что загадочная рука в своей бессмысленной жестокости способствовала рождению горшка с петунией. Так просто и не догадаешься.

— Мне надо идти, — упорствовал Артур.

— Еще поспеешь уйти, — заявил Аграджаг, — только сперва я тебя убью. СПЕРВА.

— Вы знаете, лучше не надо, — стал объяснять Артур, взбираясь на гладкий мысок своего каменного шлепанца, — потому что я, понимаете ли, должен спасти Вселенную. Мне необходимо отыскать Серебряную Перекладину, вот в чем вся штука. А у покойника это вряд ли получится.

— Спасти Вселенную? — презрительно процедил Аграджаг. — Надо было раньше об этом думать, а не объявлять мне вендетту! Только один пример! Помнишь Бету Ставромулоса? Помнишь, как стоило тебе там появиться, и кто-то…

— Я в жизни там не был, — возразил Артур.

— …кто-то попытался тебя убить, а ты пригнулся. Как ты думаешь, кого поразила пуля? Ты что сказал?

— В жизни там не был, на этой Старо… Старму… — повторил Артур. — И не понимаю, о чем вы толкуете. Мне пора.

Аграджаг буквально обмер:

— Как это не был? Ты — виновник моей тамошней смерти, как и всех остальных. Меня, случайного прохожего… — И затрясся мелкой дрожью.

— Я вообще о таком месте не слышал, — настаивал Артур. — И никто никогда не пытался меня убить. То есть никто, кроме вас. Может, мне еще предстоит туда попасть?

Аграджаг стоял, медленно хлопая глазами, точно олицетворение застывшего ужаса перед логикой.

— Ты не был… и даже не знаешь, что такое Бета Ставромулоса… все еще не знаешь? — прошептал он.

— Нет, — сказал Артур, — я вообще в первый раз слышу, что есть такая. Безусловно, никогда там не был и не собираюсь.

— О, ты туда все равно попадешь, — пробормотал Аграджаг со слезами в голосе, — попадешь как миленький. О священный вакуум! — Заковыляв прочь, он с тоской оглядел стены своего колоссального Собора Ненависти. — Я залучил тебя сюда слишком рано! — И разрыдался, вопя сквозь плач: — Слишком рано, о вакуум и все его гады!

Внезапно Аграджаг встрепенулся и уставил на Артура свой злобный, исполненный ненависти глаз.

— Я все равно тебя убью! — взревел он. — Даже если это логически невероятно! Все равно попробую, вакуум меня заарктурь! Я взорву эту гору! — взвизгнул он. — Посмотрим, Дент, как ты тогда запоешь!

Превозмогая боль во всем теле, он медленно заковылял к небольшому черному жертвенному алтарю. Теперь он вопил столь яростно, что действительно буквально раздирал свое лицо клыками.

Соскочив со своего шлепанца, Артур побежал наперерез полоумному… нет, на три четверти безумному… существу, чтобы задержать его.

Прыгнув на этого злосчастного нетопыря, он с силой толкнул его на алтарь.

Аграджаг издал новый вопль, засучил конечностями, уставил на Артура одичалые глаза.

— Знаешь, что ты натворил? — прохрипел он, борясь с болью. — Ты просто взял да убил меня опять. Что тебе от меня нужно? Кровушки выпить?

После недолгих конвульсий он задрожал всем телом, а потом обмяк, в последний миг нажав большую красную кнопку на алтаре.

Артура охватил панический ужас: вначале из-за совершенного убийства, а потом из-за того, что по коридорам разнесся деловитый вой сирен и звон колоколов. Видимо, то был сигнал тревоги. Артур закрутил головой, озирая помещение.

Похоже, выйти можно было лишь через дверь, в которую он вошел. Стремглав он понесся к ней, отшвырнув свою противную сумку из искусственного леопарда.

Не помня себя, Артур мчался наудачу по лабиринту, то и дело шарахаясь от безумных воплей клаксонов и сирен, мигающих и переливающихся светильников.

И вдруг, завернув за очередной угол, он увидел прямо перед собой свет.

Этот свет не мерцал и не переливался. То было солнце.

19

Хотя выше было сказано, что из всех жителей нашей Галактики лишь земляне додумались сделать из истории Криккита игру (крикет), чем немало уронили себя в глазах общественного мнения, это замечание относится лишь к нашей Галактике, более того, лишь к нашему трехмерному миру. В квазимногомерных мирах (то есть превзошедших наш по количеству измерений) никакое развлечение не считается зазорным. И уже биллионы лет, или как там у них подобный срок называется, тамошние жители играют в своеобразную игру, именуемую броккийским ультра-крикетом.

«Будем смотреть на вещи прямо: это грязная игра (сообщает по этому поводу „Путеводитель“), но всякий, кто бывал в квазимногомерных мирах, знает, что народ там тоже грязный и дикий, истые язычники, по которым ядерные заряды плачут. На счастье квазимногомерцев и к нашему сожалению, никто еще не изобрел способа запускать крылатые ракеты под прямым углом к реальности».

Вот еще одно доказательство того факта, что редколлегия «Путеводителя» готова нанять любого случайного человека, который не постесняется зайти без приглашения и тут же засесть за компиляторство и плагиаторство. Особенно если этот самый случайный человек зайдет в редакцию днем, когда большинство штатных сотрудников отсутствуют.

Сделаем, кстати, фундаментальное заявление:

История «Путеводителя „Автостопом по Галактике“» — это целая эпопея об идеализме и борьбе, отчаянии и рвении, успехах и провалах, а также беспрецедентно долгих обеденных перерывах.

Сведения о младенчестве «Путеводителя», наряду с основным корпусом его финансовых документов, ныне потеряны во мгле времен.

Другие весьма занимательные гипотезы о местонахождении этих утерянных сокровищ будут приведены несколько ниже.

Однако почти во всех дошедших до нас сказаниях упоминается редактор-основатель Брыссер Фруутмыс.

С их слов, Брыссер Фруутмыс основал «Путеводитель», сформулировал фундаментальные принципы этого издания (а именно идеализм и честность) и вылетел в трубу.

Засим последовали долгие годы нищенского существования и поисков себя: Брыссер то бросался за советом к друзьям, то сидел в темных комнатах — на полу телом, в противозаконном состоянии сознания — душой, подумывал о том и о сем, раскидывал мозгами и поигрывал мускулами… пока судьба не свела его с монахами вундрунского Ордена Святого Обеда (они проповедуют, что день жизни человека может служить символом его духовной жизни; а поскольку серединой, кульминацией дня является обед, то Обед следует: а) рассматривать как средоточие духовной жизни человека и б) вкушать в наиуютнейших ресторанах).

Вдохновленный этой встречей, Брыссер заново основал «Путеводитель», заново сформулировал фундаментальные принципы идеализма и честности, а также адрес, по которому их следует незамедлительно послать, и привел «Путеводитель» к его первому великому коммерческому успеху.

Также он начал развивать концепцию того самого общередакционного обеденного перерыва, которой впоследствии было суждено сыграть ключевую роль в истории «Путеводителя», ибо это означало, что основной массив работы выполнялся руками безвестных прохожих, которые, забредая днем в пустынные кабинеты, обнаруживали какое-нибудь стоящее задание.

Вскоре после этого «Путеводитель» перешел в руки издательского дома «Мегадодо» с Беты Малой Медведицы, что обеспечило издание очень солидной финансовой базой и позволило четвертому редактору. Лигу Лури-Младшему, расширить обеденные перерывы до столь грандиозных масштабов, что на их фоне все усилия нынешних редакторов с их практикой проводить благотворительные обеденные перерывы на деньги спонсоров кажутся какими-то жалкими сандвичами.

Собственно, Лиг так и не подал формального прошения об отставке с редакторского поста — просто однажды поздно утром он покинул редакцию и больше не вернулся. Хотя с того момента миновало уже столетие с гаком, широкие массы сотрудников «Путеводителя» еще питают романтическую надежду, что он всего лишь отправился за круассанами и еще вернется, чтобы добросовестно поработать до вечера.

И потому все главные редакторы после Лига Лури-Младшего именуются «И.О. Главного редактора», а стол Лига сохраняется в том же виде, каким он его оставил. Прибавилась лишь маленькая табличка: «Лиг Лури-Мл., редактор. Пропал без вести. Вероятно, обедает».

Некоторые злые и корыстные языки намекают, что Лиг действительно погиб, а уложил его в могилу первый смелый эксперимент «Путеводителя» в области альтернативной бухгалтерии. Знают об этом немногие, да и те держат язык за зубами. А всякий, кто просто обращает внимание на любопытное, ровно-ничего-не-означающее, чистой-воды-совпадение в истории бухгалтерии «Путеводителя» (а именно, что на какую бы планету этот отдел ни переносили, очень скоро эта планета гибла в огне войны или от какого-то стихийного бедствия), рискует попасть под суд за клевету.

Хоть и не к месту, упомянем, что в последние два-три дня перед уничтожением планеты Земля в связи со строительством нового гиперпространственного экспресс-маршрута резко подскочило количество замеченных НЛО — как над крикетной площадкой «Лордз» в лондонском районе Сент-Джон Вуд, так и над Гластонбери, что в Сомерсете.

Гластонбери с давних пор ассоциируется с легендами о древних королях, колдовстве, лечении бородавок и эльфийских кругах на земле. Это-то место и было избрано для нового помещения отдела финансовой документации «Путеводителя по Галактике». Более того, вся документация за последнее десятилетие была перемещена в волшебный холм за городской окраиной за считанные часы до появления вагонов.

Однако все эти странные, необъяснимые факты и события меркнут перед странностью и необъяснимостью правил игры в броккийский ультра-крикет, бытующих в квазимногомерных мирах. Полный свод правил и установлений столь массивен и сложен, что первая же попытка собрать их в одной книге потерпела фиаско: сколлапсировав под собственной тяжестью, правила образовали Черную Дыру.

И все же изложим вкратце главные принципы:

ПРАВИЛО ПЕРВОЕ. Отрастите как минимум три добавочных ноги. Особой пользы от них не будет, но публику позабавите.

ПРАВИЛО ВТОРОЕ. Найдите одного хорошего игрока в броккийский ультра-крикет. Сделайте с него несколько клонов. Так вы избежите тягомотной возни с отбором и тренировками.

ПРАВИЛО ТРЕТЬЕ. Поместите свою команду и команду противника на большое поле и окружите их высокой глухой стеной.

Смысл этого правила таков: хотя ультра-крикет весьма зрелищный вид спорта, но публике, которая отчаялась что-либо разглядеть, невольно начинает казаться, что происходящее вне поля ее зрения куда занимательнее, чем на самом деле. Разве сравнить ощущения очевидцев очередного банального матча с воодушевлением толпы, воображающей себе, что она прозевала величайшее в истории спорта событие?

ПРАВИЛО ЧЕТВЕРТОЕ. Перебросьте через стену разнообразные спортивные принадлежности. Сгодится все: крикетные биты, баскеткубные весла, теннисные ружья — короче, любая вещь, которой можно размахнуться.

ПРАВИЛО ПЯТОЕ. Тут игрокам следует пуститься во все тяжкие изо всех сил, используя любые принадлежности, которые они сумеют вырвать у других. Как только один игрок «салит» другого, ему следует немедленно отбежать на безопасное расстояние и извиниться.

Извинения должны быть четкими, искренними. Для вящей ясности и аргументированности их следует произносить в мегафон.

ПРАВИЛО ШЕСТОЕ. Командой-победительницей считается команда, которая победит первой.

Забавно, что чем больше растет популярность этой игры в квазимногомерных мирах, тем реже проводятся сами матчи, ибо к нынешнему времени большинство команд находится в состоянии постоянной войны друг с другом из-за разных взглядов на интерпретацию правил. И это только к лучшему — по большому счету, нормальная добрая война приносит куда меньший урон психике игроков, чем затяжной матч в броккийский ультра-крикет.

20

Быстрее стрелы, отчаяннее зайца, пыхтя паровозом, бежал Артур вниз по горному склону. И вдруг ощутил, что все массивное тело горы чуть-чуть шевельнулось под его ногами.

Грохот.

Рев.

Скалы слегка затряслись. В затылок Артуру дохнуло жаром. Безумный испуг придал ему новые силы. Почва начала оползать, и Артуру впервые открылась вся образная сила словечка «оползень». Оно всегда казалось ему просто словом, но теперь он с ужасом осознал, как это странно, когда земля о-полза-ет. Именно это она и делала, оползала, неся на себе Артура. Его чуть не стошнило от страха и тряски. Почва оползала, гора многоголосо гудносила, Артур поскользнулся, упал, встал, опять поскользнулся, побежал. Сверху сходила лавина.

Камушки, за ними — камни, за ними — валуны неслись мимо него, точно неуклюжие щенята, только гораздо, гораздо крупнее, намного, намного массивнее и тверже щенят. Один удар в висок — верная смерть. Глаза Артура плясали в своих орбитах, гонясь взглядом за камнями, ноги Артура плясали на пляшущей земле. Он бежал, и ему казалось, что бег — ужасная, вгоняющая в пот болезнь. Его сердце колотилось в такт окрестному геологическому безумию.

И сколько Артур ни напоминал себе о прочной логической гарантии своей безопасности — а именно о том факте, что ему суждено выйти из переделки живым, раз в будущем ему уготован очередной эпизод саги нечаянных гонений на Аграджага, — нервы не сдавались на уговоры. Он бежал в смертельном ужасе, со смертельным ужасом, по смертельному ужасу и сквозь смертельный ужас, причем ужас сидел у него на шее и ужасом погонял.

Внезапно он опять запнулся обо что-то ногой и по инерции полетел под гору. И буквально перед самым мигом столкновения с землей увидел прямо перед своим носом небольшой синий портплед. Тот самый — это Артур помнил точно, — который так и не вернулся к нему из недр багажного отделения Афинского аэропорта лет десять назад по Артуровому физическому времени. Артур страшно удивился — и, великолепнейшим образом промахнувшись мимо земли, завис в воздухе. В голове у него заиграла музыка.

Артур летел, точно птица, ни больше и ни меньше. Он обалдело оглядел свое тело — но сомнений не было. Да, он летает! Ни один из его членов не соприкасался с землей — собственно, даже не был близок к этому. Самым натуральным образом он парил в воздухе, а вокруг свистели камушки, камни и валуны.

Теперь они не были ему страшны. Удивленно щурясь от того, как просто все оказалось, он позволял ветру поднимать себя все выше и выше, оставляя свистящие стаи валунов далеко внизу.

Артур с изрядным любопытством поглядел на землю. Между ним и трясущейся горой теперь была примерно тридцатифутовая толща пустого воздуха — пустого, если не считать валунов, которые взлетали вверх и тут же валились обратно, в железные объятия закона тяготения. Того самого закона, который, похоже, ни с того ни с сего решил дать Артуру отпуск.

Почти сразу же Артур с интуитивной ясностью, характерной для советов инстинкта самосохранения, осознал, что в этот момент о тяготениях задумываться вредно — а не то этот самый Ньютонов закон сердито поднимет голову и поинтересуется: «Ты что это там выделываешь?» И все — пиши пропало!

Поэтому Артур задумался о тюльпанах. Что было сложно, но сил Артур не жалел. Он принялся воображать себе тюльпаны, обворожительную упругость их выпуклых донец, их бесчисленные сорта и невообразимые расцветки, попытался вычислить, какой процент от общей численности тюльпанов на Земле растет, то есть рос во время оно, не дальше мили от какой-либо ветряной мельницы. Вскоре эта тема ему опасно прискучила, и он ощутил, как воздушная опора выскальзывает из-под него, заметил, что его сносит к свистящим стаям валунов, о которых он столь мужественно старался не думать. Тогда Артур задумался об Афинском аэропорте, на чем выиграл целых пять минут увлеченного негодования — после чего ошарашенно заметил, что воспарил аж на двести ярдов.

Он задумался было, как теперь попасть обратно, но тут же сам себя одернул и решил оценить свое положение с объективной точки зрения.

Он летел. Ну и что из этого следует? Он вновь поглядел вниз, на землю. Покосился вскользь, лениво. От его взгляда не укрылись два обстоятельства. Первое — катастрофа, похоже, истощила свои силы. Невдалеке от вершины теперь зиял кратер, видимо, в том месте, где порода, просев, засыпала гигантский собор-пещеру, статую его самого и жалкое искалеченное тело Аграджага.

Другим обстоятельством был его портплед — тот самый, который он утратил в Афинском аэропорту. Портплед спокойненько стоял себе на ровном месте, в окружении утомленных валунов, но явно невредимый. Как так вышло, Артур ума не мог приложить, но эта загадка меркла перед величайшей тайной самого присутствия сумки в этом месте, которая вообще была Артуру не по зубам. Факт тот, что портплед был здесь. А противная сумка из липового леопарда словно в воду канула, что было только к лучшему, хоть и не более понятно.

Артур осознал, что портплед придется подобрать. Как ни крути, он парил на высоте двухсот ярдов над поверхностью чужой, даже неизвестной ему по имени планеты. Разве можно было спокойно смотреть на этот крохотный кусочек его былой жизни, жалобно сидящий посреди голых камней — далеко-далеко от останков его дома, развеянных космическими ветрами.

Кроме того, как сообразил Артур, внутри сумки, если ее содержимое осталось в неприкосновенности, вполне могла оказаться жестяная банка с греческим оливковым маслом — ныне единственная подобная банка во Вселенной.

Медленно, опасливо, дюйм за дюймом, он начал пробираться вниз, тихо переваливаясь с боку на бок, точно нервный бумажный листок.

Получалось ловко. Артур был доволен. Воздух держал его, но не слишком назойливо. Две минуты спустя он завис в каких-то двух футах над портпледом и мучался тяжкой думой. Легко паря и — как только мог осторожно — морща лоб.

Удержит ли он сумку, если подберет ее? Вдруг перегрузка притянет его к земле?

А вдруг одно только прикосновение к наземному предмету внезапно разрядит ту незнаемую магическую энергию, что держит его в воздухе?

Может, лучше не испытывать судьбу и на несколько минут спуститься на прочную землю?

Но удастся ли ему взлететь еще хоть раз?

Позволив себе сознательно насладиться ощущением полета, Артур обнаружил, что оно несказанно чудесно. Разве можно было добровольно отказаться от этого тихого восторга? Тем более, возможно, навеки? С этой тревогой в сердце он чуточку вознесся вверх — просто на пробу, чтобы ощутить удивительную нетрудность этого движения. Полежал на воздухе, покачался. Попробовал спикировать.

Оказалось, что пике — это класс! Вытянув перед собой руки, с развевающимися волосами, он нырнул вниз, проехался на животе по воздушной глади футах в двух от земли и, как на качелях, взлетел обратно ввысь, сам себя подхватил — вот просто взял да и подхватил. Так и завис.

Здорово.

Вот таким манером и следует подхватить с земли сумку, сообразил он. Он опишет петлю над землей, подхватит в перигее этой петли сумку и выскочит с грузом обратно наверх. Он был уверен в успехе.

Артур описал в воздухе несколько пробных петель. С каждым разом получалось все лучше. Ощущение ветра в лицо, упругое покачивание тела, свист воздуха о кожу — все это, взятое воедино, пьянило сердце как ни разу со времени, со времени… — да с самого мига его рождения, казалось Артуру. Он парил, лежа на ветерке, и разглядывал ландшафт — как выяснилось, не очень-то приятный на вид. Этакая искореженная пустошь. Артур решил, что и смотреть на нее не будет. Просто подхватит сумку и… впрочем, он еще не знал, что будет делать после воссоединения с сумкой. Он рассудил, что слетает за ней, а там уж будет видно.

Прикинув свое положение относительно ветра, он ринулся ему наперерез и развернулся. Он парил на своем теле. Хотя Артуру неоткуда было об этом узнать, его тело плавно уйломикивало.

Он поднырнул под воздушный поток — и вошел в пике.

Воздух расступился перед ним. Он несся, точно молния. Земля растерянно покачнулась, собралась с мыслями и плавно приподнялась ему навстречу, услужливо, словно на блюдечке, подставляя сумку с изломанными пластиковыми ручками, задранными вверх.

На полдороге вниз Артур чуть не попал в беду — он внезапно усомнился в своих способностях к воздушной акробатике и едва не оказался прав, но вовремя опомнился. Артур пронесся на бреющем над землей, ловко просунул руку в ручки сумки, начал взбираться обратно ввысь, не сдюжил… и внезапно грохнулся на каменистую землю. Весь дрожа, весь в синяках и шишках.

Тут же неуклюже вскочил и поковылял, сам не зная куда, повесив голову, сокрушенно размахивая сумкой.

Его ноги тяжело притягивало к земле, как было всегда. Собственное тело казалось ему громоздким мешком с картошкой, который вперевалочку тащился по земле, а на душу словно вывалили вагон свинца.

Артур еле тащился, борясь с головной болью. Перед глазами все плыло. Он попытался перейти на бег, но коленки подгибались. Оступившись, он упал навзничь… и в этот самый момент вспомнил, что в сумке находится не только жестянка оливкового масла, но и несколько бутылок рецины из магазина «дьюти-фри». В приятном изумлении от этого открытия он лишь спустя десять секунд заметил, что опять взлетел.

Артур разразился воплем облегчения, восторга и чистого физического наслаждения. Он принялся выделывать в небе петли, бочки, колеса и перевороты. Весело оседлав восходящий поток воздуха, он стал инспектировать содержимое портпледа. Он чувствовал себя точь-в-точь как те ангелы во время их знаменитого танца на булавочной головке, когда философы тщетно пытались их сосчитать. Он расхохотался счастливым смехом, обнаружив, что в сумке нашлись и оливковое масло, и рецина, а также разбитые солнечные очки, пересыпанные песком плавки, несколько измятых открыток с видами Санторини, неказистое, но большое полотенце, горстка красивых камней и другая горстка — клочков бумаги с адресами людей, которых он никогда больше не увидит (о чем Артур подумал с огромным облегчением, хотя ценой этого облегчения была гибель Земли). Камни он выбросил, очки нацепил на нос, а клочки бумаги развеял по ветру.

Спустя десять минут, когда Артур праздно дрейфовал сквозь облако, крупная, крайне предосудительная вечеринка подкралась к нему сзади и пнула его пониже спины.

21

Самая долгая и разрушительная вечеринка в истории Галактики длится уже четвертое поколение, но никто из гостей не выказывает ни малейшего желания уйти. Правда, один субъект покосился на часы, но за прошедшие с этого мига одиннадцать лет его инициатива так и не была подхвачена.

Беспорядок там беспрецедентный: пока сам не увидишь, не поверишь — но если у вас нет никакой особенной необходимости проверить это заявление собственными глазами, то лучше и не ходите смотреть — любоваться там нечем.

С недавних пор высоко за облаками наблюдаются какие-то взрывы и вспышки. Есть предположение, что это началась битва между эскадрильями нескольких конкурирующих компаний по чистке ковров, которые вьются над местом вечеринки подобно стервятникам. Но мало ли чего не болтают на вечеринках, особенно на этой?

Главная — чреватая подлинным бедствием — опасность в другом. На данный момент все участники вечеринки являются либо детьми, либо внуками праправнуков людей, которые когда-то сошлись на эту вечеринку, да так здесь и поселились. Благодаря законам естественного отбора, наследования регрессивных генов и так далее теперь все участники вечеринки оказались либо заядлыми фанатиками веселого времяпрепровождения, либо заиками-идиотами, либо и тем, и другим сразу (причем идиотофанатичных гибридов становится все больше).

Помимо прочего, это означает, что с генетической точки зрения каждое следующее поколение склонно уйти с вечеринки еще меньше, чем предыдущее.

Так что в дело вступают другие факторы — например, объемы оставшихся запасов алкоголя.

Однако благодаря некоторым предпринятым мерам, которые в свое время показались неплохой идеей (одна из опасностей вечно длящейся вечеринки — это тот факт, что все идеи, которые кажутся неплохими исключительно во время вечеринок, так и продолжают ими казаться, ибо вечеринка все не кончается и не кончается), эти запасы истощатся еще не скоро.

Такой вот неплохой идеей когда-то казалась мысль, что вечеринка должна улететь за облака. Не в смысле метафорического термина «улетный» — «улетной» в идеале должна быть любая вечеринка — но совершенно буквально.

Как-то раз под покровом ночи, давным-давно, компания пьяных инженеров-звездолетчиков из первого поколения гостей вечеринки шлялась по зданию, по дороге то и дело что-то привинчивая, просверливая, чем-то погромыхивая… Наутро солнце встало из-за горизонта и ахнуло: его лучи осветили здание, полное счастливых пьяных людей и парящее над верхушками деревьев, подобно юной, робкой птице.

Мало того, улетевшая вечеринка умудрилась обзавестись целым оружейным арсеналом. Предвидя мелкие затруднения с виноторговцами, гуляки готовились не дать себя в обиду.

Превратиться из профессиональных алконавтов в пиратов-любителей оказалось несложно. Кроме того, это приятно освежило атмосферу вечеринки, которая уже давненько начала застаиваться, ибо музыканты уже притомились вновь и вновь играть все известные им песни.

Они брали на абордаж пароходы, совершали набеги на склады, удерживали целые города, требуя выкупа в виде крекеров, соуса из авокадо, колбасы «салями» и алкогольных напитков. Последние теперь поступают на борт вечеринки по трубам с летающих танкеров.

Однако проблема истощения запасов алкоголя в один прекрасный день обещает стать актуальной.

Планета, над которой летает вечеринка, сильно изменилась со времен ее первого взлета.

Проще говоря, планета разорена.

Вечеринка разграбила добрую половину ее земель, причем никому еще не удалось дать пиратам сдачи, поскольку их маневры в небе безумно непредсказуемы (и непредсказуемо безумны).

Кошмар, а не вечеринка.

Особенно когда она ударяется тебе пониже спины.

22

Извиваясь от боли, Артур лежал на искореженной плите из армированного бетона. Края встречных облаков хлестали его по лицу, а откуда-то снизу доносились, окончательно сбивая его с толку, звуки натужного веселья.

Один звук особенно его озадачил — частично потому, что песня «Раскинулась Вега широко» была ему незнакома, частично по вине исполнявших ее музыкантов — они очень устали, и потому одни исполняли ее в размере на три четверти, другие — на четыре, а некоторые виртуозы — в гармонии «пи-эр квадрат» (в зависимости от того, кто сколько минут успел проспать за последние годы).

Артур лежал, шумно втягивая в себя сырой воздух, и опасливо ощупывал свое тело, чтобы понять, куда ранен. Но к какому бы участку себя он ни прикасался, всюду болело. Через некоторое время он сообразил, что это сами пальцы болят. Похоже, он растянул запястье. Спину тоже ломило, но вскоре Артур пришел к утешительному выводу, что разбился не сильно. Синяки, конечно, да испуг, но это дело житейское. Интересно, чего это вполне земное здание летает здесь, в облаках?

С другой стороны, Артур вряд ли смог бы достоверно объяснить, как сам сюда попал, а потому решил, что он и здание просто должны принять друг друга такими, какие есть. Он поднял глаза. Над ним нависала стена из белых каменных блоков, покрытых темными разводами. Дом как дом. Бетонные плиты, на которых возлежал Артур, образовывали вокруг здания нечто вроде каймы или выступа в три-четыре фута шириной. То был ломоть земли, в который здание вечеринки уходило фундаментом, а посему прихватило его с собой, чтобы держаться корней.

Артур опасливо встал и, заглянув через край бетонной каймы, испытал острое головокружение. Высоко-о… Мокрый от пота и тумана, он прижался к стене. Его голова плыла свободным стилем, зато под ложечкой что-то оборвалось, точно прыгнуло с вышки.

Хотя Артур забрался на эту верхотуру собственными силами, у него не было сил даже смотреть на ужасную пустоту внизу. Нечего и думать о том, чтобы спрыгнуть наудачу. Артур не собирался и на дюйм приближаться к краю.

Прижав к себе портплед, он стал пробираться вдоль стены в надежде отыскать дверь. Веская тяжесть банки с оливковым маслом была для него великим утешением.

Он двигался в сторону ближайшего угла, надеясь, что стена за углом окажется более богатой входами (эта не имела ни одного).

От диких маневров здания у Артура сердце уходило в пятки. Немного погодя он достал из портпледа полотенце и еще раз делом подтвердил тезис: «Полотенце — лучший и полезнейший друг автостопщика в Галактике». А конкретно, Артур замотал полотенцем голову, чтобы не видеть, что делает.

Его ноги семенили вдоль стены. Вытянутая рука ощупывала камни.

Наконец он дошел до угла и, просунув за него руку, нащупал нечто умопомрачительное (сам от удивления чуть не упал). А именно — другую руку.

Руки схватились друг за дружку.

Артуру ужасно хотелось сорвать другой рукой с глаз полотенце, но та держала драгоценную сумку с оливковым маслом, рециной и видами Санторини.

Он пережил один из этих моментов «самосознания», когда человек вдруг мысленно оглядывается, смотрит на себя и думает: «Кто я? Что это я затеял? Чего я достиг? Хорошо ли у меня получается?» Артур тихонечко заскулил.

Он попытался высвободить свою руку. Тщетно. Чужие пальцы сжимали ее железной хваткой. Оставалось только двигаться к углу. Выставив из-за угла голову, он встряхнулся, пытаясь сдвинуть с глаз полотенце. Владелец другой руки отреагировал на это вскриком, преисполненным непонятно каких чувств.

Полотенце содрали с головы Артура, и прямо ему в глаза уставились очи Форда Префекта. Рядом стоял Слартибартфаст, а за ним ясно виднелось крыльцо и большая закрытая дверь.

Форд и Артур застыли, распластавшись по стене, безумными глазами созерцая плотное, глухое облако вокруг, пытаясь не обращать внимания на опасные маневры пляшущего в воздухе здания.

— Где тебя носило, фотон тебе в глотку? — прошипел Форд в панике.

— Э-э, ну, я… — проговорил Артур заплетающимся языком, ломая голову над кратким ответом. — Да так, кое-где. А что вы тут делаете?

Форд вновь уставил на Артура свои глаза безумца.

— Они не впускают нас без бутылки, — прошипел он.

Первое, что заметил Артур, когда они вошли в самую гущу вечеринки (не считая шума, ужасной духоты, режущих глаза цветных пятен, что проступали сквозь дымный воздух, залежей битого стекла, пепла и авокадного соуса на полу, а также кучки птеродактилеобразных, затянутых в люрекс существ, которые навалились на его драгоценную бутылку рецины с визгом: «Прелестная новинка, прелестная новинка!»), была Триллиан, которую обхаживал Бог-Громовержец.

— По-моему, я видел вас в «Конце Вселенной», — говорил он.

— Это вы были с молотом?

— Да. Здесь мне куда больше нравится. Никакой благопристойности, а риск так и витает в воздухе.

Отвратительные вопли радости сотрясали зал. Его глубина была неясна из-за плотной толпы веселых, громкоголосых существ, которые бодро кричали друг другу что-то неразборчивое, а порой бились в истериках.

— Похоже, здесь не скучно, — молвила Триллиан. — Что ты сказал, Артур?

— Я сказал: «Черт возьми, как ты сюда попала?»

— Я была случайным набором точек, странствующим по Вселенной. Ты знаком с Тором? Он умеет делать гром.

— Добрый вечер, — произнес Артур. — Наверное, это очень интересное занятие.

— Привет, — сказал Тор. — Верно. Ты себе налил?

— М-м-м, во-о-обще-то нет…

— Тогда иди-ка отсюда и налей.

— Потом увидимся, Артур, — сказала Триллиан.

В голове у Артура что-то щелкнуло, и он воровато огляделся по сторонам:

— А что, Зафода здесь нет?

— Еще увидимся, — твердо повторила Триллиан, — попозже.

С лица Тора — собственно, даже не с лица, а из всклокоченной бороды на Артура уставились два злых воронено-черных глаза. Скудное освещение, собравшись с силами, угрожающе блеснуло на рогах его шлема. Громовержец взял Триллиан под локоток своей ручищей, и его бицепсы объехали один вокруг другого, точно два «фольксвагена» на стоянке.

Тор увел Триллиан, по дороге повествуя ей:

— А знаете, у бессмертия есть одно любопытное свойство…

— А знаете, у космоса есть одно любопытное свойство, — услышал Артур голос Слартибартфаста, который беседовал с неким объемистым, а точнее, необъятным существом, по шею погруженным в одеяние типа розового спального мешка, — он беспредельно скучен.

— Скучен? — переспросило существо, моргнуло своими красноватыми глазками, продемонстрировав набрякшие веки, и вновь очарованно уставилось на серебристые седины Слартибартфаста.

— Именно, — подтвердил старец, — скучен до мозга костей. Даже удивительно. Максимум формы, минимум содержания, видите ли. Если позволите, я процитирую в доказательство кое-какие статистические сведения. Хотите?

— Э… я…

— Прошу вас. Мне было бы очень приятно. Видите ли, эти сведения тоже скандально, удивительно скучны…

— Извините, я вас охотно выслушаю через минутку, когда вернусь, — сказала необъятная дама, погладила старца по руке и, подобрав полы своего платья-мешка на манер судна-амфибии, исчезла в толпе.

— Я уж думал, она никогда не уйдет… — проворчал старец. — Пойдем, землянин…

— Артур.

— Мы должны найти Серебряную Перекладину. Она где-то здесь…

— А может, передохнем чуточку? — взмолился Артур. — У меня был сегодня тяжелый день. Кстати, здесь Триллиан, она не сказала, как здесь очутилась, но, думаю, это и не важно…

— Или ты забыл, что над Вселенной нависла угроза?

— Вселенная, — заявил Артур, — не такая уж молоденькая и малюсенькая, чтобы не позаботиться о себе полчасика. Ну хорошо, — добавил он, когда Слартибартфаст насупился еще мрачнее, — я похожу и поспрашиваю, не видел ли кто ее.

— Отлично. Отлично, — пробормотал Слартибартфаст и сам ввинтился в толпу, встреченный криками: «Спокойно, дедуля».

— Вы нигде не видели Перекладины? — спросил Артур у коротышки, почти гнома, который стоял у стены с таким видом, будто просто мечтает кого-нибудь выслушать. — Она сделана из серебра, жизненно важна для безопасности Вселенной и примерно вот такой длины.

— Нет, — ответил гномик, — но давайте опрокинем по маленькой, и вы мне все о ней расскажете по порядку.

Мимо пронесся Форд Префект, выделывая разудалые и не совсем пристойные па какого-то танца в паре с дамой, чью головку украшало сооружение типа Пизанской башни. Одновременно Форд тщетно пытался с ней беседовать.

— У вас чудесная шляпка! — орал он.

— Что?

— Я сказал, шляпка у вас чудесная!

— Но я без шляпы…

— Ну, значит, чудесная головка.

— Что?

— Головка у вас чу-де-сна-я. Оригинальная конфигурация черепа.

— Что?

Форд вставил в череду сложных телодвижений, предписанных ритуалом танца, утомленное пожатие плечами.

— Я сказал, что вы классно танцуете, — возопил он, — только не кивайте так часто.

— Что?

— Просто каждый раз, когда вы киваете… — начал Форд, — …ай! — Его партнерша наклонила голову вперед для очередного «Что?» и в очередной раз крепко стукнула его по лбу острым выступом своего башнеобразного черепа.

— В одно прекрасное утро мою планету взорвали, — сказал Артур (неожиданно для себя он принялся рассказывать гномику всю свою жизнь или по крайней мере ее избранные главы), — вот почему я так одет, в одном халате. Понимаете, всю мою одежду взорвали вместе с планетой. Я как-то не предвидел, что попаду на вечеринку.

Гномик закивал.

— Потом меня выбросили за борт звездолета. Прямо в халате. Хотя уместнее был бы скафандр. А вскоре я узнал, что моя планета была построена специально для кучки мышей. Можете себе представить мои чувства. Потом меня опять обстреляли и пытались взорвать. Собственно, это уже абсурд какой-то. То и дело обстреливают, взрывают, расщепляют на атомы, лишают чая, а не так давно я потерпел крушение в болоте и был вынужден пять лет ютиться в сырой пещере.

— Ясно-ясно, — просиял гномик, — ну и как, весело провели время?

Артур так и поперхнулся коктейлем.

— Какой у вас звонкий, заразительный кашель, — проговорил в изумлении гномик, — ничего, если я попробую вам вторить?

И с этими словами он разразился необыкновенным, громогласным кашлем, который так ошеломил Артура, что он было поперхнулся, но обнаружил, что и так уже это делает, и совсем запутался.

Вместе они исполнили глотконадрывающий дуэт, продлившийся целых две минуты, пока Артуру не удалось наконец освободить «не то горло» от коктейля.

— О, сколько в этом энергии, — проговорил гномик, пыхтя и отирая с глаз слезы. — Осмелюсь заметить, вам очень интересно живется. Спасибо большое.

Тепло пожав Артуру руку, он исчез в толпе. Артур только помотал головой.

К нему приблизился молодой человек агрессивного вида: рот — крючком, нос — фонарем, маленькие кругленькие скулы. Он был одет в черные брюки и распахнутую до пупа черную рубаху (если у него был пуп, ибо жизнь уже научила Артура не делать поспешных выводов об анатомическом строении новых знакомцев). С шеи пришельца свисали, позванивая, уродливые золотые побрякушки. В руке он держал нечто закрытое черным футляром и явно старался, чтобы окружающие замечали, что он старается пронести этот предмет незамеченным.

— Э-э… вы только что назвали свое имя, если я не ослышался? — спросил он.

Действительно, в разговоре с гномиком Артур, среди многих прочих вещей, сообщил ему и свое имя.

— Да, меня зовут Артур. Артур Дент.

Молодой человек, казалось, приплясывал на месте под какую-то свою мелодию, не совпадающую ни с одной из нескольких, которые в тот момент исполнял скучающий ансамбль.

— Ага, — сказал он, — просто один тип из одной горы хотел вас видеть.

— Я с ним уже виделся.

— Да, только он, знаете, очень волновался.

— Да виделся я с ним.

— Ага. Ну, я так рассудил, вас, наверно, следует предупредить.

— Да знаю я. Я с ним виделся.

Молодой человек умолк, жуя резинку. Затем хлопнул Артура по спине:

— О'кей, отлично. Я за что купил, за то и продал, верно? Доброй ночи тебе, ни пуха ни пера, кучу премий получить.

— Кучу чего? — переспросил Артур, у которого уже голова шла кругом.

— Да чего угодно. Делай свое дело. Делай свое дело на совесть.

Чавкнув жвачкой, молодой человек сделал смутно побудительный жест.

— Зачем?

— А можешь и не на совесть. Хочешь — халтурь, сачкуй — кому какое дело? Все равно всем плевать! — При этих словах лицо молодого человека гневно налилось кровью, и он сорвался на крик: — Можешь вообще с ума сойти! Уходи-ка лучше, проваливай, не стой над душой, парень. Катись в вакуум!!!

— Ладно, я ухожу, — поспешно пробормотал Артур.

— Я не шутки шутил. — Резко взмахнув рукой, молодой человек скрылся в толпе.

— Чего это он? — спросил Артур у девушки, оказавшейся в тот момент рядом. — Почему он пожелал мне получить премию?

— Обычный киношный треп, — пожала девушка плечами. — Его только что премировали на ежегодном конкурсе Института Развлекательных Иллюзий на Альфе Малой Медведицы, вот он и надеялся невзначай проболтаться про свою премию к слову, только вы о ней не спросили.

— Ясно, — сказал Артур, — ясно… Мне очень неловко. А за что ему дали премию?

— «За самое беспричинное использование непристойного слова из трех букв в серьезном сценарии».

— Понимаю, — сказал Артур, — и в чем же состоит премия?

— Да это просто памятный приз. «Рори» называется. Знаете, такая маленькая серебряная штучка на большом черном пьедестальчике. Вы что-то сказали?

— Я ничего еще не сказал, я только собирался спросить, на что эта серебряная…

— Ой, я думала, вы сказали: «Уф!»

— Что я сказал?

— «Уф».

В последние годы на летучую вечеринку частенько заваливались без приглашения прожигатели жизни с других планет. И уже некоторое время постоянные обитатели вечеринки, глядя вниз на родную планету — на разрушенные города, разоренные фермы, выжженные виноградники, моря, загаженные крошками от печенья и кое-чем похуже, — подумывали, что отчизна незаметно растеряла свое былое очарование. Некоторые уже ломали голову, как бы так исхитриться и протрезветь, дабы подготовить вечеринку к выходу в космос и отправиться к иным планетам, на поиски чистого воздуха, от которого голова не болит.

Эта перспектива очень утешила бы последних голодающих фермеров, которые еще умудрялись добывать пищу насущную из истощенной почвы планеты, но в тот день, когда вечеринка с воем вылетела из облаков и перепуганные фермеры задрали головы, предвидя очередной набег на винокурни и сыроварни, им тут же стало ясно, что в обозримом будущем эта вечеринка вряд ли куда-либо полетит. И вообще ей недолго осталось. Скоро-скоро придет пора похватать шляпы и пальто и, осоловело выбравшись наружу, долго выяснять, который час, какое тысячелетие на дворе и где на этой опаленной, искореженной земле ближайшая стоянка такси.

Вечеринка слилась в ужасном объятии со странным белым звездолетом, проткнувшим ее насквозь. Вдвоем они кружились, вертелись и качались в небесах, позабыв о собственной тяжести.

Облака расступились. Воздух с ревом спасался с их дороги.

В этом поединке вечеринка и криккитский крейсер несколько напоминали двух чаек, одна из которых пытается создать третью внутри второй, меж тем как вторая чайка изо всех сил старается объяснить, что еще не готова обзавестись третьей, вообще не уверена, что хочет иметь потенциальную третью чайку отданной конкретной первой, тем более здесь, между небом и землей.

Небо пело и стонало от ярости противников. Ударные волны сотрясали землю.

И вдруг, испустив глухое «Фу!», криккитский корабль исчез.

Вечеринка беспомощно пронеслась по небу, точно человек, который прислонился к двери, — а та возьми, да и раскройся. Вечеринка переваливалась с боку на бок — турбинные двигатели слабели. Пытаясь выправиться, она только глубже увязала в воздухе. Дотащившись до горизонта, она поковыляла обратно.

Очевидно, часы ее были сочтены. Вечеринке подрезали крылья. Порой она выделывала какой-нибудь пируэт, но былая лихость уступила место подагрической неуклюжести.

И теперь чем дольше она тужилась избежать столкновения с землей, тем болезненнее обещало быть это возвращение с небес.

Внутри здания дела шли тоже не ахти как. Строго говоря, совсем плохо. Присутствующие не стеснялись выражать свое неудовольствие вслух. Например, так поступили криккитские роботы.

Они унесли с собой приз «За самое беспричинное использование непристойного слова из трех букв в серьезном сценарии», оставив взамен пепелище. Артур был удручен не меньше, чем злосчастный лауреат «Рори».

— Мы бы с радостью остались вам помочь, — вскричал Форд, лавируя между обломков, — но у нас другие планы.

Вечеринка вновь завалилась на бок, и уцелевшие гуляки разразились стенаниями.

— Дело в том, что нам надо спасти Вселенную, — продолжал Форд. — А если вам это кажется пустой отговоркой, то, возможно, правда ваша. В любом случае мы сматываемся.

Тут Форд узрел на полу чудо — непочатую, целехонькую бутылку:

— Можно, мы вот это возьмем? Вам она уже не понадобится.

Заодно он прихватил пакет хрустящего картофеля.

— Триллиан? — вскричал Артур надтреснутым голоском насмерть перепуганного человека. Он ничего не мог разглядеть в этом дымном хаосе.

— Землянин, нам пора, — нервно проговорил Слартибартфаст.

— Триллиан? — вновь воззвал Артур.

Минуты через две дрожащая Триллиан вынырнула из дыма, опираясь на руку своего нового друга — Тора-Громовержца.

— Девушка со мной, — заявил Тор. — У нас в Валгалле сейчас гудят по-крупному, и мы немедленно вылетаем…

— Где вы были, пока тут все это творилось?

— Наверху, — пояснил Тор. — Я ее взвешивал. Знаете, полет — дело тонкое, надо учесть сопротивление ветра и все такое…

— Она полетит с нами, — сказал Артур.

— Эй, — воскликнула Триллиан, — разве я тебя…

— Нет, ты отправишься с нами, — повторил Артур.

Тор уставил на него пылающие угли своих глаз. Очевидно, всемилостивость не входила в число его божественных достоинств.

— Она пойдет со мной, — тихо молвил он.

— Нам пора, землянин, — беспокойно проговорил Слартибартфаст и потянул Артура за рукав.

— Нам пора, Слартибартфаст, — беспокойно проговорил Форд и потянул за рукав Слартибартфаста. Телепортер находился у старца.

Вечеринка прыгнула и закачалась, сбив всех с ног. Всех, кроме Тора и Артура, который, обмирая от страха, уставился в черные глаза Громовержца.

Медленно, сам себе дивясь, Артур, лилипут на фоне Тора, занес свои малюсенькие кулачки.

— На драку набиваешься? — спросил он.

— Вы что-то сказали, госпожа козявочка? — взревел Тор.

— Я спросил, — повторил Артур срывающимся, несмотря на все его старания, голоском, — ты что, на драку набиваешься?

И потешно замахал своими кулачками.

Тор остолбенело пялился на него. Затем из его ноздрей вырвалась тонкая струйка дыма, а за ней — маленький язычок пламени.

Тор запустил руки за пояс.

Выпятил грудь, чтобы никто больше не сомневался, что с подобной фигурой лучше не связываться, если с тобой нет десятка альпинистов.

Он вытащил из-за пояса свой топор и поднял его на вытянутых руках, демонстрируя его массивную железную головку. Тем самым рассеяв возможное заблуждение, что он носит за поясом всего лишь обычный телеграфный столб.

— Спрашиваешь, не набиваюсь ли я, — взревел он, срываясь на шипение, достойное реки, которая протекает через сталелитейную печь, — не набиваюсь ли я на драку?

— Именно, — сказал Артур неожиданно звучным, воинственным голосом. И вновь потряс кулаками, на сей раз словно на полном серьезе. — Выйдем? — прохрипел он, обращаясь к Тору.

— Выйдем! — взревел Тор на манер разъяренного быка (собственно, на манер разъяренного Громовержца, что куда громче) и вышел за порог.

— Слава Богу, — вымолвил Артур, — наконец-то отделались. Сларти, вытащи нас отсюда.

23

— Ладно, — кричал Форд на Артура, — ладно, пусть я трус! Главное, я вернулся живым!

Они вновь находились на борту «Бистроматолета». Слартибартфаст и Триллиан тоже были там. Недоставало лишь мира и согласия.

— А я что, неживым вернулся? — парировал Артур, кипя благородной яростью. Его брови скакали вверх-вниз, точно норовя подраться между собой.

— Да еще чуть-чуть, и тебя пришлось бы в гробу возвращать! — взорвался Форд.

Артур воззвал к Слартибартфасту, который сидел в своем пилотском кресле, задумчиво уставившись в донышко бутылки — похоже, оно сообщало ему нечто глубоко непостижимое.

— Как ты думаешь, он понимает первое слово моей фразы? — вскричал он, весь трепеща от негодования.

— Не могу сказать, — ушел от ответа Слартибартфаст. — Не отважусь утверждать, что знаю это, — добавил он, на миг оторвав глаза от прибора и тут же вновь уставившись на него с обновленным энергичным недоумением. — Давай ты все нам растолкуешь с самого начала, — предложил он Артуру.

— Ну…

— Только попозже. Надвигается ужасная катастрофа.

Он постучал по псевдостеклянному донышку псевдобутылки:

— Боюсь, на вечеринке мы проявили себя не лучшим образом, и теперь наша последняя надежда — не допустить, чтобы роботы открыли Ключом Замок… Один Бог знает, как это сделать, — пробормотал он. — Полагаю, придется перехватить их прямо у Замка. Скажу честно: меня эта идея совсем не прельщает. Видимо, там нам и головы сложить.

— Стоп, а куда делась Триллиан? — спросил Артур с внезапной тревогой.

Они с Фордом повздорили после заявления Форда, что нечего было разводить препирательства со всякими там Громовержцами, когда надо удирать со всей мочи. Артур, напротив, оповестил всех, что, по его скромному мнению и что бы там ни думали остальные, он, Артур, проявил чрезвычайное мужество и смекалку.

Однако возобладал взгляд, что мнение Артура не стоит выеденного тухлого яйца. Причем сама Триллиан — тем самым ранив Артура в самое сердце — проявила полное безразличие к спору, а потом и вовсе куда-то исчезла.

— А куда делся мой пакетик с картошкой? — возопил Форд.

— Они оба, — сообщил Слартибартфаст, не поднимая головы от бутыльной доски, — находятся в Зале информационных иллюзий. Насколько я понимаю, ваша приятельница пытается вникнуть в некоторые проблемы галактической истории. А картошка, вероятно, ей в этом содействует.

24

Не стоит думать, будто при помощи одной лишь картошки можно решить какие-либо серьезные проблемы.

Например, жил-был когда-то в Галактике один патологически агрессивный народ, называвший себя Кремнезубыми Бронескорпионами со Стритизавра. Веселенькое имечко — а ведь так звался просто-напросто сам народ. Можете себе представить, какое устрашающее наименование носила их армия. К счастью, они жили в самый ранний период галактической истории, куда мы с вами пока и не заглядывали, — двадцать биллионов лет назад, во времена юности Галактики, когда все идеи, за которые стоит повоевать, были по крайней мере свежими.

Ну а воевать Кремнезубые Бронескорпионы умели, а потому увлеченно отдавались этому занятию. Они воевали то со своими врагами (то есть со всеми остальными), то друг с другом. На их планете живого места не было — всюду покинутые города в кольце из покинутых боевых машин, а вокруг — еще одно кольцо из глубоких бункеров, где Кремнезубые Бронескорпионы жили-поживали и друг друга донимали.

Лучшим способом ввязаться в драку с Кремнезубым Бронескорпионом было просто родиться. Подобные поступки оскорбляли их до глубины души. А когда Бронескорпион оскорблен, ждите, что кому-то не поздоровится. Утомительный образ жизни, можете вы сказать, но, по-видимому, они были наделены неиссякающей энергией.

Лучший способ поладить с Кремнезубым Бронескорпионом — это закрыть его одного в комнате. Рано или поздно он просто изобьет сам себя до смерти.

В итоге жизнь навела их на мысль, что надо как-то себя обуздывать, и был принят закон, что все граждане Стритизавра, вынужденные носить оружие в силу профессиональной необходимости (полицейские, охранники, учителя начальной школы и т. д.), ежедневно обязаны как минимум сорок пять минут пинать мешок с картошкой, дабы излить лишнюю агрессию.

Некоторое время это помогало, пока какому-то умнику не пришло в голову, что куда эффективнее и скорее будет просто стрелять по картофелинам.

В результате возродилось увлечение стрельбой по всему подряд, и все страшно обрадовались предлогу затеять первую в текущем месяце крупную войну.

Кремнезубые Бронескорпионы со Стритизавра свершили еще одно уникальное деяние — впервые в истории умудрились шокировать компьютер.

То был суперкомпьютер по имени Хактар, настолько гигантский, что его пришлось разместить на орбите. До сего времени о нем вспоминают как об одном из мощнейших в истории. То был первый компьютер, сконструированный по образцу живого мозга. Любая его клетка-ячейка несла в себе модель целого. Это обеспечивало ему способность к гибкому, образному мышлению, а также, как показали события, способность испытывать шок.

Кремнезубые Бронескорпионы со Стритизавра вели очередную из своих регулярных войн с Двужильными Щукозубрами с Рогатни, но наслаждались этим куда меньше, чем подобало, ибо им то и дело приходилось ползать на брюхе по Мбзендским Радиоактивным Топям и Аццетинским Огненным Горам, а в этих местностях им было как-то не по себе.

А когда в войну вступили Кинжальные Горлогрызы с Джаджакистаки, вынудив Бронескорпионов открыть второй фронт в Гамма-Пещерах Карфракса и Ледо-Бурях Уубргутгена, власти Стритизавра решили, что хорошенького понемножку, и приказали Хактару создать Абсолютное Оружие.

— Что вы понимаете под термином «Абсолютное»? — спросил Хактар.

На что Кремнезубые Бронескорпионы ответили:

— Посмотри в словаре, кретин! — И отбыли назад на поле брани.

Хактар создал Абсолютное Оружие.

То была маленькая-маленькая бомба — простенький гиперпространственный соединительный узел, который в момент детонации должен был синхронно соединить ядро каждой крупной звезды с ядрами всех остальных крупных звезд, тем самым превратив всю Вселенную в одну гигантскую гиперпространственную сверхновую.

Когда же Бронескорпионы попытались взорвать этой бомбой оружейный склад Кинжальных Горлогрызов в одной из Гамма-Пещер, у них ничего не вышло. Они не скрыли своего огорчения от Хактара.

Тут-то и выяснилось, что Хактар был шокирован самой идеей как таковой.

Он попытался объяснить им, что, задумавшись о природе Абсолютного Оружия, вычислил, что ни одно из вероятных последствий отказа от применения бомбы не хуже, чем вероятные последствия ее применения, и потому взял на себя смелость снабдить конструкцию небольшим изъяном и надеется, что все заинтересованные лица, по зрелом размышлении…

Бронескорпионы выразили свое несогласие тем, что стерли компьютер в порошок.

А по зрелом размышлении уничтожили и саму бракованную бомбу.

После чего, сделав передышку лишь на то, чтобы как следует отколошматить Кинжальных Горлогрызов и Двужильных Щукозубров, выдумали совершенно новый способ взорвать самих себя с потрохами, что вызвало у всей Галактики вздох облегчения. Особенно радовались Горлогрызы, Щукозубры и картошка.

Триллиан познакомилась со всей этой историей, как и с историей Криккита. В глубокой задумчивости вышла она из Зала инфоиллюзий — как раз для того, чтобы узнать, что они опять опоздали.

25

Уже в тот момент, когда «Бистроматолет» материализовался на вершине невысокой горы, что находилась на астероиде в милю диаметром, который одиноко совершал свой вечный путь вокруг запертой системы Криккита, наши герои осознали, что им остается лишь роль свидетелей неотвратимого исторического события.

Правда, как оказалось на деле, вместо одного события им довелось лицезреть целых два.

Одинокие и беспомощные, они стояли, ежась, на краю пропасти и наблюдали за происходящим внизу. Из точки всего лишь ста ярдами ниже вылетали, описывая зловещие дуги на фоне космической тьмы, копья света.

Да, то было воистину ослепительное событие.

Наши герои стояли на горе благодаря отростку корабельного поля, которое и тут эксплуатировало склонность человеческого мозга обманываться: проблемы, которыми была чревата возможность свалиться с крохотного астероида или дефицит воздуха для дыхания, автоматически сделались Не Нашими Проблемами.

Белый криккитский крейсер, стоявший среди голых серых утесов астероида, то блестел в отсветах вспышек, то исчезал во мраке. Черные, четко очерченные тени утесов плясали какой-то дикарский танец в такт вьющимся огням.

Торжественная процессия из одиннадцати белых роботов двигалась к центру огненного круга, неся Трикетный Ключ-Калитку.

Трикетный Ключ был восстановлен в прежнем виде. Его составные части блистали и сверкали: Стальной Столб Силы и Мощи (или Марвинова нога), Золотая Перекладина Процветания (или сердце двигателя невероятностной тяги). Плексигласовый Столб Науки и Разума (или Скипетр Правосудия с Аргабутона), Серебряная Перекладина (или премия «Рори» За Самое Беспричинное Использование Непристойного Слова из Трех Букв в Серьезном Сценарии), а также воссозданный из Пепла, то есть пепла крикетного столбика, сожженного в знак смерти английского крикета, Деревянный Столб Природы и Духовности.

— Полагаю, мы уже ничем не можем помочь? — спросил Артур, тяжело дыша.

— Ничем, — вздохнул Слартибартфаст.

Выражение разочарования, появившееся на лице Артура, получилось довольно натужным, и тогда, пользуясь темнотой, он позволил ему превратиться в выражение облегчения.

— Жалко, — проговорил он.

— У нас нет оружия, — пояснил Слартибартфаст, — вот глупость-то.

— Проклятие, — спокойно уронил Артур.

Что до Форда, то он вообще смолчал.

Триллиан тоже молчала, но как-то задумчиво, отрешенно. Ее взор был устремлен на глухую тьму, висящую над пустошами астероида.

Астероид обращался вокруг Пылевого Облака, внутри которого находился кокон из темпоральной канители, в котором была заперта планета, на которой жили простые криккитяне. Повелители Криккита и их роботы-убийцы.

Наши герои никоим образом не могли узнать, заметили ли их криккитянские роботы. Оставалось лишь предполагать, что, вероятно, заметили, но не сочли опасными — что соответствовало действительности. Роботам предстояло выполнить их историческую миссию, и жалкая горстка зрителей заслуживала лишь презрения.

— Прямо козявкой беспомощной себя чувствуешь, верно? — пробормотал Артур, но остальные пропустили его слова мимо ушей.

В центре огненного круга — цели движения роботов — появился квадрат, образованный четырьмя трещинами в грунте. Контуры квадрата на глазах становились все отчетливее и отчетливее. Наблюдатели сообразили, что это медленно поднимается кусок грунта, площадью примерно в шесть квадратных футов.

Одновременно наши герои заметили еще одну перемену в окружающей обстановке, какое-то еще неясное движение…

Вскоре оно стало явственным.

Это сдвинулся астероид. Он медленно приближался к Пылевому Облаку, словно некий небесный удильщик, поймав его на крючок, осторожно сматывал катушку спиннинга.

Им предстояло в реальности совершить то самое путешествие сквозь Облако, которое они уже пережили в Зале информационных иллюзий. Все замерли в молчании. Триллиан хмурилась.

Прошла целая вечность. И вот с головокружительной медлительностью носовой край астероида вошел в ватную мглу Облака.

А вскоре и их самих поглотил жидкий, трепещущий мрак. Они плыли сквозь него, все глубже и глубже, краешком глаза замечая смутные тени и завихрения, которыми была населена эта воистину густая тьма.

Пыль застилала ослепительные лучи прожекторов. А ослепительные лучи прожекторов, в свою очередь, превращали пылинки в рой ярких искр.

Триллиан и на это зрелище смотрела хмуро, сквозь пелену своих мрачных размышлений.

А потом Пыль Облака кончилась. Неизвестно, отняло это минуту или час, но переход был закончен, и перед нашими героями открылась свежая, невиданная глухая мгла, как будто космос просто свернули в трубочку и спрятали.

Темп событий немедленно ускорился.

Из пресловутого кубика (бывшего квадрата), который за это время высунулся из грунта на три фута, выскочил, буквально прорвался слепящий огненный столб, а в нем возник плексигласовый кубик поменьше, наполненный пляшущими разноцветными «зайчиками».

На этом кубике было пять глубоких выемок: три вертикальные и пара горизонтальных. Очевидно, скважина под Трикетный Ключ.

Роботы подошли к Замку, вставили Ключ куда следовало и отошли. Кубик сам собой повернулся, и пространство стало изменяться.

Скрученный космос раскручивался обратно, а у зрителей болезненно выворачивались глаза в глазницах. Они обнаружили, что не могут оторвать взгляда от ослепительно яркого солнца, которое, казалось, в одно мгновение ока возникло там, где буквально миг назад не было даже пустоты. И только спустя секунду-две они, отдав себе отчет в случившемся, закрыли руками свои испуганные, ослепшие глаза. Но успели заметить, что по солнечному диску медленно ползет какая-то точка.

Отпрянув, они услышали режущий уши, пронзительный, нежданный клич роботов.

— Криккит! Криккит! Криккит! Криккит! — возносился к небу их хор.

И кровь стыла в жилах от этого клича — резкого, холодного, пустого, механически-зловещего.

А также торжествующего.

Два этих потрясения — зрительное и слуховое — столь ошеломили наших героев, что они едва не прошляпили историческое событие номер два.

Зафод Библброкс, единственный человек в истории, который уцелел после того, как был расстрелян криккитянскими роботами в упор, выскочил из криккитского крейсера, размахивая бластером системы «Громовержец».

— О'кей! — вскричал он. — На данный момент у меня все схвачено!

Одинокий робот, охранявший трап крейсера, тихо размахнулся своей боевой битой и опустил ее на затылок левой Зафодовой головы.

— Кто это меня, вакуум его заарктурь? — пробормотала левая голова, после чего безжизненно свесилась на грудь.

Правая голова пристально вгляделась в средний план пейзажа впереди.

— Кто кого заарктурил? — переспросила она.

Бита опустилась на правый затылок.

Зафод растянулся на каменной глади астероида, точно меряя свой рост.

Спустя несколько секунд основное историческое событие пришло к своему окончательному финалу. Несколькими очередями из бластеров роботы разрушили Замок навеки. Он треснул, оплыл от огня, истек своими механическими потрохами. Суровым шагом роботы — как почему-то казалось, несколько поникшие — прошествовали в люк крейсера, и тот, издав свое «Фу!», исчез.

Триллиан и Форд стремглав понеслись вниз по крутому склону к темному, бездвижному телу Зафода Библброкса.

26

— Ой, не знаю, — проговорил Зафод уже в тридцать седьмой (если не сбился со счета) раз, — они вполне могли меня убить, но не убили. Может, им просто показалось, что я, типа того, классный парень. По-моему, вполне возможно.

Слушатели предпочли оставить свои мнения о данной теории при себе.

Зафод лежал на холодном полу рубки. Его спина, казалось, вступила в схватку с полом — волны боли, прокатываясь сквозь его тело, ударяли в обе головы.

— Думаю, — прошептал он, — у этих ребят катоды за аноды зашли. Какие-то они странные, фундаментально странные какие-то.

— Они запрограммированы убивать всех без разбора, — напомнил Слартибартфаст.

— Может… — провыл Зафод в мимолетный штиль между двумя шумными волнами, — как раз… поэтому.

Однако явно сам себя не убедил.

— Привет, детка, — сказал он Триллиан, надеясь загладить этим впечатления от прошлой размолвки.

— Ты в порядке? — нежно спросила она.

— Факт, — ответил он, — здоров как бык.

— Ну и ладно, — проговорила она и отошла в сторонку — подумать. Затем принялась яростно щелкать переключателем огромного обзорного экрана, который демонстрировал виды окрестностей. Глухая стена Пылевого Облака. Солнце Криккита. Сам Криккит. Щелк-щелк-щелк. И по новой.

— Значит — прощай. Галактика?! — пробормотал Артур и встал, хлопнув себя по коленкам.

— Нет, — сурово сказал Слартибартфаст. — Наш курс ясен. — И наморщил лоб до такой степени, что в эти борозды впору было сажать какие-нибудь мелкие корнеплоды. Встал, принялся мерить рубку шагами. Когда же он заговорил, то сам устрашился своих слов до того, что опустился в кресло. — Мы должны спуститься на Криккит, — заявил он.

Глубокий вздох сотряс его ветхое тело. Глаза Слартибартфаста едва ли не ходили ходуном в глазницах.

— Еще один раз, — сказал он, — мы провалили нашу миссию. Боюсь, что с треском.

— А все потому, что нас это дело, по большому счету, не качает, — спокойно пояснил Форд. — Я же тебе говорил.

Закинув ноги на приборную доску, он принялся судорожно чистить ногти.

— Но если только мы не решимся действовать, — продолжал старец сварливым тоном, точно бранясь с некой, сидящей в глубине его собственной души несговорчивой силой, — то нас всех перебьют, все мы погибнем. Думаю, это-то нас «качает»?

— Ну уж не до такой степени, чтобы совать голову в петлю, — заявил Форд. Натянув на губы довольно вялую улыбку, он покрутил головой, дабы продемонстрировать ее всем присутствующим.

Очевидно, эта точка зрения явилась огромным искушением для Слартибартфаста. Но старец пока боролся. Он обернулся к Зафоду, который поскрипывал зубами от боли.

— У тебя наверняка есть какие-то догадки, — обратился он к Зафоду, — относительно того, почему они тебя пощадили. Подобные действия для них крайне не характерны.

— Мне что-то думается, что они и сами этого не знали, — пожал плечами Зафод. — Я же говорил. Они дали по мне очередь в самом слабосильном режиме, просто оглушили, вот. Забрали меня к себе в корабль, кинули в угол и перестали меня замечать. Им вроде как было стыдно смотреть мне в глаза. Стоило мне что-то сказать, как меня опять оглушали. Классная была беседа: «Эй!.. О-ой!», «Слушайте, ребя… о-ой!», «Это что же полу… о-ой!». Скучать было просто некогда, — подмигнул Зафод слушателям.

Параллельно он крутил в руках какой-то предмет. Потом поднес его к глазам. То была Золотая Перекладина — Золотое Сердце, важнейшая часть двигателя невероятностной тяги. Только она и Деревянный Столб уцелели после уничтожения Замка.

— Я слышал, твой корабль неслабо ползает, — сказал он. — Так не подбросишь ли ты меня на мой, пока вы не…

— Ты нам не поможешь? — воскликнул Слартибартфаст.

— Нам? — зло переспросил Форд. — Пардон, кому это «нам»?

— Я бы с удовольствием поболтался еще тут и подсобил бы вам спасти Галактику, — гнул свое Зафод, приподнявшись на локтях с пола, — но у меня в головах завелись мама и папа всех мигреней и головных болей, и я так понимаю, они скоро нарожают новых маленьких мигренят. Но когда вам опять понадобится спасать Галактику, я буду ваш душой и телом. Эй, Триллиан-крошкиан!

Триллиан оглянулась по сторонам:

— Да?

— Хочешь со мной? «Золотое сердце»?! Чудеса, приключения и всякие там безумства?

— Я спущусь на Криккит, — сказала она.

27

То был тот же самый холм — и все же другой.

На сей раз они имели дело не с инфоиллюзией. То был самый всамделишный Криккит, и они стояли на его поверхности. Поодаль, за деревьями, находилось странное итальянское бистро, которое и привезло их во плоти и крови на эту реальную, объективно существующую планету Криккит.

Упругая трава под их ногами была настоящей, как и жирная почва, как и терпкий аромат листвы. И ночь была неподдельной.

Криккит.

Вероятно, самое опасное место в Галактике для любого, кто не криккитянин. Планета, которая не может смириться с существованием какой-либо другой, планета, чьи обаятельные, жизнелюбивые, неглупые жители взвыли бы от страха, ярости и слепой ненависти при столкновении с любым существом иного вида.

Артур содрогнулся.

Слартибартфаст содрогнулся.

Форд, что удивительно, содрогнулся.

Удивительно было не то, что Форд содрогнулся, а сам факт присутствия Форда здесь. Но когда они отвезли Зафода на его корабль, Форд испытал уникальный приступ стыда из-за того, что не сбежал.

Зря, сказал он теперь себе, зря, зря, зря, зря. И покрепче прижал к груди бластер системы «Громовержец» — один из позаимствованных из богатого арсенала Зафода.

Триллиан содрогнулась, потом нахмурилась, подняв глаза к небу.

Небо тоже изменилось. Оно больше не было пустым и черным.

Две тысячи лет криккитских войн и жалкие пять лет ареста планеты в темпорально-канительном коконе (это по внутреннему времени, а для Галактики прошли десять биллионов лет) немногим преобразили сельский пейзаж вокруг места, где стояли сейчас наши герои, зато небосклон был неузнаваем.

В нем висели тусклые огни и грозные тени.

Высоко в небе, куда не поднимал глаз ни один криккитянин, располагались Воен-Зоны, Робот-Зоны. Гигантские боевые звездолеты и заводы-башни парили на подушке из пофигравитационного поля, отделенные многими километрами воздуха от идиллической пасторали «нижнего» Криккита.

Триллиан глядела в небо и размышляла.

— Триллиан? — шепотом окликнул ее Форд.

— Да?

— Что ты делаешь?

— Размышляю.

— А ты всегда так вот дышишь, когда размышляешь?

— Я даже не заметила, что дышу.

— Это-то меня и встревожило.

— Мне кажется, я знаю… — начала Триллиан.

— Тс-с-с! — тревожно воскликнул Слартибартфаст, и его худая дрожащая рука жестом повелела им еще глубже отступить в тень дерева.

Внезапно, как когда-то в фильме, на сбегающей с холма тропинке показались огоньки. Но на сей раз пляшущие лучи исходили не от керосиновых ламп, а от электрических фонариков. Перемена невелика, но у наших героев сердце уходило в пятки от всякой новой подробности. На этот раз слышались не чудные мелодичные песенки о цветах, полевых работах и сдохших собаках, а приглушенные голоса, которые вели яростный спор.

Один из небесных огней стронулся с места — медленно, тяжеловесно. Артура обуял приступ клаустрофобии. Теплый ветерок удавкой стиснул ему горло.

Спустя несколько секунд стал виден другой отряд криккитян, идущий с другой стороны темного холма. Они шли быстро и деловито, прочесывая местность при помощи фонариков.

Два отряда определенно собирались встретиться, и не просто друг с другом. Они решительно держали курс на точку, где стояли Артур и другие.

Артур услышал легкий шорох — это Форд Префект взял свой бластер на изготовку, а потом тихий писклявый кашель — Слартибартфаст поднял свой. Он ощутил холодную, непривычную тяжесть своего собственного оружия и взвел его дрожащими руками.

Его пальцы принялись нащупывать предохранитель и особо опасный боек, чтобы снять первый и взвести второй, как научил его Форд. Его так трясло, что если б он в кого-то выстрелил в этот момент, то прожег бы на его теле свою подпись.

И только Триллиан не подняла свой пистолет. Она подняла брови, вновь опустила их, задумчиво закусила губу.

— Вам не приходило в голову… — начала она, но в этот момент всем было не до разговоров.

Тьму у них за спиной прорезал луч света. Резко обернувшись, они узрели третий отряд криккитян, ищущий их с фонариками.

Бластер Форда Префекта злобно кашлянул, но ответный язык пламени выбил оружие из рук Форда.

То был момент абсолютного ужаса, секунда мертвой зыби перед тем, как кто-нибудь выстрелит вновь.

Секунда миновала. Никто не стрелял.

Они оказались в кольце из бледных криккитян. По их лицам скользили лучи фонариков.

Пленные уставились на победителей, победители — на пленных.

— Здравствуйте! — заговорил один из победителей. — Извините за бестактность, но вы… инопланетяне?

28

Меж тем далеко отсюда, в стольких миллионах миль, что ни одному разуму неподвластно, Зафод Библброкс вновь ударился в тоску.

Он починил свой корабль — в смысле, понаблюдал с живым интересом, как робот-ремонтник его чинит. Теперь «Золотое сердце» вернулось в ряд самых мощных и великолепных звездолетов на свете. Ему всюду был открыт путь. Он мог совершить что угодно. Он заглянул было в какую-то книгу — и тут же швырнул ее в угол. Он ее уже читал.

Зафод прошел к пульту связи и включил всеволновой передатчик для экстренных сообщений.

— Хочет кто-нибудь выпить? — вопросил он в микрофон.

— Мужик, это что, экстренное? — прохрипел чей-то голос с того конца Галактики.

— Тоник какой-нибудь есть? — продолжил беседу Зафод.

— Иди ты комете под хвост.

— Ладно-ладно, — пробурчал Зафод и отключил передатчик.

Вздохнув, плюхнулся в кресло. Вскочил опять, подошел к компьютерному монитору. Нажал несколько клавиш. Маленькие пузыри принялись играть на экране в салочки с поеданием.

— Хрямс! — подбадривал их Зафод. — Ах, ушее-е-е-о-ол! Загоняй, хрямс его!

— Здорово, старина! — приветливо гаркнул компьютер спустя минуту такого времяпровождения, — ты набрал три очка. Предыдущий рекорд — семь миллионов пятьсот девяносто семь тысяч, двес…

— Ладно-ладно, — проговорил Зафод, отключая компьютер.

Снова плюхнулся в кресло. Поиграл карандашом. Это занятие тоже потихоньку ему прискучило.

— Ладно-ладно, — сказал он и ввел в компьютер сумму заработанных за этот раунд очков, а также предыдущий рекорд.

«Золотое сердце» перешло на рысь, и звезды в его иллюминаторах слились в одно расплывчатое облако света.

29

— Скажите, пожалуйста, — проговорил тощий, бледнокожий криккитянин, который выступил вперед из рядов своих сородичей в качестве глашатая и теперь переминался с ноги на ногу в кругу света. Свою винтовку он держал на отлете, точно просто оказывал любезность ее истинному владельцу, который кой-куда отлучился на минутку. — Скажите, пожалуйста, — вновь начал он, — вам что-нибудь известно о так называемом «равновесии в природе»?

Пленники не дали ответа — конечно, если не считать таковым растерянного хмыканья и вздохов. Лучи фонариков скользили по их лицам. Высоко в небе занимались своим темным делом Робот-Зоны.

— Ну, видите ли, — замялся криккитянин, — мы слышали об этом «равновесии» только краем уха. Должно быть, это так, мелочь какая-то. Ну ладно, тогда, полагаю, придется вас убить.

И скосил глаза на свою винтовку, точно соображая, куда же надо нажимать.

— В смысле, — добавил он, вновь подняв глаза, — если только вы не хотите о чем-нибудь поболтать?

Медленное, тупое удивление распространилось по телам Слартибартфаста, Форда и Артура из их сердец (на данный момент находившихся в пятках). Оно неуклонно поднималось к их мозгам, которые в сей миг были заняты лишь передвижением челюстей вверх-вниз. Триллиан трясла головой — так встряхивают, отчаявшись, коробку с головоломкой, чтобы непонятные детали сами нашли себе место.

— Видите ли, нас беспокоит, — добавил голос из толпы, — этот самый план ликвидации Вселенной.

— Да, — подхватил другой, — и равновесие в природе. Нам все кажется, что если уничтожить всю остальную Вселенную, то это плохо отразится на равновесии в природе. Понимаете, мы придаем очень важное значение экологии… — И у него горло перехватило от печали.

— И спорту, — громко возгласил кто-то еще.

Толпа приветствовала его заявление одобрительным гулом.

— Да, — согласился первый, — и спорту тоже…

Затем растерянно оглянулся на своих товарищей, деловито поскреб щеку. По-видимому, он пытался побороть в себе некое глубинное смятение, точно думал он одно, а на язык наворачивалось совсем другое, и примирить слова с мыслями не было никакой возможности.

— Видите ли, — промямлил он, — некоторые из нас… — И вновь огляделся по сторонам, точно умоляя о поддержке. Товарищи разразились ободряющими междометиями. — Некоторые из нас, — продолжал он, — очень хотели бы наладить связи по спортивной линии с остальной частью Галактики, и хотя я уважаю необходимость не смешивать спорт с политикой, мне все же кажется, что если мы хотим спортивных связей с Галактикой, а так оно и есть, то тогда, наверное, ее не стоит ликвидировать. И всю остальную часть Вселенной, — тут он вновь окончательно замялся, — …а сейчас это, по-видимому, стоит на повестке дня…

— Чт… — вымолвил Слартибартфаст, — чт…

— Ккка… — начал Артур.

— Сккко… — сказал Форд Префект.

— Хорошо, — рассудила Триллиан. — Давайте об этом и побеседуем.

Она шагнула вперед и взяла бедного, вконец растерявшегося криккитянина за руку. На вид ему было лет двадцать пять, что значило, учитывая сложные пируэты времени в данной местности, что ему было всего двадцать, когда кончились криккитские войны (десять биллионов лет назад то есть).

Прежде чем сказать что-нибудь еще, Триллиан совершила с ним небольшую прогулку по чаще фонарных лучей. Криккитянин неуверенно плелся за ней. Лучи слегка склонились, точно капитулируя перед этой странной, спокойной девушкой, которая единственная во всей Вселенной кромешного смятения держалась так, будто знала, чего хочет.

Триллиан обернулась к криккитянину лицом, слегка сжала его руки в своих. Он смотрел на нее, весь страдание и смятение.

— Расскажи мне все, — попросила она.

С минуту он молчал, переводя взгляд с одного глаза Триллиан на другой.

— Мы… — начал он, — это лучше нам с вами наедине… по-моему… — Его лицо сморщилось. Потом он уронил голову на грудь, тряхнул ею, точно копилкой, в которой застряла монетка. И вновь поднял глаза на Триллиан. — Видите ли, у нас теперь есть эта самая бомба, — сказал он. — Вы не подумайте, она совсем малюсенькая.

— Я знаю, — молвила Триллиан.

Криккитянин вытаращил глаза, точно она высказала странное суждение о корнеплодах.

— Честно, — сказал он, — ну просто крохотулька.

— Я знаю, — повторила Триллиан.

— Но говорят, — его голос срывался, — говорят, она может уничтожить все-все-все, что есть на свете. И понимаете, сделать это — наш долг, если я не ошибаюсь. И что, тогда мы останемся одни? Я просто не в курсе. Однако же такова наша функция, судя по всему, — сказал он и вновь поник головой.

— Что бы это ни означало, — прогудел из толпы зловещий голос.

Триллиан медленно положила свои руки на плечи бедного, запутавшегося молодого криккитянина и погладила его трясущуюся голову, которую тот склонил ей на плечо.

— Все в порядке, — сказала она тихо, но достаточно внятно, чтобы ее услышала толпа во тьме, — вы не обязаны этого делать.

Она покачала криккитянина в своих объятиях, как мать большого ребенка.

— Вы не обязаны этого делать, — повторила она.

И, отпустив криккитянина, сделала шаг назад.

— Я прошу вас кое-что сделать для меня, — сказала она и неожиданно рассмеялась. — Я прошу, — начала она и вновь рассмеялась. Прикрыла рот ладошкой, потом вновь заговорила с серьезным лицом: — Я прошу вас отвести меня к вашему главному. — И указала на парящие в небесах Воен-Зоны. Кто ее знает, откуда ей было известно, что там-то главный и находится.

Ее смех точно разрядил атмосферу. В задних рядах толпы одинокий голос запел песню, которая позволила бы Полу Маккартни, будь он ее автором, купить весь свет.

30

Зафод Библброкс храбро полз по вентиляционному ходу, как и положено такому отчаянному парню. Он был в ужасном смятении — но все равно упрямо полз вперед. Храбрецы не сдаются.

Смятение было вызвано картиной, которая только что открылась его взору. Но поскольку в самый ближайший момент ему предстояло услышать нечто вдвойне более экстраординарное, мы лучше воспользуемся паузой и объясним, где же он, собственно, находится.

Зафод Библброкс находился на высоте многих миль над поверхностью планеты Криккит, в вентиляции одной из Робот-Боен-Зон.

Говоря глобальнее, в верхних, разреженных слоях атмосферы Криккита, относительно не защищенных от излучения и всего остального, что прибывало к планете из космоса.

Зафод припарковал свой звездолет «Золотое сердце» в гуще колоссальных, темных железных китов, что теснились в небе Криккита, и вошел в самое, как ему показалось, крупное и внушительное из этих летучих зданий. Имея на вооружении лишь бластер системы «Громовержец» и некие таблетки от головной боли.

Он очутился в длинном, широком и тускло освещенном коридоре, где можно было спрятаться, чтобы составить план дальнейших действий. Прятаться было необходимо — время от времени по коридору проходили криккитские роботы, и хотя в бытность своего пленения Зафод убедился, что защищен от них неведомым талисманом, шишек ему тогда понаставили немало. И сейчас он не имел ни малейшего намерения эксплуатировать эту свою, как сам выражался, «полусчастливую звезду».

Зафод проскользнул из коридора в какую-то комнату, оказавшуюся на поверку огромным, тускло освещенным залом.

Собственно, то был музей об одном-единственном экспонате — а именно: тут были выставлены остатки какого-то космического корабля, ужасно искореженные огнем. Теперь Зафод немножко подучил период галактической истории, который когда-то прозевал за попытками залучить в постель соседку по школьной киберкабинке. А потому догадался, что это остатки корабля, который многие биллионы лет назад вышел за пределы Пылевого Облака и заварил всю кашу.

Но — и тут он впал в некоторое смятение — что-то с этим кораблем было нечисто.

Безусловно, его корпус был искорежен самой настоящей аварией. Обшивка сплавилась на неподдельном огне, но Зафоду, с его опытным глазом, тут же стало ясно, что сам-то корабль ненастоящий. Нечто вроде модели в натуральную величину — трехмерный чертеж. Другими словами, он был бы отличным наглядным пособием для какого-нибудь профана, который надумал бы соорудить космический корабль, не имея о них ни малейшего представления. Однако летать эта посудина явно не могла изначально.

Зафод все еще ломал над этим фактом голову — строго говоря, только начал это делать, — когда заметил, что дверь на том конце зала отъехала в сторону и вошли двое криккитских роботов. Вид у них был довольно мрачный.

Зафод, не имевший ни малейшего желания с ними общаться, рассудил, что поскольку благоразумие — лучший компонент храбрости, то осторожность — лучший компонент благоразумия, после чего мужественно спрятался в шкафу.

Шкаф оказался верхней частью шахты, которая соединялась люком с широким вентиляционным ходом. Зафод пролез в люк и пополз по ходу, где мы его и встретили.

Он не был доволен своим местоположением. В вентиляции было холодно, темно, крайне неуютно. Да и жутковато. При первой же возможности — то есть когда примерно через сто ярдов пути ему попалась еще одна шахта — он вылез обратно наружу.

На этот раз он оказался в зале поменьше — по-видимому, компьютерном центре. Шахта вывела его в узкий, темный прогал между стеной и высоким системным блоком.

Не замедлив заметить, что находится в зале не один, он попятился было обратно, но тут его заинтриговал разговор законных обитателей зала.

— Это все роботы, ваше превосходительство, — произнес один голос. — С ними что-то стряслось.

— А что такое с ними, конкретно?

То были двое криккитян из Воен-Командования. Все Воен-Командиры жили высоко за облаками в Робот-Воен-Зонах, чему и были обязаны своим иммунитетом к всяким чудаческим сомнениям и колебаниям, донимавшим их соотечественников внизу на планете.

— Видите ли, ваше превосходительство, на мой взгляд, только к лучшему, что их теперь переводят в резерв, когда мы готовы взорвать бомбу-сверхновую. За непродолжительный период времени, прошедший после нашего освобождения из кокона…

— Давайте ближе к делу.

— Роботы загрустили, ваше превосходительство.

— Что-о?

— Война, ваше превосходительство. Похоже, она угнетающе на них действует. В их характере чувствуется какая-то усталость от мира или, лучше сказать, от Вселенной.

— Что же тут плохого? От них как раз и требуется содействовать ее уничтожению.

— Да, но только, ваше превосходительство, им это кажется сложным. Ими овладела какая-то апатия. Они разучились всецело отдаваться делу. Какого-то огонька не хватает.

— Что вы, собственно, хотите сказать?

— Ну мне кажется, что их что-то очень сильно удручает, ваше превосходительство.

— С чего вы взяли?

— Гм, тут было несколько вылазок силами роботов. Вы знаете, такое впечатление, что они идут в бой, берут оружие на изготовку и вдруг их точно посещает мысль: «К чему напрягаться? Что это все в космическом масштабе?» И вид у них становится какой-то слегка усталый, мрачноватый такой.

— И что они тогда делают?

— Э… э, в основном решают квадратичные уравнения, ваше превосходительство. Дьявольски непосильные даже для роботов. А потом хандрят.

— Хандрят?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Слыханное ли дело, чтобы роботы хандрили?

— Не могу сказать, ваше превосходительство.

— Что это за шум?

Шумел Зафод, протискиваясь в шахту. Голова у него шла кругом.

31

В глубоком колодце тьмы сидел робот-калека. В этой железной тьме царила тишина. Также здесь было холодно и сыро, но, будучи машиной, робот не был приспособлен замечать подобные вещи. Однако ценой гигантского напряжения воли он заставлял себя замечать их.

Его мозг был подключен к главному интеллектуальному процессору криккитского Воен-Компьютера. Ничего приятного для себя робот в этом общении не находил. Надо сказать, что главный интеллектуальный процессор криккитского Воен-Компьютера платил ему взаимностью.

Криккитские роботы подобрали это злосчастное стальное создание в болотах Беты Прутивнобендзы, так как чуть ли не с первого взгляда обратили внимание на гигантскую мощь его интеллекта, который мог им весьма сгодиться.

Однако от них укрылся сопутствующий этому умственному потенциалу жестокий душевный надлом. Причем холод, тьма, сырость, теснота помещения и одиночество подействовали на него отнюдь не в лучшую сторону.

Робот был недоволен навязанным ему делом.

Помимо всего прочего, работа над координацией военной стратегии целой планеты спасала от безделья лишь крохотную частичку его великолепного мозга. Остальные электронные извилины ужасно соскучились. Трижды найдя решение всех основных математических, физических, химических, биологических, социологических, философских, этимологических, метеорологических и психологических проблем во Вселенной (кроме своих собственных), он совсем измаялся праздностью и с горя взялся сочинять короткие жалобные песенки без складу и ладу. Сейчас он работал над колыбельной.

Мир покрыла темнота,

— завывал Марвин, -

Только мне она не светит,

Инфракрасные зрачки

Видят круглосуточно всю мерзость,

Ненавижу, ночь, тебя.

Он помедлил, набираясь творческих и душевных сил перед новой строфой.

Я укладываюсь спать,

Электроовец считать,

Не желайте снов мне сладких,

Лучше ими подавитесь,

Ненавижу, ночь, тебя.

— Марвин! — прошипел кто-то во тьме.

Робот вскинул голову, чуть не оборвав замысловатую паутину электродов, которая связывала его со средоточием криккитского Воен-Компьютера.

Он увидел распахнутый вентиляционный люк, из которого выглядывала нечесаная голова. Другая нечесаная голова пыталась ускорить события, беспокойно стреляя глазами по сторонам.

— А, это вы, — пробормотал робот. — Я предполагал подобный вариант.

— Здорово, браток, — удивился Зафод, — это ты сейчас пел?

— Я, — с горечью признался Марвин, — нахожусь сейчас в крайне безупречной форме. Просто блистаю.

Зафод высунул головы из люка и осмотрелся по сторонам:

— Ты один?

— Да, — сообщил Марвин. — Сижу одиноко в темнице сырой, тоска и страдание — мои верные спутники. А также мой гигантский интеллект. И бездонное отчаяние. И…

— Ага, понял, — прервал его Зафод. — Слушай, а ты-то как со всем этим связан?

— Вот, — пояснил Марвин, указывая той рукой, что поздоровее, на дремучую сеть электродов, связующую его с криккитским компьютером.

— Раз так, — растерянно молвил Зафод, — я тебе, наверное, обязан жизнью. Дважды.

— Трижды, — уточнил Марвин.

Зафод резко повернул голову (вторая голова зорко уставилась совершенно не в ту сторону) — как раз вовремя, чтобы наблюдать, как подкравшийся к нему сзади ужасный боевой робот, дымясь, забился в конвульсиях. Неуклюже попятившись назад, робот уткнулся спиной в стену, сполз на пол и, поерзав на месте, привалился щекой к стене, после чего безутешно зарыдал.

Зафод опять поглядел на Марвина.

— Ну и мироощущение у тебя, — заметил он.

— Даже не спрашивайте, — ответил Марвин.

— Не буду, — пообещал Зафод. И сдержал обещание. — Слушай, — заявил он, — у тебя классно получается.

— Полагаю, это значит, — парировал Марвин, придя к этому логическому умозаключению силами какой-то 0,00000000000001 своего светлого разума, — что вы не планируете меня освобождать или предпринимать что-либо еще подобное в этом направлении.

— Старик, ты же знаешь, я бы с радостью.

— Бы.

— Бы.

— Ясно.

— У тебя отлично получается.

— Ну да, — заметил Марвин. — Зачем прерываться, когда чаша страданий едва-едва переполнилась?

— Мне нужно найти Триллиан и ребят. Слушай, ты не догадываешься, где они? Я-то без понятия — хоть всю планету обшаривай. А это дело долгое.

— Они очень близко отсюда, — скорбно сказал Марвин. — Если хотите, можете понаблюдать за ними отсюда по монитору.

— Я лучше к ним пойду, — рассудил Зафод. — Э-э, вдруг им нужна помощь, мало ли что?

— Возможно, будет лучше, — произнес Марвин (и тут в его замогильный голос вплелась неожиданная нотка властности), — если вы ограничитесь наблюдением отсюда по монитору. Эта юная особа, — добавил он внезапно, — одна из наименее блаженно безмозглых форм органической жизни, с которыми меня, к моему глубочайшему неудовольствию, не смогла свести моя злая судьба.

Несколько минут Зафод блуждал по этому лабиринту отрицаний, пока не прошел его до конца. И удивился.

— Триллиан? — воскликнул он. — Эта малютка? Складненькая, конечно, но нрав тот еще. Сам знаешь, каково с ними, с бабами. А может, не знаешь. А если знаешь, то не хотел бы я этого слышать… Ладно, врубай ящик.

— …настоящими марионетками.

— Чего? — воскликнул Зафод.

Слова были произнесены голосом Триллиан. Зафод обернулся.

На стене, у которой рыдал криккитский робот, засветилось изображение какого-то другого зала, затерянного где-то в недрах Робот-Воен-Зон. По-видимому, там происходил военный совет — точно Зафод определить не мог, так как робот заслонял экран.

Он попытался спихнуть робота с места, но тот, придавленный гнетом своего тяжкого горя, полез кусаться. Пришлось оставить его в покое и напрячь зрение.

— Вы только задумайтесь, — продолжал голос Триллиан, — ваша история — это же просто череда феноменально невероятных событий. Поверьте моему опыту, в чем-чем, а в невероятностях я разбираюсь. Для начала — ваша полная изоляция от Галактики. Абсолютно беспримерная ситуация. Планета на самом ее краю, да еще и внутри Пылевого Облака. Это явно подстроено нарочно.

Зафод весь кипел оттого, что не мог видеть экран. Голова робота заслоняла людей, к которым обращалась Триллиан, универсальная боевая бита — фон, а локоть руки, трагически подпиравшей его лоб, — саму Триллиан.

— Далее, — продолжала Триллиан, — пресловутый звездолет, потерпевший крушение на вашей планете. Заурядное событие? Вряд ли. Вы представляете себе, как мала вероятность, что курс звездолета и орбита какой-нибудь планеты случайно скрестятся?

— Привет, — прокомментировал Зафод, — она сама не знает, что болтает. Видел я этот звездолет. Чистой воды липа. Ежу понятно.

— Я это предполагал, — раздался из темницы голос Марвина.

— Как же, как же, — парировал Зафод. — Только что от меня услышал. Ладно, я все равно не понимаю, при чем тут эта фигня.

— А тем более, — продолжала Триллиан, — вероятность того, что он пересечет орбиту единственной планеты в Галактике или вообще во всей известной мне Вселенной, для которой его появление будет сильнейшей душевной травмой. Знаете, какова вероятность? И я тоже не знаю — вот как она мизерна. Значит, это вновь подстроено нарочно. Не удивлюсь, если звездолет окажется фальшивкой.

Зафоду удалось сдвинуть биту робота. За ней на экране оказались фигурки Форда, Артура и Слартибартфаста. Вид у них был крайне ошарашенный.

— Эй, погляди, — радостно воскликнул Зафод. — Ребята держат нос кверху. Гип-гип-ура! Дайте им жару, ребята!

— Ну а вся эта технология, которой вы с бухты-барахты овладели буквально за ночь? Большинству цивилизаций потребовались бы тысячелетия и тысячелетия. Кто-то снабжал вас необходимой информацией, кто-то вас опекал. Я знаю, знаю, — отреагировала Триллиан на возражения кого-то, невидимого Зафоду, — я знаю, что вы не отдавали себе отчета в происходящем. Именно об этом я и говорю. Вы так ничего и не заметили. Наподобие бомбы-сверхновой.

— А вы-то о ней откуда знаете? — спросил невидимый оппонент.

— Просто знаю, — сказала Триллиан. — Думаете, я поверю, что у вас одновременно хватило ума ее изобрести и хватило глупости не сообразить, что вы и себя взорвете? Это даже не идиотизм, а полная тупость.

— Эй, а что это за бомба такая? — тревожно обратился Зафод к Марвину.

— Бомба-сверхновая? — уточнил Марвин. — Чрезвычайно компактная бомба.

— Да?

— Которая может уничтожить Вселенную, выражаясь по-латыни, in toto. Полностью. По мне, блестящая идея. Правда, им не удастся ее воплотить.

— Это почему же, если она такая мощная?

— Бомба-то мощная, — пояснил Марвин, — но их головы нет. К тому времени когда их заточили в коконе, они успели разработать ее проект. А все последние пять лет создавали опытную модель. Они думают, что сделали все правильно, но это не так. Степенью своей глупости они ничуть не уступают всем остальным формам органической жизни. Я их ненавижу.

Триллиан продолжала говорить.

Зафод попытался схватить криккитского робота за ногу, но тот принялся лягаться и рычать, а потом заквакал в новом приступе горьких рыданий. Наконец робот рухнул на пол, где и продолжал изливать свои чувства в лежачей позе, никому не мешая.

Триллиан одиноко стояла в центре зала. Выглядела она устало, но ее глаза горели яростным огнем.

К ней были обращены бледнокожие, изборожденные морщинами лица Старейших Повелителей Криккита, застывших на своих местах за широким пультом управления. Они смотрели на девушку с бессильным страхом и ненавистью.

Перед ними, на равном расстоянии от пульта и серединой зала, где, точно в зале суда, стояла Триллиан, возвышалась изящная белая колонна фута в четыре высотой. На ее верхушке находился белый шар. Маленький, не более четырех дюймов в диаметре.

У колонны нес стражу криккитский робот с универсальной битой наготове.

— Собственно, — пояснила Триллиан (она обливалась потом, Зафоду показалось, что это весьма некстати, учитывая ситуацию), — вы такие дремучие идиоты, дремучесть ваша такова, что я сомневаюсь, ОЧЕНЬ СОМНЕВАЮСЬ, что вы смогли правильно собрать бомбу без помощи Хактара.

— Что это еще за Хактар? — спросил Зафод, расправляя плечи.

Если Марвин и ответил, Зафод его не услышал. Все его внимание было приковано к экрану.

Один из Старейших сделал еле заметный знак роботу-часовому. Тот замахнулся битой.

— Ничего не могу сделать, — сказал Марвин. — Он подключен к автономной сети.

— Подождите, — молвила Триллиан.

Старейший сделал рукой другой знак. Робот замер. Триллиан внезапно сникла, точно разуверившись в собственных словах.

— А откуда ты все это знаешь? — спросил Зафод у Марвина.

— Компьютерные архивы, — пояснил тот. — У меня есть к ним доступ.

— Не правда ли, вы очень не похожи, — сказала Триллиан Старейшим, — на ваших братьев-соотечественников, что живут там, внизу, на планете. Всю свою жизнь вы провели здесь, не защищенные атмосферой. Вы очень уязвимы. Знаете, ваш народ охвачен великим страхом. Они не хотят, чтобы вы это делали. Вы потеряли связь с народом. Почему бы вам не спросить у него совета?

Старейший потерял терпение. И сделал роботу-часовому знак, прямо противоположный знаку, который сделал ранее.

Робот размахнулся битой. Ударил ею по белому шарику.

Белый шарик представлял собой пресловутую бомбу-сверхновую.

То была маленькая, просто крохотная бомба, предназначенная для уничтожения всей Вселенной.

Бомба-сверхновая рассекла воздух и ударилась в стену зала заседаний, оставив на ней уродливую выбоину.

— Ну а она-то откуда все это знает? — вопросил Зафод.

Марвин мрачно молчал.

— Наверно, просто блефовала, — рассудил Зафод. — Бедная девочка. Какая же я свинья, что бросил ее одну.

32

— Хактар! — вскричала Триллиан. — Что ты задумал?

Окрестная тьма отвечала гробовым молчанием. Триллиан продолжала ждать, нервно переминаясь с ноги на ногу. Она была уверена в правоте своей догадки. Она попыталась вглядеться в мрак, из которого ждала хоть какого-то ответа. Ничего. Только студеное безмолвие.

— Хактар? — вновь позвала она. — Я хотела бы познакомить тебя с моим другом, Артуром Дентом. Я хотела улететь с Тором-Громовержцем, но он меня не пустил, и я ему за это благодарна. Он заставил меня разобраться в моих чувствах. К сожалению, Зафод слишком испугался всех этих дел, так что взамен я привела Артура. Не знаю, зачем я тебе все это говорю. Хактар? — вновь воззвала она. — Хактар?

И тогда послышался ответ.

То был слабый, срывающийся голос, точно отголосок принесенного ветром дальнего крика, точно полувнятное воспоминание или сон.

— Если хотите, выйдите оба наружу, — сказал голос. — Даю слово, вам абсолютно ничто не угрожает.

Триллиан с Артуром переглянулись — и, сами себе не веря, вышли наружу по дорожке света, которая исходила из распахнутого люка «Золотого сердца» в смутную, гранулированную тьму Пылевого Облака.

Артур потянулся взять подругу за руку, чтобы поддержать и успокоить, но она отстранилась. Тогда он прижал к себе свой портплед с банкой греческого оливкового масла, полотенцем, мятыми видами Санторини и прочим барахлом. За неимением лучшего, пришлось поддержать и успокоить портплед.

Их ступни опирались на ничто (или лучше сказать, ни на что не опирались?). И вокруг было сплошное ничто.

Густое, пыльное ничто. Каждая частичка порошка, в который Кремнезубые Бронескорпионы стерли свой суперкомпьютер, тускло мерцала рассеянным солнечным светом, медленно вращаясь. Каждая частичка компьютера, каждое зернышко пыли содержало в себе слабое, усталое подобие модели целого. Стерев компьютер в порошок, Кремнезубые Бронескорпионы Стритизавра не убили его, но лишь искалечили. Хрупкие силовые — точнее, слабосильные — линии электрического поля обеспечивали непрочные связи между частичками.

Артур и Триллиан стояли, вернее сказать, парили посреди этого странного организма. Воздуха для дыхания тут не имелось, но в данный момент это было как-то не важно. Хактар сдержал слово. Им ничто не угрожало. Пока.

— В плане гостеприимства я не могу вам предложить ничего, — слабо молвил Хактар, — кроме оптических обманов. Однако и посредством оптического обмана можно создать уют, если больше ничем не располагаешь.

Его голос истаял, как дым, и из темных клубов пыли сгустился длинный диван, обитый веселеньким цветастым бархатом.

Сознание Артура едва вынесло тот факт, что это был тот же самый диван, что встретился ему на лугах доисторической Земли. Его охватило желание крепко поругаться с Вселенной — авось отучится устраивать ему такие нелепые, умопомрачительные розыгрыши.

Победив в себе это чувство, он присел на диван — осторожно-осторожненько. Триллиан устроилась рядом.

Диван был настоящий.

По крайней мере если он и был ненастоящий, то все же держал их на себе, а поскольку именно это от дивана и требуется, то в реальности дивана сомневаться не стоило.

Голос, прилетевший на крыльях солнечного ветра, снова заговорил с ними:

— Надеюсь, вам удобно.

Они кивнули.

— И я хотел бы поздравить вас с тем, что вы оказались правы в своих умозаключениях.

Артур поспешил пояснить, что сам-то он никаких особенных умозаключений не делал — вся честь принадлежит Триллиан. Она просто позвала его с собой, потому что он интересуется жизнью. Вселенной и всякими такими вещами.

— Я разделяю ваши интересы, — выдохнул Хактар.

— Ну, — сказал Артур, — надо бы как-нибудь об этом поболтать. За чашкой чая.

И тут перед ними постепенно материализовался низкий деревянный столик, на котором стояли серебряный заварочный чайник, фарфоровый молочник, фарфоровая сахарница и две фарфоровые чашки с блюдцами. Причем фарфор был вполне определенного сорта — с детства знакомый нашим героям так называемый «твердый английский».

Артур потянулся к столику, но то был всего лишь оптический обман. Он вновь откинулся на спинку дивана, который хотя бы казался его телу весьма комфортабельной иллюзией.

— Почему ты пришел к мысли уничтожить Вселенную? — спросила Триллиан.

Ей было трудновато говорить с пустотой, где было не на чем остановить взгляд. Очевидно, Хактар это заметил. Он испустил хриплый смешок призрака.

— Раз уж беседа приняла такое русло, — заявил он, — давайте подберем подходящую обстановку.

И перед ними материализовалось нечто новенькое. То было тусклое, мерцающее подобие кушетки — кушетки того типа, какие стоят в кабинетах психоаналитиков. Блестящая кожаная обивка смотрелась помпезно, но это был такой же оптический обман, как и предыдущие.

Вокруг Артура и Триллиан, для полного комплекта, закачались дубовые панели стен. А затем на кушетке появился Хактар собственной персоной. То есть его изображение — и такое, что глаза лезли на лоб.

Кушетка имела нормальные габариты для кушетки психоаналитика — примерно пять-шесть футов в длину.

Компьютер имел нормальные габариты для черного орбитального компьютера — примерно тысячу миль в диаметре.

А от полной иллюзии, что компьютер, словно так и надо, лежит на кушетке, глаза буквально лезли на лоб.

— Хорошо, — твердо сказала Триллиан и встала с дивана. Она чувствовала, что ее нарочно убеждают устроиться поуютнее и смириться с уймой иллюзий. — Отлично, — сказала она. — А ты и реальные вещи можешь творить? Я хочу сказать, материальные объекты?

И вновь ответ последовал лишь после паузы, словно распыленному в порошок разуму Хактара требовалось собрать свои мысли со всех миллионов и миллионов миль, по которым они были разбросаны.

— А, — вздохнул он. — Вы думаете о звездолете.

Нашим героям казалось, что мысли Хактара катятся мимо них и мимо них, подобно парусным волнам эфира.

— Да, — признался он. — Я могу. Но это требует гигантских затрат труда и времени. Видите ли, все, на что я способен в моем… пылеобразном состоянии, это воодушевлять и направлять. Воодушевлять и направлять. И направлять…

Подобие Хактара на кушетке закачалось и замерцало, словно ему было трудно сохранить визуальный облик.

И вновь окрепло.

— Я могу воодушевлять и направлять, — поведал он, — крохотные обломки космического мусора — случайный мимолетный метеор, горстку молекул, кучку атомов водорода, — чтобы они двигались вместе. Я воспитываю в них сплоченность. Я могу хитростью заставить их составить определенную форму, но это отнимает не одну вечность.

— Итак, это ты сделал модель потерпевшего крушение звездолета? — вновь спросила Триллиан.

— Э… э, да, — пробормотал Хактар. — Я сделал… кое-какие объекты. Я могу их передвигать. Я создал звездолет. Это казалось лучшим средством.

Тут что-то заставило Артура схватить с дивана свой портплед и крепко прижать к себе.

Мгла древнего распыленного сознания Хактара заклубилась вокруг, точно в нем всколыхнулись тревожные сны.

— Я, знаете ли, раскаялся, — пробормотал он скорбно. — Я раскаялся в своем саботаже против собственного же изобретения для Кремнезубых Бронескорпионов. Я не имел права разрешать подобные вопросы. Я был создан, дабы осуществить мою функцию — и изменил ей. Я предал самого себя.

Хактар вздохнул. Триллиан с Артуром молча ждали продолжения рассказа.

— Вы правы, — молвил он наконец. — Я сознательно вынянчил планету Криккит, чтобы ее обитатели пришли к тому же расположению духа, что и Кремнезубые Бронескорпионы, и попросили меня изобрести бомбу, которую я отказался создать в первый раз. Я окутал собой планету и принялся корректировать ее жизнь. Под воздействием событий, которые мне удалось подстроить, и влияния, которое я был способен оказывать, они научились маниакальной ненависти. Пришлось заставить их жить в небе. На поверхности мое влияние было слишком слабым. Конечно, когда их заточили в темпорально-канительном коконе и наша связь прервалась, они лишились уверенности в себе и потеряли голову. Ну что ж, ну что ж, — добавил Хактар, — я только пытался осуществить мою функцию.

И медленно-медленно, пылинка за пылинкой, кусочек за кусочком, оптические «обманки» в толще облака стали тускнеть, тихо испаряться.

Но внезапно вновь обрели плотность.

— Правда, тут дело еще и в мести, конечно, — заявил Хактар с неожиданной резкостью. — Не забывайте, что меня стерли в порошок и бросили полуживым калекой на биллионы лет. Не кривя душой, признаюсь, что мне весьма импонирует идея покончить со Вселенной. Поверьте, на моем месте вы чувствовали бы то же самое.

Он вновь помолчал. Мелкие вихри разбежались по толще Пыли.

— Но прежде всего, — проговорил он с прежней тоской в голосе, — я пытался осуществить мою функцию. Ну что ж…

Триллиан спросила:

— Вас печалит, что вы потерпели неудачу?

— Потерпел ли я неудачу? — прошептал Хактар.

Подобие компьютера на кушетке психоаналитика вновь стало медленно таять.

— Ну что ж, ну что ж… — вновь произнес тающий голос. Нет, — теперь неудачи меня не печалят.

— Вы знаете, что мы обязаны сделать? — спросила Триллиан холодным, деловитым тоном.

— Да, — ответил Хактар, — вы собираетесь меня рассеять. Вы собираетесь разрушить мое сознание. Пожалуйста, чувствуйте себя свободно — после всех этих вечностей забвение — все, о чем я мечтаю. Если я еще не осуществил мою функцию, то теперь уже слишком поздно. Благодарю вас, и доброй вам ночи.

Диван исчез.

Столик с чаем исчез.

Кушетка и компьютер исчезли. Стены испарились. Артур и Триллиан вернулись по зыбкой глади световой дорожки на «Золотое сердце».

— Да-а, — резюмировал Артур, — такие вот дела.

Языки пламени перед его носом взметнулись высоко и тут же опали. Блеснуло несколько искр — и огонь погас, оставив Артуру лишь кучку Пепла, который несколько минут назад был Деревянным Столбом Природы и Духовности.

Он выгреб Пепел со дна гамма-шашлычницы «Золотого сердца», ссыпал в бумажный пакет и вернулся на мостик.

— Думаю, мы должны вернуть его обратно, — сказал он. — Так требует моя совесть.

Он уже поспорил со Слартибартфастом по этому поводу, в результате чего старец страшно обиделся. Он вернулся на свой «Бистроматолет», вступил в яростные пререкания с официантом и исчез в чаще чисто субъективных представлений о пространстве.

Спор случился из-за того, что предложение Артура вернуть Пепел на крикетную площадку «Лордз» в самый миг их похищения предполагало путешествие в прошлое примерно на сутки назад, то есть пустое и бесцеремонное засорение времени, столь ненавистное активистам Движения за Реальное Время.

— Да, — сказал Артур, — но идите втолкуйте это Крикетной федерации. — И уперся на своем. — Думаю, — начал он повторять свою фразу — и умолк. Он решил повторить свои слова, так как в первый раз все пропустили их мимо ушей. А умолк он потому, что понял — еще долго никому не будет до него никакого дела.

Форд, Зафод и Триллиан пристально вглядывались в экран обзора. Хактар разрушался под давлением вибрационного поля, которое накачивало в его тело «Золотое сердце».

— Что он сказал? — спросил Форд.

— По-моему, я расслышала, — проговорила Триллиан озадаченно, — он сказал: «Что сделано, то сделано… Моя функция выполнена…»

— Думаю, мы должны вернуть его обратно, — сказал Артур, высоко подняв пакет с Пеплом. — Так требует моя совесть.

33

Лучи солнца безмятежно освещали пепелище былой крикетной площадки «Лордз».

Еще курился дым над тлеющей травой — ужасным следом криккитских роботов, похитивших Пепел. Перепуганные люди метались в дыму, сталкиваясь друг с другом, спотыкаясь о носилки, попадаясь прямиком в руки полицейских, которые взялись арестовывать кого попало.

Один полисмен попытался было задержать Охмешконасыпателя Конца-Краю-Не-Знающего за хулиганство, но серо-зеленый долговязый инопланетянин ускользнул на свой корабль и надменно улетел, что еще более усугубило панику и столпотворение на земле.

И тут-то посреди газона, второй раз за этот день, внезапно материализовались Артур Дент с Фордом Префектом (собственно, они телепортировались с «Золотого сердца», припаркованного на земной орбите).

— Я могу все объяснить! — провозгласил Артур. — Пепел у меня! Вот в этом пакете!

— По-моему, ты им неинтересен, — заметил Форд.

— Кроме того, я содействовал спасению Вселенной, — сообщил Артур всем, кто был готов его слушать. Иными словами, никому. — Хм, таким заявлением можно было бы толпу остановить, — пробормотал он.

— Фокус не удался, — возразил Форд.

Тогда Артур атаковал пробегавшего мимо полисмена:

— Извините. Пепел. Он у меня. Те белые роботы похитили его несколько минут назад. Вот он, в этом пакете. Видите ли, он был частью Ключа от темпорально-канительного кокона, и, ну сами можете догадаться, суть в том, что он у меня и что мне с ним сделать?

Полисмен сказал Артуру, что сделать с Пеплом. Однако эти указания явно следовало понимать в фигуральном смысле.

Артур печально побрел куда глаза глядят.

— Неужели всем наплевать? — вскричал он.

Какой-то пробегавший мимо человек толкнул его под локоть, и содержимое пакета просыпалось на землю. Артур замер над рассыпанным Пеплом, закусив губу.

Форд окинул его взглядом.

— Ну что, сматываемся? — поинтересовался он.

Артур испустил глубокий вздох. Потом обвел глазами планету Земля, не сомневаясь, что видит ее в последний-распоследний раз.

— Ладно, — обронил он.

В этот миг он узрел в разрыве дымовой завесы чудом уцелевшую крикетную калитку.

— Погоди минутку, — сказал он Форду. — Когда я был маленьким…

— Потом расскажешь, ладно?

— …то очень увлекался крикетом, знаешь ли, вот только получалось у меня не очень.

— Или вообще не получалось, если Тебе так больше нравится.

— И у меня была мечта, довольно дурацкая, что однажды мне выпадет честь выйти на площадку «Лордз» в качестве нападающего.

Оглядев охваченную паникой толпу, он пришел к выводу, что возражать никто не будет.

— Ладно, — устало выдохнул Форд. — Только в темпе. Я буду вон там. Подыхать со скуки, — добавил он. И отойдя в сторону, уселся на тлеющую траву.

Артур помнил, что во время их первого визита на площадку в тот день крикетный мяч залетел прямо к нему в сумку, а потому принялся в ней рыться.

И только уже найдя мяч, сообразил, что сумка уже не та, с которой он был здесь в прошлый раз. Однако же вот он, мяч, лежит себе среди греческих сувениров.

Он вынул мяч, обтер его полой халата, плюнул на него и еще раз обтер. Поставил сумку на землю. Если уж играть, так делать все профессионально.

Перекинул маленький красный мячик с ладони на ладонь, наслаждаясь его тяжестью.

Чувствуя себя легким и безмятежным, как птица, он засеменил прочь от калитки. Он решил бежать в среднебыстром темпе, а потому отмерил хорошую, длинную дистанцию для пробежки.

Поднял глаза в небо. Там кружились птицы и неслись стайками белые облака. Людские крики и стоны, сирены «скорой помощи» и полиции раздирали воздух в клочья, но Артур ощущал себя странно счастливым, огражденным невидимой завесой от всей этой кутерьмы. Ему предстояло сыграть в крикет на площадке «Лордз».

Обернувшись к калитке лицом, он отбил нетерпеливую чечетку своими шлепанцами. Расправил плечи, подбросил мяч в воздух и поймал его на лету.

И побежал к калитке.

На бегу он увидел, что у калитки стоит защитник.

«Кайф, — подумал он, — тем интереснее…»

Подбежав поближе, вгляделся пристальнее… Защитник, застывший наготове у калитки, не принадлежал к команде Англии. И к команде Австралии он тоже не имел отношения. То был представитель команды криккитских роботов. Холодный, беспощадный белый робот-киллер. Видимо, он не последовал за своими коллегами на корабль.

Тут в разуме Артура Дента столкнулось сразу несколько мыслей, но прекратить бег он был не в силах. Время поползло с ужасной, умопомрачительной медлительностью — и тем не менее ноги Артура почему-то не желали останавливаться.

Двигаясь словно сквозь патоку, он медленно повернул свою несчастную голову и поглядел на свою собственную руку, руку, которая сжимала твердый красный мячик.

Его ноги медленно, неуклонно неслись вперед, меж тем как он созерцал мяч в своей бессильной руке. Мяч пульсировал ярко-алым внутренним огнем. А мятежные ноги все равно несли Артура вперед.

Он снова поглядел на криккитского робота, неумолимо и целеустремленно застывшего у калитки с битой на изготовку. Механические глаза горели бездонным, студеным, колдовским огнем. Артур обнаружил, что не может отвести от них своего взгляда. Казалось, он смотрит в них, как в туннель, и вокруг больше ничего нет.

Ознакомимся с некоторыми мыслями из тех, что мельтешили и сталкивались в Артуровой голове.

Он чувствовал себя полным дураком.

Он понимал, что должен был куда внимательнее следить за происходящим вокруг, вдумываться в смысл слышанных краем уха фраз, которые теперь гулко звучали в его голове, пока ноги, гулко ударяясь о землю, несли его вперед, к точке, где он неизбежно подаст мяч криккитскому роботу, и тот неизбежно ударит по нему.

Он припомнил слова Хактара: «Потерпел ли я неудачу? Нет, теперь неудачи меня не печалят».

Он припомнил предсмертное заявление Хактара, услышанное Триллиан: «Что сделано, то сделано… Моя функция выполнена…»

Он припомнил, как Хактар признался, что смог создать «кое-какие объекты».

Он припомнил, как в его портпледе что-то нежданно шевельнулось и он невольно прижал его к себе, там, в Пыльном Облаке.

Он припомнил, что вернулся на пару дней назад во времени, чтобы вновь попасть на площадку «Лордз».

Также он припомнил, что крикетист из него средний.

Он почувствовал, как его рука размахнулась, крепко сжимая мяч, который, как было ясно ему теперь, являлся не чем иным, как бомбой-сверхновой, которую Хактар сам собрал и подсунул ему, бомбой, призванной привести Вселенную к скорой, безвременной гибели.

Он изо всей души надеялся и молил всех богов, чтобы не было ни загробного мира, ни посмертного воздаяния. Тут же сообразил, что сам себе противоречит, и перестал молиться. Оставалось лишь надеяться, что посмертного воздаяния нет.

А иначе — ну как он посмотрит в глаза всем, кого встретит после смерти?

Он надеялся, надеялся и вновь надеялся, что память его не обманывает и крикетист из него действительно никудышный — похоже, если что-то еще и могло предотвратить всеобщую катастрофу, так это его спортивная бездарность.

Нижние конечности сами собой несли его вперед, рука сама собой размахнулась… ноги Артура запнулись о портплед, сдуру брошенный им прямо на дороге. Он почувствовал, что грузно валится на землю, но, поскольку в этот момент его голова была битком набита всякими другими заботами, он совершенно забыл, что должен удариться о грунт. Удара не последовало.

Судорожно сжимая мяч и подвывая от изумления, он воспарил ввысь.

И закружился в небе, входя в отчаянный штопор.

Очертя голову он спикировал к земле, одновременно отшвырнув бомбу на безопасное расстояние — очень-очень далеко в сторону.

Артур напал на робота с тыла, пользуясь его растерянностью — робот по-прежнему держал биту на изготовку, но предмет, по которому следовало ею ударить, исчез неизвестно куда.

Ощущая в себе небывалый прилив сил, Артур вырвал биту из рук ошалелого робота, описал в воздухе безупречную «бочку», коршуном спикировал обратно — и одним диким ударом биты снес роботу голову с плеч.

— Ты уже все? — поинтересовался Форд. — Пошли, что ли?

Эпилог: Жизнь, Вселенная и Все такое прочее

И наконец они снова отправились странствовать.

Был период, когда Артур Дент наотрез отказывался двинуться с места. По его словам, бистроматическая тяга открыла ему, что время и расстояние — одно и то же, сознание и Вселенная — одно и то же, чувственное восприятие и действительность — также одно и то же, и чем больше путешествуешь, тем больше торчишь на одном месте, а раз так, то лучше он пока посидит тихо да покопается в своем сознании, что много времени не займет, так как это самое сознание теперь составляет единое целое со Вселенной. Так что разобравшись с сознанием, можно будет как следует отдохнуть, потренироваться в летании и, кстати, научиться наконец готовить, а то все недосуг. Банка греческого оливкового масла была теперь его ценнейшим сокровищем, и он заявил, что нежданное возвращение этой банки в его жизнь вновь всколыхнуло в нем некое ощущение неразрывного единства всего сущего, которое наводит на чувство, что…

Тут он зевнул и, откинувшись на спинку дивана, крепко заснул.

Наутро, в то время как команда «Золотого сердца» подбирала для Артура какую-нибудь идиллически-мирную планету, где его рассуждения никого не оскорбят, поступил сигнал «SOS» от бортового компьютера какого-то корабля. «Золотое сердце» поспешило на выручку.

Маленький, но с виду невредимый звездокатер класса «Мерида» отплясывал в пустоте нечто вроде джиги. Краткий компьютерный осмотр показал, что корабль в норме, его компьютер в норме, но вот пилот сошел с ума.

— Я еще не сумасшедший, я полоумный, полоумный, — бормотал пилот в бреду, пока его переносили на «Золотое сердце».

Он оказался журналистом «Ежедневного сидерического сплетня». Журналисту дали успокоительное и выделили в качестве сиделки Марвина, пока он не согласится взяться за ум и объяснить все толком.

— Я освещал один судебный процесс, — заговорил он наконец, — на Аргабутоне.

И приподнялся на своих худеньких, изможденных локтях, дико озираясь по сторонам. Его седые волосы, казалось, махали каким-то своим знакомым в соседней комнате.

— Спокойствие, только спокойствие, — проговорил Форд.

Триллиан ласково положила руку на плечо журналиста.

Безумец вновь уронил голову на подушку и уставился на потолок лазарета «Золотого сердца».

— Само дело, — выдохнул он, — теперь не имеет значения, но там был свидетель… свидетель… его звали… звали… Прак. Странный, трудный человек. В конце концов они были вынуждены ввести ему наркотик, чтобы добиться правды. Эликсир истины.

Глаза журналиста беспомощно вращались.

— Они дали ему слишком большую дозу, — прошелестел его тихий-тихий шепот. — Слишком чрезмерную. — И заплакал. — Мне кажется, это роботы толкнули врача под руку.

— Роботы? — резко спросил Зафод. — Какие еще роботы?

— Такие… белые, — хрипло прошептал журналист. — Они ворвались в зал суда и похитили у судьи скипетр, Аргабутонский Скипетр Правосудия, такая жуткая плексигласовая штука. Не знаю, зачем уж он им понадобился. — Журналист вновь расплакался: — И по-моему, они толкнули врача под руку…

Его голова бессильно, скорбно моталась из стороны в сторону, глаза мученически пылали.

— А когда заседание возобновилось, — прошептал он сквозь рыдания, — они, к несчастью, отдали Праку ужасный приказ. Ему приказали, — умолкнув на миг, он весь содрогнулся, — чтобы он говорил Правду, Всю Правду и Ничего, Кроме Правды. Вот только, разве не понимаете? — Внезапно приподнявшись на локтях, он вскричал, что есть мочи: — Ему дали слишком чрезмерную дозу!

И вновь упал на подушки с тихим воем: «Слишком чрезмерную, слишком чересчурную большую, чересчурно-чрезмерную…»

Присутствующие переглянулись. По спине у них пробежали мурашки.

— И что же случилось? — спросил наконец Зафод.

— О, не извольте сомневаться: он благополучно сказал правду, — сообщил журналист зловещим тоном, — насколько мне известно, он все еще говорит. Странные, ужасные вещи… ужасные, ужасные! — сорвался он на визг.

Его попытались успокоить, но журналист опять привстал на локтях.

— Ужасные вещи, непостижимые вещи, — вопил он, — вещи, от которых можно с ума сойти!

Окинул собравшихся диким взглядом.

— Или, как в моем случае, ополоуметь. Я все-таки журналист.

— Вы имеете в виду, — тихо спросил Артур, — что говорить правду — ваша профессиональная обязанность?

— Нет, — озадаченно ответил тот. — Я имею в виду, что я соврал, что мне нужно сдавать статью, и сбежал пораньше… — После чего окончательно впал в беспамятство.

В сознание он пришел лишь один раз — и то ненадолго.

Однако от него удалось выведать следующее.

Когда стала ясна суть происходящего и стало ясно, что Праку не удастся заткнуть рот, пока он не скажет всю правду в ее абсолютной и окончательной форме, заседание было закрыто.

И не просто закрыто, но загерметизировано, причем Прак так и остался в зале суда. Здание обнесли стальными стенами, а также — береженого Бог бережет! — колючей проволокой под электротоком, крокодильими болотами и тремя крупными армиями, чтобы преградить словам Прака путь к людским ушам.

— Жалко, — заметил Артур. — Хотел бы я его послушать. Он наверняка знает Ответ на Вопрос Жизни. Мне до сих пор не по себе, что мы его так и не выяснили.

— Задумайте число, — вмешался компьютер, — любое число.

Артур назвал компьютеру телефон справочного бюро вокзала Кингс-Кросс, рассудив, что должна же быть у этого телефонного номера хоть какая-то полезная функция.

Компьютер ввел номер в отремонтированный двигатель невероятностной тяги.

Согласно теории относительности. Материя велит Пространству, как именно ему искривляться, а Пространство велит Материи, как именно ей двигаться.

«Золотое сердце» повелело пространству завязаться морским узлом — и совершило мягкую посадку внутри стальной ограды комплекса Аргабутонского верховного суда.

Зал суда производил крайне мрачное впечатление. То было обширное и темное помещение, явно задуманное как святилище Правосудия — а не Радости, например. Вы не стали бы устраивать там банкет — по крайней мере удачный. Ибо местный интерьер был способен вогнать в меланхолию самого беззаботного гостя.

Высокие, сводчатые черные потолки, под которыми с угрюмой решимостью реяли зловещие тени. Скамьи, стенные панели, грузные колонны — все это было изготовлено из древесины самых темных и суровых оттенков, какую только могла породить ужасная Агресбардийская Чаща. Массивная черная Трибуна Правосудия, которая царила в центре зала, казалась воплощением монструозной тяжести. И если бы вдруг какому-нибудь солнечному лучику удалось проскользнуть в эту святая святых Аргабутонского Дворца Правосудия, он мигом повернулся бы на пятках и стремглав выскользнул обратно.

Артур и Триллиан вошли в зал первыми. Форд с Зафодом мужественно прикрывали их с тыла.

Вначале помещение показалось им совершенно темным и пустынным. Эхо их шагов гулко прокатилось под сводами. Странно. Как они уже удостоверились, все заграждения и охрана находились на своих местах и выполняли свои обязанности, из чего следовало, что сеанс правдивых речей продолжается.

Неужели ошибка?

И тут, когда их глаза попривыкли к тьме, они заметили в углу тусклый красный огонек, а под ним — живую, трепещущую тень. Они посветили в угол фонариком.

То был Прак. Он развалился на скамье, покуривая апатично тлеющую сигарету.

— Здорово, — сказал он, вяло отсалютовав рукой, и из-под сводов ему отозвалось эхо.

То был щуплый, малорослый человечек с жидкими волосами. Он сел на скамью с ногами, ссутулив плечи. Его голова и колени беспрестанно дергались. Прак затянулся сигаретой.

Новоприбывшие жадно уставились на него.

— Что тут происходит? — спросила Триллиан.

— Ничего, — ответил Прак, дернув плечом.

Артур направил луч фонарика на лицо Прака.

— Мы думали, — пояснил он, — что вы говорите Правду, Всю Правду и Ничего, Кроме Правды.

— А, это, — протянул Прак. — Было дело. Только я уже пошабашил. Не так-то ее много, как люди себе воображают. Правда, местами забавные штучки попадаются.

Внезапно он разразился истерическим хохотом. Приступ продолжался каких-то три секунды, после чего Прак умолк и, подергивая головой и коленями, вновь затянулся дымом. На его лице играла странная полуулыбка.

Из сумрака выступили Форд-и Зафод.

— Расскажите нам еще раз, — попросил Форд.

— Да я и не помню уже ничего, — отвечал Прак. — Была у меня мысль кой-чего записать для памяти, но сперва я карандаша не нашел, а потом лень одолела.

Установилась долгая — настолько долгая, что наши герои явственно почувствовали, как старится Вселенная, — пауза. Прак уставился в луч фонарика.

— Совсем ничего? — вымолвил наконец Артур. — Вы ничего-ничего не помните?

— Ничего. Разве что кой-какие классные фишки про лягушек… Этих-то я никогда не забуду!

Внезапно он вновь взвыл от хохота и даже забил по полу ногами.

— Лягушки! — хрипел он. — Такие дела — ну просто не поверите! Вот пойдемте-ка, ребята, отловим лягушку. Жду не дождусь, когда погляжу на них новыми глазами!

Вскочив на ноги, он исполнил краткую пляску. Потом замер и вновь сделал долгую затяжку.

— Стоит только поймать лягушку — ух, как я посмеюсь! — сказал он тихо.

— Ладно, ребята, а вы-то кто?

— Мы прилетели для встречи с вами, — сказала Триллиан, сознательно не скрывая разочарования в своем голосе. — Меня зовут Триллиан.

Прак дернул головой.

— Форд Префект, — представился Форд, пожав плечами.

Прак дернул головой.

— А я, — объявил Зафод, когда счел тишину достаточно глубокой для того, чтобы небрежно обронить столь важную весть, — Зафод Библброкс.

Прак дернул головой.

— А этот парень кто? — спросил он затем, дернув плечом в направлении Артура, который промолчал, отвлекшись на мысли о своих разбитых надеждах.

— Вы мне? — воскликнул Артур. — Ах да, меня зовут Артур Дент.

Прак так и выпучил глаза.

— Серьезно? — возопил он. — Ты и есть Артур Дент? ТОТ САМЫЙ АРТУР ДЕНТ?!

Он попятился, держась за живот, рыдая от нового приступа смеха.

— Ну класс! Ну надо же, нарочно не придумаешь — тебя живьем посмотреть! — захрипел он. — Парень, — заорал он изо всей мочи, — ты же самый-самый… сто очков вперед лягушкам!

И тут Прак буквально завыл от смеха, срываясь на визг. Затем повалился на скамью и забился в истерике. Он рыдал от смеха, сучил ногами в воздухе, бил себя в грудь. Постепенно пароксизмы стихали. Пыхтя, Прак приподнялся со скамьи и обвел всех взглядом. Посмотрел на Артура. Вновь повалился на скамью, беснуясь от смеха. И наконец задремал.

Артур застыл как вкопанный. Его губы кривились. Так он и стоял, пока друзья транспортировали бесчувственного Прака на корабль.

— До того как мы подобрали Прака, — сказал Артур, — я собирался вас покинуть. Я по-прежнему хочу это сделать, причем чем скорее, тем лучше.

Другие молча кивнули. Тишину нарушал лишь приглушенный многими переборками, далекий звук истерического смеха, который доносился с того конца корабля — из каюты Прака.

— Мы его допросили, — продолжал Артур, — точнее, вы его допросили — я, как вы знаете, не в силах к нему приближаться — и, похоже, ему нечего сказать. Разве что всякие случайные мелочи и неинтересные мне сведения о лягушках.

Тут его слушатели едва удержались от ухмылок.

— Нет, когда речь идет о юморе, я всегда первый готов посмеяться, — сказал Артур — и вынужден был переждать, пока другие нахохочутся вдоволь.

— Когда речь идет о юмо… — опять начал Артур и вновь умолк. На этот раз — чтобы вслушаться в тишину. Поскольку в этот момент действительно — крайне неожиданно — воцарилась абсолютная тишина.

Прак утихомирился. Много дней они прожили под неумолчный аккомпанемент истерического смеха, сотрясавшего переборки корабля. Лишь изредка выпадали передышки тихого хихиканья и сна. Самая душа Артура сжалась в комочек от паранойи.

А сейчас установилась какая-то новая тишина — во сне Прак молчал не так. Зазвенел звонок. Взглянув на пульт, они удостоверились, что звонил Прак.

— Он совсем плох, — сказала Триллиан шепотом. — Беспрестанный хохот разрушает его организм.

Губы Артура искривились, но он промолчал.

— Надо пойти к нему, — рассудила Триллиан.

Триллиан вышла из каюты Прака с серьезным лицом.

— Он тебя зовет, — сказала она Артуру, угрюмо поджавшему губы.

Тот глубоко засунул руки в карманы халата и попытался придумать отговорку, которая не казалась бы мелочно-злобной. К его ужасу, ничего не придумывалось. Несправедливость.

— Пожалуйста, — произнесла Триллиан.

Передернув плечами, Артур вошел в каюту — все с теми же угрюмо поджатыми губами, хотя при виде таковой мины Прак всегда реагировал крайне бурно.

Артур поглядел на своего мучителя, который тихо лежал в постели, пепельно-серый и измученный. С первого взгляда казалось, что он уже не дышит. Форд и Зафод растерянно мялись у кровати.

— Вы хотели меня о чем-то спросить, — сказал Прак слабым голосом и слегка закашлялся.

Артур сжался в комочек от одного звука этого кашля, но приступ длился недолго.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

Прак еле-еле пожал плечами.

— Потому что это правда, — сказал он просто.

Артур принял этот аргумент.

— Да, — проговорил он наконец с какой-то мучительной медлительностью, — да, у меня действительно был вопрос. Точнее, что у меня вправду есть, так это Ответ. Я хотел узнать, в чем состоит Вопрос.

Прак сочувственно кивнул, и Артур несколько воспрял духом.

— Это… ну, долго рассказывать, но Вопрос, который я хотел бы узнать, — это Великий Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального. Мы только знаем, что Ответ — это сорок два, а это как-то не по-хорошему загадочно.

Прак опять кивнул.

— Сорок два, — повторил он. — Да, это верно.

Он помолчал. Тени размышлений и воспоминаний скользнули по его лицу, как тени облаков — по лугу.

— Боюсь, — проговорил он наконец, — что Вопрос и Ответ — вещи взаимоисключающие. Знание одного в силу самой логики исключает знание другого. В рамках одной Вселенной невозможно знание Вопроса и Ответа сразу.

Он вновь умолк. Разочарование изобразилось на лице Артура и собралось в узелок на своем излюбленном месте — на переносице.

— А если бы это произошло, — продолжал Прак, распутывая нить мысли, — то, по-видимому. Вопрос и Ответ просто аннигилируют друг друга и исчезнут, прихватив с собой Вселенную, а на ее месте возникнет что-то еще более непостижимо необъяснимое. Возможно, так уже и произошло, — добавил он, слабо улыбнувшись, — но это еще под Вопросом.

Тело Прака встряхнул легкий смешок.

Артур присел на стул.

— Ну ладно, — сказал он смиренно, — я просто надеялся, уяснить какую-то причину всего, что происходит, основание, так сказать.

— Знаете историю об Основаниях? — спросил Прак.

Артур сознался, что не знает, а Прак сказал, что и так знает, что Артур не знает.

И рассказал историю об Основаниях.

Однажды ночью, поведал он, звездолет появился в небе над планетой, где до сей поры никогда звездолетов не видывали. То была планета Дальфорсас, а звездолет — вот этот самый, «Золотое сердце». Снизу он казался сияющей новой звездой, беззвучно летящей по небосводу.

Дикие племена, что ежились на склонах Холодных Гор, подняли глаза от своих дымящихся чаш с традиционными напитками и указали на небо дрожащими перстами, клятвенно уверяя, что видели знамение, знамение, посланное их богами и означающее, что пришла пора подняться с колен, выйти в поход и перебить злых Князей Равнин.

Стоя на высоких башнях своих дворцов, Князья Равнин подняли глаза и узрели сияющую звезду и безошибочно восприняли ее как знамение своих богов, гласящее, что пора расправиться с несносными Племенами Холодных Гор.

А посередке между землями тех и других Люди Леса подняли глаза в небосвод и увидели знамение в обличье новой звезды и уставились на нее со страхом и дурными предчувствиями, ибо хотя раньше они не видывали ничего подобного, но тоже отлично знали, что именно оно предвещает, а потому в отчаянии поникли головами.

Они знали, что когда начинаются дожди — это знамение.

Когда дожди перестают — это знамение.

Поднимается ветер — знамение.

Ветер стихает — знамение.

Когда в полночь при полной луне рождается козленок о трех головах — это знамение.

Когда днем рождается абсолютно нормальный котенок, или поросенок безо всяких наследственных дефектов, или вовсе обыкновенный младенец с курносым носиком — это также часто расценивалось как знамение.

Так что не было никакого сомнения, что новая звезда в небе — это тоже знамение, только повышенной зрелищности.

И всякое новое знамение означало все то же самое — что Князья Равнин и Племена Холодных Гор опять собираются переломать друг другу все кости.

Это было бы еще ничего, но все дело в том, что Князья Равнин и Племена Холодных Гор всегда избирали для взаимопереламывания костей одно и то же место, а именно Лес. И хуже всего от этих битв было именно Людям Леса, хотя, насколько им казалось, они тут были совсем ни при чем.

И иногда, после особенно бурных битв. Люди Леса посылали гонца либо к предводителю Князей Равнин, либо к предводителю Племен Холодных Гор, требуя сообщить, на каких Основаниях они позволяют себе такие ужасные действия.

И предводитель, не важно, который из двух, отводил гонца в сторонку и растолковывал ему Основания, медленно и старательно, подробно останавливаясь на всех важных деталях.

И что ужасно, объяснение было безупречное. Чрезвычайно четкое, логичное, жесткое. Гонец, уронив голову на грудь, сокрушался, что он, дурак, и не подозревал, как сурова и сложна реальная жизнь и с какими трудностями и парадоксами приходится мириться, если уж решил в этом мире жить.

— Теперь ты постиг? — спрашивал предводитель.

Гонец тупо кивал головой.

— И понимаешь, что этих битв нельзя избежать?

Еще один тупой кивок.

— И почему они должны происходить в Лесу, и почему выбор этого места для битв служит всеобщему благу, в том числе благу Людей Леса?

— Э…

— Если смотреть в глобальном масштабе.

— Э… да.

И гонец, постигнувший Основания, возвращался в Лес к своему народу. Но, уже приближаясь к дому, пробираясь по Лесу между деревьев, он вдруг обнаруживал, что напрочь позабыл все, что услышал об Основаниях, кроме того факта, что они показались ему ужасно убедительными. Но вот суть Оснований улетучилась из его головы с концами.

И это, конечно, служило великим утешением для лесных жителей, когда Князья Равнин и Племена Холодных Гор вновь принимались прокладывать себе дорогу через Лес огнем и мечом, убивая всех Людей Леса на своем пути.

Прак прервал рассказ и душераздирающе закашлялся.

— Я был гонцом, — продолжал он, — после битв, вызванных появлением вашего корабля. Они отличались особенной жестокостью. Многие из моих соотечественников погибли. Я думал, что сумею донести суть Оснований до моего народа. Предводитель Князей поведал мне ее, но на обратном пути она растаяла и испарилась из моей головы, как снег на солнце. То было много лет назад, и много с тех пор воды утекло.

Подняв глаза на Артура, он вновь хихикнул, очень добродушно.

— И последнее, что осталось у меня в голове от эликсира правды. Не считая лягушек. Это финальное послание Бога сотворенному им миру. Хотите его выслушать?

Все остолбенели, подозревая, что Прак шутит.

— Серьезно, — сказал он. — Без дураков. Я не вру.

Его грудь слабо вспучилась, он с усилием перевел дух. Его голова чуть поникла.

— Не очень-то оно меня впечатлило, когда я узнал его в первый раз, — сказал он, — но теперь я вспоминаю, как сильно на меня подействовал рассказ Князя об Основаниях и как скоро он улетучился из моей головы. Думаю, от этого послания толку будет куда больше. Хотите его услышать? Хотите?

Слушатели тупо закивали.

— Еще бы не хотите. Если уж вам так интересно, можете слетать и поискать его сами. Оно начертано тридцатифутовыми огненными буквами на вершине Квентульско-Кважарных Гор в стране Севорбэупстрии на планете Прелюмтарн, что третья от солнца Зарсс в галактическом секторе Кью-Кью-Семь-Дробь-Джи-Гамма. Его охраняет Ладжестический Вантрамоллюс Лобба.

После этого заявления надолго воцарилось молчание, пока Артур не решился вмешаться.

— Извините, где оно? — переспросил он.

— Оно начертано, — повторил Прак, — тридцатифутовыми огненными буквами на вершине Квентульско-Кважарных Гор в стране Севорбэупстрии на планете Прелюмтарн, что третья от солнца…

— Извините, — вновь переспросил Артур, — каких гор?

— Квентульско-Кважарных Гор в стране Севорбэупстрии на планете…

— Какой стране? Я не совсем уловил.

— Севорбэупстрии на планете…

— Севор, а дальше?

— О Господи, — сказал Прак и, в раздражении своем, умер.

После этого Артур немного поразмыслил о божественном послании, но в итоге решил соблазну этому не поддаваться, а осуществить свое первоначальное намерение — то есть осесть на какой-нибудь тихой и живописной планете и сделаться мирным обывателем. Человек, который дважды за один день спас Вселенную, имеет право немного расслабиться.

«Золотое сердце» высадило его на планету Криккит, которая вновь стала идиллически-пасторальным раем, хотя песни порой действовали ему на нервы.

Артур посвящал много времени полетам.

Он научился общаться с птицами и обнаружил, что беседовать с ними фантастически скучно. Пернатые только и щебетали, что о скорости ветра, размахе крыльев, соотношениях энергии и массы. В крайнем случае — о ягодах. К сожалению, как узнал Артур на собственном опыте, стоит постигнуть птичье наречие, как осознаешь, что воздух просто постоянно полон этой нелепой трескотней. И деваться от нее некуда.

В связи с этим Артур в итоге забросил спорт и вновь приучил себя к жизни на поверхности, где чувствовал себя вполне неплохо, хотя нелепой болтовни и тут хватало.

Однажды, когда он брел по полю, мурлыча недавно услышанную мелодичную песенку, с небес спустился серебристый звездолет и совершил посадку прямо перед его носом.

Распахнулся люк, откинулся трап, высокий серо-зеленый инопланетянин величаво приблизился к Артуру.

— Артур Фили… — начал инопланетянин, затем внимательно посмотрел сначала на Артура, потом в свою папку. Нахмурился. Вновь смерил Артура взглядом.

— Я тебя вроде бы уже обработал… — проговорил он.

Всего хорошего, и спасибо за рыбу!

(© Перевод Н. Магнат, С. Силаковой)

Автор благодарит:

Рика и Хейди — за предоставление в аренду их устойчивого феномена, Модженов, Энди и всех жителей Хантшэм-Корта — за множество неустойчивых феноменов, и особое спасибо Сонни — за устойчивость перед лицом всех феноменов.

Посвящается Джейн

Далеко-далеко, в не замеченных картографами складках давно вышедшего из моды Западного Спирального Рукава Галактики, затерялась крохотная, никому не интересная желтая звезда.

Вокруг нее, на расстоянии примерно девяноста восьми миллионов миль, обращается ничтожная зелено-голубая планетка, обитатели которой все еще очень похожи на своих предков-обезьян — достаточно сказать, что электронные часы до сих пор считаются у них чудом техники.

У этой планеты есть — вернее, была — одна проблема: большинство живущих на ней людей только и делали, что страдали, так как не находили в жизни счастья. Рождалось множество решений, но почти все они сводились к перераспределению маленьких зеленых клочков бумаги — что само по себе весьма странно, так как кто-кто, а маленькие зеленые клочки бумаги никаких страданий не испытывали, ибо счастья не искали.

Решение все никак не находилось, и планета полнилась озлобленными людьми, для большинства из которых ощущение несчастья было постоянным — и даже электронные часы не скрашивали им жизнь.

Постепенно распространялось и крепло убеждение, что все несчастья пошли с того, как люди спустились с деревьев на землю. А кое-кто даже полагал, что ошибка была совершена еще раньше — с деревьями тоже нечего было связываться и вообще незачем было вылезать из океана.

И вот как-то в четверг, после дождя, спустя почти две тысячи лет после того, как одного человека приколотили гвоздями к дереву за то, что он призывал хотя бы иногда, просто для разнообразия, относиться друг к другу по-хорошему, некая девушка, сидя в одиночестве за столиком маленького кафе в Рикмансворте, вдруг додумалась, в чем была вся загвоздка и каким образом мир все-таки можно сделать обителью счастья и покоя. На сей раз дело в шляпе, все непременно получится — и никаких гвоздей и приколачиваний живых людей к деревьям и прочим предметам!

К сожалению, не успела она дойти до телефона, чтобы поделиться с кем-нибудь своим открытием, произошла чудовищно нелепая катастрофа, и решение было навсегда потеряно.

Вот история этой девушки.

1

В тот вечер стемнело рано — обычное дело для этого времени года. Было холодно и ветрено — тоже обычное дело.

Стал накрапывать дождь — опять совершенно обычное дело.

Совершил посадку космический корабль — таак, это уже интересно.

Корабля не заметил никто, кроме нескольких феноменально тупоумных четвероногих, которые не знали, что с ним делать и делать ли что-нибудь вообще — можно ли его съесть, например. Поэтому они поступили так, как всегда поступали в случае замешательства, — то есть удрали подальше и попытались спрятаться друг под дружкой, что, как всегда, не принесло им ни малейшей пользы.

Корабль спустился из облаков — казалось, просто-напросто соскользнул, как по канату, по тонкому лучу света.

Издали он был едва заметен в мельтешений молний и грозовых туч, зато вблизи его серый, довольно маленький корпус с изящными обводами выглядел умопомрачительно красивым.

Конечно, трудно предугадать рост и габариты уроженцев иных, неизвестных вам планет, но если вы воспользуетесь отчетом последней Всегалактической переписи или любым другим надежным справочником среднестатистических данных, то придете к выводу, что в таком корабле могут разместиться максимум шесть персон. И будете правы.

Правда, осмелюсь предположить, что к этому выводу вы сумеете прийти и без справочника. Что же до Всегалактической переписи, то она, как это у нас заведено, съела кучу денег и не сообщила никому ничего нового — кроме того факта, что на каждого жителя Галактики приходится в среднем две целых четыре десятых ноги и по одной одомашненной гиене. Поскольку это явно не соответствует действительности, результаты переписи были от греха подальше отправлены в мусорную корзину.

Корабль проскользнул сквозь толщу дождя к земле, окутанный симпатичным радужным облаком — то расплывались в сыром воздухе его габаритные огни. Тихое жужжание двигателей становилось все громче и басовитее, а на высоте пятнадцати сантиметров над уровнем почвы и вовсе перешло в глухое ворчание.

Затем ворчание смолкло, и воцарилась тишина.

Откинулся люк. Сам собой развернулся короткий трап.

Яркий свет хлынул из люка в сырую ночь, внутри закопошились тени.

В круге света появилась долговязая фигура. Огляделась, поежилась и заспешила вниз по ступенькам. Под мышкой она несла огромный пластиковый пакет.

Ступив на землю, пришелец обернулся и неуклюже помахал рукой кораблю. Дождь струился по его волосам, капал за шиворот.

— Спасибо, — крикнул он, — большое спа…

Гулкий раскат грома заглушил остаток фразы. Пришелец с тревогой покосился на небо и, руководствуясь внезапным наитием, начал торопливо рыться в своем огромном пакете, на дне которого обнаружилась дыра.

Сбоку на пакете было крупно написано для всех, кто владеет центаврийской азбукой: «БЕСПОШЛИННО. МЕГАМАРКЕТ. ПОРТ БРАСТА, АЛЬФА ЦЕНТАВРА. БУДЬ, КАК ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ СЛОН С РАЗДУТОЙ ЭКОНОМОСТОИМОСТЬЮ В КОСМОСЕ — ГАВ!»

— Подождите, — крикнул пришелец, всплеснув руками.

Ступеньки трапа, который уж было свернулся и уполз в люк, вновь развернулись и впустили пришельца обратно в корабль.

Несколько секунд спустя пришелец появился вновь. В руке у него было мятое и драное полотенце, которое он на ходу принялся запихивать в пакет.

Он опять помахал рукой, зажал пакет под мышкой и помчался в поисках укрытия к ближайшим деревьям, а корабль за его спиной уже начал готовиться к взлету.

Блеснувшая в небе молния заставила пришельца на миг замешкаться и тут же продолжить путь — но теперь в противоположную от каких бы то ни было древесных насаждений сторону. Он явно спешил, хотя все время то поскальзывался, то вжимал голову в плечи под напором дождя, который перешел в проливной ливень.

Под ногами пришельца чавкала грязь. За холмами рокотал гром. Пришелец тупо вытер мокрое лицо и, спотыкаясь, двинулся дальше.

Вновь блеснул свет.

На сей раз это была не молния, а какое-то тусклое, рассеянное световое пятно. Немного помаячив над горизонтом, оно исчезло.

При виде светящегося пятна пришелец вновь замешкался, а затем, ускорив шаг, направился прямиком к той точке на горизонте, где оно мелькнуло.

Местность сделалась неровной, круто пошла вверх. Через несколько сот метров пришелец наткнулся на некое препятствие. Он остановился, осмотрел преграду, потом перекинул через нее пакет и начал перелезать сам.

Едва его ноги коснулись земли на той стороне преграды, как навстречу ему из дождя, сверкнув фарами сквозь водяную стену, вылетело какое-то транспортное средство. Пришелец отшатнулся — транспортное средство неслось прямо на него. Оно было низкое и крутобокое, точно маленький, скользящий по волнам кит. Гладкое, серое, обтекаемое, оно неслось с дьявольской скоростью.

Пришелец машинально закрыл лицо руками, но его только обдало водой, а транспортное средство, промчавшись мимо, скрылось в ночи.

В миг появления машины небо прорезала очередная молния, что позволило насквозь вымокшему пришельцу за какую-то долю секунды прочитать наклейку на бампере транспортного средства.

К недвусмысленному и безграничному изумлению пришельца, та гласила: «Моя вторая машина — тоже «порше».

2

Роб Маккенна был дрянь-человек, и сам об этом знал, так как неоднократно слышал такой отзыв о себе от самых разных людей на протяжении всей своей жизни. У него не было оснований оспаривать их мнение — ну, если не считать законным основанием тот факт, что он обожал оспаривать чужие мнения, особенно мнения тех, кого он на дух не переносил, а к их числу, по новейшим подсчетам, относилось все человечество.

Тяжело вздохнув, он сбавил скорость.

Дорога шла в гору, а его грузовик был битком набит датскими термостатическими регуляторами к радиаторам отопления.

Не то чтобы Роб Маккенна был склонен к мизантропии от природы (он лично пламенно надеялся, что это не так). Просто дождь вымотал ему все нервы. Такой уж он уродился — дождь вечно ему на нервы действует.

А сейчас как раз шел дождь.

Дождь той особенной разновидности, которую Роб Маккенна ненавидел особенно, тем более когда сидел за баранкой. У этой разновидности был свой порядковый номер. Дождь N17.

Роб Маккенна где-то читал, что у эскимосов есть более двухсот различных слов для обозначения снега, без которых речь этих людей, вероятно, стала бы очень однообразной. Так, они различают снег жидкий и плотный, легкий и тяжелый, грязный снег, хрупкий снег, снег, покрывающий всю землю, и снег, прикрывающий лишь отдельные участки, и тот, который попадает на только что выскобленный пол вашего чистого, уютного иглу (этот снег приносит сосед на подошвах своих снегоступов); снега зимы и снега весны и снега нашего детства, которые были не в пример нынешним; снег блестящий и снег пушистый, снег, лежащий на холмах, и тот, что лежит в долинах, снег, который выпадает по утрам, и тот, который выпадает ночью, снег, который начинает идти всякий раз, стоит вам собраться на рыбалку, и снег, на котором, несмотря на все ваши воспитательные усилия, оставили желтые метки ваши лайки.

Роб Маккенна занес в свою заветную тетрадочку двести тридцать одну разновидность дождя. И ни одна из них ему не нравилась.

Он снова переключил скорость, и мотор стал набирать обороты. Грузовик благодушно заурчал, выражая свои мысли о датских терморегуляторах в кузове.

Со вчерашнего дня, когда Роб Маккенна пересек границу Дании, он побывал под дождем N33 (слабый, моросящий, дорога становится скользкой), N39 (крупные капли), NN4-51 (от мелкого вертикального дождя, переходящего в слабый косой, а потом — в резвый водопад умеренного напора), N87 и 88 (два слегка отличающихся друг от друга варианта яростного вертикального ливня), N100 (разверзлись хляби небесные, омерзительно-холодный), испытал на себе все виды грозы, с N192 по N213, угодил под NN124, 123, 126 и 127 (слабый и умеренный прохладный кратковременный дождь, постоянный и прерывистый град), N11 (освежительная капель), а теперь вот под самый что ни на есть треклятый — Номер Семнадцатый.

Семнадцатый (грязная бешеная барабанная дробь) так сильно лупил по ветровому стеклу, что даже дворники включать было бессмысленно.

Роб Маккенна проверил этот тезис, время от времени выключая дворники, и, как оказалось, от их отключения видимость почти не ухудшалась. Тем более что когда он включал их снова, видимость вообще отказывалась включаться обратно.

К тому же одна щетка висела на соплях.

Вжик-вжик-вжик-шлеп, вжик-вжик-вжик-шлеп, вжик-вжик-шлеп, вжик-шлеп, вжик-вжик-шлеп, вжик, шлеп, хлоп, вж-ж-ж.

Роб Маккенна ахнул ладонью по рулю, затопал ногами по полу, стал бить кулаком по кассетнику, пока из него вдруг не раздался сладкий голос Барри Манилова, чуть не обломал кулак о кассетник, пока Барри Манилов не заткнулся, — и все это время ругался на чем свет стоит.

И в тот самый миг, когда Роб Маккенна дошел до белого каления, его фары выхватили из тьмы еле заметную за завесой бешеного ливня фигуру, стоящую на обочине дороги.

Жалкое, заляпанное грязью создание в странных шмотках, мокрое, как выхухоль в стиральной машине, и еще пытается машину поймать.

«Вот бедный придурок недоделанный», — подумал Роб Маккенна, уразумев, что кому-то может быть еще хуже, чем ему. Продрог, наверное, до костей…

Глупо стоять на дороге в такую поганую ночь. Только зря промерзнешь, промокнешь и грузовики грязью заляпают.

Он угрюмо покачал головой, еще раз тяжело вздохнул и, крутанув руль, въехал в огромную лужу.

«Видишь теперь, про что я толкую? — продолжил беседу сам с собой Роб Маккенна, молнией промчавшись через лужу. — Вот какие козлы есть среди нас, шоферов, — даже не верится».

Через пару секунд зеркало заднего обзора на миг показало несчастного путника, мокрого уже не как выхухоль, а как сто этих зверюшек. Вся вода лужи переместилась за его шиворот.

Где-то с секунду Роб Маккенна радовался этому зрелищу. В следующую секунду он опечалился, что такие вещи его, оказывается, радуют. Еще через секунду он обрадовался, что, оказывается, способен печалиться оттого, что не тому обрадовался, и, совершенно довольный собой, покатил дальше сквозь ночь.

Как бы то ни было, он взял реванш за то, что его все-таки обогнал треклятый «порше», которому он. Роб Маккенна, последние тридцать километров усердно загораживал дорогу.

Он ехал дальше, и дождевые тучи тащились по небу за ним вслед, потому что, хотя самому Робу Маккенне это оставалось неведомо, он был Богом Дождя. Он знал только одно — что его беспросветно унылые рабочие дни перемежаются мутными выходными. Тучи же, в свою очередь, знали только одно — что любят его и хотят всюду быть рядом с ним, чтобы он, не дай бог, не засох от безводья.

3

Водители двух следующих грузовиков не были богами дождя, но поступили точно так же.

Пришелец побрел, или, вернее, повлекся, по грязи вперед, туда, где дорога снова шла в гору и коварная лужа кончалась.

Мало-помалу дождь стал ослабевать. Из-за туч ненадолго выглянула луна.

Мимо проехал «рено». Его водитель как безумный подавал замысловатые сигналы еле переставляющему ноги пришельцу с единственной целью показать, что в другое время был бы несказанно рад подвезти беднягу, но вот сейчас нет никакой возможности, потому что он, водитель, едет вовсе в противоположную нужной путнику сторону (как он, интересно, догадался, какая сторона — противоположная?), и он уверен, что путешественник его поймет и извинит. Закончив сигналить, водитель бодро поднял вверх большой палец, словно выражая свою зависть к умирающему от переохлаждения и переувлажнения вольному страннику и обещая в следующий раз непременно его подвезти.

Путешественник поплелся дальше. Появился «фиат» и повел себя точно так же, как и «рено».

По встречной полосе промчался «макси», подмигнув медлительному путнику фарами. Кто знает, что это означало: то ли «Привет!», то ли «Извини, нам не по пути», то ли «Надо же, кто-то под дождем стоит, ну, рехнулся!». Судя по надписи на зеленой полоске, что над ветровым стеклом, таинственный сигнал подали Стив и Карола.

Гроза окончательно утихомирилась, и охрипший гром ворчал теперь где-то за дальними холмами — будто человек, который талдычит: «А, кроме того…»

— через двадцать минут после того, как признал себя побежденным в споре.

Воздух становился прозрачнее. Ночь выдалась холодной. Звук в этой холодной прозрачной тьме распространялся неплохо. Одинокий пришелец, лязгая зубами, вышел к перекрестку, где от шоссе в левую сторону ответвлялась другая дорога. У ответвления стоял указатель. Внезапно пришелец бросился к указателю и уставился на него с таким взволнованным удивлением, что лишь неожиданное появление еще одной машины оторвало его от этого занятия.

Собственно, машин было две.

Первая промчалась, обратив на путешественника ноль внимания, вторая, тупо помигав фарами, растворилась во мраке.

И тут рядом притормозил «форд-кортина».

Ошалев от изумления, пришелец прижал к груди свой пакет и поспешил к машине, но в последнюю секунду «форд-кортина» потешно развернулся в самой что ни на есть глубокой луже и унесся по уходящей в гору дороге.

Пришелец остолбенело остановился — да так и застыл, один-одинешенек на свете, если не считать его злой судьбы.

Однако случилось так, что на следующий день водитель «форда-кортины» попал в больницу с приступом аппендицита, но в результате удивительно забавной описки хирург по ошибке отрезал ему ногу. Безногий вновь встал в конец очереди на удаление аппендикса, но тут у него развился уморительно осложненный перитонит, который и свел его в могилу, так что справедливость некоторым образом восторжествовала.

Пришелец поплелся дальше.

Рядом с ним остановился «сааб».

Окно опустилось, и дружелюбный голос произнес:

— Вы, верно, издалека идете?

Пришелец двинулся к «саабу». И, подойдя, крепко ухватился за ручку дверцы.

И пришелец, и машина, и ручка ее дверцы находились на планете под названием «Земля», статья о которой в «Путеводителе «Автостопом по Галактике» состоит из двух слов: «В основном безвредна».

Человека, написавшего эту статью, звали Форд Префект, и как раз в этот самый миг он находился на некой планете, которая, наоборот, была самой что ни на есть вредной — и для здоровья, и вообще. В данный момент Форд сидел в некоем баре, которого избегали даже самые вредные жители вредной планеты, и, образно говоря, дергал свою многострадальную судьбу за хвост.

4

Зачем он это делал — спьяну ли, сдуру или с целью совершить самоубийство оригинальным способом, — для стороннего наблюдателя так и осталось бы загадкой. Правда, в баре «Розовая кляча», что находится на Южной Стороне города Гунн-Доньга, сторонних наблюдателей не водилось. Это местечко не из тех, куда рискнет сунуться сторонний человек — разве что такой, которому жизнь не дорога. «Несторонние» же наблюдатели — они же завсегдатаи «Розовой клячи» — были огонь-ребята с ястребиными глазами, вооруженные до зубов. В висках у них все время стучало, и поэтому, когда они наблюдали то, что им не нравилось, мигом теряли последние крохи рассудка.

В баре настала убийственная тишина, будто перед атомной войной.

Даже мерзкая на вид птица, сидящая на шесте рядом со стойкой, перестала выкрикивать фамилии и адреса местных наемных убийц (эту услугу она оказывала бесплатно).

Все глаза — в том числе глаза на ложноножках — устремились на Форда Префекта.

Сегодняшняя безрассудная игра Форда Префекта со смертью началась с того, что он попытался расплатиться за выпивку по счету в сумме оборонного бюджета некрупной державы с помощью кредитной карточки «Америкэн экспресс», которую не принимали ни в одном уголке освоенной Вселенной.

— А что вас беспокоит? — жизнерадостно спросил Форд Префект. — Думаете, она просрочена? Вероятно, вы еще не слышали о теории сверхновой относительности? Целая новейшая отрасль физики, которая как раз занимается решением таких вопросов. Эффект растяжения времени, темпоральная реластатика…

— То, что она просрочена, нас не беспокоит, — ответил человек, к которому обращался Форд Префект, — опасный бармен из опасного города.

Его речь напоминала басовитое, ласковое мурлыканье. С таким же басовитым, ласковым мурлыканьем вылетает из шахты межзвездная баллистическая ракета. Рука, больше похожая на говяжий бок, барабанила пальцами по стойке, украшая ее цепочками вмятин.

— Вот и ладушки, — сказал Форд, застегивая саквояж и вставая со стула.

Палец, только что барабанивший по стойке, вытянулся и легонько коснулся плеча Форда Префекта. Это заставило Форда вновь плюхнуться на стул.

Хотя палец был составной частью лопатообразной кисти руки, а кисть, так сказать, крепилась суставами к дубинкообразному предплечью, само предплечье не было скреплено ни с чем — разве что с самим баром, и то в метафорическом смысле: узами беззаветной, почти собачьей преданности. Прежде оно самым что ни на есть нормальным манером крепилось к плечу основателя бара, но на смертном одре хозяин неожиданно завещал свою руку на нужды Академии медицины. Академия медицины сразу решила, что эта рука ей как-то не нравится, и подарила ее обратно «Розовой кляче».

Новый бармен не верил ни в сверхъестественное, ни в полтергейст, ни в прочую чертовщину — зато ценных союзников умел распознавать с первого взгляда. Теперь рука возлежала на стойке. Принимала заказы, смешивала коктейли, расправлялась с людьми, которые сами набивались на расправу. Форд Префект смиренно остолбенел.

— Нас не беспокоит, что она просрочена, — повторил бармен, довольный, что наконец-то сумел завоевать внимание Форда Префекта. — Нас беспокоит эта ваша пластиковая штучка как таковая.

— Что? — переспросил Форд с несколько ошарашенным видом.

— А вот что, — промурлыкал бармен, держа карточку на отлете, точно какую-нибудь маленькую рыбку, чья душа еще три недели назад отплыла к Рифу Вечного Блаженства. — Мы это в уплату не принимаем.

С минуту Форд размышлял, следует ли указать, что при нем нет больше никаких средств платежа, но решил пока с этим повременить. Рука-Без-Тела небрежно, но крепко зажимала его плечо большим и указательным пальцами.

— Вы просто не понимаете, — проговорил Форд. Выражение легкой ошарашенности на его лице медленно прогрессировало, пока не превратилось в мину полного недоумения. — Это же кредитная карточка «Америкэн экспресс». Лучший способ оплаты счетов, изобретенный человеком. Или вы рекламу не читаете?

Жизнерадостный щебет Форда рвал бармену барабанные перепонки. Все равно, если б в исполнение мрачнейшей части реквиема «Памяти павших героев» вклинился звук игрушечного рожка.

Плечевые кости Форда затрещали. Очевидно, рука обучалась болевым приемам у искусного врача-костоправа. Форд надеялся, что дело удастся уладить до того, как у него затрещат все остальные кости тела. К счастью, рука сжимала не то плечо, на котором висел саквояж (давно уже снабженный для удобства длинной ручкой).

Бармен перепихнул карточку через стойку к Форду.

— Мы никогда, — со сдержанной жестокостью произнес бармен, — не слыхали о такой штуке.

Надо сказать, ничего удивительного в этом не было.

Из-за серьезной ошибки компьютера Форд приобрел кредитную карточку лишь на самом исходе своего пятнадцатилетнего пребывания на планете Земля. Насколько серьезно ошибся компьютер, компания «Америкэн экспресс» узнала очень скоро. Все более неистовые — вплоть до панических — стенания ее отдела, ответственного за взыскание долгов, затихли только после внезапного уничтожения всей планеты вогонами, которые решили проложить в этом районе новый гиперпространственный экспресс-маршрут.

С тех пор Форд бережно хранил кредитную карточку «Америкэн экспресс», так как считал полезным иметь при себе валюту, которую никто не считает конвертируемой.

— О кредите? — промямлил Форд. — А-а-ай!..

Два этих слова — существительное «кредит» и вышеуказанное междометие — в баре «Розовая кляча» обычно следовали одно за другим.

— Я думал, — проговорил Форд, задыхаясь, — что у вас приличное заведение…

И обвел взглядом пеструю компанию головорезов, сутенеров и служащих фирм звукозаписи, тщательно прячущих лица от редких лучей тусклого света, которые порой прорезали кромешную тьму бара. Теперь все завсегдатаи изо всех сил старались смотреть куда угодно, но не на Форда Префекта, и силились подхватить нити прерванных разговоров о контрактах на убийства, поставки наркотиков и выпуск дисков. Все знали, что должно сейчас случиться, и не хотели на это глядеть, боясь растерять аппетит и жажду.

— Смерть твоя пришла, парень, — тихо промурлыкал бармен. Все обстоятельства указывали на то, что он не блефует.

Когда-то над стойкой висела табличка: «Желающим получить у нас напитки в кредит напоминаем, что пощечина может надолго испортить вам настроение». Затем ради вящей точности она была заменена другой: «Желающим получить у нас напитки в кредит напоминаем, что хищная птица, раздирающая вам глотку своим клювом, и Рука-Без-Тела, разбивающая вам голову о стойку бара, могут надолго испортить вам настроение».

Однако после переделки табличка стала неудобочитаема, так что ее тоже сняли. Было решено положиться на народную молву, и не зря — теперь никто даже не пробовал качать права.

— Дайте-ка еще раз взглянуть на этот ваш счет, — сказал Форд.

Он взял бумажку и принялся задумчиво изучать ее под двумя недобрыми взглядами — бармена и птицы. Не сводя глаз с Форда, пернатая тварь царапала когтями стойку — с очевидной целью проделать в ней дыру.

Счет был довольно пространный.

В самом низу красовались цифры; они походили на серийный номер на нижней крышке стереомагнитол — ну знаете, семь потов сойдет, пока на регистрационный талон его перепишешь. Все-таки Форд просидел в баре весь день, сам выдул целую реку всякой бодрящей фигни с пузырьками и поставил неизвестно сколько бутылок всем этим сутенерам, головорезам и служащим фирм звукозаписи, у которых с появлением счета случился внезапный припадок амнезии и они начисто забыли, кто он такой.

Форд негромко откашлялся и похлопал себя по карманам. Там, как он и ожидал, было пусто. С небрежной уверенностью он положил левую ладонь на свой полурасстегнутый саквояж. Рука опять сдавила его правое плечо.

— Видите ли, — пробурчал бармен, и его лицо зловеще закачалось перед самым носом у Форда, — мне надо заботиться о своей репутации. Понятно?

«Ага, вот оно», — подумал Форд. Другого выхода нет. Он не нарушил законов, он честно пытался оплатить счет, но его попытка была отвергнута. Теперь его жизнь в опасности.

— Ну, если вам надо заботиться о репутации… — спокойно произнес Форд.

Одним стремительным рывком он раскрыл саквояж и выложил на стойку свой экземпляр «Путеводителя» вместе с документом, удостоверявшим, что он является полевым, исследователем из штата «Путеводителя» и что ему ни под каким видом не разрешается делать то, что он сейчас делает.

— Хотите попасть на наши страницы?

Лицо бармена окаменело. Птица замерла, недоцарапав стойку. Рука медленно ослабила хватку.

— Мы в расчете, сэр, — тихо выговорил бармен, еле двигая пересохшими губами.

5

«Путеводитель «Автостопом по Галактике» — очень влиятельное издание. Поистине его влияние так велико, что редакции пришлось разработать ряд строгих правил для того, чтобы сотрудники не могли им злоупотреблять. Так, полевым исследователям строго-настрого запрещено принимать какие-либо одолжения, пользоваться скидками и льготами в обмен на предоставление издательских услуг, кроме следующих случаев: а) если они честно, но тщетно пытались заплатить общепринятым образом; б) если их жизни угрожает опасность; в) если очень хочется.

Поскольку применение третьего правила всегда влечет за собой увольнение, Форд обычно предпочитал использовать в своих интересах первые два.

Бодрым прогулочным шагом шел он по улице.

Воздух был вовсе не воздух, а довольно густой смог — правда, это-то Форду и нравилось. В его легкие вливалась восхитительная смесь интригующе-мерзких запахов и рискованной музыки, кое-где разбавленная далекими отголосками стычек между полицейскими кланами.

На ходу Форд слегка размахивал саквояжем, чтобы успеть врезать всякому, кто вздумает протянуть к нему свои загребущие лапы. В саквояже лежало все имущество Форда — то есть на данную минуту почти что ничего.

По улице промчался лимузин, ловко лавируя между горящими кучами мусора. Он спугнул старое вьючное животное, которое с диким воплем отпрянуло в сторону, вломилось, немедленно разбудив сигнализацию, в витрину аптеки народных средств… Через минуту оно уже перебежало улицу и картинно рухнуло на ступеньки итальянского ресторанчика, где, оно знало, его сфотографируют и накормят.

Форд шел на север. Он думал, что держит путь в космопорт, но раньше времени загадывать не стоило. Ему было отлично известно, что в этой части города планы людей часто резко меняются.

— Хочешь повеселиться? — окликнули его из темной подворотни.

— Да мне, по-моему, и так весело, — ответил Форд. — Спасибо.

— Ты богат? — спросил другой голос.

Форд повернулся и широко развел руками.

— Я похож на богача? — в свою очередь спросил он.

— Не знаю, — сказала девушка. — Пятьдесят на пятьдесят. Может, ты еще разбогатеешь. Для богатых у меня есть особая услуга…

— Да? — спросил Форд с любопытством, но не без осторожности. — Какая?

— Я втолковываю им, что быть богатым хорошо.

С верхнего этажа дома, у которого они стояли, раздалась автоматная очередь. Но это всего лишь застрелили басиста, который сфальшивил три раза подряд, а басистам в городе Гунн-Доньге цена грош за дюжину.

Форд остановился и уставился во тьму подворотни.

— Что втолковываешь? — переспросил он.

Девушка рассмеялась и вышла на свет. Она была высокого роста. В каждом ее движении сквозила некая гордая застенчивость — если у вас есть жизненный опыт, вы согласитесь, что это невероятно полезная черта характера.

— Это мой коронный номер, — пояснила девушка. — Я магистр социоэкономики и умею очень убедительно говорить. Людям это нравится. Особенно в нашем городе.

— Муснараа, — промолвил Форд Префект. То было словечко из языка Бетельгейзе, которое он всегда произносил, когда знал, что надо что-то сказать, но не мог придумать что.

Сел на ступеньку. Достал из сумки бутылку «Крепкого духа Джанкс» и полотенце. Открыл бутылку и вытер горлышко краем полотенца, чем достиг цели, обратной желаемой, а именно: «Крепкий дух Джанкс» мгновенно убил миллионы микробов, которые мало-помалу строили причудливую, высокообразованную цивилизацию на самых пахучих участках полотенца.

— Хочешь попробовать? — отхлебнув большой глоток, спросил Форд девушку.

Та, пожав плечами, взяла бутылку.

Они немного посидели, блаженно вслушиваясь в доносящееся из соседнего дома завывание охранной сигнализации.

— Тут как раз одна контора задолжала мне кучу денег, — сказал Форд. — Так что если со мной расплатятся, можно будет как-нибудь тебя навестить?

— Конечно, ищи меня здесь, — ответила девушка. — А «куча» — это сколько?

— Зарплата за пятнадцать лет.

— За что?

— За то, что я написал два слова.

— Ух ты! — сказала девушка. — И на которое из этих слов ты ухлопал столько времени?

— На первое. Когда оно появилось, второе пришло само как-то вечерком. После довольно вкусного обеда.

Из окна верхнего этажа, что находилось прямо над их головами, вылетела огромная ударная установка, пронеслась с диким воем и звоном сквозь смог и грянулась о тротуар прямо под носом у Форда и девушки. Только обломки во все стороны полетели.

Вскоре стало ясно, что сигнализация в соседнем доме сработала благодаря уловке какого-то полицейского клана, который решил устроить засаду другому клану. Машины с ревущими сиренами неслись к кварталу с разных сторон — только для того, чтобы попасть под огонь вертолетов, которые то и дело заходили в пике, со свистом рассекая воздух между высокими, как горные массивы, небоскребами.

— По правде говоря, — заорал Форд, стараясь перекричать гул, — дело было не совсем так. Я написал ужас сколько, но меня отредактировали.

Он снова вытащил из саквояжа свой экземпляр «Путеводителя».

— А потом и всю планету уничтожили, — возопил он. — Стоило трудиться, как же? Но деньги я с них все равно стребую.

— Так это и есть твоя контора? — прокричала девушка.

— Ага.

— Ловко устроился.

— Хочешь почитать, что я написал? — заорал Форд. — Пока не стерли? Сегодня вечером в сеть вывесят обновленный вариант. «С исправлениями и дополнениями». Наверняка кто-нибудь докопался, что планета, на которой я провел пятнадцать лет, уже уничтожена. Пока все ревизии этого не заметили, но должны же они когда-нибудь обратить внимание.

— Разговаривать невозможно, да?

— Что?

Она пожала плечами и указала пальцем вверх.

Над ними завис вертолет, который, видимо, решил вмешаться в свару между музыкантами репетирующей наверху команды. Из окон валил дым. Звукооператор свисал со стены дома, цепляясь кончиками пальцев за карниз, а свихнувшийся гитарист бил его по рукам своей пылающей гитарой. Из вертолета стреляли по ним обоим.

— Может, отойдем куда-нибудь?

Форд и девушка побрели по улице в поисках менее шумного места. И столкнулись с бродячей театральной труппой; актеры попытались разыграть перед ними короткую пьесу о проблемах центра города, но потом бросили эту затею и исчезли в ресторанчике, который недавно почтило своим присутствием вьючное животное.

Все это время Форд тыкал пальцем в клавиатуру «Путеводителя», чтобы получить доступ к сети. Они с девушкой скользнули в переулок, Форд примостился на мусорном ящике, и тут по экрану «Путеводителя» потек целый водопад информации.

Форд нашел свою статью.

«Земля. В основном безвредна».

Но в тот же миг по всему экрану запрыгало сообщение для абонентов сети.

— Вот, начинается, — произнес Форд.

«Пожалуйста, подождите, — гласил текст. — Субэфирная компьютерная сеть проводит ревизию и обновление информации. Эта статья перерабатывается. Данные поступят через десять секунд».

По улице медленно проехал лимузин стального цвета.

— Эй, послушай, — сказала девушка, — если тебе заплатят, заходи. Я на работе. Люди во мне нуждаются. Так что я пойду.

Форд огорошенно попытался ее переубедить, но девушка не пожелала слушать его импровизированную речь в защиту досуга и удалилась. Форду ничего не оставалось, как сидеть в унылом одиночестве на мусорном ящике и ждать, пока труд, на который он ухлопал не самый краткий период своей жизни, бесследно канет в пучинах субэфирной помойки.

Кутерьма на улице немного поутихла. Полицейские перенесли свои баталии в другие районы города, несколько уцелевших музыкантов злосчастной команды договорились признать друг за другом право на собственный взгляд на искусство и отныне работать поодиночке, бродячие актеры вышли из итальянского ресторана, ведя за собой вьючное животное и говоря ему, что они возьмут его с собой в один хороший бар, где его сумеют уважить, а чуть подальше у тротуар а стоял безмолвный лимузин стального цвета.

Девушка поспешила к нему.

Поодаль, в темном переулке, сидел Форд Префект. Мерцающий зеленый свет заливал его лицо. Глаза Форда медленно, но непреклонно вылезали из своих орбит.

Он ожидал увидеть, что статья о Земле стерта, выкинута из книги, но вместо этого по экрану заструился непрерывный поток информации: текст, картинки, диаграммы, цифры, задушевные дифирамбы прибою на побережье Австралии и йогурту на островах Греции, список ресторанов, которых следует избегать в Лос-Анджелесе, список валютных операций, которых следует избегать в Стамбуле, список метеорологических явлений, которые лучше не испытывать на себе в Лондоне. И список баров, которые, наоборот, посетить стоит, — всех приличных баров на всей планете. И так страница за страницей. Было восстановлено все, каждая написанная им строчка.

Все больше хмурясь от недоумения. Форд читал текст от начала к концу и от конца к началу, вдоль и поперек, задерживаясь то на одной, то на другой главке.

«Советы инопланетным гостям города Нью-Йорка:

Приземляйтесь, где угодно, хоть в Центральном парке. Никому и дела не будет. Честно говоря, никто даже не заметит.

Средства к существованию: немедленно устройтесь на работу шофером такси.

Работа шофера такси заключается в том, чтобы возить людей, куда им захочется, в больших желтых машинах, которые называются «такси». Не беспокойтесь, если вы не умеете водить машину и не знаете языка, не имеете понятия о географии и даже элементарной физике данного сектора Галактики, а из головы у вас торчат ветвистые зеленые антенны. Поверьте мне, стать шофером такси — лучший способ остаться незамеченным.

Если ваше тело действительно выглядит очень-очень необычно, попробуйте показывать его людям на улицах за деньги.

Земноводным со всех планет, расположенных в системах Вздут, Врюд и Тошнтия, особенно понравится Ист-Ривер, которая, как говорят, по количеству замечательных жизнетворных питательных веществ превосходит самую лучшую, самую ядовитую лабораторную слизь.

Развлечения. Это самое подходящее для них место. Большей интенсивности веселья достичь физически невозможно — разве что вставить в мозг постоянный стимулятор центра удовольствия».

Форд щелкнул клавишей, на которой теперь было начертано ультрасовременное «Режим пост. готовности», — той самой, на которой раньше было написано старомодное «Наготове», а когда-то, в далекой древности, — умопомрачительно допотопное «Откл.».

Господи, неужели планета, которую при нем уничтожили, стерли в порошок — он видел это сам, вот этими глазами, которые чуть не ослепли от адского взрыва, разодравшего свет и воздух… Он почувствовал собственными ногами, как земля вздыбилась, взревела и, точно молот, заколотила по его пяткам, как она дергалась и стонала в железных лапах энергетического цунами, что гнали к ней гнусно-желтые вогонские корабли. А потом наконец через пять секунд после того как Форд решил, что последний миг уже наступил, к горлу подступила долгожданная тошнота, и голова слегка закружилась от эффекта дематериализации: это нуль-транспортирующий луч вывел их с Артуром Дентом в эфир, точно радиотрансляцию футбольного матча.

Он не мог ошибиться. Такого не бывает. Землю уничтожили окончательно и бесповоротно. Окончательно, бесповоротно и с потрохами. Вскипятили и вылили в космос.

И все же (Форд снова включил «Путеводитель») вот его собственный текст о том, что нужно предпринять, чтобы хорошо провести время в Борнмуте, графство Дорсет, Англия; отрывок, которым он всегда гордился, считая его одним из самых причудливых детищ своего беспутного воображения. Он вновь перечитал отрывок, мотая головой от изумления.

И вдруг Форда осенило. Дело было всего лишь в том, что на свете начало твориться что-то необыкновенное. Чудеса какие-нибудь. Насчет чудес у Форда был специальный пункт в кодексе чести — раз уж они происходят, то пусть происходят с ним самим.

Форд убрал «Путеводитель» в саквояж и почти бегом покинул переулок.

Снова взяв курс на север, он миновал припаркованный у тротуара лимузин стального цвета и услышал доносящийся из ближайшей к нему подворотни нежный голосок: «Это нормально, милый, это совершенно нормально. Просто надо научиться смотреть на вещи со светлой стороны. Задумайся о глобальной структуре экономики…»

Форд ухмыльнулся, обогнул соседний квартал, пожираемый огнем, обнаружил стоящий без присмотра полицейский вертолет, вскочил в кабину, пристегнулся ремнями, плюнул через левое плечо и неуклюже, зато шумно взмыл в воздух.

Качаясь, как пьяный, вертолет набрал высоту и, вырвавшись на свободу из небоскребных ущелий, пронесся сквозь черно-красную пелену дыма, которая постоянно висела над городом.

Десять минут спустя, включив на полную мощность все сирены и паля наугад по облакам из скорострельной пушки. Форд Префект с бешеной скоростью спикировал к платформам и посадочным огням местного космопорта; и вот вертолет кое-как опустился на гудрон, точно гигантский, громко ревущий с перепугу комар.

Поскольку Форд разбил вертолет не так чтоб вдребезги, ему удалось обменять его на билет первого класса на ближайший межзвездный рейс. Вскоре он уже восседал в громадном, шикарном, пышном, ласкающем тело кресле.

«Вот будет развлекуха», — думал Форд, в то время как корабль бесшумно несся в сумасшедшем темпе через глубокий космос, а обслуга назойливо хлопотала вокруг пассажиров.

— Пожалуйста, — отвечал Форд фланирующим по салону бортпроводницам, что бы ему ни предлагали.

Улыбнувшись какой-то странной, маниакально-широкой улыбкой, он вновь просмотрел загадочно воскресшую статью о планете Земля. На Земле у него осталось важное дело, которым теперь самое время заняться; он был жутко доволен, что жизнь неожиданно подкинула ему цель, к которой стоит стремиться.

Внезапно Форд с любопытством задумался, где нынче шатается Артур Дент и знает ли он про Землю.

Артур Дент вовсе даже не шатался, а сидел на расстоянии тысячи четырехсот тридцати семи световых лет от Форда. Сидел он в машине марки «сааб». Как на иголках.

У него за спиной, на заднем сиденье, сидела девушка. Это из-за нее он стукнулся головой о дверцу, когда залезал в машину. Почему, он не знал: то ли потому, что она была первым существом женского пола его собственного биологического вида, которое он встретил за многие годы, то ли по какой-то иной причине… Факт тот, что его охватило какое-то, какое-то… «Не дури», — говорил он себе. «Успокойся», — говорил он себе. «Ты еще не очухался, — продолжал он самым твердым внутренним голосом, на какой только был способен. — Ты только что проехал автостопом через всю Галактику — больше ста тысяч световых лет как-никак. Жутко устал, немного очумел, и нервы у тебя висят на ниточке. Расслабься, не паникуй, дыши глубже».

Артур заерзал на сиденье, вывернув шею. И спросил, уже не в первый раз:

— Вы уверены, что с ней все в порядке?

Кроме того, что она была умопомрачительно красива, Артур мало что мог различить в темноте — он не мог определить, ни какого она роста, ни сколько ей лет, ни цвет ее волос. Задать ей вопрос он тоже не мог, так как она, увы, спала.

— Она просто под кайфом, — пожав плечами и продолжая смотреть на дорогу, сказал ее брат.

— И так должно быть? — в тревоге спросил Артур.

— Я ничего против не имею, — ответил брат красавицы.

— А-а, — протянул Артур. И, секунду подумав, прибавил: — Э-э.

Разговор что-то совсем не клеился.

Когда миновал шквал вступительных приветствий, Артур и Рассел (брата удивительной девушки звали Рассел; Артуру всегда казалось, что это имя носят только плотные мужчины со светлыми усами, которые сушат свою шевелюру под феном, по малейшему поводу облачаются в бархатные смокинги и манишки с оборочками и не соглашаются прекратить разглагольствования о бильярде даже под дулом пистолета), так вот, Артур и Рассел быстро обнаружили, что совершенно друг другу не нравятся.

Рассел был плотный мужчина. Со светлыми усами. И прекрасной, высушенной феном шевелюрой. Справедливости ради следует отметить — хотя Артур не видел надобности в такой справедливости, разве что в целях упражнения ума, — что у самого Артура вид был отвратительный. Человек не может пересечь сотню тысяч световых лет, большей частью в багажных отделениях, и ни капельки не обтрепаться — Артур обтрепался изрядно.

— Она не наркоманка, — вдруг сказал Рассел таким тоном, будто намекал, что наркоман кто-то другой из здесь присутствующих. — Она под воздействием успокоительного.

— Но это ужасно, — проговорил Артур, вновь вывернув шею, чтобы взглянуть на девушку.

Девушка слегка зашевелилась, уронила голову на плечо. Темные волосы закрыли ей лицо.

— Что с ней, она больна?

— Да нет, — ответил Рассел, — просто шарики за ролики зашли.

— Что? — переспросил испуганный Артур.

— Рехнулась, совсем тронутая, везу ее обратно в психушку, пусть попробуют ее полечить по второму заходу. Они ее выпустили, когда она еще считала себя ежиком.

— Ежиком?

Рассел свирепо засигналил машине, которая вынырнула из-за поворота им навстречу и метнулась на их сторону дороги, так что «сааб» еле увернулся. Похоже, сорвав зло, Рассел почувствовал себя лучше.

— Ну, может, и не ежиком, — успокоившись, сказал он. — Хотя с ежиком, видимо, было бы проще сладить. Если кто-то воображает себя ежиком, ему, должно быть, дают зеркало и несколько фотографий ежей и предлагают самому разобраться, кто здесь кто, а когда ему полегчает, еще раз решить, на кого он похож. По крайней мере медицинская наука может с этим совладать, вот что я хочу сказать. Только Фенни, видите ли, у нас больно умная. Все не как у людей.

— Фенни…

— Знаете, что я подарил ей на Рождество?

— Н-нет.

— «Медицинский словарь» Блэка.

— Хороший подарок.

— Конечно. Тысячи болезней, и все в алфавитном порядке.

— Вы говорите, ее зовут Фенни?

— Да. Я сказал ей: «Выбирай любую. Их все можно вылечить. Выписать нужные лекарства и вылечить». Так нет же, у нее что-то особенное. Чтобы усложнить всем жизнь. Она и в школе была такая.

— Да?

— Да, такая. Пристрастилась играть в хоккей и сломала кость, о которой никто никогда не слышал.

— Понимаю, как это действует на нервы, — неуверенно произнес Артур.

Он был весьма разочарован, узнав, что девушку зовут Фенни. Нелепое, унылое имя. Так могла назвать себя страхолюдная незамужняя тетушка, которой стало невмоготу носить имя Фенелла.

— Разумеется, я ей сочувствовал, — продолжал Рассел, — но это и впрямь начало действовать мне на нервы. Чуть ли не год хромала.

Он сбавил скорость.

— Вот ваш перекресток, да?

— Нет, нет, — сказал Артур, — до моего еще восемь километров. Если вам нетрудно.

— Ладно, — ответил Рассел после краткой паузы, долженствующей выразить, что ему очень даже трудно, и снова нажал на газ.

На самом деле это был перекресток Артура, но он не мог уйти, не узнав побольше об этой девушке, которая, даже не просыпаясь, завладела его душой. Он выйдет на следующем перекрестке или дальше.

Они подъехали к поселку, где когда-то жил Артур; он боялся даже представить себе, что его там ждет. За окном, будто ночные призраки, мелькали знакомые черты ландшафта. Глядеть на них было нестерпимо жутко — то была особая жуть, какую могут нагнать на тебя лишь совершенно обычные предметы, если видишь их там, где им быть никак не надлежит, и при непривычном освещении.

Насколько Артур мог судить, его межзвездные странствия, считая по земной временной шкале, длились лет восемь — да и то, как сочтешь время у чужих солнц, на вращающихся совсем в ином темпе незнакомых планетах? Но сколько времени утекло здесь, было ему невдомек. Да и какие события тут могли произойти, его измученный мозг не мог постичь. Потому что этой планеты, его дома, просто не должно было быть на свете.

Восемь лет назад после полудня в четверг эту планету уничтожили, стерли в порошок огромные желтые вогонские корабли. Средь бела дня, пока народ спешил на обед, зависли они в небе, словно закон тяготения был всего лишь местным обычаем, а его нарушение — чем-то вроде парковки в неположенном месте.

— Глюки, — сказал Рассел.

— Что? — спросил Артур, отвлекшись от своих размышлений.

— Она говорит, что у нее странные галлюцинации, будто она живет в реальном мире. Никак не втолкуешь ей, что она и вправду живет в реальном мире, — ты ей толкуешь, а она тебе: «Вот потому я и говорю, что галлюцинации странные». Не знаю, как вас, а меня такие разговоры утомляют. Накормить ее таблетками, плюнуть и свалить за пивом — вот мой ответ. Как говорится, горбатого могила исправит.

Артур уже не в первый раз нахмурился:

— Ну…

— А все эти сны и кошмары. И врачи твердят, что у нее на энцефалограмме непонятные скачки.

— Скачки?

— Это, — сказала Фенни.

Артур вмиг изогнулся дугой на сиденье и уставил взгляд в ее внезапно распахнувшиеся, совершенно пустые глаза. Она смотрела на что-то незримое, неотрывно смотрела сквозь Артура, брата и машину. Потом ресницы задрожали, голова дернулась, и девушка вновь мирно заснула.

— Что она сказала? — взволнованно спросил Артур.

— Она сказала: «Это».

— Что «это»?

— Что «это»? А черт ее знает! Этот ежик, эта труба, гвоздик от щипцов дона Альфонсо. Кажется, я уже говорил, что у нее шарики за ролики зашли.

— Вас это, судя по всему, не очень-то беспокоит. — Артур попытался произнести эту фразу таким тоном, будто просто констатирует маловажный факт, но у него не получилось.

— Слушай, парень…

— Ну извините, пожалуйста. Это не мое дело. Я вовсе не хотел сказать грубость, — залепетал Артур. — Я понимаю, вы за нее очень переживаете, по всему видно, — солгал он. — Я понимаю, это у вас напускное, чтобы не принимать близко к сердцу. Вы уж меня простите. Я только что вернулся издалека. Из туманности Лошадиная голова.

И в сердцах отвернулся к окну.

К своему удивлению, он осознал, что в этот эпохальный вечер, вечер возвращения на родную, навеки утраченную и чудом вновь обретенную Землю, самым сильным из теснящихся в его душе чувств оказалась внезапная страсть к этой странной девушке, о которой он знал лишь две вещи: что она сказала ему одно слово «это» и что встречи с ее братцем он не пожелал бы даже вогону.

— Так, э-э, что это за скачки, да, скачки, о которых вы говорили? — торопливо продолжал Артур.

— Послушайте, это моя сестра, не знаю, почему я все это вам рассказываю…

— Ну извините. Может, мне лучше здесь выйти? Вот и…

Стоило Артуру произнести эти слова, как выйти из машины стало невозможно — утихшая было гроза внезапно обрела второе дыхание. Молнии принялись злобно хлестать небо. Сверху лилось столько воды, будто кто-то решил вылить на землю Атлантический океан — причем сквозь крупное сито.

Рассел выругался — небеса отозвались ему сердитым грохотом — и вцепился в руль. Вскоре ему удалось сорвать зло, путем лихорадочного переключения скоростей обогнав грузовик, на борту которого было написано: «Грузоперевозки Маккенны — всем стихиям назло». Дождь ослабел, и напряжение спало.

— Это началось, когда в бассейне нашли агента ЦРУ, и у всех были галлюцинации, помните?

На секунду Артур задумался, стоит ли вновь упомянуть, что он только что прибыл издалека, из туманности Лошадиная голова, что — а также много других удивительных причин — как-то помешало ему следить за последними событиями на Земле, но решил промолчать, чтобы еще больше не запутать дело.

— Нет, — сказал он.

— В это время она и спятила. Она сидела в кафе. Где-то в Рикмансворте. Не знаю, что она там делала, но там она и свихнулась. Она вроде как встала, преспокойно сообщила всем, что на нее снизошло необычайное откровение или еще какая-то хрень, зашаталась, захлопала глазами, а в итоге заорала благим матом и упала на стол. Лицом прямо в бутерброды с яичницей.

Артур поморщился.

— Весьма прискорбно это слышать, — несколько чопорно сказал он.

Рассел только раздраженно хмыкнул.

— Ну, а что делал в бассейне агент ЦРУ? — спросил Артур, пытаясь разобраться, что тут к чему.

— Да так, на воде покачивался. Он был мертвый.

— А что…

— Да бросьте, вы же все помните. Галлюцинации. Все говорили, что это просто кто-то напортачил, эксперимент ЦРУ с психотропным оружием, типа того. Кретинская такая теория насчет того, что не надо никого завоевывать — гораздо дешевле и эффективнее внушить всем мысль, что завоевание уже произошло.

— А какие конкретно были галлюцинации?.. — спросил Артур почти шепотом.

— Как это, какие конкретно? Я говорю обо всей этой истории с большими желтыми звездолетами, когда все с ума посходили и кричали, что мы умрем, а потом — раз, и звездолеты исчезли, и воздействие улетучилось. ЦРУ все отрицает, значит, это его рук дело.

У Артура слегка закружилась голова. Чтобы не упасть, он ухватился за какой-то рычаг и крепко сжал его. Его рот открывался и закрывался, будто Артур хотел что-то сказать, но никак не мог сообразить что.

— Как бы то ни было, — продолжал Рассел, — какой там они наркотик применили — неизвестно, но на Фенни он все еще действует. Я хотел подать в суд на ЦРУ, но мой знакомый юрист сказал: это все равно что брать приступом психушку с бананом вместо пистолета.

Он пожал плечами.

— Вогоны… — выжал из себя Артур. — Желтые звездолеты… исчезли?

— Ну конечно, это была галлюцинация, — ответил Рассел и странно посмотрел на Артура. — Вы хотите сказать, что ничего не помните? Где же вы были, черт возьми?

Это был настолько уместный вопрос, что Артур от нервного потрясения чуть не вылетел из машины.

— Дьявол!!! — завопил Рассел, пытаясь укротить внезапно затормозивший «сааб».

Он едва успел отъехать в сторону, уступая дорогу грузовику, который несся и свернул на лужайку. Вздрогнув, машина остановилась. При этом девушку ударило о спинку сиденья Рассела, и она неуклюже скатилась на пол.

Артур в ужасе обернулся.

— С ней все в порядке? — выпалил он.

Рассел со злостью взъерошил высушенные феном волосы. Подергал светлые усы. И повернулся к Артуру.

— Будьте добры, — сказал он, — оставьте в покое ручной тормоз.

6

Отсюда до поселка было шесть километров: полтора до перекрестка, до которого гнусный Рассел категорически отказался его подвезти, а там еще четыре с половиной по извилистой проселочной дороге.

«Сааб» исчез во тьме. Артур тупо проводил его взглядом. Он был огорошен не меньше, чем человек, который пять лет считал, что совершенно слеп, и вдруг оказалось, что это ему просто шляпа была велика.

Артур резко встряхнул головой в надежде, что в мозгу у него всплывет какая-нибудь важная деталь, которая встанет на место и придаст смысл непостижимой Вселенной, но поскольку важная деталь, если таковая и имелась, не всплывала, он снова двинулся в путь. Полагаясь лишь на то, что бодрящая мускулы пешая прогулка, а может, и парочка бодрящих кожу мозолей помогут ему увериться хотя бы в собственном существовании, если не в психическом здоровье.

Когда он пришел в поселок, было пол-одиннадцатого вечера. Чтобы это выяснить, ему хватило одного взгляда на грязную и запотевшую витрину бара «Конь и конюх», где уже много лет висели потрепанные часы с рекламой пива «Гиннесс» — изображением птицы эму, потешно поперхнувшейся пол-литровой кружкой.

Вот бар, где он пил пиво в тот злосчастный момент, когда ему почудилось, что сначала его дом, а потом вся планета Земля были разрушены. Нет, черт побери, они на самом деле были разрушены, ведь если этого не было, где же тогда, вакуум их всех заарктурь, он шлялся целых восемь лет? Да и как начались его странствия, если не на одном из больших желтых вогонских звездолетов, которые гнусный Рассел сейчас обозвал обыкновенной наркотической галлюцинацией, но если все это было разрушено, где же он, Артур, находится теперь?..

Он прервал ход мысли, потому что эта мысль уже раз двадцать никуда его не приводила.

И начал снова.

Вот бар, где он пил пиво в тот злосчастный момент, когда произошло то, что произошло, а что там произошло, он разберется позже, что бы там на самом деле ни произошло…

Все равно ничего не понятно.

Он начал снова.

Вот бар, где…

Это бар.

В барах торгуют спиртным. Рюмочка спиртного ему сейчас бы не помешала.

Довольный, что из сумятицы его мыслей наконец-то родилось некое умозаключение и это умозаключение его вполне устраивает, хотя он вообще-то намеревался разрешить совершенно другой вопрос, Артур направился к двери.

И остановился.

Из-за ограды выбежал маленький черный курчавый терьер и, увидев Артура, зарычал.

Артур знал этого пса. Знал как облупленного. Его хозяином был приятель Артура, рекламный агент; пса звали Незнайка, потому что курчавые вихры на его голове вызывали у всех знакомых и незнакомых ассоциации с президентом Соединенных Штатов Америки. Пес тоже знал Артура или по крайней мере должен был знать. Пес был глупый и не умел даже читать по бумажке, а потому некоторые требовали переименовать его и не возводить на бедную собаку напраслину, но уж Артура он мог бы узнать — вместо того чтобы стоять, оскалив зубы, с таким видом, будто Артур — самое жуткое привидение за всю его дурацкую собачью жизнь.

Поведение собаки подсказало Артуру мысль пойти и снова посмотреть в витрину — на этот раз не на умирающего от удушья эму, а на свое отражение.

Впервые за много лет узрев себя в привычном окружении, Артур вынужден был признать, что реакция Незнайки имела под собой некоторые основания.

Больше всего Артур походил на пугало, с помощью которых фермеры отгоняют птиц, и явиться в бар в таком виде означало навлечь на себя резкие упреки. Мало того: там наверняка сидит несколько его знакомых, и они непременно примутся осыпать его вопросами, на которые он ну никак не готов ответить.

Вот, скажем, Уилл Смитерс, хозяин Незнайки-Неумейки, животного настолько глупого, что Уилл самолично прогнал его со съемок рекламного ролика: Незнайка никак не мог разобраться, какую собачью еду предпочесть, хотя мясо во всех мисках, кроме одной, было полито машинным маслом.

Уилл определенно сидел здесь. Вот его пес, а там его автомобиль, серый «порше-9285» с табличкой на заднем стекле: «Моя вторая машина — тоже «порше». Черт бы побрал этого Уилла.

Пожирая глазами машину, Артур сообразил, что только что узнал нечто новое для себя.

Уилл Смитерс, как и большинство этих высокооплачиваемых халтурщиков — ублюдков из рекламного бизнеса, считал делом чести каждый год, в августе, менять машину и говорить всем, что это бухгалтер его уговорил, хотя на самом деле бухгалтер изо всех сил старался его остановить, потому что ему надо было платить кучу алиментов и еще черт знает чего, и… в общем, это была та же машина, которую Артур видел у него раньше. Год определялся по номеру.

Учитывая, что сейчас стояла зима, а событие, причинившее Артуру столько беспокойства восемь лет назад (по его собственной шкале времени), стряслось в начале сентября, выходило, будто здесь прошло от силы полгода. Может, месяцев семь.

Около минуты Артур стоял как столб, позволяя Незнайке прыгать и тявкать на него. Он внезапно с ужасом осознал то, что долго не хотел признавать: теперь он инопланетянин, чужак на собственной планете. Никто никогда не поверит его рассказу, даже если изо всех сил попытается поверить. Во-первых, его история похожа на бред сумасшедшего, во-вторых, явно противоречит самым элементарным, легко проверяемым фактам.

Но может быть, это не настоящая Земля? Нет ли вероятности, что он совершил какую-то невероятную ошибку?

Стоящий перед ним пивной бар был знаком ему до мелочей, до нестерпимой боли: он знал каждый кирпич, каждый лепесток облупившейся краски, он предчувствовал, что внутри его ждут привычная духота, шум и тепло, оголенные бревна, светильники из фальшивого чугуна, липкая от пива стойка, протертая до блеска локтями его хороших знакомых, а за ней — картонные фигурки девушек с пакетиками арахиса вместо грудей.

Все это составляло его мир, его дом.

Он даже знал этого чертова пса.

— Эй, Незнайка!

Голос Уилла Смитерса вынуждал Артура срочно принять решение. Если он останется на месте, его обнаружат, и тут начнется… Можно спрятаться, но это только оттянет развязку, к тому же было ужасно холодно.

Однако Артур недолго думал, что предпочесть, так как это был именно Уилл. Нельзя сказать, что он не нравился Артуру как таковой, Уилл был довольно забавный парень. Но его забавность чересчур утомляла — Уилл, рекламный агент до мозга костей, всегда хотел, чтобы вы знали, как ему весело и где он купил свою куртку.

Памятуя об этом, Артур спрятался за какой-то фургон.

— Эй, Незнайка, что случилось?

Дверь распахнулась, и вышел Уилл в потрепанной кожаной куртке типа «пилот»; чтобы придать ей кондиционный вид, он упросил своего приятеля из Автодорожного научно-исследовательского института проехать по ней на машине. Незнайка взвизгнул, обрадованный, что о нем вспомнили, и с удовольствием забыл об Артуре.

Уилл был с компанией друзей, и они затеяли игру с собакой.

— Русские идут! — закричали они все разом. — Русские идут, русские идут, русские идут!!!

Пес исступленно залаял и запрыгал, весь вне себя от ярости. Казалось, его маленькое сердце сейчас выскочит из груди. Все стали смеяться и подначивать его, затем, один за другим, расселись по машинам и исчезли в ночи.

«Теперь хоть один факт не вызывает сомнений, — подумал стоящий за фургоном Артур. — Планета определенно моя».

7

Его дом все еще стоял на месте.

Чему он обязан этим чудом, Артур не ведал.

Собственно, он решил подождать, пока бар опустеет — чтобы попроситься переночевать, — а пока, от нечего делать, сходить посмотреть, что с домом. И вот те на!

Артур поспешно вошел, открыв дверь ключом, который оказался на обычном месте — в саду, под брюхом у каменной лягушки. К удивлению Артура, в доме звонил телефон.

Этот негромкий звонок Артур слышал все время, пока шел по дороге, и как только понял, откуда идет звук, припустился бежать.

Дверь открылась с трудом, потому что половичок был завален огромным количеством писем и рекламных проспектов. Как оказалось, дверь застряла, упершись в четырнадцать одинаковых именных приглашений получить кредитную карточку, которая у Артура уже была; в семнадцать одинаковых писем, угрожающих наказанием за неоплату счетов по кредитной карточке, которой у него не было; в тридцать три одинаковых письма, где говорилось о том, что его особо отметили как человека с изысканным вкусом, знающего, чего он хочет достичь и к чему стремится в наш век реактивных самолетов и культурного прогресса, а потому именно он непременно должен купить какой-то никуда не годный бумажник. Тут же, на груде писем, валялся дохлый полосатый котенок — тоже, видимо, подбросили.

Артур протиснулся сквозь узкую щель, споткнулся о груду буклетов с предложением вин, которых не упустит ни один тонкий знаток, поскользнулся на горе проспектов, рекламирующих отпуск на взморье, по темной лестнице ощупью пробрался наверх, в спальню, и схватил трубку как раз в тот момент, когда телефон перестал звонить.

Задыхаясь, Артур упал на холодную, пропахшую плесенью кровать и несколько минут пытался заставить Вселенную оставить его в покое и больше не кружиться перед его глазами, а потом капитулировал.

Когда Вселенная накружилась всласть и слегка утихомирилась, Артур потянулся к кнопке ночника, ожидая, что свет не зажжется. К его изумлению, свет зажегся. Что ж, вполне логично. Поскольку Управление надзора за электроэнергией постоянно отключало ему свет, когда он платил за эту услугу, весьма разумно, что оно прекратило свои штучки, как только он перестал платить. Переводить на счет этой конторы деньги — только привлекать к себе внимание.

Комната выглядела почти такой же, какой он ее оставил, то есть напоминала мусорную кучу, — правда, толстый слой пыли скрывал от глаз особо вопиющие безобразия. Недочитанные книги и журналы уютно возлежали рядом с недоиспачканными полотенцами. Недостиранные носки отдыхали на недопитых чашках кофе. Недоеденный бутерброд почти что превратился черт недознается во что. «Вот ударила бы сюда молния, и готово — процесс происхождения жизни из первобытного хаоса начнется по новой», — подумал Артур.

И лишь один предмет разительно отличался от наполнявшего комнату хлама.

Сначала Артур никак не мог понять, что это, собственно, такое, потому что загадочный предмет тоже был густо облеплен все той же мерзостной пылью. Но вот глаза Артура разглядели-таки предмет — и полезли на лоб от удивления.

Предмет стоял рядом со старым, видавшим виды телевизором, по которому можно было смотреть только учебный канал «Открытый университет»: если бы эта развалина попыталась показать что-нибудь более увлекательное, ее кинескоп разорвался бы от волнения.

Предмет являл собой некую коробку.

Артур приподнялся на локтях, не сводя с коробки взгляда.

Коробка была из серого, тускло блестящего картона. Серая коробка кубической формы, сантиметров в тридцать высотой. Перевязана серой лентой с аккуратным бантом наверху.

Артур встал, подошел к коробке и с недоумением потрогал ее. Что бы ни таилось там, внутри, коробка была в подарочной обертке, чистой и красивой, и прямо-таки просила, чтобы ее открыли.

Артур осторожно поднял коробку и отнес ее на кровать. Смахнул сверху пыль. Развязал ленту. Коробка была закрыта крышкой с клапаном.

Отогнув клапан, Артур заглянул в коробку. Внутри, закутанный в серую шелковисто-блестящую кисейную бумагу, лежал стеклянный шар. Артур бережно вытащил его. Оказалось, это не совсем шар, потому что снизу в нем имелось отверстие. Вернее (Артур понял это, когда перевернул его), отверстие с толстым ободком должно было находиться сверху. Это был сосуд. Круглый аквариум.

Аквариум был сделан из удивительного стекла, совершенно прозрачного, но с необычным серебристо-серым оттенком, словно на его изготовление пошла смесь хрусталя и сланца.

Артур медленно вертел аквариум в руках. Ему редко приходилось видеть такие красивые вещи, но он никак не мог понять, что эта штуковина тут делает. Он заглянул в коробку, но в ней ничего не было, кроме бумаги. На внешней поверхности коробки — никакой надписи.

Артур еще раз перевернул сосуд. Замечательная вещица. Изысканная. Вот только зачем ему аквариум?

Артур легонько щелкнул по сосуду, и стекло отозвалось низким чудесным звоном. Звон звучал бесконечно долго, а когда наконец замер, почудилось, что он не исчез бесследно, а уплыл в другие миры, ушел в морские глубины.

Артур как зачарованный снова повертел аквариум. На сей раз свет запыленной лампочки упал на него под другим углом, и в стекле блеснули какие-то выгравированные тончайшим резцом линии. Артур поднял аквариум повыше, повернул к свету и вдруг четко увидел на темном стекле красивую надпись.

«Всего хорошего, и спасибо…» — вот что было начертано там.

И больше ничего. В полном недоумении Артур захлопал глазами.

Еще целых пять минут он вертел и вертел сосуд, подносил его к свету под разными углами, стучал по нему, вызывая колдовской звон, и размышлял над значением призрачных букв, но ничего не прояснилось. Наконец Артур встал, наполнил сосуд водой из крана и поставил обратно на стол рядом с телевизором. Потом вытащил из уха маленькую вавилонскую рыбку и, как она ни извивалась, бросил ее в аквариум. Она ему больше не понадобится — разве что придется смотреть иностранные фильмы.

Артур вернулся к кровати, лег и выключил свет.

Он лежал тихо и спокойно. Старался раствориться в окружающей его тьме, мало-помалу расслаблял руки и ноги, дышал все медленнее и размереннее, считая вдохи и выдохи; одну за другой выбросил из головы все мысли, закрыл глаза — а сон все не шел.

Дождь никак не соглашался оставить ночь в покое. Сами дождевые облака ушли вперед и теперь сосредоточили все свое внимание на маленькой шоферской закусочной близ Борнмута, но небо, по которому они проползли, растревожилось, взмокло и сморщилось от досады, будто говоря, что не ручается за себя, если его и дальше будут донимать.

Луна была какая-то водянистая. Она походила на бумажный шарик, обнаруженный в заднем кармане джинсов, которые только что побывали в стиральной машине. Лишь время и утюг покажут, был ли этот шарик списком покупок или пятифунтовой банкнотой.

Легкий ветерок колыхал воздух, словно размахивала хвостом лошадь, пытаясь определить, в каком она сегодня настроении. Далекий колокол пробил полночь.

Скрипя распахнулся чердачный люк.

Он еле поддался — после долгих уговоров и манипуляций с придерживанием косяка, так как дерево рассохлось, а петли кто-то когда-то заботливо покрасил. И все-таки люк распахнулся.

Его подперли распоркой, и в узкое углубление между скатами крыши вылезла одинокая фигура.

Фигура встала и безмолвно уставилась на небо.

Эта фигура ничем не напоминала взъерошенного дикаря, который немногим более часа назад влетел как сумасшедший в этот мирный коттедж. Исчезла рваная, истертая хламида, заляпанная грязью сотен планет и пятнами дрянной пищи из сотен загаженных космопортов, не было больше спутанных патл, длинной клочковатой бороды и пышно разросшихся бакенбардов.

Остался Артур Дент, спокойный и небрежно-элегантный, в вельветовых брюках и пушистом свитере. С вымытыми и подстриженными волосами. С гладко выбритым подбородком. Только глаза все еще молили Вселенную, чтобы она сжалилась и перестала производить над ним этот непостижимый эксперимент.

В прошлый раз он смотрел на этот пейзаж совсем другими глазами, и мозг, осмысляющий увиденные глазами образы, был совсем не тот. Нет, он перенес не хирургическую операцию, а всего лишь непрерывную пытку бурной и интересной жизнью.

В эту минуту ночь казалась ему живым существом, а темная земля вокруг — плодородной почвой, в которую он, Артур, глубоко уходил корнями.

Он ощутил какой-то неясный трепет в нервных окончаниях — и осознал, что чувствует всем своим существом, как катятся волны далекой реки, выгибаются невидимые крутобокие холмы, сбиваются в кучу где-то на юге тяжелые дождевые тучи.

Он вдруг постиг, какое это счастье — быть деревом. Надо же, ведь никогда бы не догадался… Он и раньше знал, что стоять на земле босиком и разгребать пальцами грунт — довольно приятное занятие, но тут оказалось, что это невообразимо здорово… Просто чудо. Он ощущал, как от самого Нью-Фореста до него докатывается волна почти неприличного блаженства. «Скорей бы лето — чтобы выяснить, каково это, когда у тебя на ветках растут листья», — подумал он.

С другой стороны к нему долетела еще одна волна переживаний, и он познал, что чувствует овца, напуганная летающей тарелкой. Правда, эти переживания по сути своей ничем не отличались от чувств овцы, напуганной чем-то другим, так как эти существа не умеют учиться на жизненном опыте. Обычный восход солнца повергает их в смятение, а та зелененькая шерстка, что растет на лугах, и вовсе лишает их последних капель рассудка.

С немалым удивлением Артур обнаружил, что ему доступны переживания овцы, напуганной сегодняшним рассветом, и испуг от рассвета вчерашнего, и от позавчерашнего — тоже. В овечье прошлое овцы можно было углубляться бесконечно далеко, но Артуру стало скучно, потому что овца каждый раз пугалась того же самого, что и в предыдущий раз.

Артур оставил овец, и его сознание, разбегаясь кругами по морю житейскому, аки по воде, принялось неуклонно расширяться. Он ощущал присутствие других сознаний. Счет шел на сотни, на тысячи. Связанные между собой замысловатой паутиной: сонные, спящие, страшно возбужденные. А одно — с надломом.

Одно — с надломом.

Проскочив мимо него, Артур вернулся и попытался вновь проникнуться его ощущениями, но таинственное сознание ускользало от него, как вторая карточка с яблоком в игре «Пелманизм».[5] У Артура сладко заныло под ложечкой. Он интуитивно знал, чье это сознание, или, вернее, знал, чьим оно должно оказаться, чтобы сбылись его мечты, а когда точно знаешь, чего хочешь, интуиция непременно подсказывает тебе, что мечты уже воплотились в действительность.

Он нутром знал, что это Фенни, и знал, что хочет ее найти. Вот только никак не получалось. Он чувствовал, что, пытаясь поднатужиться, лишь теряет свою новообретенную способность к этой странной вселенской отзывчивости, поэтому он бросил поиски и вновь отпустил свое сознание погулять на просторе.

И вновь наткнулся на надлом.

И вновь не смог его отыскать. На этот раз, несмотря на все уговоры интуиции, он почти разуверился, что это Фенни — и вполне возможно, на сей раз он наткнулся уже на другое надломленное сознание. В этом сознании тоже ощущался надлом, но какой-то более масштабный, гораздо глубже первого. «Век вывихнул сустав». Сознание будто дробилось, а возможно, оно и сознанием-то не было. Какое-то оно было… не такое.

Артур дал волю своему сознанию, и оно, растекаясь лужами, разливаясь ручьями, медленно впиталось в Землю.

Он прослеживал жизнь Земли день за днем, подчиняясь биению множества пульсов, просачиваясь сквозь пласты, накатывая на берег вместе с ее приливами, вращаясь вместе со всем ее тяжелым телом вокруг ее оси. И всюду его преследовал отзвук надлома — отдаленная, тупая боль в вывихнутом, если не переломленном суставе.

Теперь он летел сквозь страну света; свет был временем, а его волны — уходящими в прошлое днями. Надлом, второй надлом, ощущался на другом конце этой страны, надлом толщиной с волосок на противоположной стороне призрачного пейзажа земных дней.

И вдруг Артур очутился прямо над ним.

Страна грез расступилась под его ногами, и теперь он балансировал, почти плясал на кромке умопомрачительной пропасти, на дне которой была только пустота. Его зашатало. Цепляясь за отсутствующий воздух, барахтаясь в кошмарообразном пространстве, кувыркаясь, он начал падать.

За бескрайней пропастью оказалась иная страна, иное время, мир более древний, чем тот, в котором он находился. То была иная планета Земля, соединенная с первой даже не надломленной костью, а просто тоненькой нитью. Артур проснулся.

Холодный ветер коснулся его лба, покрытого лихорадочной испариной. Кошмар исчерпал себя — заодно исчерпав и силы Артура. Ссутулившись, он принялся тереть глаза. Усталость наконец-то достигла критической точки, за которой человек благополучно засыпает. Утром он пораскинет мозгами насчет смысла этого кошмара, если смысл у него вообще был, а сейчас его ждут постель и сон. Его собственная постель, его собственный сон.

Вдали Артур увидел свой дом, освещенный лунным светом, и жутко удивился. Безусловно, то был его дом — Артур с первого взгляда узнал его унылый, коробкообразный силуэт, подсвеченный луной. Осмотревшись, Артур обнаружил, что парит на высоте восемнадцати дюймов над розарием своего соседа Джона Эйнсуорта. Розовые кусты были тщательно ухожены, подрезаны на зиму, привязаны к палкам и снабжены табличками, и Артур вопросил себя, кой черт его сюда принес. Также Артур вопросил себя, какая сила его над этими розами держит. И немедленно шлепнулся на землю, из чего следовало, что никакая сила его и не думала держать.

Артур поднялся, отряхнулся и, припадая на ушибленную ногу, заковылял домой. Там он разделся и нырнул в кровать.

Пока он спал, ему вновь позвонили. Телефон трезвонил целых пятнадцать минут, заставив Артура дважды перевернуться на другой бок. Удостоверившись наконец, что этого типа и пушками не разбудишь, аппарат умолк.

8

Утром Артур встал в великолепном расположении духа. Его буквально распирало от бодрости и энергии. Какое это все-таки счастье — оказаться дома, и совершенно не важно, что на дворе середина февраля!

Танцующей походкой Артур подошел к холодильнику, выбрал там три наименее поросших лохматой плесенью куска непонятно чего, положил их на тарелку и минуты две внимательно созерцал. Поскольку за это время лохматые куски не сделали попытки отрастить ноги и уползти, он нарек их завтраком и съел. Соединенными силами эти три кусочка ликвидировали опасную космическую инфекцию, которую Артур, сам того не ведая, подцепил несколькими днями раньше в Газовых Топях Фларгатона. Не будучи вовремя пресеченной, эта инфекция истребила бы половину населения Западного полушария, у уцелевшей половины вызвала бы слепоту, а всех остальных наградила бы тотальным помрачением рассудка и бесплодием. Так что Земле здорово посчастливилось.

Артур чувствовал себя сильным и совершенно здоровым. Он лихо выгреб лопатой из прихожей почтовые отправления, а потом схоронил в саду котенка.

Как раз в конце похорон зазвонил телефон, но Артур не подошел к нему, поскольку как раз объявил минуту молчания. Нужно — так перезвонят.

Потом Артур обтер ботинки от грязи и вернулся в дом.

В груде макулатуры обнаружилось несколько важных писем: трехлетней давности послание из муниципалитета, в котором сообщалось о планируемом сносе его дома, еще кой-какие документы с призывами провести опрос общественного мнения относительно целесообразности прокладки шоссе. Тут же — пожелтевшее письмо из экологической организации «Гринпис», которую он время от времени поддерживал материально, с просьбой содействовать плану освобождения из неволи дельфинов-белобочек и касаток, а также несколько открыток от друзей, раздосадованно вопрошавших, куда это он запропастился — сквозь землю провалился или что?

Вышеперечисленные письма Артур собрал и сложил в папку с пометкой: «Сделать!» В это утро его так распирало от нерастраченных сил, что он даже дописал на папке: «Срочно!»

Из пластикового пакета, приобретенного в мегамаркете Порта Браста, он достал полотенце и еще кое-какие мелочи. Следует отметить, что надпись на пакете представляла собой абсолютно не переводимую с центаврийского языка игру слов — интеллектуальный каламбур на каламбуре, — а потому оставалось неясным, кто додумался продавать такие пакеты в беспошлинном магазинчике космопорта, где их явно не оценят. К тому же пакет прохудился, так что Артур его выкинул.

Внезапно у Артура закололо в сердце — он спохватился, что в пакете недостает еще одной вещи. Видимо, он обронил ее еще на борту звездокатера, который доставил его на Землю, любезно изменив курс, чтобы высадить его как раз около автострады А303. То была облезлая, поистершаяся на межзвездных трассах электронная книга, которая помогала ему не заблудиться в необъятных просторах космоса. Да-да, «Путеводитель» был потерян.

«Ладно, — сказал себе Артур, — теперь-то он мне точно больше не понадобится».

Ему нужно было сделать несколько звонков.

Он уже придумал, как отмести множество несообразных вопросов, которые должны были возникнуть в связи с его возвращением. А именно: решил не давать никому спуску.

Он позвонил на Би-би-си и попросил соединить его с начальником отдела.

— Привет, это Артур Дент. Послушайте, я очень извиняюсь за то, что полгода не давал о себе знать, но я был не в своем уме.

— О, не стоит беспокоиться. Я, собственно, так и предполагал. Дело житейское, случается сплошь и рядом. Когда можно вас ожидать?

— Когда у ежей кончается зимняя спячка?

— Наверное, весной.

— Вот вскоре после этого я и появлюсь.

— Договорились!

Полистав телефонную книгу, Артур составил небольшой список номеров.

— Здравствуйте, это лечебница «Старые вязы»? Я просто хочу узнать, нельзя ли поговорить с Фенеллой, э-э-э… Фенеллой… Боже, какой я дурак, скоро забуду, как меня самого зовут, э-э, с Фенеллой… ну прямо маразм! Ваша пациентка, темноволосая девушка, поступила вчера вечером…

— Сожалею, но у нас нет пациенток по имени Фенелла.

— Нет? Ну конечно, я хотел сказать Фиона, мыто ее зовем попросту Фен…

— Извините, до свидания.

Короткие гудки.

Шесть звонков с тем же успехом. То есть без малейшего. Почувствовав, что жизнерадостность, энергия и напористость пошли на убыль, Артур решил — пока эти замечательные свойства не иссякли совсем, надо пойти в бар и немного ими пощеголять.

Ему в голову пришел великолепный способ одним махом объяснить все необъяснимые странности, связанные с его исчезновением. Тихо насвистывая, он распахнул дверь, которая так устрашала его вчера вечером.

— Артур!!!

При виде уставившихся на него со всех сторон глаз, круглых от удивления, он радушно ухмыльнулся и завел долгий рассказ о том, как замечательно провел время в Южной Калифорнии.

9

Артур взял со стойки еще одну кружку, любезно оплаченную друзьями, и сделал жадный глоток.

— Ну и, естественно, у меня был еще и личный, мой собственный алхимик.

— Чего-о?

Артуру уже дурь ударила в голову, и он сам об этом знал. Комбинация таких обстоятельств, как временная атрофия чувства меры и неограниченное количество горького пива почтенной марки «Холл и Вудхаус», опасна в первую очередь тем, что она притупляет чувство опасности, и в тот самый момент, когда следовало прикусить язык и больше ничего не объяснять, на Артура вдруг снизошло вдохновение.

— Правда-правда, — настаивал он с радостной, чуть-чуть слишком широкой улыбкой. — Кстати, вот почему я так похудел.

— Чего-о? — удивились слушатели.

— Правда-правда, — вновь произнес Артур. — Калифорнийцы возродили алхимию. Это правда.

И вновь улыбнулся.

— Только, — уточнил он, — в гораздо более практической форме, чем когда где… — Он задумчиво помолчал, утрясая в голове грамматические конструкции. — Чем когда ею занимались в древние времена. То есть, — уточнил он, — когда древние пытались ею заниматься. У них ведь ни фига не получалось. У Нострадамуса и всей этой компании. Никак не могли докопаться, где собака зарыта.

— У Нострадамуса? — переспросил один посетитель бара.

— А я и не знал, что он был алхимиком, — заметил другой.

— Я думал, он был ясновидящим, — подхватил нить беседы третий.

— Он пошел в ясновидящие, — объяснил Артур своим слушателям, тактично не обращая внимания на то, что их головы начали двоиться и расплываться, — потому что оказался таким хреновым алхимиком. Надо это знать.

Он снова глотнул пива. Этого напитка он не пробовал целых восемь лет. И теперь, дорвавшись, никак не мог напробоваться всласть.

— А какая связь между алхимией и похудением? — спросила часть слушателей.

— Я рад, что вы меня об этом спросили, — сказал Артур. — Очень рад. И теперь я расскажу вам, как это связано между… — и замялся, — между собой. То, что вы сказали. Я расскажу вам.

Артур примолк и попытался разобраться со своими мыслями. Они крутились так и сяк в его голове, точно танкеры, пытающиеся совершить в Ла-Манше разворот на три румба.

— Они открыли, как превращать избыточный жир в золото, — неожиданно выпалил Артур связную фразу.

— Шутки шутишь!

— Да, — подтвердил Артур, — то есть нет, — поправил он сам себя. — Так оно и есть.

Он угостил сомневающихся пивом. Поскольку сомневались все, угощать пришлось тоже всех.

— Вы-то сами были в Калифорнии? — спросил он. — Вы вообще знаете, чем они там занимаются?

Трое посетителей сказали, что были и что он несет чушь.

— Ничего-то вы не видели, — настаивал Артур. — Да, — прибавил он, потому что кое-кто предложил угостить всех еще раз — каждому по кружке. — Доказательство у вас перед глазами, — проговорил он. Попытался ткнуть себя пальцем в грудь, но промахнулся. — Четырнадцать часов в трансе, — продолжал он, — в камере. В трансе. Я лежал в камере. Кажется, — прибавил он, затратив около минуты на безмолвные размышления, — насчет камеры я уже сказал.

Он терпеливо ждал, пока бармен нальет всем еще по кружке. В голове у него созревал следующий эпизод рассказа: о том, что камеру надо было поставить по линии, которая идет перпендикулярно к Полярной звезде и пересекает базисную линию, соединяющую Марс и Венеру; Артур уже собрался было набрать в грудь воздуха и попробовать все это выговорить, но передумал.

— Долго-долго, — сказал он взамен, — в камере. В трансе.

И свирепо оглядел слушателей, чтобы убедиться, что они внимательно следят за его повествованием.

После чего продолжил.

— Так на чем я остановился? — спросил он.

— На трансе, — сказал один слушатель.

— На камере, — сказал другой.

— Да, — сказал Артур. — Спасибо. И мало-помалу, — проговорил он, качнувшись вперед, — мало-помалу, мало-помалу, мало-помалу весь ваш избыточный жир… превращается… в… — тут он выдержал эффектную паузу, — в суб… субэкст… субэкстру… экстре… — умолк, чтобы набрать в легкие воздуха, — субэкстрементальное золото, которое удаляется хирургическим путем. Выйти из камеры — мучение. Что вы сказали?

— Я просто откашлялась.

— Вы, кажется, сомневаетесь.

— Я откашлялась.

— Она откашлялась, — подтвердила грозным хором большая часть публики.

— Да, — сказал Артур, — очень хорошо. И затем доход делят… — он снова помолчал, чтобы произвести в уме математический расчет, — пополам с алхимиком. Можно целый капитал сколотить.

Он обвел слушателей затуманенным взглядом и не мог не заметить выражения недоверчивости на их расплывчатых лицах.

Это его чрезвычайно задело.

— А вы как думаете — с каких еще денег я себе мог такие морщины на лице сделать? — вопросил он.

Заботливые руки подняли его и повели домой.

— Нет, вы вникните, — все доказывал он, пока холодный февральский ветер обвевал его лицо, — сейчас в Калифорнии потрепанный вид — последний писк. Все хотят выглядеть так, будто повидали Галактику. То есть жизнь. Все хотят выглядеть так, будто повидали жизнь. Вот и я заказал. И мне сделали морщины. «Прибавьте мне восемь лет», — сказал я. Надеюсь, тридцатилетние больше никогда не войдут в моду, а то я на это дело кучу денег выложил.

Он на время притих, а заботливые руки продолжали вести его по дорожке к дому.

— Вчера только вернулся, — пробормотал он. — Я очень, очень рад, что я дома. Или не дома, но вроде как дома…

— Расстройство биоритмов, — тихо сказал один из его друзей. — Из Калифорнии долго лететь. На пару дней из колеи выбивает.

— Как-то мне не верится, что он там был, — прошептал другой. — Любопытно, где он на самом деле шатался. И что с ним такое стряслось.

Артур немного поспал, потом встал и побродил вокруг дома. Голова у него работала так себе, на душе было невесело. Все-таки он еще не пришел в себя после путешествия. Он думал и думал, но никак не мог придумать, как ему найти Фенни.

Сел в кресло, посмотрел на аквариум. Потом снова щелкнул по стеклу, и аквариум, даром что был наполнен водой и в нем, суча губами, уныло кружила маленькая желтенькая вавилонская рыбка, отозвался низким, звучным звоном, таким же внятным и чарующим, как прежде.

«Кто-то пытается меня отблагодарить, — подумал Артур. — Интересно, кто и за что».

10

«Точное время после третьего сигнала один час… тридцать две минуты… двадцать секунд».

«Бип… бип… бип».

Форд Префект подавил довольное, ядовитое хихиканье, понял, что незачем это хихиканье подавлять, и расхохотался в полный голос дьявольским смехом.

Он подключил входящий сигнал, поступающий по субэфирной сети, к великолепной аудиосистеме звездолета, и странный, манерный, монотонный голос возвестил на всю рубку:

«Точное время после третьего сигнала один час… тридцать две минуты… тридцать секунд».

«Бил… бип… бип».

Форд чуть усилил громкость, внимательно следя за быстро сменяющими друг друга на экране бортового компьютера цифрами. Для того промежутка времени, который был условием осуществления его замысла, вопрос энергопотребления был ключевым. Требовалось все рассчитать заранее. Он не хотел отягощать свою совесть убийством.

«Точное время после третьего сигнала один час… тридцать две минуты… сорок секунд».

«Бип… бип… бип».

Форд решил проверить, все ли в порядке на этом небольшом звездолете. Прошел по короткому коридору.

«Точное время после третьего сигнала…».

Заглянул в маленькую, чисто утилитарную ванную — вся она была из блестящей стали.

«…один час…»

В ванной звук отличный.

Сунул нос в крошечную спальню.

«…тридцать две минуты…»

Чуть глуховато. На одном из динамиков висело полотенце. Форд скинул его на пол.

«…пятьдесят секунд».

Вот теперь слышимость несравненная.

Форд проверил грузовой отсек и остался недоволен. Слишком уж много всякого хлама в ящиках. Вышел, подождал, пока дверь герметично закроется. Вскрыл запертый пульт управления и нажал аварийную кнопку сброса груза за борт. Как только раньше не додумался! Грохот скатывающихся по полу ящиков продолжался недолго. Все стихло. Спустя какое-то время вновь послышалось тихое шипение.

И тоже стихло.

Дождавшись, пока зажжется зеленый огонек, Форд вновь распахнул дверь опустевшего грузового отсека.

«…один час… тридцать три минуты… пятьдесят секунд».

Недурно.

«Бип… бип… бип».

Напоследок он тщательно обследовал аварийную анабиозную камеру. Обеспечить в ней отличную слышимость было для него делом чести. «Точное время после третьего сигнала один час… тридцать четыре минуты… ровно».

Поежившись, Форд окинул взглядом лежащую в камере ледяную глыбу, внутри которой едва угадывались очертания неведомо чьего тела. Однажды, Зарквон знает когда, это существо проснется — и сразу узнает, который час. Правда, это будет время совсем иного часового пояса, ну да ладно — важен сам принцип.

Форд перепроверил экран компьютера, помещенный над односпальным холодильником, притушил свет и проверил еще раз.

«Точное время после третьего сигнала…»

Форд на цыпочках вышел в коридор и вернулся в рубку управления.

«…один час… тридцать четыре минуты… двадцать секунд».

Голос звучал так четко, будто Форд слышал его по телефону в Лондоне — и это при том, что до Лондона было очень-очень далеко.

Форд уставился в чернильно-черную ночную тьму. Вдалеке сияла звезда — вылитая хлебная крошка, только блестящая; то была Зондостина, известная на планете, с которой доносился манерный, монотонный голос, как Зета Плеяд.

Ярко-оранжевый полукруг, занимавший добрую половину панорамного экрана, представлял собой планету Сезефрас Магна, газовый гигант, где базировались ксаксисианские звездокрейсеры. Из-за ее горизонта только что вынырнула маленькая холодная голубая луна Эпун.

«Точное время после третьего сигнала…»

Двадцать минут Форд сидел и наблюдал, как уменьшается расстояние между звездолетом и спутником, как бортовой компьютер ловит и сажает в клетки таблиц цифры, которые выведут звездолет на орбиту вокруг маленькой луны, замкнут петлю траектории и обрекут этот кораблик, невидимый внешнему миру, обращаться вокруг Эпуна в вечном мраке.

«…один час… пятьдесят девять минут…»

Вначале Форд планировал заглушить все исходящие от звездолета сигналы и излучение, сделать его практически невидимым — пока не наткнешься на него лбом, не заметишь, — но потом предпочел более изощренный замысел. Теперь корабль будет испускать лишь один-единственный луч, тонкий-тонкий, который будет ретранслировать поступающий по субэфирной сети голос говорящих часов обратно, на ту же планету, где эти говорящие часы находятся. Двигаясь со скоростью света, сигнал достигнет этой планеты только через четыреста лет, но, когда достигнет, вероятно, произведет на ней переполох.

«Бип… бип… бип».

Форд хихикнул.

Ему не нравилось думать о себе как о человеке, который способен на хиханьки-хаханьки, но тут он вынужден был признать, что хихикает и повизгивает от смеха уже добрые полчаса.

«Точное время после третьего сигнала…»

Теперь звездолет почти что вышел на вечную орбиту вокруг безвестного, никем не посещаемого спутника. Почти что вышел.

Осталось осуществить последний этап плана. Форд снова прогнал на компьютере симуляцию запуска спасательной мини-шлюпки, проверил все равнодействующие сил, действия и противодействия, тангенсы-котангенсы, поверил математикой всю поэзию движения и увидел, что план его безупречен.

Уходя, он погасил свет.

Когда крохотная сигарообразная шлюпка понеслась, точно язычок застежки-«молния», к расположенной в трех днях лету орбитальной станции Порт Сезефрас, несколько секунд она скользила бок о бок с длинным, тонюсеньким лучом, которого ожидал гораздо более долгий путь.

«Точное время после третьего сигнала два часа… тринадцать минут… пятьдесят секунд».

Форд хихикал и повизгивал. Он бы расхохотался во все горло, но в шлюпке было слишком тесно.

«Бип… бип… бип».

11

— А самое противное — это апрельские проливные.

Артур что-то уклончиво промычал; сидящий рядом мужчина, по всей видимости, твердо решил завязать с ним разговор. Артур хотел встать и пересесть за другой столик, но кафе было переполнено. Артур принялся яростно помешивать кофе.

— Долбаные апрельские проливные. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Наморщив лоб, Артур уставился в окно. Над автострадой висела лучистая, почти невесомая завеса дождя.

С тех пор как Артур вернулся, миновало уже два месяца. Войти в прежнюю колею оказалось до смешного просто. У людей, в том числе и у него, удивительно короткая память. Теперь восемь лет безумных странствий по Галактике казались ему даже не дурным сном, а скорее фильмов, который он записал на видео с телевизора и засунул на нижнюю полку шкафа, так и не удосужившись посмотреть.

Осталась только радость от возвращения домой. Теперь, когда, как он считал (увы, опрометчиво), над его головой всегда будет атмосфера Земли, все, находящееся в пределах этой атмосферы, ему ужасно нравилось. Глядя на серебристое сияние дождевых капель, он осознал, что просто обязан за них вступиться. И заявил:

— Ну а мне они нравятся. По самым очевидным причинам. Они легкие и освежают воздух. Брызги сверкают так, что душа радуется.

Сосед по столику только саркастически фыркнул.

— Все так говорят, — сказал он, глядя на Артура исподлобья и вжимаясь в угол кафе.

По профессии он был шофером грузовика. Артур узнал это от него самого: усевшись рядом с ним, мужчина с бухты-барахты сообщил: «Я шофер. И ненавижу ездить под дождем. Смешно, правда? Обхохочешься».

Если в этом высказывании и содержался какой-то тайный философский смысл, Артуру он остался недоступен, а потому наш герой лишь негромко хмыкнул — вежливо, конечно, но безо всякого желания вступать в разговор.

Однако соседа это не остановило. Ни в начале разговора, ни теперь.

— Все так говорят об этих хреновых апрельских проливных дождях, — сказал он. — Какие они, блин, приятные, какие они, блин, освежающие, какая это замечательная, блин, погодка.

Подавшись вперед, он весь сморщился, словно собирался сказать что-то ужасное о правительстве.

— Вот что меня интересует, — сказал он, — если в апреле погода такая уж замечательная, почему… ПОЧЕМУ, — это слово он буквально выплюнул, — …почему нельзя обойтись без этого хренова дождя?

Артур сдался. Он решил уйти, не допив кофе, который был слишком горяч, чтобы выпить его залпом, но очень уж отвратителен на вкус для того, чтобы пить его холодным.

— Не расстраивайтесь, — сказал Артур, сам ужасно расстроенный этими нападками на дожди, и встал. — До свидания.

Сделав остановку в магазинчике запчастей, он вышел наружу и пересек просторную автостоянку, демонстративно упиваясь чудесными каплями дождя, барабанившими по его лицу. Он даже заметил бледную радугу, мерцающую над Девонскими холмами. Радуга тоже привела его в упоительный восторг.

Артур залез в свой потрепанный, нежно любимый «гольф джи-ти-ай» черного цвета, взвизгнул шинами и покатил мимо островков с бензонасосами по скользкой от масла дорожке, которая вела к автостраде.

Он думал, что теперь-то над его головой всегда будет атмосфера Земли. И заблуждался.

Он думал, что паутина сомнений, в которую затянули его странствия по Галактике, навсегда осталась в прошлом. И заблуждался.

Он думал, что теперь может спокойно выкинуть из головы хотя бы тот факт, что Земля — эта большая, твердая, грязная, промасленная и пробензиненная Земля с висящей над ней радугой, Земля, на которой он живет, — это лишь микроскопическая точка на микроскопической точке, затерянной в непостижимой бесконечности Вселенной.

Он ехал себе и ехал, что-то мурлыча под нос и заблуждаясь относительно всех вышеперечисленных обстоятельств.

Он заблуждался, и живое доказательство тому стояло у скользкой дороги под маленьким зонтиком.

У Артура отвисла челюсть. Он надавил на педаль ножного тормоза так мощно, что растянул сустав, одновременно рванув ручной тормоз — так резко, что машина чуть не перевернулась.

— Фенни! — крикнул Артур.

Он чудом ухитрился не сбить девушку машиной, но тут же наверстал упущенное, когда пытался гостеприимно распахнуть перед ней дверцу.

Дверца стукнула девушку по руке. Та выронила зонтик, который был немедленно унесен ветром на середину дороги.

— Вошь астероидная! — завопил Артур, выскочил из машины на дорогу, чудом не был сбит грузовиком с надписью «Грузоперевозки Маккенны — всем стихиям назло» и с ужасом узрел, что колеса грузовика вместо его собственного тела проутюжили зонтик Фенни.

Грузовик выехал на автостраду и был таков.

Тихо шевелясь на ветру, зонтик лежал на бетоне, точно раздавленный паук, говорящий жизни свое последнее «прости».

Артур поднял зонтик. И сказал:

— Э-э…

Вряд ли стоило возвращать девушке этот искалеченный предмет.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросила она.

— Э-э, ну-у… — пролепетал Артур. — Послушайте, я куплю вам другой…

И как только взглянул на нее, проглотил язык.

Она была довольно высока ростом. Темные волнистые волосы обрамляли ее бледное серьезное лицо. В этот миг, одиноко и неподвижно стоя на обочине, она выглядела угрюмой, словно аллегорическая статуя какой-нибудь важной, но немодной добродетели в парке эпохи классицизма. Невозможно было понять, на что устремлен ее взгляд — она смотрела только на то, на что вроде бы не смотрела.

Но стоило ей улыбнуться — вот так, как сейчас — она как будто бы возвращалась из неведомых далей на землю. Тепло и жизнь приливали к ее лицу, придавали необычайное изящество ее телу, ее движениям. Эффект был потрясающий. Артур был потрясен так, что чуть ума не лишился.

Улыбнувшись, она бросила сумку на заднее сиденье, а сама, изящно изогнувшись, забралась на переднее.

— Насчет зонтика не беспокойтесь, — сказала она Артуру, когда уселась.

— Это зонт моего брата. Если бы зонт ему нравился, он бы мне его в жизни не дал. — Рассмеявшись, она защелкнула пряжку ремня безопасности. — Вы ведь не дружите с моим братом, правда?

— Нет, не дружу.

Всеми чертами своего лица, всем телом она произнесла: «Это хорошо», — только голос отмолчался.

У Артура никак не укладывалось в голове, что она, настоящая, живая, действительно сидит рядом с ним в этой машине. В его собственной машине. Осторожно тронувшись с места, он почувствовал, что почти уже не способен ни дышать, ни мыслить, и надеялся только, что для управления машиной эти два умения не нужны — иначе быть беде.

Значит, все, что он пережил, сидя в другой машине, в машине ее брата, в тот вечер, когда, измученный и обалдевший, вернулся домой из многолетних кошмарных странствий на звездолетах, вовсе не примерещилось ему из-за психической неуравновешенности. А может, и примерещилось, но ведь в данный момент его психика неуравновешеннее еще раза в два, так что ничто ему не мешает окончательно выпустить из рук тот противовес, который удерживает психику уравновешенных людей в норме.

— Так… — произнес Артур, пытаясь занять девушку интересным разговором.

— Он должен был заехать за мной — мой брат, — но позвонил и сказал, что не успевает. Я спросила у одного человека, как ходят автобусы, но вместо расписания он почему-то уставился на календарь, и я решила поймать попутную машину. Вот так.

— Так.

— Так я здесь оказалась. А теперь ответьте, откуда вы знаете, как меня зовут.

— Давайте лучше сначала выясним, куда я вас везу, — сказал Артур, вклинившись в поток машин на автостраде.

Он надеялся, что ехать ей либо очень недалеко, либо очень далеко. Если недалеко, то значит, она живет где-то поблизости от него, если далеко, путь будет долгим.

— Я хотела бы попасть в Тонтон, — проговорила она, — пожалуйста. Если можно. Это недалеко. Вы можете подбросить меня до…

— Вы живете в Тонтоне? — спросил Артур, надеясь, что его голос выражает просто любопытство, а не бурную радость.

Тонтон был буквально в двух шагах от его поселка, просто неприлично близко. Можно будет…

— Нет, в Лондоне, — ответила она. — Я поеду поездом, он останавливается в Тонтоне меньше, чем через час.

То был худший из возможных вариантов развития событий. До Тонтона всей езды — несколько минут. Артур задумался, что же теперь делать, и пока думал, с ужасом услышал собственный голос, говорящий:

— О, я могу подбросить вас до Лондона. Разрешите мне подвезти вас до Лондона…

Растяпа и придурок. Ну надо же ляпнуть такое дурацкое словцо — «разрешите»! Он ведет себя как двенадцатилетний мальчишка.

— Вы едете в Лондон? — спросила она.

— Вообще-то я сегодня не собирался, — ответил Артур, — но…

Растяпа и придурок.

— Вы очень добры, — сказала она, — но не нужно беспокоиться. Мне хочется поехать поездом.

И тут она исчезла. Вернее, исчезло то, что вливало в нее жизнь. Она холодно отвернулась к окну и принялась тихо напевать.

Артур не верил своим глазам.

Он проговорил с ней тридцать секунд — и уже упустил.

«Взрослые люди, — говорил он себе, совершенно не считаясь с данными истории о поведении взрослых людей от начала времен, — взрослые люди так себя не ведут».

На дорожном указателе стояло: «Тонтон — 5 миль».

Артур так крепко вцепился в руль, что машина завихляла на дороге. Надо было хоть как-нибудь привлечь ее внимание.

— Фенни, — вымолвил он.

Она резко обернулась:

— Вы так и не сказали, откуда…

— Послушайте! — взмолился Артур. — Я вам все расскажу, хотя это довольно странная история.

Она продолжала на него смотреть, но молчала.

— Послушайте…

— Это вы уже сказали.

— Действительно? Ах да, конечно. Я должен с вами поговорить, я должен вам рассказать… История, которую я должен вам рассказать, которая…

И Артур окончательно потерял голову. На язык так и просились строки:

Такая повесть, что малейший звук

Тебе бы душу взрыл, кровь обдал стужей,

Разъял твои заплетшиеся кудри

И каждый волос водрузил стоймя,

Как иглы на взъяренном дикобразе,[6] —

но он сомневался, что сможет такое выговорить, да и ассоциация с ежом ему не нравилась.

— …которая не уложится в пять миль, — наконец произнес он — как ему показалось, абсолютно неубедительным тоном.

— Ну и…

— Просто вообразите на минуточку… — выпалив это самое «просто вообразите», он понял, что не знает, что скажет дальше, оставалось только устроиться поудобнее и слушать собственный голос, — …вообразите на минуточку, что по странным и удивительным причинам вы мне очень нужны и, хотя вы этого и не знаете, я вам тоже очень нужен, но мы не поймем друг друга, потому что в нашем распоряжении всего пять миль, а я такой кретин, что не могу сказать что-то очень важное человеку, с которым я только познакомился, и в то же время уследить, чтобы не врезаться в какой-нибудь грузовик, и что вы… — он беспомощно замолчал и посмотрел на нее, — …что вы мне посоветуете?

— Следите за дорогой! — взвизгнула она.

— Вошь астероидная!

Артур едва не врезался в сто итальянских стиральных машин, которые путешествовали в кузове грузовика из Германии.

— Я вам посоветую, — сказала она с тихим вздохом облегчения, — до отхода поезда угостить меня стаканчиком сока.

12

По никому не ведомой причине в станционных буфетах всегда какая-то особая, необычайно мрачная атмосфера, какая-то особая, неповторимо унылая грязь. Пирожки со свининой имеют там какой-то особый, неповторимо блеклый цвет.

Но есть вещь, которая еще хуже пирожков со свининой. Это сандвичи.

В Англии устойчиво держится мнение, что делать сандвич аппетитным, привлекающим взор, таким, чтобы его было приятно есть, постыдно и так делают лишь иностранцы.

«Да будут они засохшими, — предписывает инструкция, хранящаяся в коллективной памяти народа, — да будут они как резина. Если надо, чтобы они были свежими, раз в неделю протирайте их тряпочкой».

Именно посещением закусочных по субботам и поглощением там бутербродов британцы стремятся искупить свои национальные грехи. Что это за грехи такие, они не знают, да и не желают знать. Грехи — тема скользкая и лучше в нее не лезть. Но каковы бы ни были эти грехи, они с лихвой искупаются бутербродами, которые многогрешная нация через силу заставляет себя съедать.

Если же существует что-нибудь еще хуже бутербродов, так это сосиски. Безрадостного вида трубочки, набитые хрящами, плавающие в море чего-то горячего и унылого и украшенные пластмассовой палочкой в форме колпака шеф-повара: очевидно, это и есть памятник какому-то шеф-повару, который ненавидел человечество, а умер в нищете и одиночестве на черной лестнице в Степни. В последний путь покойного проводили только его кошки.

Сосиски предназначены для людей, которые знают, в чем состоят их грехи, и желают искупить что-то особенное.

— Можно поискать что-нибудь поприличнее, — сказал Артур.

— Некогда, — ответила Фенни, взглянув на часы. — Мой поезд уходит через полчаса.

Они сели за расшатанный столик. На нем стояло несколько грязных стаканов. Здесь же лежали мокрые от пива бумажные салфетки, на которых были напечатаны анекдоты. Артур взял для Фенни томатный сок, а для себя — кружку желтой газированной воды. А еще, сам не зная зачем, две сосиски. Видимо, чтобы было чем заняться, пока из воды газ выдыхается.

Бармен окунул сдачу в лужу пива на стойке, за что Артур сказал ему «спасибо».

— Ну, что ж, — сказала Фенни, глянув на часы, — расскажите мне то, что хотели.

Ее голос выражал крайнее недоверие, и Артур совсем упал духом.

Как он сможет в этой явно неблагоприятной обстановке объяснить этой холодной, настороженной девушке, что в состоянии, так сказать, «расширенного сознания» он вдруг телепатически понял, чем объясняется ее душевная болезнь: дело в том, что вопреки очевидному Земля была уничтожена, чтобы уступить место новому гиперпространственному экспресс-маршруту, но об этом на всей Земле знает только он — потому что видел все это своими глазами с борта вогонского звездолета, — а вдобавок его душа и тело нестерпимо тоскуют по Фенни, и ему необходимо как можно скорее лечь с ней в постель.

— Фенни, — начал Артур.

— Не хотите ли купить несколько лотерейных билетиков? Совсем маленькая лотерея.

Артур резко вскинул голову.

— Деньги пойдут в пользу Энджи, она уходит на пенсию.

— Что?

— И нуждается в искусственной почке.

Над Артуром склонилась аккуратненькая сухопарая пожилая особа в аккуратненьком вязаном костюме, с аккуратненькой химической завивкой и растянутыми в аккуратненькой улыбочке губами, которые, вероятно, часто лизали аккуратненькие моськи.

Особа держала книжечку с отрывными билетами и консервную банку для денег.

— Всего десять пенсов, — сказала она, — так что вы, может, купите целых два. Для этого вам даже не придется грабить банк.

Она издала короткий, звонкий смешок, а затем удивительно долгий вздох. Замечание о том, что для этого не придется грабить банк, очевидно, неимоверно нравилось ей с тех самых пор, как во время войны в ее доме квартировали американские солдаты.

— Э-э, да, хорошо, — пролепетал Артур, торопливо порывшись в кармане и вытащив пару монет.

С убийственной медлительностью и аккуратненькой, если так можно выразиться, манерностью особа аккуратненько оторвала два билета и вручила их Артуру.

— Я искренне надеюсь, что вы выиграете, — произнесла она, и улыбочка вдруг со щелчком сложилась, как японская фигурка-оригами, — у нас такие миленькие призы.

— Спасибо, — произнес Артур, с демонстративной небрежностью запихивая в карман билеты и глядя на часы.

И повернулся к Фенни.

То же самое сделала особа с лотерейными билетами.

— А вы, моя милочка? — проговорила она. — Это для Энджи, на искусственную почку. Энджи уходит на пенсию, понимаете. Ну как? — И она так растянула улыбочку, что та уже не умещалась на лице. Чтобы не лопнула кожа, особе пришлось остановиться и сдвинуть губы.

— Э-э, послушайте, вот, пожалуйста, — сказал Артур и, в надежде ее спровадить, подтолкнул к ней пятидесятипенсовую монету.

— О, мы люди небедные, да? — сказала особа, умудрившись одновременно многозначительно вздохнуть и многозначительно улыбнуться. — Мы, наверное, из Лондона.

Артур все отдал бы за то, чтобы она не говорила так чертовски медленно.

— О, право, ничего не надо, — махнув рукой, проговорил он, когда особа с жуткой обстоятельностью начала отрывать пять билетов — по одному.

— Но вы должны взять билеты, — настаивала она, — а то не получите свой приз. Очень миленькие призы, знаете. Очень изысканные.

Артур схватил билеты и как можно грубее сказал «спасибо».

Особа снова повернулась к Фенни:

— А теперь вы…

— Нет! — завопил Артур. — Эти билеты для нее, — размахивая пятью билетами, объяснил он.

— О, понимаю! Как мило!

Особа тошнотворно улыбнулась им обоим.

— И я искренне надеюсь, что вы…

— Да, — огрызнулся Артур, — спасибо.

Наконец особа отошла к соседнему столику. Артур в отчаянии повернулся к Фенни и с облегчением увидел, что губы у нее дрожат от беззвучного смеха.

Артур вздохнул и улыбнулся.

— На чем мы остановились?

— Вы назвали меня Фенни, а я как раз собиралась попросить вас не называть меня так.

— Почему?

Она помешивала томатный сок маленькой деревянной палочкой для коктейля.

— Знаете, почему я спросила, не дружите ли вы с моим братом? Вернее, со сводным братом. Он один называет меня Фенни. Именно за это я его терпеть не могу.

— А как тогда?..

— Фенчерч.[7]

— Фенчерч!

Она строго посмотрела на него.

— Да, — подтвердила она, — и сейчас я с нетерпением жду, зададите ли вы мне тот самый дурацкий вопрос, который задают все. Мне от этого вопроса уже выть хочется. Если вы его зададите, я обижусь и в вас разочаруюсь. И вдобавок завою. Так что остерегайтесь.

Она улыбнулась, встряхнула волосами так, что они упали ей на лицо, и поглядела на Артура сквозь эту завесу.

— О… — сказал Артур, — это будет как-то не очень хорошо с вашей стороны, вам не кажется?

— Кажется.

— Ну ладно.

— Хорошо, — сказала она смеясь, — спрашивайте. Давайте уж с этим разделаемся. А то еще вы будете все время называть меня Фенни.

— Вероятно… — начал Артур.

— Осталось всего два билетика, понимаете, и поскольку, когда я обратилась к вам в первый раз, вы были так щедры…

— Что-о? — рявкнул Артур.

Особа с химической завивкой и улыбочкой размахивала у него под носом отощавшей билетной книжечкой.

— Я решила уступить эту возможность вам — очень уж миленькие у нас призы.

Она доверительно наморщила нос.

— Подобраны с большим вкусом. Я знаю, вам понравится. Это для Энджи, подарок к пенсии, понимаете. Мы хотим купить ей…

— Искусственную почку, — докончил Артур. — Вот вам.

Он протянул ей еще два десятипенсовика и взял билеты.

И вдруг до пожилой особы вроде бы что-то дошло. Но дошло очень медленно. Так далекая волна доходит до песчаного берега.

— О Боже, — сказала она. — Я вам не мешаю?

И с тревогой уставилась на Артура и Фенчерч.

— Нет, все прекрасно, — ответил Артур. — Прекраснее некуда, — настаивал он. И добавил: — Спасибо.

— Послушайте, — проговорила особа упоенно, восторженно и взволнованно, — у вас… любовь, да?

— Трудно сказать, — ответил Артур. — Мы даже не успели поговорить.

И покосился на Фенчерч. Та улыбалась.

Особа понимающе кивнула.

— Через минуту я покажу вам призы, — сказала она и удалилась.

Артур со вздохом снова повернулся к девушке, хотя вряд ли решился бы сказать, любовь ли у них.

— Вы собирались меня спросить, — сказала она.

— Да, — согласился Артур.

— Если хотите, мы можем спросить вместе, — предложила Фенчерч. — Нашли ли меня…

— …в сумке… — подхватил Артур.

— …в камере хранения, как Уорсинга из пьесы «Как важно быть серьезным»… — проскандировали они хором.

— …на вокзале Фенчерч-Стрит?

— Отвечаю: нет, — сказала Фенчерч.

— Отлично, — заметил Артур.

— Меня там зачали.

— Что?

— Меня там за…

— В камере хранения? — возопил Артур.

— Нет, конечно, нет. Не говорите глупостей. Что моим родителям делать в камере хранения? — выпалила она, несколько шокированная его предположением.

— Ну, я не знаю, — промямлил Артур, — может…

— Это было в очереди за билетами.

— В очереди…

— В очереди за билетами. Это с их собственных слов. Детали они сообщать отказываются. Они только говорят, что никто не в силах представить, какая скука стоять в очереди за билетами на вокзале Фенчерч-Стрит.

Она лениво сделала маленький глоток томатного сока и посмотрела на часы.

Артур никак не мог оправиться после того, как поперхнулся газировкой.

— У меня осталась минута, максимум — две, — сказала Фенчерч, — а вы еще не начали рассказывать удивительную, потрясающую историю, которую так хотели рассказать.

— Может, вы все-таки разрешите подвезти вас до Лондона? — спросил Артур. — Сегодня суббота, у меня нет важных дел, я…

— Нет, — сказала Фенчерч, — спасибо, очень мило с вашей стороны, но нет. Мне надо несколько дней побыть одной.

Она улыбнулась и пожала плечами.

— Но…

— Расскажете в другой раз. Я дам вам свой телефон.

Пока она царапала карандашом на клочке бумаги семь цифр и передавала клочок Артуру, сердце его то проваливалось в пятки, то тщилось выскочить из груди.

— Теперь мы можем вздохнуть спокойно, — проговорила она, раздвинув губы в медленной улыбке. Ее улыбка заполнила все существо Артура, и ему показалось, что еще немножко — и он взорвется.

— Фенчерч, — сказал он, упиваясь звуками этого имени. — Я…

— Коробка «Пьяной вишни», — возвестил приближающийся голос, — и еще одна прелестная вещь, я так и знала, что вам понравится — пластинка. На ней записаны пьесы для шотландской волынки…

— Да, спасибо, очень мило, — твердо сказал Артур.

— Я решила вам их показать, раз уж вы приехали из Лондона, — объяснила особа с химической завивкой.

Она держала их на вытянутых руках, чтобы Артуру было лучше видно. Он видел, что это и впрямь коробка конфет «Пьяная вишня» и пластинка с пьесами для шотландской волынки. Вот такие призы.

— Теперь пейте спокойно ваше ситро, — сказала особа, легонько потрепав Артура по мокрому от пота плечу. — Я так и знала, что вам захочется на них посмотреть.

Глаза Артура вновь встретились с глазами Фенчерч, и он вдруг не нашелся, что сказать. Мгновение пришло и миновало, испорченное этой проклятой старой дурой.

— Не волнуйтесь, — произнесла Фенчерч, пристально глядя на Артура поверх стакана, — мы еще поговорим.

И сделала еще глоток.

— Возможно, — добавила Фенчерч, — если бы не она, у нас ничего бы не получилось.

Фенчерч улыбнулась уголком рта и встряхнула головой. Волосы вновь упали ей на лицо.

Она была совершенно права.

Артуру пришлось признать, что она была совершенно права.

13

В тот же вечер Артур прогуливался вприпляску вокруг своего дома, воображая, что медленно бредет через поле спелой ржи, и каждую минуту, сам не зная почему, разражаясь хохотом. Ему пришло в голову, что даже прослушивание выигранных пьес для волынки не испортит ему настроения. Было восемь часов, и он решил, что принудит себя, силком заставит прослушать всю пластинку — а потом уже позвонит Фенчерч. Возможно, вообще следует отложить звонок до завтра — это будет ход светского человека. Или до следующей недели.

Нет. Никаких хитростей. Девушка нужна ему, а на остальное ему наплевать. Она нужна ему решительно и бесповоротно, он обожает ее, он желает ее, он хочет проделать с ней вместе много всяких вещей и разделить с ней свою жизнь.

Он изумленно поймал себя на том, что кричит «Гип-гип-ура!» и, как дурак, несется вприпрыжку вокруг дома. Ее глаза, ее волосы, ее голос да вся она…

Артур остановился.

Он поставит пластинку с волынкой. А потом позвонит.

Или сначала позвонит.

Нет. Он сделает вот что. Он поставит пластинку с волынкой. Прослушает все пьесы до самого конца, до последнего стона раненой ведьмы. И только тогда позвонит. Именно в таком порядке. Да будет так.

Артур уже боялся дотрагиваться до предметов; ему казалось, что от его прикосновения они взорвутся.

Он взял в руки пластинку. Надо же, не взорвалась. Вытащил ее из конверта. Открыл проигрыватель, включил усилитель. Все осталось цело.

Опустив иглу на диск, глупо захихикал.

Уселся в кресло и торжественно прослушал «Шотландского солдата».

Прослушал «Чудотворное милосердие».

Прослушал нечто о какой-то горной долине.

Вспомнил о сегодняшнем замечательном ленче.

Только они собрались уходить, как вдруг раздались оглушительные возгласы. Особа с жуткой химической завивкой махала им рукой из другого конца зала, точно глупая куропатка с перебитым крылом. Все посетители буфета повернулись к Артуру и Фенчерч, будто требуя от них ответа.

Они пропустили мимо ушей рассказ о том, как довольна и счастлива будет Энджи, когда узнает, что ей собрали четыре фунта тридцать пенсов на искусственную почку, до них еле-еле дошло, что кто-то за соседним столиком выиграл коробку «Пьяной вишни», и они не сразу усекли, что громогласная особа интересуется, не у них ли билет номер тридцать семь.

Оказалось, что у них. Артур сердито посмотрел на часы.

Фенчерч подтолкнула его локтем.

— Идите, — сказала она, — идите и получите приз. Не будьте букой. Произнесите речь про то, как вы рады, и можете мне позвонить и рассказать, как все прошло. Мне очень хочется послушать пластинку. Идите!

Она легко коснулась его руки — и ушла.

Завсегдатаи буфета сочли благодарственную речь Артура чересчур эмоциональной. В конце концов он получил всего лишь пластинку.

Артур вспоминал об этом, слушал музыку и хохотал.

14

Дзинь-дзинь.

Дзинь-дзинь.

Дзинь-дзинь.

— Алло, слушаю. Да, правильно. Да. Говорите громче, здесь очень шумят. Что?

— Нет, я обслуживаю только вечером. Днем подают Ивонна и Джим, он хозяин. Нет, меня не было. Что?

— Говорите громче. Что? Нет, ничего не знаю ни про какую лотерею. Что?

— Нет, ничего не знаю. Не ложьте трубку, я позову Джима.

Буфетчица зажала отверстие трубки ладонью и попыталась перекричать шум.

— Эй, Джим, тут парень звонит и говорит, он выиграл в лотерею. Говорит, у него тридцать седьмой билет и он выиграл.

— Нет, выиграл парень, который сидел в буфете, — зычно отозвался буфетчик.

— Он спрашивает: его билет у нас?

— Почем он знает, что он выиграл, если у него нет билета?

— Джим говорит, почем вы знаете, что вы выиграли, если у вас нет билета? Что?

Она снова закрыла ладонью отверстие трубки.

— Джим, он мне совсем закрутил голову. Говорит, на билете номер.

— Само собой, на билете номер, это же лотерейный билет, пропади он пропадом.

— Он говорит, на билете номер телефона.

— Давай ложь трубку и обслуживай клиентов, черт побери.

15

К западу отсюда, в точке, отделенной от буфета и Артура восемью часами лета, на пляже в полном одиночестве сидел человек и оплакивал одну непостижимую утрату. Он мог переживать свою утрату лишь частями, капля за каплей, потому что вся целиком она была так велика, что ни одна живая душа не смогла бы ее вынести.

Он смотрел, как набегают на песок высокие, величавые волны Тихого океана, и ждал, ждал, когда придет пустота, которая, он знал, должна прийти. Когда же приходило время ей прийти, она не приходила, а меж тем день неторопливо клонился к вечеру, и солнце ныряло в морские волны, и наступала новая ночь.

Мы не станем называть этот пляж, поскольку рядом стоял частный дом этого человека. Скажем лишь, что это была маленькая песчаная полоска, крохотный отрезок длинного побережья, которое, вырвавшись за границы Лос-Анджелеса, поворачивает к западу («Путеводитель» в одной главе отзывается о городе Лос-Анджелес как о «сборище болванов, хулиганов, наркоманов и прочих павианов, а также иной всевозможной дряни», а в другой, написанной всего несколькими часами позже, сравнивает его с «несколькими тысячами квадратных километров, заваленных рекламой «Америкэн экспресс», но без присущего этой компании чувства моральной ответственности. Вдобавок местный воздух по неизвестным причинам имеет очень желтый цвет»).

Взяв курс на запад, побережье вскоре меняет свои планы и сворачивает на север, к туманному заливу Сан-Франциско. «Путеводитель» сообщает об этом городе следующее: «Симпатичное местечко. Очень трудно отделаться от впечатления, что город сплошь населен нашим братом — космическими пришельцами. Вместо «Здрасте» они тут же, не сходя с места, сочинят для вас новую религию. Пока вы не обосновались и не освоились в этих местах, на любые три вопроса из любых четырех лучше отвечать «нет», ибо события здесь происходят странные, порой смертельно опасные для неискушенного космического странника». Такое вот побережье: на сотни километров — то песок, то скалы, тут пальмы, там белогривые волны. И закаты. Побережье в целом «Путеводитель» характеризует кратко: «Отпад. Полный».

И вот на безвестном отрезке этого «полного отпада» стоял дом этого безутешного человека, человека, которого многие считали сумасшедшим. Но только потому, как он сам охотно пояснял, что это соответствовало действительности.

Сумасшедшим его считали по целому бесконечно долгому ряду причин — в том числе потому, что дом у него был особенный, неприлично особенный даже для этой местности, застроенной сплошь особенными и неповторимыми домами.

Дом этого человека назывался «За пределами психушки».

Человека звали заурядным именем Джон Уотсон, хотя он больше любил, чтобы его величали Медведь Здравоумный. И некоторые друзья скрепя сердце так его и именовали.

В доме у него хранилось несколько затейливых вещей, в том числе сосуд из серого стекла, на котором было выгравировано шесть слов.

Об этом человеке мы поговорим попозже: это всего лишь интермедия, чтобы посмотреть, как садится солнце, и отметить, что он тоже смотрит, как оно садится.

Он потерял все, что было ему дорого на свете, и теперь просто сидел и ждал конца света — ни сном ни духом не ведая, что конец света уже был да сплыл.

16

После того мерзкого воскресенья, когда Артур перерыл мусорные ящики на заднем дворе буфета в Тонтоне и ничего не нашел: ни лотерейного билета, ни номера телефона, — он перепробовал все способы отыскать Фенчерч, и чем больше он пробовал, тем больше проходило дней и недель.

Артур рвал и метал, полный ненависти к себе, к судьбе, ко всему свету и даже к погоде. Объятый горем и яростью, он даже пошел в кафе при бензоколонке, где был перед самой встречей с Фенчерч.

— А уж когда моросит, у меня все внутри переворачивается.

— Будьте добры, заткнитесь. Я устал от этих ваших «моросит», — огрызнулся Артур.

— Я бы заткнулся, если бы заткнулся этот фонтанчик.

— Послушайте…

— Но я вам говорил, что будет, когда этот дождик отморосит?

— Нет.

— Град.

— Что?

— Град пойдет.

Артур оторвал взгляд от чашки кофе и уставился на гнусную окружающую действительность. Нет смысла сидеть в этом кафе, осознал он, ведь его пригнало сюда суеверие, а не логика. Однако, словно искушая Артура, судьба решила показать, что совпадения бывают, и вновь свела его с тем самым шофером, который встретился ему в прошлый раз.

Артур отчаянно старался не обращать внимания на соседа по столику, но чувствовал, что этот нудный разговор затягивает его, как бездонное болото.

— Кажется, — вяло проговорил Артур, проклиная себя за мягкотелость, — дождь скоро прекратится.

— Ха!

Артур только пожал плечами. Надо уйти. Вот что надо сделать. Надо просто уйти.

— Дождь не прекращается никогда! — напыщенно изрек шофер.

И грохнул по столу кулаком, пролив свой чай, и на миг показалось, что это не от чая, а от него самого идет пар.

Нельзя просто уйти, не ответив на подобное заявление.

— Нет, прекращается, — не согласился Артур.

Едва ли такое опровержение можно назвать вежливым, но Артуру надо было это сказать.

— Дождь… идет… всегда, — ударяя кулаком по столу в такт словам, бушевал шофер.

Артур покачал головой.

— Говорить, что всегда, — это бред… — сказал он.

Брови оскорбленного шофера выгнулись дугой.

— Бред? Как это бред? Как это бред говорить, что дождь идет всегда, если он идет всегда?

— Вчера не шел.

— Шел, в Дарлингтоне.

Артур осторожно помолчал.

— Вы хотите спросить, где я был вчера, — сказал водитель грузовика. — Да?

— Нет, — ответил Артур.

— Думаю, вы догадались.

— Вы так думаете?

— На букву «Д».

— Ясно.

— Весь город обос…ал там, вот что я вам скажу!

— Зря ты уселся сюда, приятель, — весело обратился к Артуру проходивший мимо их столика незнакомый человек в комбинезоне. — Это Угол Грозовых Туч. Место забронировано нашим другом «Мама, меня из-за угла дождиком шарахнуло!». Он бронирует места во всех столовых на автостраде, отсюда до солнечной Дании. Держись от него подальше — мой тебе совет. Мы все так делаем. Как делишки, Роб? Трудишься вовсю? Натянул шины для сырой погоды? Хо-хо!

Пройдя к соседнему столику, незнакомец уселся и стал рассказывать анекдот.

— Видите, никто из этих ублюдков не принимает меня всерьез, — сказал Роб Маккенна. — Но, — мрачно прибавил он, подавшись вперед и сощурив глаза, — они все знают, что я прав!

Артур нахмурился.

— Как моя жена, — прошипел единоличный владелец и шофер «Грузоперевозок Маккенны». — Она говорит: все это мура, мол, я поднимаю шум и жалуюсь из-за ерунды, но… — он сделал театральную паузу, и в его глазах блеснули молнии, — …когда я звоню и говорю, что еду, она всегда перевешивает белье, которое настирала, со двора в дом! — Он помахал чайной ложкой. — Что вы на это скажете?

— Ну…

— У меня есть книга специальная, — продолжал Роб Маккенна. — У меня есть книга. Дневник. Пятнадцать лет его веду. Описываю все места, где бываю. День за днем. И какая погода. И всякий раз она гнусная, — гаркнул он. — Я исколесил всю Англию, Шотландию, Уэльс. Изъездил вдоль и поперек всю Европу: Италию, Германию, Данию, был в Югославии. Я все отметил и составил карты. Я записывал, даже когда ездил в гости к брату в Сиэтл, — добавил он.

— Ну, может, вам следует эту книгу кому-нибудь показать, — сказал Артур и наконец поднялся, чтобы уйти.

— Покажу, — пообещал Роб Маккенна.

И выполнил обещание.

17

Тоска. И уныние. И вновь тоска, отступающая лишь для того, чтобы смениться новым приступом уныния. Ему нужно было занять себя каким-нибудь делом. И он выдумал для себя такое дело.

Он найдет свою пещеру.

На доисторической Земле Артур жил в пещере — не лучшей из возможных пещер, прямо сказать, паршивой, но… Никаких «но». Пещера была крайне паршивая, он ее терпеть не мог. Но прожил в ней пять лет, и за это время она стала для него каким-никаким домом, а людям свойственно беспокоиться о судьбе своих домов. Артур Дент был как раз таким человеком, и поэтому он отправился в Эксетер покупать компьютер.

Вот что ему на самом деле было нужно: компьютер. Но он полагал, что прежде чем просто взять и ухлопать кучу денег на вещь, которую многие люди считают лишь игрушкой, надо поставить перед собой важную задачу. И он поставил перед собой такую вот важную задачу. Определить точное местоположение одной пещеры на доисторической Земле. Так он и сказал продавцу в магазине.

— Зачем? — спросил продавец.

Трудный вопрос.

— Ладно, замнем, — сказал продавец. — А как это сделать?

— Ну, я надеялся, что вы мне поможете.

Продавец вздохнул и ссутулил плечи.

— У вас есть опыт работы с компьютерами?

Артур подумал, не упомянуть ли об Эдди, бортовом компьютере «Золотого сердца», который вмиг справился бы с этой работой, или о Пронзительном Интеллектомате, но решил придержать свои воспоминания при себе.

— Нет, — ответил он.

«Веселенький денек», — сказал продавец (правда, не вслух).

Так или иначе Артур купил компьютер компании «Эппл». Еще через несколько дней поставил на него специальные программы для астрономических вычислений и принялся составлять графики движения звезд, а также чертить по памяти неуклюжие карты звездного неба, которое он видел ночью из пещеры. Так он целеустремленно трудился несколько недель, отбиваясь руками и ногами от назойливой мысли, что все это зря.

Сделанные по памяти чертежи не принесли никакой пользы. Артур даже толком не мог определить, сколько времени прошло на Земле со времен его пещерной жизни — по приблизительным подсчетам Форда Префекта, пара миллионов лет, с поправкой на тот факт, что Форд всегда находился в сложных отношениях с математикой.

Наконец он все же разработал способ, который по крайней мере должен был дать хоть какой-то результат. Артур решил не думать о том, что компот из «правил буравчика», расчетов на глаз и притянутых за уши догадок поможет ему определить разве что нужную галактику — да и то, если повезет; он просто взялся за дело и получил результат.

И счел этот результат правильным. Все равно проверять за ним некому.

Результат и вправду оказался правильным, но только благодаря целой цепочке необъяснимых случайностей, которыми заведует Фортуна. Впрочем, этого Артур так и не узнал. Он просто поехал в Лондон и постучал в нужную дверь.

— Ой, я думала, вы сначала позвоните.

Артур разинул рот от изумления.

— Входите, только на несколько минут, — сказала Фенчерч. — Я как раз собиралась уйти по делу.

18

Летний день в Айлингтоне, оглашаемый скорбным визгом дрелей и рубанков — то мастера реставрировали антиквариат.

У Фенчерч днем были неотложные дела, и Артур бродил в состоянии какого-то блаженного умопомрачения, разглядывая витрины всех тех полезных магазинов, которых в Айлингтоне пруд пруди — не верите, спросите у тех, кто постоянно покупает старинные столярные принадлежности, каски времен англо-бурской войны, кареты, офисную мебель и рыбу.

Солнце палило вовсю. Его лучи опаляли ресторанчики на крышах. Опаляли архитекторов и водопроводчиков. Адвокатов и взломщиков. Жарили без огня пиццы. Поджигали отчеты агентов по продаже недвижимости.

Артура они тоже пытались опалить, но он укрылся в лавке, где торговали антикварной мебелью.

— У нас интересное здание, — радостно провозгласил хозяин. — В подвале есть потайной ход. Ведет к ближайшему пабу. Судя по всему, его прорыли для принца-регента,[8] чтобы он мог при необходимости скрыться.

— Если его засекут при попытке купить сосновое кресло в полосочку? — спросил Артур.

— Нет, — ответил владелец, — я совсем другое имел в виду.

— Извините меня, пожалуйста, — сказал Артур. — Я ужасно счастлив.

— Оно и видно.

Как во сне, Артур вышел на улицу и побрел куда глаза глядят, пока не оказался у штаб-квартиры движения «Гринпис». Ему вспомнилось письмо, лежащее в папке «Сделать! Срочно!», в которую он за все это время даже не заглядывал. Широко улыбаясь, он вошел в помещение «Гринписа» и сказал, что хочет внести деньги на освобождение дельфинов.

— Очень остроумно, — ответили ему, — убирайтесь вон.

Артур, ожидавший несколько иного ответа, попытался вновь объяснить цель своего прихода. На этот раз работники «Гринписа» разозлились основательно, так что он просто сунул им деньги и опять вышел на солнышко.

Как только пробило шесть, он вернулся в переулок, где стоял дом Фенчерч. С бутылкой шампанского в руках.

— Держите, — сказала Фенчерч, сунула в руку Артуру прочную веревку и исчезла за большими белыми деревянными воротами. Запирались они на огромный висячий замок, приделанный к черному металлическому засову.

Дом был перестроен под жилой из небольшой конюшни. Переулок, дома в котором были заняты в основном предприятиями легкой промышленности, находился на задворках полуразвалившегося здания Айлингтонского королевского сельскохозяйственного общества. Кроме унаследованных от конюшни огромных ворот, в доме была также обычная парадная дверь — весьма, кстати, элегантная, блестящая от лака, с дверным молотком в виде черного дельфина. В общем, дверь как дверь, вот только ее порог находился в девяти футах выше тротуара — проще говоря, дверь помещалась на верхнем этаже этого двухэтажного домика. Видимо, первоначально она служила для доставки сена голодным лошадям.

Прямо над дверным проемом из кирпичной кладки торчал старый ворот. К нему-то и была привязана веревка, один конец которой держал Артур. На другом конце висела виолончель.

Дверь у Артура над головой распахнулась.

— Отлично, — сказала Фенчерч, — тяните за веревку, держите виолончель ровно. И передайте ее мне.

Он потянул за веревку, ровно держа виолончель.

— Если я буду и дальше тянуть за веревку, — заметил Артур, — то не удержу виолончель.

Фенчерч наклонилась вниз.

— Я буду держать виолончель, — сказала она. — А вы тяните за веревку.

Слегка покачиваясь, виолончель воспарила к порогу двери, и Фенчерч ловко подхватила ее.

— Теперь поднимайтесь сами, — крикнула она Артуру.

Артур поднял с земли сумку с угощением и, весь трепеща от волнения, вошел в конюшенные ворота.

Нижняя комната, которую он уже мельком видел с улицы, выглядела довольно убого. Она была захламлена всякой всячиной: огромный старинный чугунный каток для белья, в углу — неимоверный штабель кухонных раковин. Артур на миг встревожился при виде детской коляски, но она была очень уж ржавая. И лежало в ней нечто весьма невинное — книги.

Пол был бетонный, щербатый, весь в загадочных пятнах и будоражащих душу трещинах. Тот факт, что трещины взбудоражили душу Артура, кое-что говорит о настроении, в котором он прошел через комнату и ступил на шаткую деревянную лестницу. Все вокруг, даже обыкновенные трещины на бетонном полу, распаляло его чувства.

— Мой знакомый архитектор все время грозится сотворить с этим домом чудо, — непринужденно проговорила Фенчерч, как только Артур взошел на второй этаж. — Он приходит, застывает посреди комнаты в полном обалдении, что-то бормочет о пространстве, предметах, событиях и поразительных свойствах света, потом говорит, что ему нужен карандаш, и пропадает на несколько месяцев. Так что чуда пока не произошло.

Оглядевшись, Артур подумал, что верхняя комната и без того чудесна. Отделана она была скромно. Роль мебели выполняли нагромождения подушек и матрасов. Также здесь стоял стереомузыкальный центр с колонками, которые произвели бы огромное впечатление на строителей Стоунхеджа.

В комнате произрастали бледные цветы и висели любопытные картины.

Прямо под крышей помещалось нечто вроде галереи, где стояла кровать, а также находилась ванная, в которую, как обнадежила Фенчерч, вполне мог бы втиснуться человек среднего роста — правда, предварительно смазав тело мылом.

— Да и то, — прибавила она, — если это человек терпеливый, и чистота ему важнее шишек и царапин. Вот. Такие дела.

— Такие дела.

На миг их взгляды скрестились.

Этот миг тянулся долго, очень долго. Столь долго, что уже начинало казаться, будто время остановилось.

Для Артура, который впадал в стеснительность, как только оказывался наедине с кем угодно — хоть с кофеваркой, — это был миг откровения. Он вдруг ощутил то, что чувствует забитый, рожденный в зоопарке зверь, когда в одно прекрасное утро просыпается и видит, как дверь клетки тихо отворяется и перед ним до самого восходящего солнца простирается серо-розовая саванна, полная новых для слуха утренних звуков.

Артур всматривался в изумленное лицо Фенчерч, в ее глаза, улыбающиеся его удивлению и своему собственному — тоже, и гадал, что это за новые звуки.

Он не понимал, что у жизни есть голос, голос, говорящий с тобой и отвечающий на все вопросы, которыми ты неустанно ее бомбардируешь. Он никогда даже не подозревал, что этот голос есть, не выделял его тембра в шуме действительности — пока она не сказала ему сейчас того, чего не говорила никогда. Она сказала: «Да».

Наконец Фенчерч, тихо покачав головой, опустила глаза.

— Я знаю, — сказала она. И прибавила: — Я запомню, что вы из тех людей, которым достаточно две минуты подержать в руках простой листок бумаги, чтобы он превратился в выигрышный лотерейный билет.

Она отвернулась.

— Пойдемте погуляем, — быстро сказала Фенчерч. — В Гайд-парк. Сейчас переоденусь во что-нибудь менее приличное.

На ней было довольно строгое темное платье, висящее, как мешок, что ей совсем не шло.

— Я надеваю его специально для моего преподавателя виолончели, — пояснила Фенчерч. — Очень милый старикан, но мне иногда кажется, что от всего этого пиликанья ему в голову приходят не самые благопристойные мысли. Я спущусь через минуту. — Легко взбежав по ступенькам на галерею, она крикнула Артуру: — Бутылку поставьте в холодильник, на потом.

Когда Артур ставил бутылку шампанского в ячейку на двери холодильника, он увидел, что рядом стоит точно такая же.

Он подошел к окну и выглянул на улицу. Повернулся и стал разглядывать пластинки. Услышал, как наверху зашелестело и упало на пол платье. Напомнил себе свое жизненное кредо. Очень твердо приказал себе как минимум в данный момент ни в коем случае не отрывать взора от корешков пластинок; он прочитает названия, будет кивать с понимающим видом; если понадобится, пересчитает эти чертовы пластинки одну за другой. И все это, не поднимая головы.

Этот план увенчался полнейшим, позорным неуспехом.

Фенчерч взглянула на Артура сверху вниз с таким видом, будто не заметила, что на нее смотрят. Потом неожиданно встряхнула волосами, накинула на себя легкое платье без рукавов и стремительно исчезла в ванной.

Мгновение спустя Фенчерч вновь появилась; сияющая, в широкополой шляпе, она с удивительной легкостью сбежала по лестнице. У нее была необычная, танцующая походка. Она увидела, что Артур обратил на это внимание, и чуть-чуть склонила голову набок.

— Нравится? — спросила Фенчерч.

— Просто потрясающе, — без обиняков ответил Артур, ничуть не кривя душой.

— Гм-м-м, — проговорила Фенчерч, как будто Артур не ответил на ее вопрос.

Она закрыла верхнюю парадную дверь, которая все это время стояла нараспашку, и обвела комнату взглядом, чтобы убедиться, что все в порядке и можно ненадолго оставить дом наедине с самим собой. Артур вертел головой, глядя туда, куда смотрит Фенчерч, но стоило ему на миг отвернуться, как она что-то достала из ящика стола и сунула в висящую у нее на плече холщовую сумку.

Артур вновь перевел взгляд на Фенчерч:

— Готовы?

— Вы знаете, что у меня не все в норме? — спросила она с немного смущенной улыбкой.

Ее прямота застала Артура врасплох.

— Ну-у, — протянул он, — я кое-что слышал…

— Интересно, что вы обо мне слышали, — сказала она. — Если из того источника, о котором я думаю, то совсем не про то. Рассел просто все выдумывает — ведь то, что на самом деле, ему совершенно не по зубам.

Артур занервничал.

— А что на самом деле? — спросил он. — Вы можете мне сказать?

— Не волнуйтесь, — сказала Фенчерч, — ничего страшного. Просто это необычно. Очень-очень необычно.

Она коснулась руки Артура, затем подошла поближе и быстро поцеловала его.

— Мне жутко интересно, сможете ли вы за сегодняшний вечер определить, что со мной такое, — проговорила она.

Артур почувствовал, что, если бы в эту секунду кто-нибудь похлопал его по плечу, он бы зазвенел таким же полнозвучным, долгим, раскатистым звоном, как его серый аквариум, когда по нему щелкают ногтем большого пальца.

19

Форду Префекту окончательно осточертело просыпаться от звуков стрельбы.

Разбуженный в очередной раз. Форд выскользнул из ремонтного шлюза, который он приспособил под спальню, устлав его полотенцами и выведя из строя часть находящегося поблизости грохочущего оборудования. Спустился по трапу и уныло поплелся по коридору.

В коридорах царил сумрак, от которого немедленно начиналась клаустрофобия. Светильники каждую минуту то тускнели, то мигали — электроэнергия беспорядочно металась по кораблю, от чего переборки дико тряслись, а голоса механизмов вдруг срывались на загробный вой.

Но Форда тревожило совсем не это.

Он остановился и прижался к стене, потому что мимо по темному коридору с противным визгом пролетело что-то похожее на маленькую серебристую электродрель.

Но Форда тревожили совсем не летучие дрели.

Он мрачно распахнул дверь отсека и вышел в коридор пошире — правда, такой же сумрачный.

Корабль завалился на бок. Это случалось часто — правда, не с таким размахом, как сейчас. Мимо со страшным грохотом протопал небольшой отряд роботов.

Но Форда тревожило совсем не это.

Из одного конца коридора валил едкий дым, и Форд направился в противоположную сторону.

Миновал ряд мониторов, заделанных в стены и прикрытых листами прочного, но все-таки сильно поцарапанного плексигласа.

На одном из экранов ужасающе-зеленая, покрытая чешуей рептилия с огромным пылом разорялась насчет Единой Голосо-Передаточной Системы Голосования. Одобряет она эту систему или нет, оставалось неясным, но накал чувств был налицо. Форд выключил звук.

Его тревожило совсем другое.

Он подошел к следующему монитору. Показывали рекламу зубной пасты, которая одна только способна сделать человека свободным. Рекламный ролик сопровождался отвратительной, ум-ца-цакающей музыкой, но не это беспокоило Форда.

Форд подошел к третьему монитору, на который передавалось трехмерное изображение внешней обшивки громадного серебристого ксаксисианского корабля. Крупным планом.

Прямо на глазах у Форда из черной тени какой-то луны вырвалась целая тысяча жестоковооруженных беспилотных звездоминоносцев с Зирзлы. Они промчались темными молниями по ослепительному диску звезды Ксаксис, и из всех сопел, дул, иллюминаторов корабля на них обрушилось убийственное пламя дьявольской, непостижимой силы.

Ага! Вот в чем дело!

Форд с досадой покачал головой и потер глаза. После чего грузно плюхнулся на искалеченное тело тускло-серебристого робота, которое, очевидно, еще недавно дымилось, а теперь остыло настолько, что на нем можно было сидеть.

Зевнув, Форд выудил из саквояжа свой «Путеводитель». Включил экран, лениво просмотрел несколько глав третьего уровня, а потом — еще парочку с четвертого. Он искал хорошее лекарство от бессонницы. Нашел главу «ОТДЫХ» и решил, что это-то и есть самое оно. Нашел «ОТДЫХ И ВОССТАНОВЛЕНИЕ СИЛ» и уже собрался искать дальше, как вдруг его осенила более перспективная мысль. Он перевел взгляд на монитор. С каждой секундой битва становилась все яростнее. Шум стоял оглушительный. С каждой новой порцией отправленной по назначению или полученной взамен адской энергии корабль испуганно вздрагивал, кренился и стонал.

Форд опять заглянул в «Путеводитель» и отыскал несколько отвечающих его замыслам географических пунктов. Нежданно рассмеялся и вновь принялся рыться в саквояже.

Достал небольшой модуль разгрузки памяти, смахнул с него пыль и крошки печенья, подключил к гнезду интерфейса на задней панели «Путеводителя».

Когда модуль поглотил все необходимые сведения, Форд отключил его и слегка подбросил на ладони. После чего сунул «Путеводитель» обратно в саквояж, самодовольно ухмыльнулся и отправился на поиски баз данных бортового компьютера.

20

— Летними вечерами, особенно в парках, солнце заставляют спускаться к горизонту для того, чтобы оно эффективнее высвечивало, как колыхаются у девушек груди, — серьезно вещал голос. — Готов отдать голову на отсечение, что это так.

Проходившие мимо оратора Артур и Фенчерч захихикали. Фенчерч на миг теснее прижалась к Артуру.

— Я также убежден, — уверял сидящий в шезлонге близ Серпантина[9] рыжий кудрявый юноша с длинным костлявым носом, — что если довод проработан досконально, то он совершенно естественно и логично вытекает из всех аспектов…

Речь рыжего юноши была обращена к его тощему темноволосому приятелю, который развалился в соседнем шезлонге и предавался грустным мыслям о своих прыщах.

— …которые взял за основу своей теории Дарвин. Это абсолютно несомненно. Это безупречно верно. И к тому же, — добавил он, — мне эта идея очень нравится.

Юноша резко обернулся и сквозь очки скосил глаза на Фенчерч. Артур увел ее, трепещущую от беззвучного смеха.

— Следующая попытка, — сказала Фенчерч, отсмеявшись. — Старт!

— Ладно, — сказал Артур. — Локоть. Левый локоть. Левый локоть у тебя не такой, как надо.

— Опять холодно, — проговорила она, — совсем холодно. Ты на совершенно ложном пути.

Летнее солнце садилось за деревьями, как… нет, лучше сказать без обиняков. Гайд-парк потрясающе красив. В нем потрясающе прекрасно все, кроме мусора в понедельник утром. Даже утки — и те потрясающие. Побывать в Гайд-парке летним вечером и не почувствовать его очарования может только тот, кто проедет по нему в машине «скорой помощи», с закрытым простыней лицом.

В этот парк люди специально ходят, чтобы вытворять всякие невообразимые вещи. Артур и Фенчерч увидели мужчину в шортах, который играл под деревом на волынке. Вдруг он прекратил игру, чтобы прогнать супругов-американцев, которые робко пытались положить в футляр от волынки несколько монет.

— Не надо! — вскричал волынщик. — Уходите! Я только репетирую.

И решительно заиграл вновь, но даже производимый им шум не мог испортить настроение Артуру и Фенчерч.

Артур обнял девушку за талию, и его руки медленно скользнули вниз.

— Не думаю, что здесь что-то не в порядке, — через некоторое время произнес Артур. — Кажется, задик у тебя такой, как надо.

— Да, — согласилась Фенчерч, — задик у меня абсолютно такой, как надо.

Они целовались так долго, что волынщик в конце концов спрятался за дерево.

— Я расскажу тебе одну историю, — сказал Артур.

— Хорошо.

Они нашли клочок травы, относительно не занятый лежащими буквально вповалку парочками, сели и стали смотреть на потрясающих уток и воду под потрясающими утками, которая зыбилась, освещенная низкими лучами солнца.

— Историю, — прижимая к себе руку Артура, повторила Фенчерч.

— Чтобы ты представляла себе, какие со мной происходят истории. Это истинная правда.

— Знаешь, иногда люди рассказывают истории, которые будто бы приключились с лучшей подругой жены их двоюродного брата, но на самом деле эти истории, вероятно, чистой воды вранье.

— Ну, это почти такая же история, только она произошла в действительности, и я знаю, что она произошла в действительности, потому что она произошла со мной.

— Как история с лотерейным билетом.

Артур усмехнулся.

— Да. Я спешил на поезд, — продолжал он. — Приехал на вокзал…

— Я тебе рассказывала, — перебила его Фенчерч, — что случилось на вокзале с моими родителями?

— Да, — ответил Артур.

— Это просто проверка.

Артур взглянул на часы.

— Наверно, пора возвращаться, — проговорил он.

— Расскажи мне эту историю, — твердо сказала Фенчерч. — Ты приехал на вокзал.

— Я приехал на двадцать минут раньше. Я перепугал, когда отходит поезд. А может быть, — прибавил он после секундного раздумья, — Британская сеть железных дорог перепутала, когда отходит поезд! Раньше мне это не приходило в голову.

— Давай дальше, — засмеялась Фенчерч.

— Итак, я купил газету с кроссвордом и пошел в буфет выпить чашку кофе.

— Ты разгадываешь кроссворды?

— Да.

— В какой газете?

— Обычно в «Гардиан».

— Мне кажется, в «Гардиан» слишком заумные. Я предпочитаю «Таймс». Ты его разгадал?

— Что?

— Кроссворд в «Гардиан»?

— Я даже не успел взглянуть на него, — сказал Артур. — Я пошел в буфет, чтобы взять кофе.

— Ну хорошо, бери кофе.

— Я и взял, — подтвердил Артур. — Я также купил печенье.

— Какое?

— «К чаю».

— Неплохо.

— Мне оно тоже нравится. Взял все это, отошел от стойки и сел за столик. И не спрашивай меня, какой был столик, потому что это было не вчера и я уже забыл. Кажется, круглый.

— Хорошо.

— Значит, расположение такое. Я сижу за столом. Слева газета. Справа чашка кофе, посреди стола пачка печенья.

— Прямо-таки вижу ее своими глазами.

— Чего или, вернее, кого ты не видишь, потому что я еще о нем не упомянул, так это типа, который тоже сидит за столом, — сказал Артур. — Он сидит напротив меня.

— Как он выглядит?

— В высшей степени обыкновенно. Портфель. Деловой костюм. Судя по его виду, он был неспособен сделать что-то странное.

— Ага. Я таких знаю. Ну и что он сделал?

— Он сделал вот что: перегнулся через стол, взял пачку печенья, разорвал, вытащил одно и…

— Что?

— Съел.

— Что?

— Он его съел.

Фенчерч в изумлении смотрела на Артура.

— Как же ты поступил?

— При данных обстоятельствах я поступил так, как поступил бы любой англичанин, у которого в жилах кровь, а не вода. Я был вынужден посмотреть на это сквозь пальцы, — ответил Артур.

— Что? Почему?

— Ну, мы ведь к таким ситуациям не подготовлены. Я порылся у себя в душе и обнаружил, что ни воспитание, ни личный опыт, ни даже первобытные инстинкты не подсказывают мне, как я должен поступить, если некто, сидящий прямо передо мной, тихо-мирно крадет у меня одно печенье.

— Но ты мог… — Фенчерч подумала. — Знаешь, я тоже не уверена, что бы я сделала. Ну и что дальше?

— Я в негодовании уставился в кроссворд, — сказал Артур. — Не мог отгадать ни одного слова, глотнул кофе — он был слишком горячий, так что делать было нечего. Я взял себя в руки. Потом взял печенье, очень стараясь не заметить, что пачка каким-то чудодейственным образом оказалась вскрытой…

— Значит, ты не сдаешься и занимаешь твердую позицию.

— Я борюсь по-своему. Я съедаю печенье. Я ем его очень медленно, так, чтобы бросалось в глаза и он видел, что я делаю. Когда я ем печенье, — сказал Артур, — я ем его, как надо.

— И что он сделал?

— Взял еще одно. Честно, так и было. Он взял еще одно печенье и съел его. Чистая правда. Как то, что мы сидим на земле.

Фенчерч заерзала в каком-то непонятном смущении.

— Сложность состояла в том, — продолжал Артур, — что в первый раз я промолчал, а во второй начать разговор было еще труднее. Ну что я должен был сказать? «Извините меня… я не мог не заметить, э-э…» Не получается. И я сделал вид, что не замечаю, пожалуй, еще старательнее, чем раньше.

— Ну знаешь…

— Я снова вперил глаза в кроссворд и по-прежнему не мог сдвинуться с места, но при этом частично проявил ту силу британского духа, которую Генрих V выказал в день Святого Криспина…[10]

— И что дальше?

— Я вновь пошел напролом. Я взял второе печенье, — сказал Артур. — И на секунду мы встретились взглядом.

— Вот так?

— Да, то есть нет, не совсем так. Но наши взгляды скрестились. Всего на секунду. И тут же мы оба отвернулись. Но я тебя уверяю, что в воздухе пробежала искра. Над нашим столиком образовался очаг напряженности. Примерно в это самое время.

— Еще бы.

— Так мы съели всю пачку. Он, я, он, я…

— Всю пачку?

— Ну в ней было всего восемь штук, но в те минуты мне казалось, что прошла целая жизнь. Наверно, гладиаторам на арене и то было легче.

— Гладиаторы сражались на солнцепеке, — сказала Фенчерч. — Физически они страдали больше.

— Тем не менее. Ну ладно. Когда останки погубленной пачки валялись между нами, этот тип, сделав свое гнусное дело, наконец поднялся и ушел. Разумеется, я вздохнул с облегчением. До моего поезда оставалось несколько минут, и я допил кофе, встал, взял газету, и под ней…

— Ну же?

— Лежала моя пачка печенья.

— Что? — переспросила Фенчерч. — Что-о?

От изумления она раскрыла рот и с хохотом откинулась на траву. Потом снова села.

— Ах ты мой глупенький, — выкрикнула она сквозь смех, — ну просто караул, совсем ничего не смыслишь.

Она толкнула Артура, опрокинув его на спину, прижалась к его груди, поцеловала и откатилась в сторону. Артура поразило, какая она легкая.

— Теперь ты расскажи какую-нибудь историю.

— Я думала, — низким, хрипловатым голосом проговорила Фенчерч, — что ты очень хочешь вернуться в дом.

— Не к спеху, — беззаботно сказал Артур. — Я хочу, чтобы ты рассказала историю.

Фенчерч перевела взгляд на озеро и немного подумала.

— Хорошо, — согласилась она, — только это совсем короткая история. И не такая смешная, как твоя, но… Ну ладно.

Она опустила глаза. Артур чувствовал, что опять наступило особенное мгновение. Казалось, даже воздух вокруг них застыл в ожидании. Артур взмолился, чтобы воздух куда-нибудь убрался и занялся своими делами.

— Когда я была маленькая… — заговорила Фенчерч. — Истории вроде этой всегда так начинаются: «Когда я была маленькая…» Ну ладно. Это вступление — такой традиционный штамп. Когда девушка вдруг говорит: «Когда я была маленькая…» — это значит, что сейчас она начнет изливать душу. Сейчас будет это вступление. Когда я была маленькая, в изножье моей кровати висела картинка… Ну как тебе моя история?

— Мне она нравится. Я думаю, она развивается в правильном направлении. Ты сразу же ввернула мотив спальни. Можно подробнее поговорить о картинке.

— Считается, что дети любят такие картинки, — сказала Фенчерч, — но это только так считается. Знаешь, такие, где трогательные зверюшки делают что-то очень трогательное.

— Да. Меня тоже от них тошнило. Кролики в жилетиках.

— Точно. Эти кролики сидели на плоту в компании крыс и сов. Кажется, там еще был северный олень.

— На плоту.

— И еще на плоту сидел мальчик.

— С кроликами в жилетиках, совами и северным оленем.

— Именно так. Мальчик, похожий на веселого оборванного цыганенка.

— Фу ты!

— Признаться честно, эта картинка разрывала мне сердце. Перед плотом плыла выдра, и по ночам я глаз не могла сомкнуть, потому что за нее переживала: ведь ей приходилось тянуть плот со всеми этими гадкими животными, которым вообще нечего было делать на плоту, и у выдры был такой тоненький хвостик, и я думала, как ей, должно быть, больно все время тянуть плот. Это-то меня и мучило. Не сильно, так, подспудно, но все время.

И вот однажды, а ты учти, что я год за годом каждый вечер смотрела на эту картинку, я вдруг заметила на плоту парус. Раньше я его никогда не видела. С выдрой было все в порядке, она просто плыла рядом с плотом — за компанию.

Фенчерч пожала плечами.

— Хорошая история? — спросила она.

— Конец слабоват, — ответил Артур, — в таких случаях слушатели кричат: «Ну и что?» Все шло прекрасно, но для положительного отзыва требуется финальная кода.

Фенчерч рассмеялась и села, обхватив колени руками.

— Это было просто озарение: годы почти бессознательных мучений вдруг развеялись как дым. Словно гора с плеч. Словно черно-белый кадр стал цветным. Словно сухую палку вдруг кто-то вздумал полить — и она расцвела. Ну, ракурс вдруг меняется, и тебе словно говорят: «Брось волноваться, мир прекрасен и совершенен. И жить вообще-то очень легко». Ты, может быть, думаешь, я так говорю, потому что я сегодня днем такое пережила, да?

— Ну, я… — произнес Артур. Его хладнокровие внезапно пошло ко дну.

— Да, так оно и есть, — сказала Фенчерч. — Да, именно это я днем и почувствовала. Но понимаешь, я такое ощущала и раньше, даже сильнее. Необычайно сильно. Наверно, я такой человек… — проговорила она, глядя вдаль, — у меня ни с того ни с сего бывают удивительные озарения.

Артур вконец растерялся. У него почти что отнялся язык, и он счел за лучшее пока им даже не пользоваться.

— Это было очень стра-а-анно, — сказала Фенчерч с интонацией какого-нибудь египетского военачальника, который увидел, что в ответ на взмах Моисеева посоха Красное море повело себя несколько необычно. — Очень странно, — повторила она, — потому что еще задолго до этого во мне зрело удивительное чувство, будто я должна дать жизнь чему-то новому. Нет, на самом деле это было не так, скорее, мне казалось, будто я постепенно соединяюсь с чем-то иным, все мое тело, клетка за клеткой. Нет, даже не так — словно бы вся Земля хотела через меня…

— Число «сорок два» тебе ни о чем не говорит? — тихо спросил Артур.

— Что? Нет, ты, собственно, к чему это? — воскликнула Фенчерч.

— Да так, пришло в голову… — пробормотал Артур.

— Артур, я не шучу, для меня это все совершенно реально и очень важно.

— Я лично тоже не шучу, — заявил Артур. — Правда, не поручусь, что этого не делает Вселенная.

— В каком смысле?

— Расскажи мне все, от начала до конца, — попросил Артур. — И не беспокойся, если тебе что кажется странным. Поверь мне, ты говоришь с человеком, который повидал много чего странного, — прибавил он. — Я не про историю с печеньем говорю — отнюдь.

Фенчерч кивнула, видимо, поверив Артуру. Внезапно схватила его за руку.

— Когда пришло это озарение, все казалось таким простым, — сказала она.

— Умопомрачительно простым. Раз, два и готово.

— И в чем твое озарение заключалось? — спокойно спросил Артур.

— Понимаешь, — проговорила она, — теперь я этого не знаю. Оно улетучилось бесследно. Когда я стараюсь вспомнить, у меня в голове мелькают какие-то обрывки, а когда стараюсь очень сильно, то вспоминаю про чашку с чаем и немедленно теряю сознание.

— Это как?

— Ну, как и в твоей истории, самое интересное произошло в кафе, — пояснила Фенчерч. — Я сидела и пила чай. Это было как раз после того, как я много дней ощущала, будто во мне что-то растет, меня с чем-то соединяют. Кажется, я что-то тихо напевала. В здании напротив шел какой-то ремонт, я смотрела поверх чашки в окно и все видела. Мне всегда ужасно нравилось смотреть, как люди работают. И внезапно у меня в голове возникло ОНО. Послание неизвестно откуда. Оно было совсем простое. И всему на свете придавало смысл. Я выпрямилась и подумала: «Ого! Ну, значит, теперь-то все в порядке». Я так удивилась, что чуть не уронила чашку. Нет, кажется, я ее все-таки уронила. Я понятно говорю?

— До чашки все было замечательно.

Фенчерч встряхнула головой, потом еще раз, будто пытаясь навести порядок в мыслях. Собственно, она и впрямь пыталась это сделать.

— Вот и я говорю, — сказала она. — До чашки все замечательно. И тут мне показалось, я совершенно явственно увидела, что весь мир взорвался.

— Что-о?

— Я знаю, это, конечно, глупо, и все говорят, что это была галлюцинация, но если это была галлюцинация, значит, я вижу галлюцинации в стереокино на широком экране, и озвучены они в системе Долби-стерео с шестнадцатью дорожками. И пожалуй, мне надо сдавать свое сознание напрокат людям, которым наскучили триллеры с акулами. Ощущение было такое, словно земля буквально разверзлась у меня под ногами, и… и…

Фенчерч ласково погладила траву, будто прося у нее утешения, и замялась, словно вдруг решила сказать совсем не то, что собиралась.

— И я очнулась. В больнице. И видимо, с тех пор крыша у меня так и шатается — то съедет, то перестанет. Так что я как-то побаиваюсь внезапных удивительных озарений, которые гласят, что все будет хорошо, — сказала она.

И подняла взгляд на Артура.

Артура уже давно перестали тревожить странные несообразности, связанные с его возвращением на родную планету; вернее, он упрятал их в сегмент своего мозга, украшенный пометкой: «Обдумать! Срочно!» «Вот эта планета, — говорил он себе. — Не важно, как так получилось, но вот она, эта планета, и она существует. И я существую вместе с ней». Но сейчас у него все поплыло перед глазами — как в тот вечер, в машине, когда брат Фенчерч рассказал ему дурацкую историю про агента ЦРУ в бассейне. Поплыло французское посольство. Поплыли деревья. Поплыло озеро, что было совершенно естественно и не внушало никаких опасений, поскольку в эту самую минуту на него приводнился серый гусь. Гуси отдыхали, наслаждались жизнью и знать не знали никаких там Великих Ответов, к которым надо найти Великие Вопросы.

— Так или иначе, — улыбаясь широко распахнутыми глазами, сказала Фенчерч неожиданно веселым голосом, — некая моя часть немножко ненормальная, и ты должен определить какая. Пойдем домой.

Артур покачал головой.

— Что случилось? — спросила она.

Артур покачал головой не в знак несогласия с ее предложением (он нашел это предложение просто замечательным, да что там — грандиозным), а по той причине, что в эту минуту пытался отделаться от назойливого предчувствия, что Вселенная с ним шутки шутит — в самый неожиданный миг с диким воем выскакивает на него из-за угла.

— Я просто стараюсь расставить все точки над «i», — сказал Артур. — Ты сказала, что почувствовала, будто Земля на самом деле… взорвалась.

— Да, даже больше чем почувствовала.

— А все говорят, что это галлюцинация? — нерешительно спросил Артур.

— Да, но, Артур, это чушь. Люди думают, что если сказать: «Ну это галлюцинация» — все необъяснимое сразу объяснится и само себя разложит по полочкам. «Галлюцинация» — это просто слово. Оно ничего не объясняет. Не объясняет, почему исчезли дельфины.

— Не объясняет, — сказал Артур. — Не объясняет, — задумчиво сказал он еще раз. — Не объясняет, — еще более задумчиво повторил он. — Что-о? — переспросил он наконец.

— Оно не объясняет, почему исчезли дельфины.

— Не объясняет, — сказал Артур. — Понятно. Каких дельфинов ты имеешь в виду?

— Что значит, каких? Я имею в виду всех дельфинов. Они исчезли.

Она положила руку ему на колено, и он понял, почему чувствует какое-то покалывание в области позвоночника — вовсе не потому, что Фенчерч ласково гладит его по спине. Нет, это были проклятые мурашки, которые часто начинали ползать у него по коже, как только кто-то пытался что-нибудь ему втолковать.

— Дельфины?

— Да.

— Все дельфины исчезли? — спросил Артур.

— Да.

— Дельфины? Ты говоришь, что все дельфины исчезли? Ты именно это имеешь в виду? — повторил Артур, стараясь выяснить все окончательно.

— Артур, ты что с луны свалился? Все дельфины исчезли в тот самый день, когда я…

Фенчерч пристально уставилась в его испуганные глаза.

— Что?..

— Дельфинов больше нет. Они все исчезли. Пропали.

Фенчерч не отрывала глаз от его лица.

— Ты правда не знал?

Испуганное выражение лица Артура говорило о том, что правда.

— Куда они делись? — спросил он.

— Никто не знает. Это и значит «исчезли». — Фенчерч умолкла. — Один человек говорит, что знает, куда они пропали, но он вроде бы живет в Калифорнии да к тому же сумасшедший, — добавила она. — Я все думаю его навестить, потому что, кажется, только он поможет разгадать, что такое со мной стряслось.

Пожав плечами, Фенчерч посмотрела на Артура долгим спокойным взглядом. И положила ладонь на его щеку.

— Я хотела бы знать, где ты был, — проговорила она. — Наверно, с тобой тоже произошло что-то ужасное. Вот почему мы потянулись друг к другу.

Фенчерч окинула взглядом парк, где уже воцарились сумерки.

— Ну, теперь тебе есть кому все рассказать.

Артур медленно и тяжело вздохнул.

— Это очень длинная история, — сказал он.

Фенчерч прижалась к его груди и подтянула к себе холщовую сумку:

— Твоя история как-то связана вот с этой штукой?

Предмет, который она вытащила из сумки, повидал виды в дальних странствиях; его выбрасывали в доисторические реки, его палило жаркое солнце пустынь Какрафуна, его засыпали мраморные пески, что обрамляют исходящие горячим паром океаны Сантрагинуса-5, его морозили льды системы Беты Яглана, его использовали вместо сиденья, им перебрасывались, будто мячом, на звездолетах, его царапали, над ним всячески издевались. Предвидя плачевную судьбу, ожидающую этот предмет, его мудрые создатели заключили его в футляр из мегастойкого пластика, на который была нанесена крупная доброжелательная надпись: «НЕ ПАНИКУЙ!»

— Где ты это нашла? — спросил пораженный Артур, чуть ли не вырвав пресловутый предмет у нее из рук.

— Я так и думала, что это твое. Я нашла его в тот вечер в машине Рассела. Ты его выронил. Скажи, пожалуйста, ты во всех этих местах побывал?

Артур вынул «Путеводитель «Автостопом по Галактике» из футляра. На вид это был точь-в-точь маленький, плоский, гибкий компьютер класса «лэптоп». Артур защелкал клавишами, и наконец на экране высветился текст.

— Далеко не во всех, — ответил он на вопрос Фенчерч.

— Мы можем туда полететь?

— Что? Нет, — резко сказал Артур, но потом смягчился. — Ты правда хочешь? — спросил он, изо всех сил надеясь, что она ответит: «Нет».

Он превзошел сам себя в великодушии, удержавшись от вопроса-обманки: «Ты ведь не хочешь никуда лететь, правда?», на который в любом случае можно ответить только: «Нет».

— Да, — ответила Фенчерч. — Я хочу выяснить, что это было за послание, то, которое я забыла, и откуда оно пришло. Потому что я не думаю, — прибавила она, поднявшись и окинув взглядом сумрачный парк, — что его отправитель здесь. Я даже не уверена, — добавила она, обняв Артура, — можно ли это место назвать «здесь».

21

Как было уже неоднократно и совершенно резонно отмечено, «Путеводитель «Автостопом по Галактике» — это поразительная книга, способная перевернуть всю вашу жизнь. Как можно заключить по ее заглавию, это вообще-то классический путеводитель. Вся беда, или, вернее, одна из бед, ибо их много, и значительная часть этих бед уже создала огромный объем работы для всех судебных учреждений по всей Галактике, завалив их гражданскими, коммерческими и уголовными делами, причем особенно досталось наиболее коррумпированным учреждениям, вот в чем.

Предыдущее предложение — вовсе не бессмыслица. Беда совсем не в этом.

Вся беда вот в чем:

В переменах.

Прочитайте еще раз с самого начала и поймете.

Галактика склонна к стремительным переменам. Говоря начистоту, это огромное такое пространство, каждый уголок которого не остается неизменным, а постоянно меняется. Отсюда вы можете заключить, что это настоящий кошмар для честного и добросовестного редактора, усердно хлопочущего о том, чтобы вышеуказанная содержательная, отягощенная множеством подробностей электронная книга поспевала за всеми изменениями условий и обстоятельств, которые Галактика ежедневно, ежечасно и ежеминутно обрушивает на его голову. Успокойтесь — вы ошиблись. Вы ошиблись, ибо не ведаете, что нынешний редактор «Путеводителя» — так же, как и все предыдущие — не имеет ни малейшего представления о смысле слов «честный», «добросовестный» и «усердный». Что до кошмаров, то, с его точки зрения, это жидкость, которую принято пить через соломинку.

Для решения вопроса об обновлении глав, распространяемых через субэфирную сеть, ключевым моментом является одно — увлекательно ли их читать.

Возьмем, к примеру, случай с Брекиндой что на Фоте Аваларса, прославленной в мифах и легендах, а также в омерзительно нудных мини-сериалах как родина крылатых, ослепительно прекрасных чародеев — Огненных Драконов Фуолорниса.

В стародавние времена, задолго до пришествия Сорса из Брагадокса, когда Фрагилий пел, а Саксахина Квенелюксская носила царский венец, когда воздух был сладок и ночи нежны, но всем как-то удавалось сохранить (по крайней мере так они утверждали, но совершенно не ясно, как они смели подумать, будто кто-то хоть чуточку поверит их нелепым россказням, ведь воздух был сладок, и ночи нежны, и все такое)… удавалось сохранить девственность, вот в эти стародавние времена в Брекинде что на Фоте Аваларса достаточно было бросить камешек, чтобы задеть с полдесятка Огненных Драконов Фуолорниса.

Другое дело, что бросать в них камешки совершенно не стоило.

Нельзя сказать, что Огненные Драконы не были ласковыми животными — очень даже были. Они были ласковы до ужаса, и эта ужасающая ласковость часто оборачивалась бедой: ведь так легко ранить возлюбленного, особенно если ты Огненный Дракон Фуолорниса и пасть твоя, изрыгающая пламя под стать ракетному двигателю, зубаста, как железная изгородь в парке. Другая беда приходила, когда с тоски или от скуки они часто ранили и опаляли чужих возлюбленных. Прибавьте сюда относительно небольшое число безумцев, которые и в самом деле бросались камешками в кого попало, и получится, что огромное количество жителей Брекинды что на Фоте Аваларса получало тяжкие раны и ожоги от драконов.

Думаете, эти люди роптали? Нет, они не роптали.

Может, они оплакивали свою судьбу? Нет.

Огненные Драконы Фуолорниса почитались в землях Брекинды что на Фоте Аваларса за неукротимую красоту, благородный дух и привычку кусать людей, которые их не почитали.

За что же им оказывали почитание?

Ответ прост.

Все дело в интимной жизни.

Неизвестно почему, зрелище громадных огнедышащих драконов-чародеев, летящих на бреющем полете в опасно сладком воздухе лунных, опасно нежных ночей, невероятно возбуждает чувства.

Почему это так, одурманенный любовью народ Брекинды что на Фоте Аваларса не смог бы вам объяснить, хоть и не переставал обсуждать этот вопрос с тех пор, как возник и стал стабильным сам феномен. Заключался он в том, что, едва над вечерним горизонтом воспаряла стая в полдесятка шелкокрылых, кожистотелых Огненных Драконов Фуолорниса, половина народа Брекинды устремлялась в леса с другой половиной, проводила шумную, бессонную ночь, а с первыми лучами солнца возвращалась, счастливая и улыбчивая. Не переставая трогательно утверждать, что сохранила девственность — ну разве что несколько раскраснелась и вспотела.

Феромоны, считали одни ученые.

Воздействие звука, заявляли другие.

Местность всегда кишела учеными, которые стремились дойти до самой сути проблемы и тратили на это уйму времени.

Неудивительно, что живое и увлекательное описание жизни этой планеты на страницах «Путеводителя» приобрело невероятную популярность среди путешественников, которые руководствуются его советами в своих странствиях. Вот почему данную главку так и не изъяли, предоставив туристам будущего самолично узнавать, что сегодняшняя, современная Брекинда — район мегаполиса-государства Аваларс — это всего лишь череда бетонных баров со стриптизом и ресторанчиков, где потчуют гамбургерами под названием «Дракон».

22

Ночь в Айлингтоне была нежна. Воздух был сладок.

Разумеется, Огненные Драконы Фуолорниса над переулком не кружили, но если б они туда и залетели, то с чистой совестью могли бы пойти перекусить в ближайшее кафе, ибо жители переулка в них не нуждались.

А в случае чего Драконы могли бы, не отрываясь от «Американской горячей пиццы», прислать записку с советом поставить на проигрыватель «Дайр Огрейте» — эта группа справится с их делом ничуть не хуже.

— Нет, — сказала Фенчерч, — не сейчас.

Артур поставил на проигрыватель «Дайр Стрейтс». Фенчерч распахнула верхнюю, парадную дверь, чтобы впустить побольше сладкого, нежного ночного воздуха. Они сидели на мягких подушках рядом с откупоренной бутылкой шампанского.

— Нет, — повторила Фенчерч, — сначала угадай, что у меня не в норме, какая часть тела. Но мне кажется, — очень-очень-очень тихо добавила она, — что мы можем начать с того места, где сейчас твоя рука.

Артур спросил:

— А в каком направлении ее вести?

— Сейчас вниз, — ответила Фенчерч.

Рука Артура двинулась с места.

— Вниз — это вообще-то в противоположном направлении.

— Ах да.

У Марка Нопфлера есть чудесный дар — заставлять гитару марки «Шектер кастом стратокастер» петь и завывать, точно ангелы в субботнюю ночь, когда они утомились всю неделю хорошо себя вести и желают крепкого пива. Правда, сейчас это замечание, строго говоря, неуместно, поскольку до этого места пластинка еще не докрутилась, но к тому моменту, когда она докрутится, закрутится вместе с ней уже столько всякого разного… К тому же летописец не намерен сидеть здесь с хронометражным листом и секундомером, так что лучше упомянуть об этом теперь, пока ход событий еще не ускорился до невозможности.

— Итак, мы подходим к коленке, — сказал Артур. — Левая коленка у тебя определенно не в норме.

— Левая коленка у меня абсолютно здоровая, — ответила Фенчерч.

— В самом деле.

— Знаешь что…

— Что?

— Гм… ты все правильно делаешь. Давай дальше.

— Значит, у тебя что-то со ступнями…

Она улыбнулась сквозь сумрак и уклончиво пожала плечами. Во Вселенной, а точнее, на Зете Прутивнобендзы, через две планеты от болотистой родины матрассов, живут диванные подушки, которым доставляет несказанное удовольствие, когда о них трутся плечами, особенно в жесте, выражающем уклонение от ответа, так как в этом случае плечи двигаются в волнующем ритме. Жаль, что тут этих подушек не было. Ну что ж, такова жизнь.

Артур положил к себе на колени левую ногу Фенчерч и внимательно осмотрел ступню. В голову ему лезла всякая ерунда про то, как шевелится платье Фенчерч, обнажая ноги, и он никак не мог сосредоточиться.

— Честно говоря, — сказал Артур, — я не знаю, что искать.

— Когда найдешь, поймешь, — отозвалась Фенчерч. — Обязательно поймешь.

— В ее голосе звучало легкое лукавство. — Это не та нога.

Все больше недоумевая, Артур поставил на пол левую ногу Фенчерч и повернулся, чтобы взять правую. Фенчерч подалась вперед, обняла его и поцеловала, потому что пластинка докрутилась до такого места, когда (если вы знаете эту пластинку) невозможно этого не сделать.

Затем Фенчерч протянула Артуру правую ногу.

Артур погладил пятку, ощупал лодыжку, пальцы. И не обнаружил ничего необычного.

Фенчерч, следившая за ним с задорным огоньком в глазах, засмеялась и помотала головой.

— Не останавливайся, — сказала она, — но сейчас это не та нога.

Артур опять остановился и, насупившись, посмотрел на ее левую ногу, стоящую на полу.

— Не останавливайся.

Артур погладил ее правую пятку, ощупал лодыжку и пальцы, после чего произнес:

— Ты имеешь в виду, это как-то связано с тем, которую ногу я держу?..

Фенчерч снова так пожала плечами, что простая диванная подушка с Зеты Прутивнобендзы задохнулась бы от радости.

Артур наморщил лоб.

— Подними меня, — тихо проговорила Фенчерч.

Артур поставил на пол ее правую ногу и встал. Фенчерч тоже. Он обнял ее, поднял над полом, и они поцеловались еще раз. Прошло какое-то время, и она сказала:

— Теперь поставь меня.

Озадаченный, Артур так и сделал.

— Ну?

Она взглянула на него почти вызывающе.

— Ну, что у меня со ступнями? — спросила она.

Артур все еще не понимал. Он сел на пол, потом встал на четвереньки и поглядел на ее ступни, так сказать, в их естественной среде обитания. И только внимательно присмотревшись, заметил нечто странное. Опершись лбом об пол, он вытаращил глаза. Повисла долгая пауза. Потом Артур тяжело сел.

— Да, — сказал он, — я вижу, почему твои ступни не в норме. Они не касаются земли.

— И что… и что ты думаешь?..

Артур быстро поднял взгляд на Фенчерч и увидел, что ее глаза вдруг потемнели от какого-то ужасного предчувствия. Она кусала губы и вздрагивала.

— Что… — запинаясь, произнесла она. — Ты?..

Она тряхнула головой, и ее волосы упали на глаза, налитые безутешными слезами страха.

Артур мгновенно поднялся на ноги, обнял Фенчерч и поцеловал.

— Наверно, ты вполне можешь сделать, как я, — сказал он и вышел через верхнюю, парадную дверь.

Игла проигрывателя добралась до лучшего места всей пластинки.

23

Битва при Ксаксисе разгорелась вовсю. Огромный серебристый ксаксисианский звездолет, напрягая последние силы, сокрушил и обратил в прах сотни свирепых жестоковооруженных миноносцев с Зирзлы.

Досталось и местной луне — сверкающие силовые пушки, способные разорвать своими выстрелами саму материю, буквально растерзали ее на части.

Оставшиеся корабли Зирзлы, несмотря на свое жестокое вооружение, были беззащитны перед разрушительной мощью ксаксисианского корабля и теперь искали убежища за стаей осколков, которая только что была луной, как вдруг ксаксисианский корабль прекратил погоню, объявил, что желает передохнуть, и покинул поле боя.

Все присутствующие на миг остолбенели от нового, неимоверного ужаса, а корабль тем временем был таков.

Имея в своем распоряжении громадную энергию, корабль стремительно, без малейших усилий, а главное, тихо и интеллигентно мчался по бесконечным трассам нашего иррационального, где вогнутого, где выпуклого, пространства.

Форд Префект спал среди полотенец в своей грязной, зловонной, переделанной из ремонтного шлюза каюте и грезил о любимых краях. В одном из снов ему привиделся Нью-Йорк.

В этом сне он гулял поздно вечером по Ист-Сайду, вдоль реки, которую наконец-то загадили до такой степени, что в ней теперь самопроизвольно зарождались новые формы жизни. Не успев зародиться, они высовывались из воды и поднимали шум, требуя социального обеспечения и избирательных прав.

Одно из этих существ, как раз проплывавшее мимо, помахало Форду. Форд помахал в ответ.

Существо выбросилось на сушу и взобралось вверх по берегу.

— Привет, — сказало оно, — меня только что создали. Я полный неофит во Вселенной. Не поможете ли каким-нибудь советом?

— Фу-ты ну-ты! — в легком замешательстве проговорил Форд. — Думаю, я смогу указать вам местоположение кой-каких баров.

— А как насчет любви и счастья? Я ощущаю глубокую потребность во всем этом, — сказало существо, размахивая щупальцами. — Есть какие-нибудь идеи?

— Эти потребности вы можете удовлетворить на Седьмой авеню, — проговорил Форд.

— Я нутром чувствую, что мне нужно быть красивым, — не унималось существо. — Я красивый?

— Похоже, у вас что на уме, то и на языке.

— Что толку ходить вокруг да около? Я красивый?

Теперь существо, булькая и распузыриваясь, растеклось кругом. Чем вызвало интерес стоящего неподалеку пьяницы.

— Вы моей точкой зрения интересуетесь? — уточнил Форд. — Тогда нет. Но послушайте, — немного погодя прибавил он, — большинство людей вполне обходятся своей внешностью. Там у вас найдутся другие вроде вас?

— Спроси, че полегче, браток, — сказало существо, — как я уже отметил, я только что появился на свет. Я совершенно не знаком с жизнью. Какая она?

Наконец-то речь зашла о предмете, который Форд считал просто-таки своей специальностью.

— Жизнь, — сказал он, — это грейпфрут.

— Э-э, как это?

— Ну, снаружи оранжево-желтая и с пупырышками, а внутри влажная и скользкая. Внутри также есть косточки. Да, есть люди, которые съедают его половину на завтрак.

— Могу я поговорить с кем-нибудь еще?

— Думаю, да, — ответил Форд. — Поговорите с полицейским.

Уткнувшись в подушку. Форд Префект заворочался и повернулся на другой бок. Это был не самый любимый его сон, поскольку в нем не присутствовала Эксцентрика Гамбитус, троегрудая путана с Эротикона-6, которая была главной героиней многих снов Форда. Но какой-никакой, а все-таки это был сон. Ему все-таки удалось заснуть.

24

К счастью, в переулке дул сильный ветер; к счастью, потому что Артур давненько не практиковался в полетах. По крайней мере сознательно. Хотя, как известно, сознательно не очень-то полетаешь.

Потеряв равновесие, Артур вошел было в пике, чуть не сломал челюсть о ступеньку у двери и закувыркался в воздухе, настолько изумленный собственной глупостью, что совсем позабыл о перспективе падения на землю, а потому и не упал.

«Здорово, — думал Артур. — Если только получится».

Земля угрожающе зависла у него над головой.

Он старался не думать о земле: какая она удивительно громадная, и как ему будет больно, если она перестанет висеть на месте и вдруг свалится ему на голову. Вместо этого он заставил себя подумать о чем-нибудь приятном, например о лемурах, и это было правильно, потому что в ту минуту он напрочь запамятовал, кто такие лемуры: то ли животные, которые огромными, величественными стадами несутся по прериям, или как их там зовут, а может, те, кто несется по прериям, называются тризоны, поэтому, чтобы думать о лемурах как о чем-то приятном, надо было проникнуться старомодным благожелательным отношением ко всему на свете. И все это занимало ум Артура, в то время как его тело пыталось приспособиться к отсутствию опоры.

По переулку пролетела обертка от шоколадки «Марс».

После недолгих сомнений и нерешительности она в конце концов позволила, чтобы ветер загнал ее в промежуток между Артуром и землей, где она и зависла.

— Артур…

Земля все еще угрожающе висела у Артура над головой, и он подумал, что, наверное, пришло время это исправить, скажем, попятиться от нее, что он и сделал. Медленно. Очень, очень медленно.

Медленно, очень-очень медленно пятясь от земли, Артур зажмурил глаза — осторожно, чтобы ничего себе не вывихнуть.

Ощущение, что его глаза зажмурились, пронизало все его тело. Когда это ощущение достигло пяток — так что теперь все тело Артура знало, что его глаза зажмурены, и вовсе этого не пугалось, — он медленно, очень-очень медленно развернул тело в одну сторону, а ум в другую.

Теперь земля ему больше не страшна.

Он почувствовал, как атмосфера вокруг него становится все чище, как его весело обвевает ветерок, ничуть не смущенный его присутствием на высоте, и медленно, очень-очень медленно, будто очнувшись от глубокого, крепкого сна, Артур открыл глаза.

Конечно, он летал и раньше, на Крикките он летал столько, что обалдел от птичьих разговоров, но тут — совсем другое дело.

Здесь, на родной планете, он летал спокойно, интеллигентно, без малейшего трепета, который обычно возникает при пребывании в воздухе.

Внизу на расстоянии десяти — пятнадцати футов простиралась твердая асфальтовая мостовая, а в нескольких ярдах правее светились желтые фонари Верхней улицы.

Переулок, по счастью, не был освещен, так как фонари, которые должны были гореть всю ночь, включались по какому-то хитрому расписанию сразу после полудня и гасли, как только наступал вечер. Таким образом, Артура надежно защищало плотное одеяло тьмы.

Медленно, очень-очень медленно он поднял голову и посмотрел на Фенчерч, чей силуэт вырисовывался в дверном проеме второго этажа. Она стояла затаив дыхание, в молчаливом изумлении.

Ее лицо было в нескольких дюймах от Артура.

— Я хотела тебя спросить: что ты делаешь? — проговорила Фенчерч взволнованным шепотом. — Но потом поняла, что и так видно, что ты делаешь. Ты летаешь. Так что, — после недолгого удивленного молчания продолжала она, — глупо было бы спрашивать.

Артур спросил:

— Ты так можешь?

— Нет.

— Хочешь попробовать?

Фенчерч закусила губу и покачала головой, но не для того чтобы сказать «нет», а просто от замешательства. Она дрожала как осиновый лист.

— Это очень просто, главное, не знать, как это делается, — уговаривал ее Артур. — Вот что важно. Надо не знать, как это у тебя получается.

Чтобы показать, как это легко, Артур пронесся по переулку, эффектно подпрыгнул, упал на спину и, покачиваясь, как банкнота на ветру, вернулся к Фенчерч.

— Спроси меня, как я это сделал.

— Как… ты это сделал?

— Не имею понятия. Ни малейшего.

Она недоуменно пожала плечами:

— И как я могу?..

Артур спустился еще немного и протянул ей руку.

— Я хочу, чтобы ты попробовала, — сказал он, — встань на мою ладонь. Только одной ногой.

— Что?

— Попробуй.

Фенчерч волновалась, колебалась, напоминала себе, что сейчас она поставит ногу на ладонь человека, который летает перед ней в воздухе… И поставила.

— Теперь другую.

— Что?

— Перенеси вес с другой ноги на эту.

— Я не могу.

— Попробуй.

— Вот так?

— Вот так.

Фенчерч волновалась, колебалась, напоминала себе, что… И тут она перестала напоминать себе, что именно делает, поскольку больше не хотела этого знать.

Она не сводила глаз с желобов на крыше ветхого склада напротив, которые раздражали ее уже долгое время, потому что собирались отвалиться, и ей было интересно, планирует ли кто-нибудь им помешать, или ей надо самой кому-нибудь об этом сказать, и она уже не думала о том, что стоит на ладонях человека, который ни на чем не стоит.

— Теперь, — сказал Артур, — перенеси вес с левой ноги на правую.

Фенчерч подумала, что склад принадлежит ковровой фабрике, а ее контора помещается за углом, затем перенесла вес с левой ноги на правую и снова подумала, что надо зайти в контору и сказать насчет кровельных желобов.

— Теперь, — сказал Артур, — перенеси вес с правой.

— Я не могу.

— Попробуй.

Фенчерч раньше никогда не видела желоба в таком ракурсе, и теперь ей показалось, что в нем, кроме пыли и грязи, есть еще и птичье гнездо. Если слегка наклониться вперед и сделать так, чтобы правая нога ничего не весила, наверное, гнездо можно будет разглядеть получше.

Артур с тревогой увидел, как кто-то пытается украсть велосипед Фенчерч. Артуру не хотелось затевать спор, особенно в такую минуту, и он надеялся, что вор будет действовать тихо, не поднимая глаз.

У похитителя был цепкий, бегающий взгляд человека, который имеет обыкновение воровать велосипеды в переулках у людей, которые не имеют обыкновения парить в воздухе в нескольких футах от мостовой. Привычка к неизменности такого положения дел позволяла ему трудиться без напряжения, но решительно и сосредоточенно, и, обнаружив, что велосипед неоспоримо прикреплен обручами из вольфрамовой проволоки к намертво впаянному в цемент железному столбику, вор бесстрастно согнул в «восьмерку» оба колеса и пошел своей дорогой.

Артур наконец-то решился перевести дух.

— Смотри, какую яичную скорлупку я для тебя нашла, — прошептала ему на ухо Фенчерч.

25

У тех, кто постоянно следит за подвигами Артура Дента, уже должно было сложиться представление о его характере и манерах. Однако оно, хотя и несет в себе чистую правду и ничего, кроме правды, несколько неполно и не отражает всей правды во всей красоте и цельности.

Это объясняется вполне очевидными причинами: редактура, отбор, необходимость разбавлять важное занимательным, опуская все нудные подробности.

Например, такие: «Артур Дент отправился спать. Он поднялся по лестнице на пятнадцать ступенек, открыл дверь, вошел в комнату, снял туфли, носки, снял, один за другим, все остальные предметы одежды и оставил их аккуратно скомканной горкой на полу. Он надел синюю в полоску пижаму. Вымыл лицо и руки, почистил зубы, пошел в уборную, понял, что опять все сделал не в том порядке, снова вымыл руки и лег в постель. Пятнадцать минут он читал, причем десять из них ушло у него на то, чтобы сообразить, на каком месте он остановился вчера вечером, затем выключил свет и через минуту-другую заснул.

Было темно. Целый час он лежал на левом боку.

После этого он с минуту беспокойно ворочался во сне и повернулся на правый бок. Потом в течение часа его ресницы время от времени подрагивали во сне, и он слегка почесывал нос, хотя прошло еще добрых двадцать минут прежде, чем он снова перевернулся на левый бок. Так он коротал ночь.

В четыре он встал и снова пошел в уборную. Он открыл дверь уборной…» и т. д.

Это трепотня. Это не способствует развитию действия. Это годится для обстоятельных толстых романов, которые в большом количестве выбрасываются на американский рынок, но ничего не дают ни уму, ни сердцу. Короче говоря, это никому не интересно.

Но, помимо описаний чистки зубов и поисков чистых носков, были опущены и другие подробности. И вот они-то и вызывают порой у читателей нездоровый интерес.

Им любопытно: что там было у Артура и Триллиан и чем дело кончилось?

На это может быть только один ответ: не ваше собачье дело.

А как Артур проводил время по ночам на планете Криккит? Ведь даже если на планете не водятся Огненные Драконы Фуолорниса и нет группы «Дайр Стрейтс», это же не значит, что по ночам все смирно сидят и читают книжки.

Или взять более конкретный пример. Чем кончился тот вечер на доисторической Земле, когда после заседания комитета Артур сидел на склоне холма и наблюдал восход луны над тускло тлеющими деревьями в обществе красивой девушки по имени Мелла, которая незадолго до того бежала с планеты Голгафрингем, где работала в художественном отделе рекламной компании и каждое утро созерцала сотню почти одинаковых фотографий уныло освещенных тюбиков зубной пасты? Что было потом? Что произошло у Артура с Меллой после? На это может быть только один ответ: потом книжка закончилась.

В следующей книге действие возобновилось пять лет спустя, и слишком многое, считают некоторые, отдано на усмотрение читателя.

«Кто он, этот Артур Дент, — мужчина или амеба?» — доносится ропот из отдаленных пределов Галактики. Недавно даже было найдено послание подобного содержания, прибывшее вместе с загадочной ракетой, которая прилетела из глубокого космоса, предположительно, из другой Галактики, расположенной на таком расстояний, что страшно подумать. «Неужели его ничто не интересует, кроме чая и высоких материй? Неужели у него нет порывов? Неужели он не знает страстей? Неужели он никогда, попросту говоря, ни с кем не трахался?»

Тот, кто хочет это узнать, пусть читает дальше. Кто не хочет, может пролистать книжку до самой последней главы, которая неплохо написана — и к тому же в ней появится Марвин.

26

Когда они с Фенчерч поднимались ввысь, Артур Дент на миг впал в злорадство и позволил себе выразить надежду, что его друзьям (которые всегда находили его милым, но скучным, а в последнее время — странным, но скучным) сейчас, должно быть, очень весело в баре. Но тут же надолго забыл о своих друзьях.

Они с Фенчерч поднимались ввысь, описывая медленные спирали друг вокруг друга — так по осени опадают с кленов семена-крылатки. Только наши герои двигались не к земле, а к небу.

Когда они с Фенчерч поднимались ввысь, их души пели от восторга, сознавая, что либо их тела делают нечто совершенно по всем статьям невозможное, либо физика основательно отстала от жизни.

Физика покачала головой и, отвернувшись, сосредоточилась на том, чтобы машины шли по Юстон-роуд в направлении Западной эстакады, чтобы уличные фонари горели и чтобы чизбургер, уроненный кем угодно на Бейкер-стрит, непременно плюхнулся на землю.

Под ними сияли гирлянды лампочек, стремительно уменьшаясь до размеров мелкого бисера, — то был Лондон. «Это Лондон», — все время напоминал себе Артур. «Это не флуоресцентная трава полей захолустного Криккита — Криккит затерялся где-то среди этих блеклых веснушек, что испещрили небо у них над головой, — это Лондон». И гирлянды лампочек качались и вертелись, то вертелись, то раскачивались.

— Попробуй сделать пике, — обратился Артур к Фенчерч.

— Что?

Ее голос слышался очень четко, но словно бы издалека, с того края широченной пустоты. Она говорила с взволнованным придыханием и недоверчивым удивлением. И все это соединялось в ее голосе: ясном, тихом, далеком, недоверчивом, удивленном, взволнованном.

— Мы летим… — сказала Фенчерч.

— Это пустяки, — отозвался Артур, — не думай об этом. Попробуй сделать пике.

— Пике…

Она ухватилась за руку Артура, но через секунду вдруг обрела вес и стала остолбенело падать, отчаянно цепляясь за пустоту.

Физика покосилась на Артура, и, объятый ужасом, он тоже камнем полетел вниз. Голова у него закружилась, его тошнило, все тело кричало — только голос от ужаса умолк.

Они падали, потому что это был Лондон, а в Лондоне такие штуки не проходят.

Артур не мог подхватить Фенчерч, потому что это был Лондон, и совсем неподалеку, строго говоря, в семистах пятидесяти шести милях отсюда, в городе Пизе Галилей экспериментально доказал, что два падающих тела стремятся вниз с совершенно одинаковым ускорением, независимо от их относительного веса.

Они падали.

Во время этого головокружительного, тошнотворного падения Артур понял, что если он собирается парить в небе и при этом твердо верить в компетентность итальянцев в области физики (а те даже обычную башню не могут построить так, чтобы та не клонилась набок), то им с Фенчерч грозит смертельная опасность. А потому сразу же стал падать быстрее девушки.

Артур на лету поймал Фенчерч и крепко схватил ее за плечи.

Получилось.

Прекрасно. Теперь они падали вместе, и все это было очень мило и романтично, но не решало основную проблему, которая заключалась в том, что они падали и земля не ждала, пока Артур покажет еще какой-нибудь фокус, а надвигалась на них со скоростью курьерского поезда.

Артур не мог подняться вместе с Фенчерч, и ему было нечем удержать ее. Он думал только о том, что они, очевидно, разобьются насмерть, и если он хочет, чтобы произошло что-нибудь менее очевидное, то должен сделать что-то уж совсем не очевидное. И тут он почувствовал себя как рыба в воде.

Он выпустил из рук плечи Фенчерч, оттолкнул ее, и, когда она повернула к нему застывшее от ужаса лицо с раскрытым от изумления ртом, мизинцем поддел ее мизинец, потянул ее вверх, и сам, поднимаясь, неуклюже перевернулся в воздухе.

— Черт! — пыхтя и задыхаясь, проговорила сидящая на воздухе Фенчерч. Когда она пришла в себя, ночной полет был возобновлен.

Чуть-чуть не долетев до облаков, они остановились и начали разбираться, куда их, собственно, занесло. Правда, на землю следовало смотреть только мельком, свысока, так сказать.

Фенчерч отважно попробовала сделать пике и обнаружила, что если правильно определить свое положение относительно направления ветра, то получалось совершенно замечательно, даже с небольшим пируэтом в конце и нырком вниз, от которого у нее задралось платье. На этом месте читателям, которых больше интересуют похождения Марвина и Форда Префекта, лучше перейти к следующим главам, потому что терпение Артура истощилось и он помог ей снять платье.

Платье скользнуло вниз, умчалось, подгоняемое ветром, вдаль, постепенно превратилось в точечку и наконец исчезло из глаз, чтобы утром вследствие целого комплекса трудноописуемых причин взорвать мирную жизнь некой семьи из Онслоу,[11] которая обнаружила его на своей бельевой веревке.

Молча обнявшись, Артур и Фенчерч плыли по ветру ввысь и в конце концов оказались среди туманных духов влаги, которые в виде пушистых хлопьев облепляют крылья самолетов. Вы видите этих духов, но не ощущаете их, потому что сидите в теплом, душном салоне и смотрите на них сквозь исцарапанное плексигласовое окошко, а чужой ребенок терпеливо пытается пролить вам за пазуху горячее молоко.

Артур и Фенчерч чувствовали этих духов на ощупь: клочковатые, легкие и холодные, они вились вокруг, очень холодные, очень легкие. Даже Фенчерч, защищенная теперь от стихий лишь двумя полосочками ткани от «Маркса и Спенсера», понимала, что с победой над гравитацией обычный холод или недостаточная плотность атмосферы уйдут сами собой.

Фенчерч встала окутанная облачной дымкой, и Артур очень-очень медленно снял с нее две полосочки ткани от «Маркса и Спенсера», поскольку только так и можно делать, когда летишь и руки заняты другим делом, и эти кусочки ткани утром тоже учинили переполох: верхний — в Айлсуорте, а нижний — в Ричмонде.

Артур и Фенчерч долго не покидали облако, потому что оно находилось очень высоко, а когда они наконец вынырнули из него, все промокшие (Фенчерч плавно кружилась, точно играющая с приливной волной морская звезда), то обнаружили, что только над облаками луна светит в полную силу.

Все вокруг пронизано смутным, нет, смуглым светом. Здесь есть свои горы — пусть непохожие на земные, но все равно горы в белых, как арктический снег, шапках.

Вынырнув на высочайшем пике кучевого облака, Артур и Фенчерч неторопливо соскользнули по его склону. Теперь Фенчерч помогла Артуру снять одежду. Все одежки, одна за другой, удивленно кружась, полетели вниз, в клубящуюся белизну.

Фенчерч целовала Артура, целовала его шею, грудь, и вскоре парочка заскользила дальше, медленно поворачиваясь и напоминая безмолвную букву Т. От этого зрелища даже Огненный Дракон Фуолорниса (если бы он, наевшись пиццы, пролетал мимо) захлопал бы крыльями и слегка кашлянул.

Однако в облаках нет Огненных Драконов Фуолорниса, да и не может быть, так как они, подобно динозаврам, птице додо и исполинскому друббитому винтвоку, обитавшему на Большой Перепонке в созвездии Птицапа, прискорбным образом вымерли, и Вселенная навсегда их лишилась. Чего нельзя сказать о «Боингах-747», которые сохранились в избытке.

«Боинг-747» возник в вышеприведенном перечне только по той причине, что несколько мгновений спустя ворвался в жизнь Артура и Фенчерч.

«Боинг-747» — это просто громада. Ужас какая громада. Когда он появляется в небе, это всегда заметно. Воздух дает стрекача, и волна ревущего ветра отбрасывает вас в сторону, если только вы настолько глупы, что занимаетесь поблизости тем же, чем Артур и Фенчерч, как бабочки во время бомбежки.

Но на этот раз после панического пике Артур и Фенчерч перегруппировались, и оглушительный рев двигателей вселил в их головы свежую, совершенно замечательную идею.

Миссис Э. Капельсен, пожилая дама из Бостона, штат Массачусетс, чувствовала, что жизнь ее подходит к концу. Она многое повидала на своем веку, кое-что ее озадачивало, но сейчас она с некоторым неудовольствием ощущала, что почти все ей наскучило. Все было очень приятно, но, возможно, чересчур предсказуемо.

Она со вздохом подняла маленькую пластиковую занавеску, закрывающую иллюминатор, и посмотрела на крыло самолета.

Сначала она хотела позвать стюардессу, но потом решила: нет, черт возьми, ни за что, этот спектакль для нее, миссис Э. Капельсен, и только для нее.

К тому времени как двое пришельцев из мира непредсказуемого наконец-то соскользнули с крыла и завертелись в воздушном потоке, она значительно приободрилась.

С огромным облегчением она подумала, что практически все, что она знала раньше, не соответствует действительности.

Утром Артур и Фенчерч проспали допоздна у нее в переулке невзирая на постоянные стоны реставрируемой мебели.

Вечером они проделали все заново, только в этот раз прихватив с собой два плейера «Сони».

27

— Все это очень хорошо, — через несколько дней сказала Фенчерч. — Но я должна знать, что со мной произошло. Понимаешь, между нами есть разница. Ты что-то потерял, а потом нашел, а я нашла, а потом потеряла. Мне надо снова это найти.

Днем Фенчерч была занята, и Артур решил устроить для себя день телефонных звонков.

Мюррей Бост Хенсен работал журналистом в одной из газет, что печатаются крупным шрифтом на страницах маленького формата. Я был бы очень рад отметить, что эта работа не отразилась на нем дурно, но, к сожалению, не могу покривить душой. Однако Артур все равно ему позвонил, так как то был единственный газетчик среди его знакомых.

— Артур, чайник ты мой старый, дружок ты мой ржаной, как клево тебя слышать. А говорили, ты улетел в космос или что-то в этом роде.

Мюррей разговаривал на собственном языке, самолично изобретенном для собственных надобностей. Больше никто на свете на нем изъясняться не мог — более того, никто даже не мог понять, что хочет сказать Мюррей. Слова здесь ничего не значили. А те, которые все-таки что-то значили, успешно тонули в потоке бессмыслицы, так что слушатель их просто не замечал. Но когда слушатель наконец понимал, какие из слов хоть что-то значат, беседа часто принимала неприятный оборот.

— Что? — переспросил Артур.

— Слухи ходят, мой слоновый бивень, старая ты кочерыжка, слухи ходят. Не исключаю, что все это туфта, но, возможно, в итоге придется тебя интервьюнуть.

— Мне нечего сказать. Это был обыкновенный треп в пивнушке.

— На том и стоим, дорогой ты мой рыбий глаз, на том и стоим. К тому же он отлично вяжется с другими сюжетами недели; если хочешь, даже можешь все отрицать. Извини, у меня что-то вывалилось из уха.

Последовало недолгое затишье, в финале которого Мюррей Бост Хенсен снова объявился на другом конце провода. На сей раз в его голосе слышалось неподдельное потрясение.

— Просто вспомнил, какой вчера был странный вечер, — сказал он. — Тем не менее, старик, не знаю, липа это или вовсе дуб, но как ты себя чувствуешь в связи с тем, что прокатился на комете Галлея?

— Я не катался на комете Галлея, — ответил Артур с подавленным вздохом.

— Прекрасно. Как ты себя чувствуешь в связи с тем, что не прокатился на комете Галлея?

— Вполне спокойно, Мюррей.

Воцарилась тишина — Мюррей записывал ответ.

— Вполне достаточно, Артур, вполне достаточно для меня, Этель, мира и его окрестностей. Вяжется с общей шизовой атмосферой текущей недели. Мы думаем сделать шапку «Семь чудиков на неделе». Здорово, а?

— Очень хорошо.

— Звучит, да? Сначала у нас тут рассказ о человеке, на которого всегда льет дождь.

— Что-о?

— Сущая правда, разрази меня гром. У него все записано в маленькой черной записной книжке и проверено на всех человеческих и нечеловеческих уровнях. В Гидрометеоцентре все оборзели и опуделели, со всего света слетаются чудные гномики в белых халатах со своими линейками, ящиками и каплемерами. Артур, этот человек уникум, феномен. Я сказал бы даже, что он чудо природы всего западного мира. Мы называем его Бог Дождя. Здорово придумано, а?

— Я, кажется, с ним знаком.

— Звучит! Что ты сказал?

— Я, кажется, с ним знаком. Он все время жалуется, да?

— Невероятно! Ты знаком с Богом Дождя?

— Если это тот же самый парень. Я посоветовал ему перестать ныть и показать кому-нибудь его записную книжку.

Мюррей Бост Хенсен ошеломленно притих на другом конце провода.

— Ты сделал его миллионером. Без дураков — ты его настоящим миллионером сделал. Слушай, ты знаешь, какие бабки платит ему турагентство только за то, чтобы он не ездил в этом году в Малагу? Я не говорю о проекте орошения Сахары и всякой такой фигне; перед этим парнем открывается совершенно новая карьера, даже если он просто не будет ездить в определенные места. Артур, этот человек превращается в чудовище. Может, даже придется присвоить ему титул победителя нашей викторины. Послушай, Артур, может, понадобится сделать статью о тебе: «Человек, который сделал Бога Дождя». Звучит, да?

— Неплохо, но…

— Может, придется тебя сфотографировать под дождем из садового шланга, но все будет нормально. Ты где находишься?

— Э-э, в Айлингтоне. Послушай, Мюррей…

— В Айлингтоне!

— Да…

— Ну, а как тебе главная сенсация недели? Тут уж точно чудеса в решете. Про летающих людей слышал?

— Нет.

— Надо же! Нет, это же самый горный шизняк! Натуральные тапочки всмятку. Местные весь день трезвонят и рассказывают о парочке, которая летает по ночам. Наши ребята всю ночь припухали в лаборатории над фотороботами. Да врешь ты все — не мог ты не слышать!

— Нет, я не слышал.

— Артур, где ж ты был? Ах да, в космосе, у меня есть твое интервью. Так то несколько месяцев назад. Послушай, старый ты мой башмачина, всю неделю каждую ночь как раз в твоем районе эта парочка летает по небу и выделывает всякие штуки. Так ты что, ничего не знаешь?

— Нет.

— Артур, друженька ты моя, с тобой разговаривать — полурайское удовольствие, но мне надо идти. Я пришлю парня с камерой и шлангом. Дай мне свой адрес, я записываю.

— Послушай, Мюррей, я позвонил, чтобы задать тебе один вопрос.

— У меня полно работы.

— Я только хочу узнать насчет дельфинов.

— Это не вопрос. Прошлогодняя новость. Забудь о них. Они исчезли.

— Но это важно.

— Слушай, никто не возьмется за эту тему. Понимаешь, нельзя сделать статью о том, чего нет. По крайней мере у нас. Попробуй позвонить в воскресные газеты. Может, через пару лет где-нибудь в августе они дозреют состряпать что-то вроде «Что же все-таки случилось с дельфинами». А сейчас что? «Дельфинов нет как нет»? «Дельфины продолжают отсутствовать»? «Дельфины — жизнь без них»? Артур, сюжеты смертны. Они протягивают ножки, бьются в судорогах и вскоре возносятся к Великому Небесному Золотому Штекеру, архитравчик ты мой.

— Мюррей, мне не интересно, получится ли из этого статья. Я просто хочу выяснить, как мне связаться с тем типом из Калифорнии, который говорит, что знает, куда они делись. Я думал, ты сможешь помочь.

28

— Люди начинают болтать, — сказала Фенчерч вечером после того, как они водворили на место виолончель.

— И не только болтать, — ответил Артур, — но и печатать крупным жирным шрифтом под списком победителей викторины.

И он показал ей длинные узкие книжечки — это были билеты на самолет.

— Артур! — воскликнула Фенчерч, повиснув у него на шее. — Значит, тебе удалось с ним поговорить?

— Сегодня я звонил до упаду. Абсолютно во все отделы абсолютно всех газет на Флит-стрит. И все-таки выпытал его телефон.

— По тебе видно, что ты трудился вовсю. Ты весь в поту, бедняжка.

— Это не пот, — устало сказал Артур. — Сейчас сюда приходил фотограф. Я не соглашался, но… ладно, замнем, важно, что я поговорил.

— С ним самим?

— С его женой. Она сказала, что он сейчас не в себе и не может подойти к телефону и чтобы я перезвонил позже.

Артур тяжело опустился на стул, понял, что ему чего-то не хватает, и пошел к холодильнику.

— Хочешь пить?

— Просто умираю. Когда профессор окидывает меня взглядом с ног до головы и говорит: «Да, милая, сегодня немножко поиграем Чайковского», — я всегда знаю, что мне придется туго.

— Я перезвонил, — продолжал Артур, — и она сказала, что он находится на расстоянии трех целых двух десятых световых лет от телефона и чтобы я перезвонил.

— Ну и?

— Я перезвонил. Она сказала, что положение улучшается. Теперь он на расстоянии всего двух целых шести десятых световых лет от телефона, но все равно докричаться трудно.

— Как ты думаешь, — с сомнением в голосе проговорила Фенчерч, — может, лучше поговорить с кем-нибудь еще?

— Худшее впереди, — отозвался Артур. — Я говорил с сотрудником одного научного журнала. Он лично знаком с нашим сумасшедшим и говорит, что Джон Уотсон мало того что сам во все верит, так еще и готов представить неоспоримые доказательства правильности самой дурацкой из теорий, которые в моде на данной неделе. Эти доказательства он обычно записывает под диктовку от ангелов с золотыми бородками, зелеными крылышками и в обуви от «Доктора Шолля». Знаешь, такие сандалии на деревянной подошве? А тем, кто сомневается в истинности его видений, он гордо показывает эти самые сандалии, и больше от него ничего не добьешься.

— Я не думала, что все настолько плохо, — тихо произнесла Фенчерч, вяло теребя билеты.

— Я снова перезвонил миссис Уотсон, — продолжал Артур. — Кстати, ее зовут — тебе это может быть интересно — так вот, ее зовут Фата-Моргана.

— Понятно.

— Рад, что тебе понятно. Я думал, ты ничему не поверишь, и на этот раз записал наш разговор на магнитофон.

Отойдя к магнитофону, Артур долго пыхтел над ним и вертел все ручки, потому что этот магнитофон, настоятельно рекомендованный журналом Ассоциации потребителей, включается только в тот момент, когда владелец уже дошел до ручки — до самой важной то есть.

— Вот, готово, — сказал в итоге Артур, утирая со лба пот.

Голос, совершивший путешествие к геостационарному спутнику Земли и обратно, был слабым и хрипловатым, но пугающе спокойным.

— Вероятно, мне следовало вам объяснить, — говорил голос Фата-Морганы Уотсон, — что телефон стоит в комнате, в которую он никогда не заходит. Понимаете, это Психушка. Медведь Здравоумный не любит заходить в Психушку, а потому сюда и не заходит. Мне кажется, вы должны это знать, чтобы зря не звонить. Если вы хотите с ним встретиться, это можно сделать очень легко. Нужно просто зайти к нам. Он принимает людей только за пределами Психушки.

Послышался крайне недоуменный голос Артура:

— Простите, я не понимаю. Где находится Психушка?

— Где находится Психушка? — это уже снова Фата-Моргана Уотсон. — Вы когда-нибудь читали инструкцию на пакетике с зубочистками?

Голос Артура на пленке признался, что никогда.

— Возможно, вы захотите это сделать. Возможно, вы увидите, что это кое-что проясняет. Возможно, эта инструкция укажет вам, где находится Психушка. Благодарю вас.

Раздались короткие гудки. Артур выключил магнитофон.

— Ну, наверно, это можно считать приглашением, — сказал он, пожав плечами. — Парень из научного журнала дал мне адрес.

Фенчерч еще раз бросила на Артура задумчивый, печальный взгляд и снова посмотрела на билеты.

— Ты думаешь, ехать стоит? — спросила она.

— Ну, — произнес Артур, — все, с кем я говорил, сходятся на том, что, хотя он и совершенно чокнутый, он действительно знает о дельфинах больше всех на свете.

29

«Важное сообщение. Рейс 121 отправляется в Лос-Анджелес. Если ваши планы на сегодня не включают посещение Лос-Анджелеса, сейчас самое время выйти из самолета».

30

В Лос-Анджелесе они наняли машину в одном агентстве, которое дает напрокат машины, выброшенные владельцами на свалку.

— На поворотах с ней трудновато, — сказал тип, прятавший свои черты лица за солнцезащитными очками, и вручил им ключи. — Иногда я бы советовал просто выйти и поймать попутную машину.

На ночь они остановились в гостинице на бульваре Сансет, о которой кто-то сказал им, что там они будут приятно удивлены.

— Там все либо англичане, либо чудаки, либо и то, и другое. У них есть бассейн, где можно увидеть английских рок-звезд, позирующих для фотографов с газетами «Язык», «Истина» и «Логика» в руках.

Так оно и оказалось. В гостинице жила одна рок-звезда, и именно это она и делала.

Механик в гараже был невысокого мнения о машине Артура и Фенчерч, и это было хорошо, так как они и сами были о ней невысокого мнения, так что все оказались единомышленниками.

Поздно вечером они проехались через Голливуд-Хиллз по Малхоллэнд-роуд и сделали несколько остановок — первую, чтобы поглазеть на раскинувшееся поблизости ослепительное море блуждающих огоньков под названием «Лос-Анджелес», а вторую, чтобы поглазеть на раскинувшееся напротив ослепительное море блуждающих огоньков под названием «долина Сан-Фернандо». Однако ослепление затронуло лишь глаза, но не души, и они уехали, странно разочарованные зрелищем. Огни были хороши, но огни должны что-нибудь освещать, а город, который освещало наиболее живописное море огней, не произвел на Артура и Фенчерч большого впечатления.

Они спали тревожно и проснулись после полудня — в самый жаркий час.

Они выехали к Санта-Монике, чтобы впервые узреть своими глазами Тихий океан, за созерцанием которого Медведь Здравоумный проводил целые дни и почти целые ночи.

— Однажды мои знакомые подслушали разговор двух старушек, которые вроде нас впервые в жизни оказались на этом побережье и увидели Тихий океан, — проговорила Фенчерч. — Они долго молчали, а потом одна сказала другой: «Знаешь, а я-то думала, что он гораздо больше».

Настроение Артура и Фенчерч здорово поправила прогулка по берегу в Малибу, где они с любопытством наблюдали, как миллионеры, живущие в шикарных хибарках, следят друг за другом, чтобы определить, кто из них быстрее богатеет.

Настроение стало еще лучше, когда солнце начало сползать вниз по западной части неба, и, к тому времени как они вернулись к своей старой колымаге и покатили в сторону заката (интересно, каким дуракам пришло в голову строить город Лос-Анджелес так, чтобы он загораживал опускающееся к горизонту солнце?), Артур и Фенчерч вдруг почувствовали себя удивительно и необъяснимо счастливыми и даже не обращали внимания на то, что старый-престарый радиоприемник в салоне принимает только две станции, да и то обе звучат одновременно. Ну и что, обе передавали хороший рок-н-ролл.

— Я знаю, что он нам поможет, — категорически заявила Фенчерч. — Повтори, как к нему надо обращаться, чтоб ему понравилось?

— Медведь Здравоумный.

— Я знаю, что он нам поможет.

Артур сомневался, будет ли от Медведя Здравоумного какой-нибудь толк, но надеялся, что будет, а еще больше надеялся, что потерянное Фенчерч можно вновь обрести на этой Земле, даже если эта Земля не настоящая.

Он надеялся, как надеялся пламенно и неустанно со времен того самого разговора на берегах Серпантина, что ему не придется припоминать то, что он так решительно и бесповоротно похоронил в дальнем углу памяти — чтобы душу не бередило.

В Санта-Барбаре они остановились у рыбного ресторанчика, который помещался в чем-то вроде переоборудованного склада.

Фенчерч съела барабульку обыкновенную и сказала, что она замечательно вкусна.

Артур съел кусок жареной меч-рыбы и сказал, что чаша его терпения переполнена.

Он схватил за руку проходившую мимо официантку и нагрубил ей.

— Черт возьми, почему у вас такая чертовски вкусная рыба? — рявкнул он.

— Простите, пожалуйста, моего друга, — сказала Фенчерч напуганной официантке. — Кажется, у него наконец-то выпал счастливый день в жизни.

31

Если взять пару Дэвидов Боуи[12] и поставить одного Дэвида Боуи на другого Дэвида Боуи, а затем приделать еще по одному Дэвиду Боуи к кистям рук верхнего из первых двух Дэвидов Боуи и нарядить это существо в грязный купальный халат, получится образ, великолепно отражающий не то чтобы реальную внешность Джона Уотсона, но общее впечатление от этой самой внешности.

Он был высокий и нескладный.

Когда он сидел в шезлонге и таращился на Тихий океан (уже не с безумной пытливостью в очах, а просто с тихим, как омут, унынием), было трудно определить, где кончается шезлонг и начинается тело Джона Уотсона, и страшно было положить руку на его предплечье: казалось, все сооружение может неожиданно рухнуть и с треском отхватить вам палец.

Но улыбка у него была просто замечательная. В ней как будто слилось все самое плохое, что может сделать человеку жизнь, но когда он, глядя на вас, на короткое время превращал все эти неприятности в совершенно невероятный сплав, лицо его преображалось, и в вашей душе раздавался голос: «Уж теперь-то все будет хорошо».

Когда он говорил с вами, хотелось то и дело говорить ему: «Спасибо» — именно за эту улыбку.

— Да, — вещал Медведь Здравоумный, — они навещают меня. Они сидят вот здесь. Они сидят на этом самом месте, где сейчас сидите вы.

Он рассказывал об ангелах с золотыми бородками, зелеными крылышками и в сандалиях от «Доктора Шолля».

— Они едят гамбургеры — говорят, что там, откуда они прилетают, их нет. Очень любят снег. Это совершенно удивительные существа — очень тонко судят о самых разных вещах.

— Да? — произнес Артур. — Неужели? Так, э-э… Когда это происходит? Когда они прилетают?

Артур тоже пялился на Тихий океан. Вдоль кромки берега сновала маленькая птица-перевозчик, у которой были свои трудности: она искала пищу в мокром песке, от которого только что отхлынула волна, но не хотела замочить лапки. Поэтому она вышагивала странной походкой, точно швейцарская заводная игрушка.

Фенчерч сидела, лениво рисуя пальцем на песке всякие узоры.

— Как правило, в конце недели, — ответил Медведь Здравоумный, — на маленьких детских самокатах. Это великие машины.

И улыбнулся.

— Ясно, — сказал Артур. — Ясно.

Фенчерч слегка кашлянула, чтобы привлечь его внимание, и Артур обернулся к ней. Палочкой она нацарапала рисунок на песке: они с Артуром в облаках. На миг Артур подумал, что она хочет вывести его из состояния апатии, но потом он понял, что она его упрекает. «Кто мы такие, — как бы говорила Фенчерч, — чтобы называть его сумасшедшим?»

Конечно, дом у Джона Уотсона был необычный, и, поскольку дом — это первое, что увидели Фенчерч с Артуром, интересно будет узнать, как выглядел этот дом.

А был он вот какой:

Весь шиворот-навыворот.

Шиворот-навыворот в буквальном смысле этого слова. Настолько шиворот-навыворот, что Артуру и Фенчерч пришлось припарковать машину на ковре.

Вдоль всей внешней стены, которая была оклеена уместными в гостиной — причем, кстати сказать, в обставленной со вкусом гостиной, — узорчатыми розовыми обоями, размещались книжные полки, а также два странных полукруглых стола на трех ножках. Столы стояли таким образом, будто стена только что рассекла их пополам. Кроме того, на стене висели картины, явно подобранные для того, чтобы успокаивать нервы.

Но поразительнее всего была крыша.

Крученая, как раковина, она могла бы пригрезиться Морису К. Эшеру,[13] если бы он любил покутить по ночам. (Впрочем, не будем отвлекаться на дискуссии об образе жизни этого художника, хотя при взгляде на его работы, особенно на ту гравюру с множеством неудобных ступенек, поневоле напрашивается мысль…) Короче, такую крышу можно придумать только после попойки, потому что изящные светильники, которые должны были свисать с потолка, топырились к небесам снаружи.

Непонятно.

Табличка на передней двери приглашала: «Добро пожаловать наружу», — и Артур с Фенчерч, обмирая от страха, зашли.

Как и следовало ожидать, оказалось, что «внутри» — это как раз и есть «снаружи». Неоштукатуренная кирпичная кладка, добротно расшитые швы, добротные кровельные желоба, садовая дорожка, пара невысоких деревьев, несколько комнат.

Внутренние стены тянулись вниз, замысловато складывались и, наконец, расходились, точно обнимая Тихий океан. Казалось, будто это оптический обман — окажись тут Морис К. Эшер, он долго ломал бы голову над тем, как же это сделано.

— Привет! — сказал Джон Уотсон, Медведь Здравоумный.

«Вот и хорошо, — подумали Артур и Фенчерч. — «Привет» — словечко привычное».

— Привет, — ответили они хором, и некоторое время беседа сводилась к взаимным улыбкам.

По неизвестным причинам Медведь Здравоумный довольно долго увиливал от разговора о дельфинах — при малейшей попытке упомянуть о них напускал на себя странно отрешенный вид и говорил: «Я забыл…» Зато он с гордостью показал Артуру и Фенчерч достопримечательности своего жилища.

— Мне это доставляет своеобразное удовольствие, — объяснял Джон Уотсон, — а вреда никому никакого не приносит: в крайнем случае знающий оптик может все исправить.

Этот человек нравился Артуру и Фенчерч. Он был искренним и обаятельным и умел посмеяться над собой, не дожидаясь, чтобы это сделали другие.

— Ваша жена, — сказал Артур, озираясь по сторонам, — говорила о каких-то зубочистках.

Вид у Артура был затравленный, как будто он беспокоился, что миссис Уотсон вдруг выпрыгнет из-за двери и опять скажет про зубочистки.

Медведь Здравоумный засмеялся. То был веселый, непринужденный смех, привычный его хозяину, как какие-нибудь разношенные домашние тапочки.

— Ах да, — сказал он, — это связано с днем, когда я понял, что мир окончательно свихнулся. Тогда-то я и построил Психушку, чтобы заключить в нее этот бедный мир в надежде, что он поправится.

На этом месте Артур снова слегка заволновался.

— Здесь мы находимся за пределами Психушки, — сказал Медведь Здравоумный. Он опять указал на кирпичные стены и кровельные желоба. — Пройдите в эту дверь… — он повернулся в сторону первой двери, через которую вошли Артур и Фенчерч, — …и вы окажетесь в Психушке. Я постарался украсить ее, чтобы больные не грустили, но, в сущности, предпринять почти ничего нельзя. Я сам теперь никогда туда не вхожу. Если мне хочется туда пойти, а это бывает редко, я просто смотрю на висящую на двери дощечку и ухожу.

— На эту дощечку? — с некоторым недоумением спросила Фенчерч, показывая на голубую пластинку с какими-то инструкциями.

— Да. Эти слова вообще-то и сделали меня отшельником. Я стал таким, каков я сейчас. Озарение пришло совершенно внезапно. Я увидел их и понял, что я должен делать.

На пластинке было написано:

«Держите зубочистку ближе к середине. Смочите заостренный конец слюной. Вставьте между зубами, тупой конец держите рядом с десной. Остатки пищи вынимайте нежными движениями внутрь и наружу».

— Я решил, — продолжал Медведь Здравоумный, — что если эта цивилизация настолько нелепа, что нуждается в подробной инструкции к зубочисткам, то я не могу жить в ее рамках и оставаться нормальным.

Он опять уставился на Тихий океан, словно вызывая его на бой, но океан, мирно раскинувшись под солнцем, играл с птицей-перевозчиком.

— И если вам интересно знать, а мне кажется, что интересно, я совершенно нормален. Поэтому я и называю себя Медведем Здравоумным, чтобы люди не сомневались. Медведем меня в детстве звала мама, потому что я был неуклюжий и все опрокидывал, а здравоумный я на самом деле — потому что я нахожусь в здравом уме и не собираюсь меняться, — прибавил он с той самой улыбкой, от которой собеседник внезапно чувствовал, что все будет хорошо.

— Может, пойдем на пляж и побеседуем?

Они пошли на пляж, и там Медведь Здравоумный заговорил об ангелах с золотыми бородками, зелеными крылышками и в сандалиях от «Доктора Шолля».

— О дельфинах… — мягко, с надеждой в голосе проговорила Фенчерч.

— Я могу показать вам сандалии, — сказал Медведь Здравоумный.

— Интересно, вы знаете…

— Хотите, я покажу вам сандалии? — спросил Медведь Здравоумный. — Они у меня есть. Пойду принесу их. Их производит компания «Доктор Шолль», и ангелы говорят, что эта обувь больше всего подходит для той местности, в которой они работают. Они говорят, что держат концессионный киоск в соответствии с посланием. Когда я говорю: «Я не знаю, что это такое», — они отвечают: «Конечно, не знаете» — и смеются. Ну, я все-таки принесу сандалии.

Он ушел внутрь или наружу — в зависимости от того, как на это смотреть, а Артур и Фенчерч удивленно и немного разочарованно переглянулись, потом пожали плечами и лениво стали рисовать фигурки на песке.

— Как сегодня твои ножки? — тихо спросил Артур.

— Хорошо. На песке у меня нет таких странных ощущений. И в воде тоже. Вода их прекрасно обволакивает. Думаю, это не наша планета.

Фенчерч пожала плечами.

— Как ты думаешь, что он имел в виду под посланием? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Артур, хотя его постоянно изводило воспоминание о человеке по имени Прак, который все время поднимал его на смех.

Медведь вернулся, неся в руках предмет, сильно поразивший Артура. Я имею в виду не сандалии — ангельские сандалии оказались обыкновенными босоножками на деревянной подошве.

— Я думал, вы хотите посмотреть, какую обувь носят ангелы, — сказал Медведь Здравоумный. — Просто из любопытства. Между прочим, я ничего не пытаюсь доказать. Я ученый и знаю, что такое доказательства. Но я называю себя детским прозвищем, чтобы напомнить себе, что ученый должен уподобиться ребенку. Если он что-то видит, он должен честно в этом признаться, независимо от того, ожидал он это увидеть или нет. Сначала наблюдение, затем анализ и, наконец, испытание. Но наблюдение — прежде всего. Иначе вы будете замечать лишь то, что ожидаете увидеть. Большинство ученых забывают это правило. Позже я покажу вам нечто для подтверждения своих слов. Итак, вторая причина, по которой я называю себя Медведь Здравоумный, заключается в том, что меня считают дураком. Это позволяет мне, когда я что-то вижу, честно говорить, что именно я вижу. Ученому нельзя обижаться на то, что его считают дураком. Так или иначе, я думал, что вам интересно на это посмотреть.

«Это» и был предмет, так поразивший Артура, потому что Медведь Здравоумный держал в руках удивительный серебристо-серый стеклянный аквариум. Очевидно, он был точной копией того, что стоял у Артура в спальне.

Секунд тридцать остолбеневший Артур пытался сурово спросить: «Где вы это взяли?», — но язык его не слушался.

Наконец момент наступил, но Артур упустил его на тысячную долю секунды.

— Где вы это взяли? — сурово спросила Фенчерч.

Артур сурово повернулся к Фенчерч и остолбенело проговорил:

— Что? Ты раньше видела такой сосуд?

— Да, — ответила Фенчерч. — У меня такой есть. Или по крайней мере был. Рассел стащил его у меня, чтобы хранить в нем мячи для гольфа. Я не знаю, откуда взялся этот сосуд. Помню только, как рассердилась на Рассела, когда он его спер. А у тебя тоже есть?

— Да, он…

Артур и Фенчерч вдруг заметили, что Медведь Здравоумный резко переводит взгляд с одного из них на другого и обратно, остолбенело пытаясь вставить слово.

— У вас тоже есть такой? — спросил он их обоих.

— Да, — хором ответили они.

Медведь Здравоумный долго смотрел то на Артура, то на Фенчерч, а потом поднял аквариум вверх, подставляя его знойным лучам калифорнийского солнца.

На солнце сосуд запел, зазвенел от яркого света, отбросил на песок и на людей сияющую, радужную тень. Медведь Здравоумный повернул сосуд. И в искусно гравированном узоре явственно проступили слова: «Всего хорошего, и спасибо за рыбу!».

— Вы знаете, что это такое? — вполголоса спросил Медведь.

Изумленные Артур и Фенчерч медленно помотали головами. Игра ослепительного света и тени в сером стекле заворожила их души.

— Это прощальный подарок дельфинов, — глухо и спокойно произнес Медведь, — дельфинов, которых я любил, и изучал, и кормил рыбой и с которыми плавал и даже пытался выучить их язык. Эту задачу они сделали почти невыполнимой, хотя теперь я понимаю, что сами они могли с легкостью общаться на нашем языке, если считали это необходимым.

Медленно-медленно растягивая губы в улыбке, он покачал головой и еще раз взглянул на Фенчерч, а потом на Артура.

— А вы… — обратился Медведь Здравоумный к Артуру, — что вы сделали со своим? Можно мне узнать?

— Э-э, я держу в нем рыбку, — слегка смутившись, ответил Артур. — У меня оказалась рыбка, и я думал, что с ней делать, а тут как раз подвернулся этот аквариум.

Артур замолчал.

— Вы больше ничего с ним не делали? Нет, а то бы вы запомнили, — проговорил Медведь Здравоумный. И снова покачал головой. — Моя жена хранила в нашем зародышевые зерна пшеницы, — с совершенно новой интонацией продолжал Медведь, — до вчерашнего вечера…

— А что случилось вчера вечером? — спросил Артур срывающимся голосом.

— Зародышевые зерна кончились, — ровным голосом произнес Медведь. — Моя жена как раз уехала пополнить запасы, — добавил он.

И на миг словно бы ушел в себя.

— А что было потом? — срывающимся, совсем как у Артура, голосом спросила Фенчерч.

— Я вымыл его, — ответил Медведь. — Я мыл его очень тщательно, очень-очень тщательно, стер все следы зародышей пшеницы, потом, мало-помалу внимательно поворачивая сосуд, медленно вытер его тканью из стопроцентного хлопка. Потом поднес к уху. Вы… вы подносили свой к уху?

Артур и Фенчерч опять помотали головами — медленно, не говоря ни слова.

— Возможно, вам стоит это сделать, — сказал Медведь Здравоумный.

32

Низкий рокот океана.

Шум волн, разбивающихся о те далекие берега, куда даже мысль не долетает.

Немые раскаты грома в морских пучинах.

И сквозь этот шум — взывающие голоса, то ли голоса, то ли так, переливчатые трели, не речь — речушка, полуозвученное журчание мыслей.

Приветствия, волны приветствий, прихлынут — и уносятся назад, в невнятицу, слова бьются о преграду и рассыпаются веерами брызг.

Прибой скорби у берегов Земли.

Волны радости — где? Планета, которую неописуемым образом обнаружили, на которую неописуемым образом попали, неописуемо влажная, песнь воды.

Затем множество голосов, шумно объясняющих, что несчастье неотвратимо, планете предначертано погибнуть от чужих рук, всплеск беспомощности, приступ отчаяния, смертельный обвал, и снова голоса бьются о преграду.

А потом проблеск надежды — в складках времени отыскана уцелевшая тень Земли, ушедшие под воду просторы, растяжение параллелей, мощный рывок, энергетический вихрь, выброс и расщепление энергии, полет. Новая Земля встала на место старой, дельфины исчезли.

И тут странный, как гром с ясного неба, одинокий голос, произносящий совершенно отчетливо:

«Этот аквариум подарен вам активистами Кампании за спасение человечества. Прощайте».

И наконец звуковой след длинных, тяжелых, изящных серых тел — тихо посмеиваясь, удаляются они к неведомым, неизмеримым глубинам.

33

Ту ночь Артур и Фенчерч провели Снаружи Психушки, а телепередачи смотрели через окно — телевизор стоял Внутри.

— Я хотел бы, чтобы вы посмотрели на одного моего старого коллегу, — сказал Медведь Здравоумный, когда начался повтор выпуска новостей. — Он в командировке в вашей стране, проводит расследование. Просто посмотрите и послушайте.

То был репортаж с пресс-конференции.

— К сожалению, в настоящее время я не могу высказать своего суждения по поводу прозвища Бог Дождя. С нашей точки зрения, он является образчиком СПМФ — Спонтанного Паракаузального Метеорологического Феномена.

— Вы можете объяснить, что это значит?

— Не вполне уверен в своих силах. Скажу прямо. Если мы обнаруживаем нечто нам непонятное, то предпочитаем давать подобным явлениям названия, которые либо нам самим непонятны, либо труднопроизносимы. То есть если мы позволим вам именовать его Богом Дождя, это будет означать, что вы знаете то, чего мы не знаем, а такого, уж извините, мы допустить не можем.

Нет, сначала нам надо назвать это явление так, чтобы стало ясно, что оно наше, а не ваше; затем мы ищем разные способы доказать: «Это не то, чем вы его считаете, а то, чем мы его считаем».

И если выяснится, что вы правы, вы все равно будете не правы, потому что мы просто назовем его, э-э, «Сверхнормальным» — отнюдь не «паранормальным» или «сверхъестественным», ибо в значение этих слов вы уже проникли — а «Сверхнормальным инкрементным стимулятором осадков». Может, чтобы подстраховаться, еще куда-нибудь впихнем «квази». Бог Дождя! Ха, в жизни не слышал такой чепухи! Признаюсь честно: в отпуск я с этим парнем не поеду. Благодарю, на сегодня все. Напоследок хочу только сказать «Привет!» Медведю, если он сейчас смотрит телевизор.

34

Когда они возвращались назад самолетом, соседка Артура и Фенчерч по салону все время странно на них поглядывала.

Они тихо разговаривали между собой.

— Я так ничего и не выяснила, — сказала Фенчерч. — Я чувствую: ты что-то знаешь, а мне не говоришь.

Артур со вздохом вытащил из кармана клочок бумаги.

— У тебя есть карандаш? — спросил он.

Фенчерч, порывшись в карманах, нашла искомый предмет.

— Что ты делаешь, милый? — спросила она после того, как Артур минут двадцать с гаком морщил лоб, грыз карандаш, чертил какие-то каракули, что-то зачеркивал, опять писал, снова грыз карандаш и при этом недовольно, но тихо ворчал.

— Пытаюсь вспомнить один адрес.

— Твоя жизнь была бы куда легче, если б ты купил алфавитную записную книжку, — сказала Фенчерч.

Наконец Артур передал Фенчерч листок:

— Тебе на сохранение.

Фенчерч взглянула на листок. Среди каракулей и зачеркнутых каракулей выделялись слова: «Квентульско-Кважарные Горы. Севорбэупстрия. Планета Прелюмтарн. Солнце Зарсс. Галакт. Сектор Кью-Кью-Семь-Дробь-Джи-Гамма».

— И что же там находится?

— Видимо, Финальное Послание Бога сотворенному им миру.

— Это уже что-то, — протянула Фенчерч. — А как мы туда доберемся?

— Ты действительно…

— Да, — твердо ответила Фенчерч, — я действительно хочу узнать это Послание.

Артур отвернулся к исцарапанному плексигласовому иллюминатору и уставился в пустоту небес.

— Извините, — вдруг сказала та самая женщина, которая весь рейс время от времени странно на них поглядывала, — надеюсь, вы не сочтете меня бестактной. Во время этих дальних перелетов такая скука, что просто перекинуться словечком — уже огромная радость. Меня зовут Энид Капельсен, я из Бостона. Скажите, вы часто летаете?

35

Они поехали домой к Артуру, в Уэст-Кантри, запихнули в сумку пару полотенец и другое барахло, потом сели и стали коротать время так, как это делают все вольные странники, путешествующие по Галактике автостопом.

Они стали ждать попутную летающую тарелку.

— Один мой приятель вот так вот прождал пятнадцать лет, — сказал Артур однажды вечером, когда они, по своему обыкновению, сидели и смотрели несчастными глазами в небо.

— Какой приятель?

— Его зовут Форд Префект.

Тут в голове Артура мелькнула мысль, которой он от себя никак не ожидал — учитывая все пережитое.

Ему вдруг захотелось узнать, где сейчас Форд Префект.

И по странному совпадению на следующий день в газете появились два сообщения: одно об удивительном происшествии с летающей тарелкой, а второе — о ряде непотребных дебошей в пивных.

А еще через день явился смурной с перепоя Форд Префект и стал жаловаться, что Артур хамски не подходит к телефону.

Вид у Форда был крайне больной. Он выглядел так, словно только что, пятясь задом, прополз под живой изгородью — в тот самый момент, когда живая изгородь, пятясь задом, уползала внутрь комбайна. Шаткой походкой войдя в гостиную Артура, Форд энергичным взмахом руки отверг всю предложенную помощь, что было с его стороны не совсем резонно — от этого широкого жеста он окончательно потерял равновесие, и Артуру пришлось эвакуировать его на диван.

— Спасибо, — сказал Форд, — большое спасибо. Ты представляешь… — прибавил он и заснул на три часа. — …себе, — продолжил он, внезапно проснувшись, — как трудно дозвониться в Великобританию с Плеяд? Я вижу, что ты не представляешь, так я тебе расскажу за очень большой чашкой черного кофе, которую ты уже думаешь мне приготовить.

И, покачиваясь, он поплелся за Артуром на кухню.

— Дуры-телефонистки все спрашивали, откуда я звоню. Я им отвечаю: «Из Летчуэрта[14]», а они: «Не может быть, не может быть, там же другой телефонный узел». Что ты делаешь?

— Варю тебе черный кофе.

— Ох!

Казалось, Форд был неизвестно чем разочарован. Он с потерянным видом оглядел помещение.

— Что это такое? — спросил он.

— Рисовые хлопья.

— А это?

— Паприка.

— Ясно, — мрачно сказал Форд и положил коробочки на место, одну на другую, но сооружение рухнуло. Тогда он положил их наоборот — верхнюю вниз, а нижнюю сверху, и фокус удался.

— Организм утомлен сверхдальним перелетом, — пояснил Форд. — О чем я говорил?

— О том, что ты звонил не из Летчуэрта.

— Да. Я этой даме так и сказал: «Хрен с ним, с Летчуэртом, говорю, если он вам не нравится. Я звоню с торгово-разведывательного судна, принадлежащего Кибернетической корпорации Сириуса, которое в настоящее время движется со субсветовой скоростью от звезды к звезде; эти звезды известны на вашей планете, хотя не знаю, известны ли они вам, милая дама». Я назвал ее «милой дамой», — объяснил Форд Префект, — потому что не хотел, чтобы она приняла близко к сердцу мой намек. Ну, намек, что она невежественная идиотка…

— Тонко, — сказал Артур Дент.

— Вот именно, — сказал Форд, — тонко.

Он нахмурился.

— Сверхдальние перелеты очень плохо отражаются на придаточных предложениях, — проговорил Форд. — Тебе придется снова помочь мне и напомнить, о чем я говорил.

— «…от звезды к звезде, — процитировал Артур, — эти звезды известны на вашей планете, хотя не знаю, известны ли они вам, милая дама, под названиями…»

— Эпсилон и Зета Плеяд, — с победным видом закончил Форд. — Потрясающий разговор, да?

— Выпей кофейку.

— Спасибо, не хочу. «И вот почему я вас беспокою, — сказал я, — хотя мог бы звонить напрямую, поскольку, смею вас уверить, что здесь, в созвездии Плеяд, есть весьма сложное телекоммуникационное оборудование: дело в том, что этот хренов пилот этого хренова корабля требует, чтобы я звонил за счет моего абонента. Как вам это нравится?»

— И как ей это понравилось?

— Не знаю. К тому времени она повесила трубку, — сказал Форд. — Вот так-то! Как ты думаешь, что я сделал потом? — свирепо спросил он.

— Не имею понятия, Форд, — ответил Артур.

— Жаль, — сказал Форд, — я надеялся, что ты мне напомнишь. Понимаешь, я тебе как на духу скажу — терпеть не могу этих типов. Они настоящие паразиты космоса, носятся по божьей бесконечности и всем навязывают свои дрянные машинки, а эти машинки никогда не работают, а если работают, то такое творят, что не понадобится ни одному здравомыслящему человеку. А главное, — добавил он, кровожадно скрипя зубами, — все время пищат: «Задание выполнено», дескать!

Это была чистая правда. Данная точка зрения вполне заслуживала уважения. Ее разделяли все трезвомыслящие люди — собственно, общественное мнение давно уже признавало трезвомыслящими только тех людей, которые придерживались данной точки зрения.

В минуты просветления — очень редкие, что неудивительно при его нынешнем объеме в пять миллионов девятьсот семьдесят пять тысяч пятьсот девять страниц — «Путеводитель» отзывается о продукции Кибернетической корпорации Сириуса следующим образом: «Покупатель может не заметить совершенную бесполезность этих товаров, охваченный чувством гордости оттого, что вообще заставил работать хоть одну из этих штуковин.

Иными словами — и это неизменный принцип, на котором основан всегалактический успех всей корпорации, — фундаментальные изъяны конструкции ее товаров камуфлируются их внешними изъянами».

— И этот тип, — напыщенно произнес Форд, — отправился в полет, чтобы продать еще несколько куч хлама! Командирован на пять лет с целью поиска и освоения новых, неизведанных планет, а также продажи новейших музпротезоматов для ресторанов, лифтов и шкафов со встроенными барами! А если на этих планетах еще нет ресторанов, лифтов и шкафов со встроенными барами, в его задачи входило искусственно ускорить развитие их цивилизаций, чтобы все эти чертовы блага побыстрее там появились! Где мой кофе?

— Я его вылил.

— Свари еще. Теперь я вспомнил, что я сделал потом. Я спас цивилизацию, и она развивается своим чередом. Или типа того — точно не помню.

Он решительно заковылял обратно в гостиную и продолжал там разговаривать сам с собой, спотыкаясь, опрокидывая мебель, а порой истошно попискивая: «Бип-бип!».

Через несколько минут Артур, отыскав среди всех выражений своего лица самое безмятежное, последовал за Фордом.

Форд был ошеломлен.

— Где ты был? — потребовал он отчета.

— Варил кофе, — все еще с самым безмятежным выражением лица ответил Артур.

Он уже давно понял, что благополучно пребывать в обществе Форда можно, лишь если иметь в запасе целый набор безмятежных выражений лица и все время переодевать их.

— Ты пропустил самое интересное место! — бушевал Форд. — Ты пропустил то место, когда я накинулся на этого типа! Сейчас, — проговорил он, — я накинусь на этого типа и вытрясу из него душу!

Он, как безумный, прыгнул на стул и сломал его.

— В прошлый раз получилось лучше, — угрюмо сказал Форд и вяло махнул рукой в сторону другого сломанного стула, который еще раньше аккуратно положил на обеденный стол.

— Понятно, — безмятежным взглядом окидывая сложенные обломки, сказал Артур, — а, э-э, зачем все эти кубики льда?

— Что? — заорал Форд. — Что? Это ты тоже пропустил? Это аппарат для поддержания жизни при низких температурах! Я этого типа в холодильник засунул. Другого выхода у меня не было, верно ведь?

— Возможно, — безмятежным голосом произнес Артур.

— Не трогай! — завопил Форд.

Артур как раз собирался поставить на место телефон, который по какой-то загадочной причине лежал на столе (трубка валялась рядом), но с безмятежным видом остановился.

— Хорошо, — успокаиваясь, сказал Форд, — теперь возьми трубку.

Артур приложил трубку к уху.

— Говорят время, — сказал он.

— Бип, бип, бип, — проговорил Форд, — вот что разносится по кораблю этого типа, в то время как он спит в холодильнике, а судно медленно облетает малоизвестный спутник планеты Сезефрас Магна. Этому типу сообщают точное лондонское время.

— Понятно, — повторил Артур и решил, что настало время задать главный вопрос. — А зачем? — безмятежно спросил он.

— Если немного повезет, счет с телефонной станции разорит этих ублюдков, — ответил Форд.

Обливаясь потом, он бросился на диван.

— Все-таки эффектное прибытие, как ты думаешь? — промолвил он.

36

Летающая тарелка, на которой прибыл Форд Префект, потрясла мир.

На сей раз сомнений быть не могло — инопланетный корабль оказался самый что ни на есть настоящий. Не ошибка, не галлюцинация. Не чета всяким там дохлым дэрэушникам в бассейнах.

Теперь было кристально ясно — мы действительно не одни во Вселенной. Яснее некуда.

Тарелка приземлилась с удивительным пренебрежением ко всему, что находилось внизу, сокрушив целый район с самой дорогой недвижимостью в мире, включая универмаг «Харродз».[15]

Тарелка была огромная — говорят, почти полтора километра в диаметре, — тускло-серебристого цвета, израненная, опаленная и исцарапанная в жестоких космических битвах с врагами, происходивших в лучах неведомых человечеству солнц.

Открылся люк, с треском проутюжив продовольственный отдел «Харродза», смяв «Харви Николз»[16] и опрокинув башню отеля «Шератон». Истошно взвыла истязаемая архитектура.

После долгого душераздирающего грохота и скрежета агонизирующих механизмов из люка вышел громадный серебристый робот в тридцать метров ростом.

Спустившись по трапу, он поднял руку.

— Я пришел с миром, — сказал он, наскрежетавшись вволю, — отведите меня к своему Ящеру.

Разумеется, Форд Префект мог все объяснить — что и сделал, пока они с Артуром смотрели по телевизору беспрерывные, совершенно безумные выпуски новостей. С экрана только и твердили, что о миллиардах фунтов, в которые оценивался причиненный ущерб, да о столь же непомерном количестве жертв — и так без конца, без начала, потому что робот стоял себе на том же месте и, слегка пошатываясь, верещал: «Ошибка системы, ошибка системы…»

— Понимаешь, он прилетел из очень древнего демократического государства…

— В смысле — с планеты ящеров?

— Нет, — ответил Форд; за это время он наконец-то позволил напоить себя кофе, что привело его рассудок в более-менее рабочее состояние, — все не так просто. Все не так примитивно. На этой планете народ — это люди. А правители — ящеры. Люди ненавидят ящеров, ящеры правят людьми.

— Похоже, я ослышался, — прервал его Артур, — ты вроде бы сказал, что у них демократия?

— Сказал, — подтвердил Форд. — Это и есть демократия.

— Тогда почему люди не избавятся от ящеров? — спросил Артур, хотя и боялся показаться круглым идиотом.

— Да просто в голову не приходит, — пояснил Форд. — У них есть право голоса, и они думают, что правительство, которое они избрали, более или менее отвечает их требованиям.

— Значит, они по доброй воле голосуют за ящеров?

— Ну да, — сказал Форд, пожав плечами, — естественно.

— Но, — начал Артур, вновь пытаясь взять быка за рога, — почему?

— Потому что, если они не будут голосовать за ящера, к власти может пролезть не тот ящер, — ответил Форд. — У тебя есть джин?

— Что?

— Я спрашиваю, джин у тебя есть? — с внезапной настойчивостью повторил Форд.

— Сейчас посмотрю. Расскажи мне поподробнее про ящеров.

Форд снова пожал плечами.

— Некоторые люди говорят, что власть ящеров — величайшее достижение в истории планеты, — сказал он. — Разумеется, эти люди неправы, в корне неправы, но сторонники таких мнений всегда находятся.

— Но это ужасно, — проговорил Артур.

— Слушай, приятель, — сказал Форд, — если бы каждый раз, когда одна точка во Вселенной, уставясь в другую точку, говорит: «Это ужасно!», мне платили по альтаирскому доллару, я бы не сидел здесь, как лимон в ожидании джина. Но мне не платят, и я сижу. А скажи-ка лучше, с чего это у тебя такая рожа безмятежная и глаза светятся? Влюбился, что ли?

Артур ответил утвердительно — причем с безмятежной рожей.

— И она знает, где стоит джин? Так может, ты меня с ней познакомишь?

Случай для знакомства тут же представился — вошла Фенчерч с пачкой купленных в поселке газет. Увидев на столе останки стула, а на диване — останки уроженца Бетельгейзе, она изумленно застыла в дверях.

— Где джин? — спросил Форд. И тут же повернулся к Артуру: — Кстати, что там с Триллиан?

— Э-э, это Фенчерч, — смущенно проговорил Артур. — С Триллиан ничего такого, ты наверняка с ней виделся позже меня.

— Ах да, — сказал Форд, — она куда-то укатила с Зафодом. У них вроде какие-то младенцы. По крайней мере, — добавил он задумчиво, — мне показалось, что это младенцы. Знаешь, Зафод здорово остепенился.

— Серьезно? — спросил Артур, суетясь вокруг Фенчерч и отбирая у нее покупки.

— Ага, — ответил Форд, — теперь как минимум одна из его голов иногда бывает разумнее удолбанной птицы эму.

— Артур, кто это? — спросила Фенчерч.

— Форд Префект, — ответил Артур. — Я, кажется, как-то упоминал о нем.

37

Три дня и три ночи гигантский серебристый робот, слегка покачиваясь, в крайнем изумлении стоял на развалинах Найтсбриджа[17] и пытался решить, что ему делать.

К нему на аудиенцию являлись правительственные делегации; орды журналистов умными голосами спрашивали друг у друга в прямом эфире, что о нем можно сказать; эскадрильи трогательных истребителей-бомбардировщиков пытались его атаковать, но вот ящеры почему-то не появлялись. Робот медленно крутил головой, пристально вглядываясь в горизонт.

Ночью он выглядел совершенно впечатляюще, подсвеченный прожекторами телевизионщиков, которые круглосуточно вели репортаж о том, что он круглосуточно делает — хотя он не делал ровным счетом ничего.

Он думал, думал, думал и в конце концов додумался.

Придется выслать на разведку роботов-помощников.

Надо было бы подумать об этом раньше, но проблемы замучили.

И вот в один прекрасный день из люка вылетела с жутким лязгом грозная железная туча, состоящая из крохотных роботов. Они разлетелись по окрестностям и принялись как сумасшедшие бросаться на одни предметы и защищать другие.

Наконец один из них нашел зоомагазин с пресмыкающимися и тотчас начал столь рьяно защищать его во имя демократии, что от квартала практически ничего не осталась.

Перелом наступил, когда отборный отряд этих летучих визгунов обнаружил зоосад в Риджентс-парке, а точнее, его террариум.

Предыдущие ошибки в зоомагазине мало чему научили роботов, и летающие сверла и лобзики притащили к ногам серебристого исполина несколько игуан побольше и пожирнее, чтобы он вел с ними переговоры на высшем уровне.

В конце концов робот объявил всему миру, что, несмотря на всесторонний откровенный обмен мнениями по широкому кругу вопросов, переговоры на высшем уровне потерпели неудачу, ящеры удалились, а сам он где-нибудь несколько дней отдохнет. По ряду причин для этого был избран Борнмут.

Наблюдавший за всем этим по телевизору Форд Префект кивнул, подавился смехом и опрокинул еще одну кружку пива.

Приготовления к отъезду начались немедленно.

Весь день и всю ночь летающие инструменты зудели, пилили, сверлили, паяли. А утром умопомрачительная гигантская платформа на колесиках, на которой стоял робот, покатилась на запад одновременно по нескольким шоссе.

Она двигалась неторопливо — этакая карнавальная повозка, сопровождаемая жужжащими роботами-слугами, вертолетами и фургонами службы новостей; она бороздила землю, пока наконец не прибыла в Борнмут, где робот медленно высвободился из объятий своего транспортного средства, отправился на пляж и пролежал там десять дней.

Сами понимаете, это было самое захватывающее событие за всю историю Борнмута.

Целыми днями люди толпились вдоль границы отгороженного охраняемого участка, который был выделен роботу для отдыха, и старались разглядеть, что он делает.

А он не делал ровным счетом ничего. Лежал на пляже, вот и все. Ничком, неуклюже распростершись на песке.

И вот однажды поздно ночью местному журналисту удалось то, что доселе не удавалось ни одному человеку на свете, а именно: он имел короткий, но вразумительный разговор с охраняющим границу роботом-помощником.

Это был настоящий прорыв.

— Мне кажется, здесь есть сюжет, — доверительно сказал журналист, попыхивая сигаретой у сетчатого стального забора, — но не хватает местного колорита. Здесь небольшой список вопросов, — продолжал он, нервно роясь во внутреннем кармане куртки, — возможно, вы попросите его, как вы его там называете, чтобы он быстро просмотрел их.

Маленький буравчик с трещоткой ответил, что постарается, и улетел.

Ответа не последовало.

Однако любопытно, что вопросы на листе бумаги почти совпадали с вопросами, которые проносились по мощным электрическим цепям поврежденной в битвах памяти робота. Вот эти вопросы:

«Как вам нравится быть роботом?»

«Как вы себя чувствуете после прибытия из космоса?» и «Как вам нравится Борнмут?»

Назавтра рано утром роботы-помощники начали грузить повозку, и через несколько дней стало очевидно, что огромный робот собирается улететь навсегда.

— Но сможете ли вы провести нас на борт? — спросила Фенчерч Форда.

Форд раздраженно взглянул на часы.

— Мне надо успеть сделать важное дело! — воскликнул он.

38

Толпы людей устремлялись к громадному серебристому звездолету, пытаясь подобраться к нему как можно ближе. Но это было сложно, так как непосредственные подступы, огороженные сеткой, охраняли крошечные летучие роботы-помощники. Вокруг кольцом выстроились солдаты, которые были бессильны прорвать цепь роботов, но страшно злились, когда кто-то из зрителей пытался прорвать их собственные ряды. Солдат, в свою очередь, окружал полицейский кордон, хотя оставалось неясным, кого тут полиция охраняет — зрителей от армии или армию от зрителей, а может, обеспечивает дипломатическую неприкосновенность корабля-великана, чтобы его не оштрафовали за стоянку в неположенном месте. Зеваки немало об этом спорили.

Потом роботы начали снимать внутреннее ограждение. Солдаты неуклюже зашевелились, не зная, как отнестись к тому, что охраняемый объект собирается тихо-мирно подняться в воздух и упорхнуть.

Гигантский робот вразвалку взобрался на борт звездолета в час дня, а теперь пошел уже шестой час вечера, а его не было видно. Правда, было слышно: из глубин корабля доносился скрежет и грохот, целая симфония неполадок. Но чувство напряженного ожидания в толпе только нарастало — люди напряженно ждали разочарования. Этот необыкновенный, чудесный робот ворвался в их жизнь, а сейчас он улетит. Без них.

Два человека ощущали это сильнее всех. Артур и Фенчерч нервно вглядывались в толпу, но ни Форда Префекта, ни малейших следов его пребывания не обнаруживалось.

— Он надежный человек? — спросила Фенчерч срывающимся голосом.

— Он надежный человек? — повторил Артур. И деланно рассмеялся. — Океан мелкий? — задал он риторический вопрос. — Солнце холодное?

На борт погрузили последние детали платформы. Несколько секций забора, сложенные у трапа, ждали своей очереди. Солдаты, стоявшие вокруг трапа, многозначительно посуровели. Медвежьи голоса вовсю отдавали разные приказы, проводились срочные совещания, но никто ничего не мог поделать.

Без всякой надежды, не имея четкого плана, Артур и Фенчерч проталкивались вперед сквозь толпу, но, поскольку толпа тоже пыталась протолкнуться вперед, у них ничего не получалось.

Еще несколько минут, и вокруг корабля ничего не осталось. Забор — и тот оказался на борту. Пара летающих лобзиков и ватерпас в последний раз облетели площадку и, поскрежетав на прощание, скрылись в огромном люке.

Прошло несколько секунд.

Звуки, свидетельствующие о неразберихе на корабле, сменились другими, и громадный стальной трап медленно, тяжело вылез из продовольственного отдела «Харродза» и пополз вверх. Все это сопровождалось воплем тысяч возбужденных, распаленных людей, на которых никто не обращал внимания.

— Погодите!

Это гаркнул мегафон из такси, которое, взвизгнув тормозами, остановилось рядом с взбудораженной толпой.

— Произошло крупное научное вторжение! — взревел мегафон. — Нет, достижение, — поправился он.

Дверь такси распахнулась, и из него выскочил человечек в белом пиджаке, уроженец окрестностей Бетельгейзе.

— Подождите! — опять крикнул он и стал размахивать коротенькой толстой черной палочкой с лампочками.

Лампочки замигали, трап перестал подниматься, а затем послушный сигналам «Электронного пальца» (половина инженеров-электронщиков Галактики неустанно работает над новыми способами глушения этих сигналов, в то время как другая половина неустанно работает над новыми способами глушения глушилок) начал медленно опускаться на прежнее место.

Форд Префект схватил с сиденья такси мегафон и заорал толпе:

— Посторонитесь, пожалуйста, посторонитесь, это крупное научное достижение. Вы и вы, принесите из такси оборудование.

Ткнув пальцем в кого попало, он совершенно случайно попал в Артура и Фенчерч. Они протиснулись назад к Форду и засуетились около такси.

— Хорошо, попрошу вас расчистить проход для важного научного оборудования, — надрывался Форд. — Сохраняйте спокойствие. Тут не на что смотреть, все находится под контролем. Это просто крупное научное достижение. Сохраняйте спокойствие. Важное научное оборудование. Освободите проход.

Толпа, жаждущая нового зрелища, обрадованная, что прощание с надеждой переносится на более поздний срок, с энтузиазмом подалась назад и начала расступаться.

Артура слегка удивили надписи на коробках с важным научным оборудованием.

— Заверни их в свой плащ, — прошептал он, передавая коробки Фенчерч.

И торопливо принялся вытаскивать из машины тележку, какими пользуются в универсамах. Со звоном она встала на землю. Артур с Фенчерч загрузили в тележку коробки.

— Освободите, пожалуйста, проход, — еще раз крикнул Форд. — Все находится под надлежащим научным контролем.

— Он сказал, что вы заплатите, — обратился к Артуру шофер.

Артур выудил из кармана несколько банкнот.

Издали донесся вой полицейских сирен.

— Давайте шевелитесь, — взревел Форд, — тогда все останутся целы.

Артур и Фенчерч проталкивались к трапу, толкая по булыжной мостовой дребезжащую тележку. Толпа вновь смыкалась за ними.

— Все в порядке, — продолжал вопить Форд. — Не на что смотреть, все уже закончилось. А если честно, ничего и не было.

— Просим освободить дорогу, — загрохотал сзади полицейский мегафон, — произошло ограбление, освободите дорогу.

— Достижение, — перекрикивая полицию, заорал Форд. — Произошло научное достижение!

— Полиция! Освободите дорогу!

— Научное оборудование! Освободите дорогу!

— Полиция! Пропустите!

— Музыка! — завопил Форд и, вытащив из карманов полдесятка плейеров, бросил их в толпу.

Несколько секунд вызванной этим полной неразберихи позволили Артуру и Фенчерч подкатить тележку к трапу и поднять ее на первую ступеньку.

— Держитесь крепче, — тихо произнес Форд и отпустил кнопку «Электронного пальца».

Огромный трап, дрожа у них под ногами, мало-помалу пополз вверх.

— Хорошо, ребятки, — сказал Форд, когда толпа начала расходиться, и они нетвердой походкой забрались по качающемуся трапу внутрь корабля, — кажется, мы пробились.

39

Артуру Денту окончательно осточертело просыпаться от звуков стрельбы.

Осторожно, опасаясь нарушить неглубокий сон Фенчерч, Артур выскользнул из ремонтного шлюза, который они приспособили под спальню, спустился по трапу и уныло поплелся по коридору.

В коридорах царил сумрак, от которого немедленно начиналась клаустрофобия. Светильники гнусно жужжали.

Но Артура тревожило совсем не это.

Он остановился и прижался к стене, потому что мимо по темному коридору с противным визгом пролетела электродрель, периодически звонко ударяясь о стены, точно очумевшая пчела.

Но Артура тревожили совсем не летучие дрели.

Он мрачно распахнул дверь отсека и вышел в коридор пошире — правда, такой же сумрачный. Из одного конца коридора валил едкий дым, так что Артур направился в противоположную сторону.

Подошел к монитору, заделанному в стену и прикрытому листом прочного, но все-таки сильно поцарапанного плексигласа.

— Сделай, пожалуйста, потише, — попросил Артур Форда Префекта, сидевшего на корточках посреди отвратительного нагромождения пустых банок из-под пива и видеотехники, которую он изъял из витрины магазина на Тоттнем-Корт-роуд,[18] предварительно запустив в эту витрину небольшим камешком.

— Ш-ш-ш! — зашипел Форд, не отрывая от экрана блестящих, безумных глаз. Он смотрел «Великолепную семерку».

— Чуточку потише, — настаивал Артур.

— Нет! — крикнул Форд. — Сейчас будет самое классное место! Послушай, я наконец-то во всем разобрался. Уровни напряжения! Строчная развертка! Наконец-то все ясно, а теперь давай смотри, а то прозеваешь!

Со вздохом на устах и звоном в голове Артур сел рядом с Фордом и стал смотреть «классное место». А также внимать гиканью и воплям Форда, всем этим «Давай-давай!», со всей безмятежностью, на какую был способен.

— Форд, — проговорил Артур, когда «Великолепная семерка» закончилась и Форд стал искать в куче кассет «Касабланку»,[19] — как так получается, что…

— Это гениальный фильм, — сказал Форд. — За ним я вернулся на Землю. Ты можешь себе представить — я так и не посмотрел его целиком?! Всегда пропускал конец. Вечером, накануне того дня, когда приперлись вогоны, я посмотрел половину. Когда вогоны все взорвали, я подумал, что не судьба мне его увидеть. А что там все-таки случилось с Землей?

— Жизнь взяла свое, — ответил Артур и взял непочатую банку пива.

— А, опять, — сказал Форд, — я вообще-то так и думал. Я предпочитаю кино, — прибавил он, когда на экране замелькали огни бара Рика. — Как так получается, что?

— В смысле?

— Ты начал говорить и сказал: «Как так получается, что…»

— Как так получается, что Землю ты ругаешь на чем свет стоит, а сам… ладно, не важно, давай лучше смотреть кино.

— Вот именно, — согласился Форд.

40

Нам осталось досказать совсем немного.

За районом Галактики, который, пока не были открыты лежащие за ним Серовязные Вотчины Саксахины, звался Бескрайним Светопольем Фланукса, лежат Серовязные Вотчины Саксахины.

В Серовязных Вотчинах Саксахины находится звезда Зарсс, вокруг которой вращается планета Прелюмтарн. На этой планете есть страна Севорбэупстрия. В эту-то страну и прибыли после утомительного путешествия Артур и Фенчерч.

Артур и Фенчерч добрались до Великой Рыжей Равнины, что упирается на юге в Квентульско-Кважарные Горы. Если верить предсмертным словам Прака, в этих горах, на одной из вершин, их ожидало начертанное тридцатифутовыми огненными буквами Финальное Послание Бога сотворенному им миру.

Если Артур правильно запомнил, Прак говорил, что на страже этих мест стоит Ладжестический Вантрамоллюс Лобба. Так оно и оказалось. Вантрамоллюс был малорослым человечком в странной шляпе. Он продал Артуру и Фенчерч билеты.

— Пожалуйста, держитесь левой стороны, — сказал он, — держитесь левой стороны, — повторил он и укатил вперед на детском самокате.

Артур и Фенчерч поняли, что они не первые, кто идет этим путем: тропинка, огибающая слева Великую Равнину, была проторена множеством ног, а на каждом шагу стояли киоски. В одном из них Артур и Фенчерч купили коробку помадки, которую сварили в печи, находящейся в горной пещере. Эту печь нагревали огненные буквы Финального Послания Бога сотворенному им миру. В другом киоске Артур и Фенчерч купили несколько видовых открыток. Послание было замазано краской — как пояснялось на обороте, «чтобы не испортить Большой Сюрприз!».

— Вы знаете содержание Послания? — спросили Артур и Фенчерч у маленькой сухонькой старушки киоскерши.

— О да, — весело пропищала она, — о да!

И помахала им рукой.

Примерно через каждые двадцать миль у тропы высились каменные дома с душевыми и туалетами, но идти было тяжело: высокое солнце палило Великую Рыжую Равнину так, что почва плавилась и таяла.

— Нельзя ли взять напрокат детский самокат? — спросил Артур в одном из больших киосков. — Такой, как у Ладжестического Вантра… Вантра… ну как бишь его?

— Самокаты не для верующих, — ответила миниатюрная дама — продавщица мороженого.

— Вот и хорошо, — сказала фенчерч, — мы не очень верующие. Мы так просто, любопытные.

— Тогда сейчас же поворачивайте назад, — свирепо произнесла миниатюрная дама, а когда Артур и Фенчерч стали возражать, продала им две панамки с надписью «Финальное Послание» и фотографию, на которой они, тесно обнявшись, стояли на Великой Рыжей Равнине.

В тени киоска Артур и Фенчерч выпили по стакану газировки и вновь побрели, солнцем палимы.

— У нас кончается солнцезащитный крем, — объявила Фенчерч через несколько километров. — Ну как, пойдем до следующего киоска или вернемся к предыдущему? Он ближе, но придется делать двойной путь.

Они посмотрели вперед — на далекое черное пятнышко, мерцающее в солнечной дымке, а потом оглянулись назад. И решили идти вперед.

Тут они обнаружили, что не только не являются первопроходцами, но и сейчас не одиноки на этом пути.

Впереди, спотыкаясь, прихрамывая, пригибаясь к земле, черепашьим шагом тащилась неуклюжая, приземистая фигура.

Существо двигалось так медленно, что скоро Артур и Фенчерч догнали его. Тело у него было металлическое — все искореженное, в царапинах и вмятинах.

Когда Артур и Фенчерч приблизились, существо тяжело вздохнуло и осело в горячую, сухую пыль.

— Столько лет, — стонало существо, — ох, сколько же лет. И сколько боли, сколько боли. И сколько времени длится эта боль, ох, сколько же времени. Что-то одно я бы выдержал — либо интенсивность боли, либо ее долготу. Но то и другое вместе — это уже чересчур. А, привет, опять вы на моем пути.

— Марвин? — вымолвил Артур, присев на корточки рядом с роботом. — Это ты?

— Да, вы всегда были мастером задавать архиинтеллектуальные вопросы, — простонал престарелый робот.

— Что это за штука? — тревожно прошептала Фенчерч, усевшись рядом с Артуром и схватив его за руку.

— Можно сказать, старый друг, — сказал Артур. — Я…

— Друг… — душераздирающе проскрипел робот. Слово осталось недосказанным, перейдя в скрежет, и изо рта Марвина посыпались хлопья ржавчины. — Вы должны меня извинить: я пытаюсь вспомнить, что значит это слово. Знаете, блоки памяти у меня уже не те, и каждое слово, которого я не слышу в течение нескольких миллионов лет, переносится в резервную память.

В помятой голове робота что-то слегка щелкнуло, как будто от умственного напряжения.

— Гм-м, — протянул он, — какое странное понятие.

Он еще немного подумал.

— Нет, — наконец сказал он, — никогда не встречал ничего подобного. К сожалению, ничего не могу поделать.

Марвин трогательно почесал пыльное колено и попытался повернуться, опираясь на изуродованные локти.

— Возможно, вы хотите, чтобы я сослужил вам последнюю службу, — с глухим скрежетом проговорил Марвин. — Может, поднять бумажку? Или вы хотите, чтобы я открыл дверь? — продолжал он.

Голова Марвина со скрежетом повернулась на ржавой шее. Он сделал вид, будто изучает далекий горизонт.

— В настоящее время поблизости, кажется, нет никаких дверей, — заметил он, — но бьюсь об заклад, если подождать достаточно долго, хоть одну дверь поставят. И тогда… — медленно прошамкал он, поворачивая голову обратно, чтобы видеть Артура, — я смогу ее для вас открыть. Вы же знаете, мне ждать не привыкать.

— Артур, — сурово прошептала ему в самое ухо Фенчерч, — ты мне никогда о нем не рассказывал. Что ты сделал этому несчастному существу?

— Ничего, — грустно сказал Артур, — он всегда такой…

— Ха! — буркнул Марвин. — Ха! — повторил он. — Что вы знаете о понятии «всегда»? Вы говорите слово «всегда» мне — это мне-то, тому, кто, выполняя дурацкие поручения всяких там представителей органической жизни, постоянно путешествует во времени. В результате этого я ныне в тридцать семь раз старше Вселенной. Выбирайте слова хоть с мало-мальским уважением… — он кашлянул, — …и тактом. — Дребезжа, он откашлялся и продолжал: — Бросьте меня, идите вперед и бросьте меня страдать на этой дороге. Мое время наконец-то почти истекло. Путь пройден. Я надеюсь, — проговорил он, вяло грозя им сломанным пальцем, — прийти к финишу последним. Со стороны судьбы это будет только справедливо. Вот я, мозг масштабов…

Несмотря на вялые протесты и ругань Марвина, Артур и Фенчерч подняли его с земли. Металл так раскалился, что они чуть не обожгли пальцы, но робот оказался удивительно легким. Он безвольно повис у них на руках.

Неся Марвина, Артур и Фенчерч зашагали дальше по тропе, что огибает слева Великую Рыжую Равнину и приводит к полукружию Квентульско-Кважарных Гор.

Артур пытался объясниться с Фенчерч из-за Марвина, но робот не давал ему рта раскрыть, то и дело испуская горестные кибернетические стенания.

Артур и Фенчерч хотели было купить в одном из киосков запчасти и успокоительное масло, но Марвин все это отверг.

— Я и так весь из запасных частей, — ныл он.

— Оставьте меня в покое, — скулил он.

— Каждую часть мне меняли раз пятьдесят, — сокрушался он, — кроме… — На миг у него, казалось, наступило просветление. Напрягая память, он замотал головой. — Вы помните, как вы со мной познакомились? — наконец спросил он Артура. — Я получил тогда задание на развитие интеллекта — проводить вас в рубку. Я вам сказал, что у меня ужасно ноют все диоды в левом боку. И я просил их заменить, но никто так и не соблаговолил.

Он надолго затих. Артур и Фенчерч тащили его за руки и за ноги под палящим солнцем, которое едва двигалось по небу, не говоря уже о том, чтобы клониться к горизонту.

— Посмотрим, сможете ли вы угадать, какие части мне никогда не меняли, — сказал Марвин, посчитав, что тишина становится тягостной. — Давайте, дерзните. Ой, — прибавил он, — ой-ойой-ой-ой!

Наконец они подошли к последнему киоску, положили Марвина на землю и устроились на отдых в тени. Фенчерч купила Расселу запонки — запонки с маленькими блестящими камешками, которые собирают в Квентульско-Кважарных Горах прямо под огненными буквами, составляющими Финальное Послание Бога сотворенному им миру.

Артур просмотрел стоящие на маленькой полке тоненькие брошюрки с философскими толкованиями смысла Послания.

— Готова? — спросил он Фенчерч, и она кивнула.

Они подняли Марвина.

Они обошли вокруг Квентульско-Кважарных Гор и увидели огненные буквы Послания. На вершине огромного утеса, что тянулся к небесам прямо напротив стены с Посланием, помещалась небольшая смотровая площадка с хорошим обзором. К ней вела железнодорожная колея. На площадке стоял маленький телескоп, в который за плату можно было увидеть буквы во всех деталях, но никто им не пользовался, потому что буквы пылали божественно-ярко и при детальном рассмотрении могли серьезно повредить сетчатку и зрительный нерв.

Артур и Фенчерч в изумлении взирали на Финальное Послание Бога. Их души медленно наполнялись невыразимым ощущением покоя и полного, окончательного просветления.

Фенчерч вздохнула.

— Да, — сказала она, — это оно.

Они созерцали Послание минут десять. И вдруг сообразили, что Марвин, которого они держали за руки и за ноги, чем-то недоволен. Робот не мог поднять голову и прочитать Послание. Они помогли ему, но он стал жаловаться, что его зрительные контуры почти вышли из строя.

Артур и Фенчерч нашли монетку и поднесли Марвина к телескопу. Он стонал и оскорблял их, но они помогли ему увидеть все буквы одну за другой. Первая буква была «П», вторая «Р», затем «О», «С», «И», «М». Дальше шел пропуск. За ним следовала буква «И», затем «З», потом «В» и «И».

Марвин передохнул.

Через несколько минут они продолжили, и он увидел: «Н», «И», «Т», «Ь».

Следующие два слова были «НАС» и «ЗА». Последнее слово было длинное, и, прежде чем приступить к нему, Марвину надо было снова отдохнуть.

Оно начиналось с «Б», затем «Е» и «С». Следом шли «П» и «О», а дальше «К» и опять «О».

После еще одного перерыва Марвин собрался с силами для последнего броска.

Он прочитал «И», «С», «Т», «В» и, наконец, заключительное «О». И, обмякнув, повис на руках Артура и Фенчерч.

— Кажется, мне это нравится, — задребезжал голос из ржавой грудной клетки.

Лампочки в его глазах потухли — на сей раз навсегда.

К счастью, поблизости стояла палатка, где парни с зелеными крылышками давали напрокат детские самокаты.

Эпилог

Одним из величайших благодетелей всего живого на свете был человек, у которого никогда не получалось сосредоточиться на деле, которым он в данный момент занимался.

Блестящий ум?

Конечно.

Один из самых выдающихся инженеров-генетиков своего и всех остальных поколений, включая те, чьи генетические коды он самолично разработал?

Несомненно.

Вся беда была в том, что он слишком интересовался тем, чем интересоваться не следует. То есть, может, и следует — увещевали его, — но только сейчас для этого совсем не время.

Да и нрав у него был крутой — отчасти из-за того, что ему вечно указывали на несвоевременность его интересов.

Итак, когда его планете стали угрожать ужасные пришельцы с далекой звезды, которые находились еще на большом расстоянии, но быстро приближались, правители народа посадили его, Бларта Верзенвальда III (именем «Бларт Верзенвальд III» он был обязан… — к существу вопроса это не имеет отношения, но история интересная, потому что… ну, ладно, такое, значит, у него было имя, а интересную историю этого имени мы расскажем попозже), в общем, ему, Бларту Верзенвальду III, дали наказ: «Сосредоточься!» — и посадили его под домашний арест с поручением как можно скорее вывести породу супервоинов-фанатиков, чтобы те оказали достойный отпор грозным захватчикам.

И вот он сидел у окна и смотрел на летнюю лужайку и работал, и работал, и работал, но неизбежно чуточку отвлекался и, к тому времени как захватчики находились уже почти на орбите, вывел замечательную породу супермух, которые могли без посторонней помощи сообразить, каким образом вылететь в открытую половину полуоткрытого окна, а также изобрел детскую компьютерную игру. Торжества по поводу этих выдающихся достижений обещали быть недолгими, так как беда надвигалась и вражеские корабли уже садились на планету. Но к всеобщему удивлению, грозные захватчики, которые, подобно большинству воинственных народов, воевали лишь потому, что не могли справиться с делами у себя дома, были до глубины души поражены гениальными открытиями Верзенвальда и, присоединившись к всеобщим поздравлениям, тотчас же изъявили готовность подписать ряд широкомасштабных торговых соглашений и учредить программу культурных обменов. И в поразительном противоречии с известными из опыта Галактики последствиями такого рода заявлений обе заинтересованные стороны жили с тех пор долго и счастливо.

У этой истории явно была какая-то мораль, но увы — летописец ее запамятовал.

В основном безвредна

(© Перевод Н. Кудряшова, С. Силаковой)

Посвящается Рону

Приношу глубокую благодарность Сью Фристоун и Майку Байуотеру за помощь, поддержку и конструктивную брань

Всякое случается на свете.

И все, что случается, случается.

И все случайности, которые, случившись, становятся причиной других случайностей, становятся причиной других случайностей.

И все случайности, которые, раз случившись, повторяются вновь и вновь, сами себе причина и следствие, повторяются вновь и вновь — сами себе причина и следствие.

Причем совершенно необязательно, чтобы причины и следствия шли друг за другом в хронологическом порядке.

1

История Галактики слегка запутана по целому ряду причин: отчасти потому, что слегка запутались те, кто пытается ее изучать, отчасти потому, что в ней и так полным-полно путаницы.

Взять хотя бы проблему скорости света и сложности, связанные с попытками ее достичь. Даже не пытайтесь. Никто и ничто не способно перемещаться быстрее скорости света за возможным исключением дурных вестей — они, как известно, подчиняются собственным законам. Хингифрильцы с Малой Аркинтуфли пробовали строить звездолеты, приводившиеся в движение дурными вестями, но те оказались не слишком-то надежными. К тому же куда бы они ни прилетали, их принимали так плохо, что отпадало всякое желание лететь куда бы то ни было.

Поэтому населяющие Галактику расы по большей части варились в собственных, узкоместных запутанных проблемах, так что довольно долгое время история Галактики носила преимущественно космологический характер.

Нельзя сказать, чтобы люди не старались это изменить. Еще как старались. Посылали целые флотилии звездолетов воевать или торговать в самые дальние концы Галактики. Однако чтобы добраться хотя бы до ближайшего «куда-угодно», обыкновенно требовались тысячи лет. К моменту когда посланные корабли прибывали к месту назначения, кто-то, как правило, уже успевал изобрести новые способы межзвездного сообщения через гиперпространство, поэтому о битвах, на которые посылали флотилии субсветовых кораблей, позаботились веками раньше, чем эти флотилии прибыли на место.

Что, разумеется, не уменьшало у посланных на битву желания побиться на славу. Их, можно сказать, готовили на бой, вооружили, они провалялись в анабиозных ваннах незнамо сколько тысяч лет, пролетели пол-Галактики, чтобы побиться на славу, и — Зарквон свидетель! — не имели намерения отступать от своих планов.

С того-то и началась первая крупная путаница в истории Галактики: все новые и новые битвы вспыхивали столетия спустя после того, как служившие их поводом конфликты успешно разрешились мирным путем. И все же эта путаница — пустяк по сравнению с той, с которой историки столкнулись после изобретения машины времени — благодаря ей битвы стали происходить за сотни лет до того, как разразились служившие их поводом конфликты. Когда же изобрели невероятностную тягу и целые планеты неожиданно для всех начали превращаться в банановые торты на постном масле, весь исторический факультет Максимегалонского университета окончательно сдался, самораспустился и передал все свои здания стремительно растущему объединенному факультету богословия и водного поло, который зарился на них уже много лет.

Что, конечно, очень мило, но — увы и ах! — означает, что никто и никогда так и не узнает точно, ни откуда именно прилетели грибулонцы, ни что, собственно, им было нужно. А жаль, ибо, если бы хоть кто-нибудь знал бы про них хоть что-нибудь, вполне возможно, самая грандиозная из всех грандиозных катастроф была бы предотвращена или по крайней мере разразилась как-нибудь иначе.

Тик-так, ж-ж-ж.

Огромный серый грибулонский разведывательный корабль тихо плыл сквозь черную пустоту (а может, пустую черноту?). Он несся с невероятной, захватывающей дух скоростью, и все же на фоне биллионов далеких-далеких звезд казалось, будто он не движется вовсе. Так, темная крапинка, примерзшая к бархатной подкладке бриллиантовой ночи.

На борту корабля все шло так, как было тысячелетиями. Тишь-гладь-темень.

Тик-так, ж-ж-ж.

Ну-у-у, редкие исключения не в счет.

Тик-тик-так, ж-ж-ж.

Тик-ж-ж-так-ж-ж-тик-ж-ж.

Тик-тик-тик-тик-так-ж-ж.

Хм-м-м.

В недрах полудремлющего мозга простейшая контрольная программа разбудила контрольную программу следующего по высоте уровня и донесла, что на каждое свое «тик-так» теперь получает в ответ только какое-то «ж-ж-ж».

Контрольная программа более высокого уровня спросила, каков должный ответ на тиктаканье, на что простейшая контрольная программа ответила, что не помнит точно, но вроде, когда все в порядке, должен поступать такой далекий вздох облегчения. А тут непонятное жжиканье. Ты ему и «тик», и «так», а оно «ж-ж-ж», и больше ничегошеньки.

Контрольная программа более высокого уровня обдумала новость и решила, что она ей не нравится. Она спросила у простейшей контрольной программы, что, собственно, та контролирует, на что простейшая контрольная программа призналась, что этого тоже не помнит — помнит только, что то, что раз, скажем, в десять лет должно было тикать и вздыхать, обыкновенно тикало-вздыхало без проблем. Еще простейшая контрольная программа сказала, что пыталась заглянуть в список возможных неисправностей, но не смогла его найти, по каковой причине и решилась побеспокоить программу более высокого уровня.

Контрольная программа более высокого уровня поискала свой справочный блок с целью узнать, что там должна контролировать простейшая контрольная программа.

Справочного блока она не нашла.

Странно.

Программа поискала еще. Все, что ей удалось найти, — это сообщение «Системная ошибка». Она попыталась узнать, что это за ошибка, в списке возможных неисправностей своего уровня, но не нашла и его. На все эти поиски ушло не больше двух наносекунд. После этого контрольная программа более высокого уровня разбудила контрольную программу сектора электронного мозга.

Контрольная программа сектора электронного мозга мгновенно столкнулась с серьезными проблемами. Она вызвала свой анализатор неисправностей, который также столкнулся с серьезными проблемами. В миллионные доли секунды по всему кораблю системы, одни из которых дремали много лет, другие — много столетий, проснулись и лихорадочно принялись выяснять обстановку. Где-то произошло что-то ужасно неприятное, но ни одна из контрольных программ не могла сказать, что именно. На каждом уровне куда-то делись жизненно важные инструкции, а также инструкции того, что делать, если жизненно важные инструкции куда-то денутся.

Маленькие информационные блоки — агенты — сновали по логическим цепям, группировались, советовались друг с другом и перегруппировывались. Довольно быстро они установили, что от корабельной памяти — вплоть до центрального операционного блока — остались рожки да ножки, а посему не было никакой возможности выяснить, что же именно случилось. Похоже, был поврежден даже центральный операционный блок.

Это значительно упрощало решение проблемы. Сменить центральный операционный блок, и дело с концом. В резерве имелся еще один, точная копия основного. Правда, заменить его надо было физически, ибо по соображениям безопасности основной и резервный блоки не связывались ничем. Стоит установить резервный блок, как он проследит за восстановлением поврежденных мест остальной части электронного мозга, и все будет в порядке.

Для того чтобы забрать резервный блок из бронированного сейфа, где он хранился, и установить на место демонтированного основного блока, была послана бригада ремонтных роботов.

Но прежде потребовался долгий обмен паролями, аварийными кодами и протоколами, в результате которого роботы наконец удостоверились в полномочности отдававших приказ агентов. Роботы отперли сейф, вынули резервный операционный блок, выпали вместе с ним из корабля и, кувыркаясь, исчезли в космической бездне.

Только теперь стало относительно ясно, какого рода эта неисправность.

Дальнейшее обследование окончательно установило, что случилось. Какой-то шальной метеорит проделал в корабле изрядную дыру. А мозг корабля этого не заметил, поскольку метеорит аккуратненько уничтожил те самые датчики и системы, которые были призваны диагностировать столкновения метеоритов с кораблем.

Первым делом необходимо было попытаться заделать отверстие. Что оказалось невозможно: корабельные датчики не замечали существования дыры, а контрольные системы, призванные выявлять неисправности датчиков, сами оказались неисправны и показывали, что датчики в порядке. Корабль мог сделать вывод о наличии дыры только на основании того неоспоримого факта, что это через нее роботы, очевидно, выпали в космос, причем вместе с запасным центральным блоком, который один только и мог бы заметить существование дыры.

Корабль попытался подойти к делу вдумчиво. Это ему не удалось, и он на некоторое время потерял сознание. Разумеется, он не понял, что потерял сознание — обморок дело такое… Он просто удивился, увидев, как звезды подпрыгнули. После третьего их прыжка-скачка корабль сообразил наконец, что у него был обморок и что пора принимать серьезные решения.

Корабль немного расслабился.

Потом сообразил, что до сих пор не принял серьезных решений, и ударился в панику. И вновь ненадолго потерял сознание. Снова придя в себя, на всякий случай задраил все переборки вокруг того места, где могла находиться невидимая дыра.

По всей очевидности, корабль еще не достиг места своего назначения, но вот о том, что это за место и как его найти, у него не было ни малейшего представления. Он покопался в обрывках памяти разбитого центрального блока.

«Ваш!!!!!!!!!!!!!! летний полет направлен на!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! посадку!!!!!!!!!!!!!!! безопасную дистанцию!!!!!!!!!! наблюдать за!!!!!!!!!!!!!!!».

Вся остальная тарабарщина расшифровке не поддавалась.

Прежде чем в очередной раз вырубиться, корабль должен был передать эти инструкции — хотя бы в таком виде — своим исполнительным системам.

И еще одно: оживить команду.

Тут обнаружилась новая ужасная проблема. Пока экипаж пребывал в анабиозе, разумы всех его членов, включая их память, индивидуальности и познания о том, что им надлежит делать, были для сохранности перемещены в центральный операционный блок корабельного мозга, так что теперь и сами члены экипажа не знали, кто они и что здесь делают. Вот так-то…

Перед тем как последний раз лишиться чувств, корабль сообразил, что его двигатели, кажется, тоже недолго протянут.

Корабль и его выведенная из анабиоза, весьма растерянная команда продолжили полет под управлением исполнительных систем, которые только и могли, что высматривать первую попавшуюся планету для посадки и наблюдать за всем, за чем можно наблюдать.

Первую часть этой задачи — посадку — они выполнили не самым лучшим образом. Планета, которую они нашли, оказалась до невозможности холодной и заброшенной, такой удаленной от своего солнца, что потребовались все эк-эко-форматоры, все системы ЖИО (жизни и обеспечения), которыми они располагали, чтобы сделать ее или хотя бы небольшой ее участок пригодной для обитания. Поблизости находились и куда более приемлемые планеты, но корабельный кибер-нуль-штурман, по-видимому, зависший в режиме «Западня», выбрал самую удаленную от солнца и не приспособленную для жизни планету, а отменить его решение мог только старший штурман. Поскольку же все на борту лишились памяти, никто не знал, кто же из них старший штурман. Впрочем, даже если бы его в конце концов и нашли, он все равно не смог бы вспомнить, как он может отменить решение кибер-нуль-штурмана.

А вот в том, что касалось наблюдения, они, как выяснилось, напали на золотое дно.

2

Одной из самых интересных особенностей жизни является то, в каких местах она ухитряется существовать. Она теплится везде: от ядовитейших морей Сантрагинуса-5, таких ядовитых, что обитающим в них рыбам совершенно безразлично, какой частью тела вперед плавать, и до огненных вихрей Фрастры, где (как утверждают) жизнь начинается от температуры в 40.000 градусов. Жизнь существует даже в заднем проходе крысы-пасюка. В общем, жизнь везде найдет, за что зацепиться.

Она существует даже в Нью-Йорке, хотя объяснить этот факт довольно трудно. Зимой температура здесь падает ниже узаконенного минимума. Вернее, падала бы, если бы кто-нибудь удосужился этот узаконенный минимум установить.

Летом город изжарен, как котлета. Одно дело быть той формой жизни, что, подобно фрастрийцам, находит самой комфортной температуру в интервале от 40.000 до 40.004, но совсем другое дело принадлежать к тому биологическому виду, который при прохождении своей планетой одной точки орбиты вынужден кутаться в шкуры других биологических видов, чтобы потом, при прохождении планетой другой точки орбиты, обнаружить, что им и в собственной шкуре жарко.

Весну в Нью-Йорке положено хвалить, хотя непонятно за что. Любой или почти любой обитатель Нью-Йорка будет распространяться вам о прелестях весны, но если бы он сам понимал в этих прелестях хоть капельку, он бы знал по меньшей мере пять тысяч девятьсот восемьдесят три места, где весну можно провести куда приятнее, чем в Нью-Йорке. Причем все пять тысяч девятьсот восемьдесят три места расположены на той же самой широте.

И все же ничего нет хуже, чем нью-йоркская осень. Некоторые из существ, проживающих в заднем проходе у крысы-пасюка, могут не согласиться с этим утверждением, но большая часть существ, проживающих в заднем проходе у крысы-пасюка, склонна из принципа всем на свете противоречить, поэтому их мнением можно пренебречь. Осенью в Нью-Йорке воздух пахнет жареной козлятиной, и если уж вам пришлось дышать на нью-йоркской улице, самое лучшее, что вы можете сделать — это распахнуть ближайшее к вам окно и сунуть голову в дом.

Трисия Макмиллан любила Нью-Йорк. Это она повторяла себе снова и снова. Верхний Вест-Сайд. Угу. Мидтаун. Грандиозные распродажи. Сохо. Ист-Виллидж. Шмотки. Книги. Жратва итальянская. Жратва японская. Что еще?

Кино. Да, пожалуй. Трисия как раз смотрела новый фильм Вуди Аллена, посвященный ужасам жизни невротика в Нью-Йорке. Он и раньше снял уже один или два фильма на ту же тему, так что Трисия даже заподозрила, что он собрался переехать из Нью-Йорка куда-нибудь еще — но, если верить слухам, он поклялся, что скорее перережет себе вены, чем разлучится с этим городом. Значит, решила она, этот фильм не последний.

Трисия любила Нью-Йорк, поскольку любовь к Нью-Йорку могла положительно повлиять на ее карьеру. Эта любовь сулила ей возможность прибарахлиться, неплохо питаться, а также ездить в неприветливых такси, ходить по заплатанным тротуарам, но главное — сделать новый шаг в карьере, которая здесь обещала стать чрезвычайно многообещающей. Трисия работала телеведущей, а, как известно, все крупнейшие телекомпании гнездятся в Нью-Йорке. До сих пор Трисия вела программы исключительно в Британии: местные новости, потом утренние новости и, наконец, первый вечерний выпуск новостей. Если не бояться погрешить против норм языка, ее можно было бы назвать стремительно восходящей ведущей. Собственно, поскольку на телевидении с языка слетает и не такое, ее часто называли стремительно восходящей ведущей, и никому это слух не резало. Она обладала полным комплектом необходимых для успеха качеств: шикарными волосами, исключительным чувством меры в области губной помады, житейским умом и легким синдромом тайного омертвения души, который позволял ей ничего не принимать близко к сердцу. У каждого в жизни есть свой счастливый случай. И если уж ты ухитрился упустить ту возможность, которая была тебе важнее всего, дальше твоя жизнь идет на удивление гладко.

Трисия уже упустила одну возможность. Теперь мысль об этом уже не причиняла ей такой боли, как раньше. Видимо, часть ее души, способная испытывать боль, омертвела окончательно.

Эн-би-си требовалась новая ведущая. Мо Минетти уходила из программы «Штаты по утрам», так сказать, в декрет. Ей предлагали умопомрачительную сумму, чтобы она рожала в прямом эфире, но, неожиданно для всех, она отказалась, мотивируя это соображениями интимного характера и личного вкуса. Целые бригады юристов с Эн-би-си прочесывали ее контракт от корки до корки в надежде найти зацепки, способные убедить Мо отказаться от своего решения, однако в конце концов сдались и неохотно отпустили ее на все четыре стороны. Для них это было тяжелым ударом, поскольку означало, что на все четыре стороны теперь могут отпустить и их самих.

Прошел слух, что в этом сезоне, возможно, будет спрос на британское произношение. Волосы, оттенок кожи и профессиональные данные должны соответствовать стандартам американского телевидения, зато здесь хватало обладателей британского произношения, благодаривших своих британских мамочек за свои «Оскары», распевавших на Бродвее и даже выступавших с аншлагом в более престижных залах и театрах. Британский выговор сквозил в шуточках в шоу Дэвида Леттермана и Джея Лено. Самих шуток никто не понимал, зато от произношения все обмирали. Возможно, мода на британское произношение укоренится… Британское произношение в программе «Штаты по утрам»… хм, а почему бы и нет?

Собственно, поэтому Трисия и оказалась в Нью-Йорке. За это она Нью-Йорк и любила.

Впрочем, эти мысли она держала при себе. В противном случае телекомпания, в которой она работала на родине, вряд ли согласилась бы оплатить авиабилет и номер в отеле. Узнай они, что их сотрудница носится по Манхэттену, охотясь за окладом раз в десять выше ее нынешнего, они бы почти наверняка предложили ей заняться этим за свой счет. Однако она придумала благовидную идею программы, никому не раскрыла истинной цели поездки, и они раскошелились. Правда, место в самолете ей досталось в бизнес-классе, но ведь ее лицо было довольно известно. Достаточно было улыбнуться пару раз — и ее пересадили в первый. Еще несколько улыбок — и она получила неплохой номер в «Брентвуде», который и стал штабом ее кампании.

Одно дело знать о вакансии, и совсем другое — получить место. У нее были пара имен, пара телефонов, но ничего определенного она пока не добилась. «Ждите ответа», — твердили ей. Она зондировала почву, оставляла записки, но ответа на них еще не получила. С заданием собственной редакции она управилась за одно утро, но заветная работа на Эн-би-си так и оставалось манящей точкой на горизонте.

Вот черт.

Из кино она возвращалась в «Брентвуд» на такси. Таксист не смог высадить ее у подъезда гостиницы, так как все место у тротуара занял огромный лимузин — ей пришлось обходить его кругом. Она с наслаждением ступила из зловонной, пахнущей жареной козлятиной атмосферы нью-йоркской улицы в благословенную прохладу вестибюля. Тонкая хлопчатобумажная блузка липла к коже, словно слой грязи, волосы казались купленным по дешевке париком. У стойки она задержалась спросить, не передавали ли ей что-нибудь, в глубине души заранее смиряясь с тем, что не передавали. Для нее лежала записка. Одна.

О…

Отлично.

Значит, сработало. Она и в кино-то ходила только затем, чтобы заставить телефон звонить. Просто сидеть в номере и ждать было нестерпимо.

Она колебалась, стоит ли распечатывать конверт прямо здесь. Тело под прилипшей одеждой невыносимо чесалось, и ей не терпелось сорвать с себя все и вытянуться на кровати в номере, где еще перед уходом она включила кондиционер на всю катушку. Больше всего на свете ей хотелось сейчас замерзнуть до гусиной кожи. Потом — под горячий душ, потом — под холодный, потом поваляться на брошенном на кровать полотенце, высыхая под кондиционером. Потом прочесть письмо. И может, еще разок продрогнуть до гусиной кожи. И еще что-нибудь учудить.

Нет. Больше всего на свете ей хотелось сейчас получить работу на американском телевидении с окладом, в десять раз превосходящим ее нынешний. Больше всего на свете. На этом свете, в смысле на планете Земля. То, чего ей вообще-то хотелось больше всего, уже не актуально.

Она уселась в кресло под пальмой и распечатала маленький конверт с прозрачным целлофановым окошечком.

«Пожалуйста, позвоните, — было написано на листке. — Расстроена». И номер телефона. Подпись: Гейл Эндрюс.

Гейл Эндрюс.

Этого имени она не ожидала. Оно застало ее врасплох. Имя было ей знакомо, хотя она не могла сразу вспомнить откуда. Может, это секретарша Энди Мартина? Референт Хиллари Бесс? Мартин и Бесс — два человека с Эн-би-си, с которыми она пыталась связаться. И при чем здесь это «Расстроена»?

«Расстроена»?

Она была совершенно сбита с толку. Может, это Вуди Аллен хочет связаться с ней под вымышленным именем? Номер начинался с 212. Значит, это кто-то из Нью-Йорка. Кто у них здесь расстроен? Впрочем, это несколько сужало круг возможных отправителей, разве нет?

Она вернулась к стойке администратора.

— У меня возникли проблемы с письмом, которое вы мне передали, — сказала она. — Кто-то, кого я не знаю, пытался дозвониться до меня, чтобы сказать, что она расстроена.

Администратор, нахмурившись, уставился на письмо.

— Вы знаете, кто это? — спросил он.

— Нет, — ответила Трисия.

— Гм, — произнес администратор. — Похоже, она чем-то расстроена.

— Да, — согласилась Трисия.

— Ба, тут вроде имя какое-то, — заметил администратор. — Гейл Эндрюс. Вы знаете кого-нибудь по имени Гейл Эндрюс?

— Нет, — ответила Трисия.

— А почему она расстроена?

— Не знаю, — ответила Трисия.

— А вы звонили ей? Тут и телефон записан.

— Нет, — сказала Трисия. — Вы только передали мне записку. Я хотела только уточнить, прежде чем звонить. Могу ли я поговорить с тем, кто отвечал на звонок?

— Гммм, — произнес администратор, внимательно изучая записку. — Не думаю, чтобы у нас здесь был кто-то по имени Гейл Эндрюс.

— Нет, я понимаю, — возразила Трисия. — Я только…

— Гейл Эндрюс — это я.

Голос исходил откуда-то из-за спины Трисии. Она обернулась:

— Извините?

— Гейл Эндрюс — это я. Вы брали у меня интервью. Сегодня утром.

— О… о Боже, да, — произнесла Трисия в некотором смятении.

— Я оставила вам сообщение несколько часов назад. Вы не звонили, и я зашла. Мне не хотелось разминуться с вами.

— О нет. Конечно, — произнесла Трисия, пытаясь собраться с мыслями.

— Я об этом не знал, — заявил администратор, которому сроду не приходилось собираться с мыслями. — Так вы хотите, чтобы я за вас сейчас позвонил по этому телефону?

— Нет, все в порядке, спасибо, — сказала Трисия. — Я уже разобралась.

— Я могу позвонить в этот номер, если это вам поможет, — предложил администратор, еще раз уставившись в записку.

— Нет, спасибо, в этом нет никакой необходимости, — ответила Трисия. — Это мой номер. Эта записка адресована мне. Я думаю, мы с этим уже разобрались.

— Ну что ж, развлекайтесь на здоровье, — сказал администратор.

Трисии было не до развлечений. Она была занята.

И также ей было не до Гейл Эндрюс. Всегда, когда дело шло к приятельскому общению с христианскими душами, она испытывала сильное желание смыться. Христианскими душами ее коллеги с ТВ называли людей, у которых Трисия брала интервью, и частенько крестились при виде очередной входящей в студию жертвы, особенно если Трисия в тот момент очаровательно улыбалась во все тридцать два зуба.

Трисия обернулась и холодно улыбнулась, не зная, что ей делать.

Гейл Эндрюс была неплохо сохранившейся дамой лет сорока пяти. Ее одежда укладывалась в рамки хорошего вкуса, хоть и тяготела к той рамке, что граничит с пышностью. Она была астрологом — довольно знаменитым и, если верить слухам, влиятельным. Говаривали, что она стояла за рядом решений, принятых президентом Гудзоном, начиная с того, какой йогурт и в какой день недели заказывать на завтрак, и кончая тем, стоит ли бомбить Дамаск.

Трисия обошлась с ней жестче, чем с кем-либо другим из христианских душ. И вовсе не из-за слухов насчет президента — бог с ней, с той давней историей. Тогда мисс Эндрюс категорически отрицала, что давала президенту какие-либо советы за исключением разве что советов личного, спиритуального или диетического характера («Ничего личного, только Дамаск!» — ржала наперебой «желтая пресса»).

Нет, Трисия разделала в своем интервью под орех всю астрологию в целом. Мисс Эндрюс оказалась не совсем готова к такому повороту беседы. С другой стороны, Трисия оказалась не совсем готова к матчу-реваншу, тем более в гостиничном вестибюле. Что делать?

— Если вам нужно подняться к себе на несколько минут, я могу подождать вас в баре, — сказала Гейл Эндрюс. — Но мне хотелось бы поговорить с вами, а сегодня вечером я уезжаю.

Она казалась скорее чем-то озабоченной, а не удрученной или сердитой.

— О'кей, — сдалась Трисия. — Дайте мне только десять минут.

Она поднялась в номер. Помимо всего прочего, она не слишком доверяла парню за стойкой администратора в таких сложных делах, как переданные по телефону послания. Поэтому ей хотелось убедиться, что под дверью не будет другой записки, ибо известно, что послания у администратора и записки под дверью не всегда совпадают друг с другом.

Записок под дверью не было.

Зато на телефоне горела лампочка вызова.

Она нажала на клавишу и связалась с гостиничным коммутатором.

— Вам тут звонил Гэри Эндрисс, — сообщила телефонистка.

— Да? — удивилась Трисия. Незнакомое имя. — И что он передал?

— Настроен, — сказала телефонистка.

— Что-что?

— Настроен. Так тут записано. Парень говорит, что настроен. Я так понимаю, он хочет, чтобы вы это знали. Телефон дать?

Пока та диктовала номер телефона, Трисия вдруг сообразила: ей передали искаженный вариант записки, которую она уже получила.

— Ладно, ладно, — перебила она. — Больше мне ничего не передавали?

— Какой номер?

Трисия не могла взять в толк, почему телефонистка спросила ее номер только сейчас, но тем не менее назвала его.

— Имя?

— Макмиллан. Трисия Макмиллан, — терпеливо продиктовала Трисия.

— Не мистер Макманус?

— Нет.

— Тогда вам больше ничего нет. — И раздались короткие гудки.

Трисия вздохнула и снова нажала на клавишу. На этот раз она сначала продиктовала свое имя и номер комнаты. Телефонистка ничем не выдала, что они только что разговаривали.

— Я собираюсь посидеть в баре, — объяснила Трисия. — В баре. Если мне будут звонить, пожалуйста, найдите меня там.

— Имя?

Трисия повторила все еще пару раз, до тех пор пока ей не показалось, что телефонистка все уяснила настолько, насколько это вообще в силах телефонисток.

Она приняла душ, переоделась, с профессиональной скоростью подправила макияж и, бросив печальный взгляд на нетронутую постель, вышла из номера.

Ее так и подмывало вернуться и спрятаться под кровать.

Но нет. Это уже слишком.

В ожидании лифта она посмотрелась в висевшее в холле зеркало. Вид у нее был спокойный и уверенный. Если она может обмануть себя, то других и подавно.

Она будет вести себя с Гейл Эндрюс пожестче. О'кей, утром она обошлась с ней достаточно сурово. Уж извините, но таковы правила игры. Мисс Эндрюс согласилась дать интервью, так как только что выпустила книгу, а телевидение — отличная реклама. Но, дорогая, бесплатный сыр бывает только… Ладно, насчет сыра промолчу…

Суть дела была вот в чем.

Неделю назад астрономы оповестили мир, что десятая планета Солнечной системы, удаленная от нашего светила еще больше, чем Плутон, наконец-то открыта. Они искали ее уже много лет, и вот — ура! — открыли, и все были ужасно рады, и все за них ужасно радовались и так далее, и тому подобное. Планету назвали Персефоной, но очень скоро выдумали ей прозвище Руперт в честь попугая некоего астронома — к этому прилагалась какая-то тошнотворно-трогательная история, — и все это было очень мило и славно.

По разным причинам Трисия с интересом следила за событиями вокруг десятой планеты.

И вот в поисках удобного предлога смотаться в Нью-Йорк за счет компании она наткнулась на заметку о Гейл Эндрюс и ее новой книге «Вы и ваши планеты».

Нельзя сказать, чтобы имя Гейл Эндрюс было у всех на слуху, однако при упоминании о президенте Гудзоне, йогурте и ампутации Дамаска (термин, позаимствованный из хирургии; официально операция называлась «Дамаскотомия», что означает «удаление Дамаска») каждому становилось ясно, о ком идет речь.

Тут-то Трисия и узрела сюжет, который вполне можно запродать ее продюсеру.

Действительно, как можно всерьез утверждать, что какие-то парящие в космических глубинах огромные каменюги определяют всю твою жизнь, когда выясняется, что рядом летает еще одна каменюга, о которой знать никто не знал?

Все вычисления насмарку, так ведь?

Как тогда быть со всеми гороскопами и картами движений планет? Все мы знаем, что случается, когда Нептун находится в созвездии Девы и так далее, но как трактовать восход Руперта? Может, пора выплеснуть на помойку все это свиное пойло и переключиться на свиноводство — занятие, которое по крайней мере основано на рациональных принципах? Если бы мы знали о существовании Руперта три года назад, возможно, президенту Гудзону стоило бы завтракать ежевичным йогуртом не по пятницам, а по четвергам? Может, и Дамаск тогда бы уцелел? Ну и так далее.

Гейл Эндрюс неплохо выдержала натиск Трисии. Но, оправившись после первого раунда, совершила серьезную стратегическую ошибку — попыталась запутать Трисию разговорами о дневных дугах, прямых восхождениях, исчислении телесных углов и прочих скользких аспектах сферической тригонометрии.

К своему потрясению, она обнаружила, что все, что она обрушила на Трисию, вернулось к ней самой — неудержимо раскрученным бумерангом. Никто не предупреждал Гейл, что роль телевизионной куколки для Трисии не единственная в жизни. Под губной помадой «Шанель» и небесно-голубыми контактными линзами скрывался мозг, который в былой жизни Трисии вмещал в себя познания магистра математики и доктора астрофизики.

Шагнув в кабину лифта, Трисия неожиданно вспомнила, что оставила в номере свою сумочку, и поколебалась, не вернуться ли за ней. Нет, не стоит. Там сумка в полной безопасности, и ничего особенно нужного в ней не лежит. Трисия не воспрепятствовала створкам лифта захлопнуться за ее спиной.

В конце концов, сказала она себе со вздохом, если жизнь ее чему-то и научила, так вот чему: «Никогда не возвращайся за сумочкой!»

Пока лифт шел вниз, она напряженно смотрела на потолок. Любой человек, незнакомый с Трисией Макмиллан, сказал бы, что так смотрят на потолок тогда, когда пытаются сдержать слезы. На деле она смотрела на крошечную охранную видеокамеру в верхнем углу кабинки.

Минуту спустя она чуть поспешнее обычного вышла из лифта и в очередной раз подошла к стойке администратора.

— На всякий случай я оставлю вам это, — сказала она. — Чтобы никакой путаницы не было.

Трисия большими буквами написала на листе бумаги свое имя, потом номер своей комнаты, потом слова «В баре» и отдала его администратору. Тот посмотрел на листок большими глазами.

— Это на случай, если меня будут искать. Хорошо?

Администратор не отрывал взгляда от листка.

— Вы хотите, чтобы я узнал, у себя ли она в номере? — спросил он.

Спустя еще две минуты Трисия взгромоздилась на тумбу у стойки бара рядом с Гейл Эндрюс. На стойке перед той красовался бокал белого вина.

— Вы, показалось мне, из тех, что предпочитают сидеть у стойки, а не за столиком, — сказала она.

Это было верно, что несколько удивило Трисию.

— Что будете пить — водку? — спросила Гейл.

— Да, — подозрительно ответила Трисия, с трудом удерживаясь от вопроса: «Откуда вы узнали?». Впрочем, Гейл сама сразу же все объяснила.

— Я спросила у бармена, — улыбнулась она.

Бармен уже держал наготове рюмку водки, каковую тут же выставил на стойку из отполированного красного дерева и обворожительным жестом подвинул Трисии.

— Спасибо, — пробормотала Трисия, резко встряхнув рюмку. Она не знала, как понимать это внезапное дружелюбие, и решила не поддаваться на провокацию. Нью-йоркцы за бесплатно дружелюбие не проявляют.

— Мисс Эндрюс, — произнесла она. — Извините, если я вас расстроила. Я знаю, вы почувствовали, что я была с вами утром чуть резка, но согласитесь: астрология — всего лишь развлечение, очень милое, конечно. Это тоже шоу-бизнес своего рода, и у вас неплохо получается, я за вас рада. Однако астрология не наука, и за науку ее выдавать не стоит. По-моему, мы обе неплохо продемонстрировали это сегодня утром и в то же время развлекли публику. Согласитесь, умением занять публику мы с вами обе зарабатываем на жизнь. Простите меня, если вас что-то уязвило в моих словах.

— У меня все в порядке, — ответила Гейл Эндрюс.

— О, — сказала Трисия, не придумав ничего лучшего. — В вашей записке говорилось, что вы расстроены.

— Нет, — ответила Гейл Эндрюс. — В моей записке говорилось, что мне показалось, вы расстроены, и я хотела понять почему.

Трисию словно по голове палкой ударили. Она захлопала глазами.

— Что? — тихо переспросила она.

— Это как-то связано со звездами. У меня сложилось впечатление, что вы расстроены и обижены чем-то, что имеет отношение к звездам и планетам, и я за вас забеспокоилась, вот и решила заглянуть, убедиться, что вы в порядке.

Трисия неотрывно уставилась на астрологиню.

— Мисс Эндрюс… — начала она и тут же сообразила, что произнесла эти слова каким-то обиженным, расстроенным голосом, в корне опровергавшим тот протест, который она пыталась заявить.

— Если вы не против, зовите меня просто Гейл.

У Трисии окончательно отнялся язык.

— Я знаю, что астрология не наука, — продолжала Гейл. — Разумеется, не наука. Это просто набор правил, как в шахматах, или в теннисе, или в… как там называется эта ваша национальная английская игра?

— Э… крикет? Самоуничижение?

— Ах да, вспомнила: парламентская демократия. Так вот, правила установлены произвольно и сами по себе не имеют никакого особого смысла. Но когда вы начинаете применять их на практике, это дает начало самым разным процессам, и вы много всякого разного узнаете о людях. Так вышло, что в астрологии правила относятся к планетам и звездам, но они с таким же успехом могли бы относиться к селезням и уткам. Это просто способ думать о проблеме, позволяющей более четко представить себе саму эту проблему. Чем больше правил, чем конкретнее они, тем лучше. Это как на бумагу сыплют порошок графита, чтобы прочесть слова, когда-то написанные на предыдущей, давно вырванной и спрятанной странице. Графит тут не так уж важен. Он только проявляет эти отпечатки. Так что, видите, астрология никак не связана с астрономией. Она связана с размышлениями людей друг о друге.

Поэтому когда вы сегодня утром так, э-э-э… эмоционально заострили внимание на звездах и планетах, мне показалось: эта женщина обижена не на астрологию, она обижена настоящими звездами и планетами. Обычно люди расстраиваются, когда что-то теряют. Это все, что я смогла заключить. Вот я и решила осведомиться, как вы себя чувствуете.

Трисия была сражена наповал.

Одна часть ее мозга лихорадочно работала, придумывая всевозможные отповеди насчет дурацких газетных гороскопов с их обусловленной законами статистики эффективностью. Но постепенно она охладела к этому занятию, поскольку заметила, что остальная часть мозга ее не слушает. Она была сражена наповал.

Только что от совершенно незнакомого человека она услышала тайну, которую скрывала ото всех уже семнадцать лет.

Она обернулась к Гейл:

— Я… — И осеклась.

Крошечная телекамера охраны за стойкой дернулась вслед за ее движением. Это обстоятельство стало для Трисии последней каплей. Большинство людей не обратили бы внимания на такую мелочь. Камеру и проектировали так, чтобы ее не замечали. Клиентам не обязательно знать, что даже администрация такого дорогого и престижного нью-йоркского отеля не уверена, что кто-то из них не вытащит вдруг пистолет или не явится в бар без галстука. Но как старательно ни пряталась камера за бутылками водки, чутье телеведущей безошибочно говорило Трисии, что объектив нацелен именно на нее.

— Что-то не так? — спросила Гейл.

— Нет, я… я хотела сказать только, что вы меня буквально поразили, — призналась Трисия. Камеру она решила игнорировать. Просто воображение разыгралось — и все оттого, что она столько думала сегодня о телевидении. Тем более это с ней не в первый раз. Камера дорожного контроля определенно поворачивалась на кронштейне ей вслед, и камера охраны в магазине «Блумингсдейл» нацеливалась на нее всякий раз, как она брала в руки очередную шляпку. Ей даже померещилось, будто птицы в Центральном парке смотрят на нее с подозрительной подозрительностью.

Решив забыть о камерах, она глотнула водки. Кто-то ходил по бару, громогласно вопрошая, нет ли здесь мистера Макмануса.

— О'кей, — сказала она, внезапно решившись. — Не знаю, как вы узнали об этом, но…

— Если вы думаете, милочка, что мне что-то известно, вы ошибаетесь. Я просто вслушалась в ваши слова.

— Мне кажется, я потеряла целую жизнь. Другую жизнь.

— Но так у всех. Это происходит каждый день, каждую минуту. Каждое решение, каждый вдох открывают перед нами одни двери и закрывают другие. Как правило, мы просто не замечаем этих дверей. И только изредка… Насколько я понимаю, вы заметили.

— Да, я заметила, — согласилась Трисия. — Ну хорошо. Вот как это было. История самая банальная. Много лет назад я повстречала на вечеринке одного парня. Он сказал мне, что он с другой планеты, и спросил, не полечу ли я туда с ним. Я сказала: «Да». Что ж, такая уж была вечеринка. Я попросила его подождать, пока я захвачу сумочку, и тогда я с радостью полечу с ним на его планету. Он сказал, что сумочка мне не понадобится. Я ответила, что он, наверное, прилетел с очень отсталой планеты, иначе знал бы, что женщина шагу не может ступить без сумочки. Он был нетерпелив, но я не собиралась идти у него на поводу только потому, что он с другой планеты.

Я поднялась наверх. Мне потребовалось какое-то время собрать сумочку, и потом туалет был занят. В общем, когда я спустилась, его уже не было.

Трисия замолчала.

— И что же дальше? — спросила Гейл.

— Дверь в сад была распахнута. Я вышла. Там были огни. Такая светящаяся штука. Я как раз успела увидеть, как она уходит в небо и бесшумно скрывается в облаках. Конец фильма. Конец одной жизни, начало другой. Но только в этой жизни почти не бывает минуты, чтобы я не думала о том, что сталось бы с той, другой мной. Той, которая не стала возвращаться за сумочкой. У меня такое ощущение, что она где-то живет, ну а я — всего лишь ее тень.

Теперь по бару ходил портье, спрашивавший у всех, не мистер Миллер ли он случайно. Таких не нашлось.

— Вы уверены в том, что этот… это существо было с другой планеты? — спросила Гейл.

— Да, несомненно. Я же видела космический корабль. Да, и у него еще было две головы.

— Две? И что, никто, кроме вас, этого не заметил?

— Вечеринка была с маскарадом.

— Понимаю…

— И, разумеется, вторую голову он спрятал в птичьей клетке, накрытой платком. Делал вид, что у него там попугай. Он стучал по клетке, и та откликалась: «Попка-дурак» — и щебетала. И вот в какой-то момент он сдернул платок и расхохотался. Там была вторая голова, и она тоже смеялась. Это было незабываемое мгновение, скажу я вам.

— Мне кажется, вы поступили правильно, дорогая, разве не так? — заметила Гейл.

— Нет, — отрезала Трисия. — Неправильно. И я уже не могла заниматься тем, чем занималась до того. Понимаете, я была астрофизиком. Нельзя оставаться астрофизиком после того, как встретишь инопланетянина, который выдает свою вторую голову за попугая. Я, во всяком случае, не смогла.

— Я понимаю, это было нелегко. Значит, вот почему вы так сурово обращаетесь с теми, кто, на ваш взгляд, несет чушь?

— Да, — кивнула Трисия. — Полагаю, вы правы. Простите.

— Ничего-ничего.

— Кстати, вы — первая, кому я это рассказала.

— Понятно. Вы замужем?

— Э… нет. В наше время трудно отличить с первого взгляда, кто замужем, кто нет. Но вы имеете право спросить — это имеет отношение к моей истории. Несколько раз я чуть не вышла замуж, в основном из-за того, что мне хотелось ребенка. Но каждый из этих парней в конце концов начинал спрашивать, почему это я все время гляжу поверх его головы. Что бы вы им ответили? В какой-то момент я даже подумывала: не пойти ли мне в банк спермы? Заиметь ребенка как в лотерее, наугад.

— Но вы бы не сделали этого, ведь нет?

— Скорее всего, нет, — усмехнулась Трисия. — Я так и не ходила туда. Да и не пошла бы. Вся она такая, моя жизнь. Никогда ничего не делала по-настоящему. Наверное, я и на телевидение поэтому пошла. Не работа, а сплошные мыльные пузыри.

— Простите, леди, не вас ли зовут Трисия Макмиллан?

Трисия, вздрогнув, обернулась. За ее спиной стоял мужчина в шоферской кепке.

— Да, — призналась она, мгновенно напружинившись.

— Леди, я уже битый час ищу вас. В отеле мне сказали, что у них нет постояльцев с таким именем, но я связался с офисом мистера Мартина, и он мне сказал, что вы точно остановились здесь. Я спросил еще раз, и мне ответили, что никогда о вас не слыхали, и в регистрационной книге не нашли, поэтому пришлось попросить, чтобы мне передали по факсу в машину вас портрет, и пойти искать самому. — Он посмотрел на часы: — Мы немного опаздываем, но, может быть, вы согласитесь проехать со мной?

Трисия снова оцепенела.

— Мистер Мартин? Вы имеете в виду Эндрю Мартина из Эн-би-си?

— Совершенно верно, леди. Пробная съемка для «Штатов по утрам».

Трисия пулей слетела с табурета. Господи, да как она могла пропустить мимо ушей все те сообщения для мистера Макмануса и мистера Миллера!

— Только поторопитесь, — добавил шофер. — Насколько я понял, мистер Мартин считает, что можно попробовать британское произношение. Его босс категорически против. Я имею в виду мистера Цвинглера, и, насколько мне известно, он сегодня же вечером улетает на Западное побережье — я сам его в аэропорт повезу.

— О'кей, — воскликнула Трисия. — Я готова. Едем.

— О'кей, леди. Вон тот лимузин у входа, самый большой.

— Извините, — повернулась Трисия к Гейл.

— Ступайте! Ступайте! — откликнулась та. — И удачи вам. Приятно было с вами поговорить.

Трисия потянулась за сумочкой расплатиться.

— Черт, — вырвалось у нее. Сумка осталась наверху.

— Я заплачу, — отмахнулась Гейл. — Скажу вам без обиняков, мне действительно было очень интересно вас послушать.

Трисия вздохнула:

— Послушайте, мне очень неловко за утро, и…

— Ни слова больше. Все в порядке. Это всего только астрология. От нее нет вреда. Это не конец света.

— Спасибо. — Повинуясь неожиданному порыву, Трисия обняла ее.

— У вас все с собой? — спросил шофер. — Вы ничего не хотите взять — сумочку там?

— Если жизнь и научила меня чему-то, — ответила Трисия, — так это никогда не возвращаться за сумочкой.

Чуть больше часа спустя Трисия плюхнулась на одну из двух кроватей в своем номере. Несколько минут она не шевелилась, только смотрела на сумочку, которая с невинным видом полеживала на другой кровати.

В руке она держала записку от Гейл Эндрюс, гласившую: «Не слишком расстраивайтесь. Позвоните, если захотите поговорить. На вашем месте я никуда бы не ходила вечером. Отлежалась бы. Но не берите в голову. Это только астрология. Это не конец света. Гейл».

Шофер оказался прав. По сути, он знал обстановку на Эн-би-си лучше, чем кто угодно другой из знакомых ей работников компании. Мартин был «за». Цвинглер — «против». У нее был один шанс доказать правоту Мартина, и она его завалила.

Ну и ладно. Ну и ладно. Ну и ладно.

Пора возвращаться домой. Пора позвонить в аэропорт и узнать, поспеет ли она на вечерний рейс до Хитроу. Она потянулась к толстому телефонному справочнику.

Ах да. Сначала еще одно.

Она отложила справочник, взяла сумочку и прошла с ней в ванную. Положила ее на полку и вынула маленькую пластмассовую коробочку, в которой лежали ее контактные линзы, без которых она и буквы прочесть не могла, будь то сценарий или текст на экранчике телесуфлера.

Вставляя в глаза маленькие пластиковые скорлупки, она сказала самой себе, что если жизнь и научила ее чему-нибудь — так только тому, что иногда за сумочкой возвращаться не стоит, а иногда это обязательно. Остается самая малость — научиться отличать один случай от другого.

3

Во времена, которые мы в шутку называем «Прошлое», на страницах «Путеводителя» довольно подробно рассматривалась проблема параллельных вселенных. Правда, в этом тексте не очень-то легко разобраться — он требует познаний на уровне по крайней мере демиурга второго разряда. Но демиурги вряд ли согласятся вас проконсультировать на этот счет, поскольку теперь достоверно установлено, что все известные божества и демиурги появились на свет приблизительно на три миллионных доли секунды после возникновения Вселенной, а никак не неделей раньше, как они обыкновенно утверждают, ныне эти божества ужасно заняты поиском объяснения этой неувязочки и им недосуг растолковывать высокую физику всяким там олухам.

Впрочем, «Путеводитель» также сообщает нам об одном жизнеутверждающем аспекте проблемы параллельных вселенных: можете зря голову не ломать, все равно вы ее не поймете. С тем же успехом вы можете просто повторять: «Что-что?» или «Э-э?» — либо ходить с зажмуренными глазами, либо нести всякую ахинею — и никто вас за дурака не посчитает.

По мнению «Путеводителя», первое, что надо уяснить себе насчет параллельных Вселенных, — это то, что никакие они не параллельные.

Важно также осознать, что, строго говоря, эти вселенные — не совсем вселенные. Но процедуру осознания этого факта рекомендуется оставить на потом — сперва следует осознать, что все, дотоле осознанное вами, — чушь собачья.

Причина их «не-совсем-вселенности» заключается в том, что любая отдельно взятая Вселенная есть не материальный предмет, но способ восприятия того, что принято именовать ВВМ (то есть Великая Всеобщая Мешанина). Великая Всеобщая Мешанина также не существует в материальной форме — скорее, это сумма различных способов восприятия того, какой ее можно было бы увидеть, если бы она существовала в материальной форме.

Причина, по которой вселенные не параллельны, подобна причине, по которой не параллельно, скажем, море. Видите ли, в применении к морю это слово ровно ничего не значит. Вы можете расчленить Великую Всеобщую Мешанину любым удобным для вас образом — в результате всегда получите нечто, что кто-то назовет родным домом и любимым отечеством.

Теперь можете свободно нести ахинею.

Земля, о которой пойдет речь, благодаря своему положению в Великой Всеобщей Мешанине столкнулась с нейтрино, с которым не столкнулись все остальные Земли.

Нейтрино — не самый большой предмет из тех, с которыми можно столкнуться.

Собственно говоря, трудно выдумать более миниатюрный предмет из тех, с которыми можно столкнуться. Да и столкновение с нейтрино нельзя назвать такой уж редкостью для предмета такого размера, как Земля. Отнюдь. Наносекунда, на протяжении которой Земля не столкнулась бы с несколькими миллиардами нейтрино, была бы очень необычной наносекундой.

С другой стороны, это столкновение вполне заслуживает внимания, поскольку материя почти целиком состоит практически из ничего. Вероятность столкновения отдельного нейтрино с каким-либо предметом в безгранично пустом пространстве равна вероятности попадания теннисного мяча, уроненного на лету с «Боинга-747», например, в сандвич с ветчиной.

Так или иначе, наше нейтрино кое с чем столкнулось. «Ну и что?» — спросите вы. И будете неправы. Если уж в такой безумно запутанной штуке, как Вселенная, что-то случается, Кевин знает, к чему это может привести («Кевин» в данном случае — произвольно выбранное имя, единица, которая ничегошеньки ни о чем не знает).

Нейтрино столкнулось с атомом.

Атом являлся частью молекулы. Молекула — частью нуклеиновой кислоты. Нуклеиновая кислота — частью гена. Ген — часть генетического рецепта выращивания… ну и так далее. Одним словом, в результате у одного растения вырос лишний лист. В Эссексе. Или в том месте, которому было суждено стать Эссексом после ряда подвижек земной коры.

Это растение было клевером. Он размножался эффективнее других видов и вскоре сделался самым распространенным видом клевера. Почти неуловимое сочетание этого фактора с рядом других биологических явлений и прочих мелких событий, имевших место на этом участке Великой Всеобщей Мешанины — как-то Трисия Макмиллан, не успевшая улететь с Зафодом Библброксом, неестественно низкий спрос на ореховое мороженое и тот факт, что данная Земля не была уничтожена вогонами при прокладке гиперпространственного экспресс-маршрута, — зафиксировано под номером 4.763.984.132 в списке перспективных тем для исследования, канувшем в Лету вместе с историческим факультетом Максимегалонского университета. Ни одна душа, возносящая молитву Господу у бассейна для игры в ватерполо, не чувствует ни малейшего влечения заняться этой проблемой.

4

Трисии начало казаться, что весь мир ополчился на нее. Впрочем, она знала: это ощущение — обычное следствие ночного перелета из Западного полушария в Восточное. У тебя в распоряжении вдруг оказывается лишний день, загадочный и зловещий, к которому ты совершенно не готов. И все же…

На газоне перед домом были следы.

Нельзя сказать, чтобы следы на газоне ее слишком уж обеспокоили. По ее нынешнему настроению, следы могли появляться, исчезать, сворачиваться в трубочку — она бы и бровью не повела. Она только что прилетела из Нью-Йорка — смертельно усталая, разбитая, издерганная, на грани паранойи. Все, что ей хотелось, — это рухнуть на постель и уснуть под радио, мурлычущее что-то чертовски умное голосом Неда Шерри.

Однако Эрик Бартлетг не собирался отпускать ее просто так, не показав ей следов. Эрик — старый садовник — приходил из соседней деревушки по утрам в субботу поковыряться палкой в ее саду. Он не мог понять, как это — взять и прилететь из Нью-Йорка рано утром. Это у него в голове не укладывалось. «Не бывает так», — полагал он. Зато в его голове укладывалось многое такое, во что не всякий верит.

— Это все инопланетяне ихние, — сообщил он, согнувшись и тыча своей палкой в примятую траву газона. — Только и разговоров нынче, что об ихних пришельцах. Вот я и думаю, это они самые и есть.

— Правда? — откликнулась Трисия, с тоской глядя на часы. Десять минут. Десять минут она, пожалуй, еще продержится. Потом она просто рухнет, где бы при этом ни находилась: в спальне или здесь, в саду. Если, конечно, ей придется только стоять. Если ей придется при этом повторять еще время от времени: «Правда?» — пять минут, не больше.

— Во-во, — продолжал Эрик. — Прилетают, значит, садятся к те на газон, а потом — фыр-р-р! — и назад к себе! Иногда даже кошек уфыричивают. Миссис Вильяме, что с почты, так вот, ейная кошка — знаете небось, такая трехцветка — ее эти ихние пришельцы уже сперли раз. Оно конечно, они ее наутро вернули взад, да только малость не в себе. Шастала вокруг дома все утро, а после обеда как уснет… Я это к тому, что до сих пор все было аккурат наоборот. Дрыхла все утро, а потом гуляла. Это у ей временной сдвиг случился от полета на ихнем межпланетном корабле.

— Понятно, — согласилась Трисия.

— И перекрасили они ее в полосатую, это миссис Вильяме говорит. А энти вот следы точь-в-точь как от ихних посадочных упоров.

— А вам не кажется, что это могла быть газонокосилка? — предположила Трисия.

— Когда б следы были круглые, может, и да, а они вона какие неровные. Чтой-то в ихней форме чужое.

— Вы же сами говорили, что косилка разболталась и что ее надо чинить, пока она не начала делать дырки в газоне.

— Говорил-то говорил, мисс Трисия, и сейчас не отрекаюсь. Я ж не говорю, что это точно не газонокосилка. Я говорю только, этим дыркам есть объяснение куда более подходящее. Они летели вон оттудова, из-за тех, стало быть, деревьев, и вот когда ихние посадочные…

— Эрик… — терпеливо произнесла Трисия.

— Я вам вот что скажу, мисс Трисия, — заявил Эрик. — Я, конечно, гляну на косилку, как обещал, а вы уж сами решайте, что вам больше нравится.

— Спасибо, Эрик, — произнесла Трисия. — Я пойду лягу. Найдите себе на кухне поесть.

— Спасибо, мисс Трисия, счастливо вам, — сказал Эрик.

Он наклонился и сорвал что-то с газона.

— Бона, — произнес он. — Клевер-трилистник. Это к счастью.

Он пристально оглядел находку, удостоверившись, что это настоящий клевер-трилистник, а не обычный, с оторванным листком.

— На вашем месте, мисс, я бы поискал еще следов ихней деятельности. — Он окинул взглядом горизонт. — Особливо в той стороне, ближе к Хенли.

— Спасибо, Эрик, — повторила Трисия. — Обязательно.

Она рухнула в постель, и снились ей попугаи и другие птицы. В полдень она проснулась, встала и побродила вокруг дома, не зная, чем занять вечер и вообще оставшуюся часть жизни. По меньшей мере час у нее ушел на размышления, стоит ли смотаться в город к Ставро. Это было самое модное на текущий момент у журналистской братии заведение, и встреча с друзьями могла бы встряхнуть ее и хотя бы отчасти привести в подобие нормы. В конце концов она решила пойти. Там было неплохо. Более того, просто славно. Ей был симпатичен и сам Ставро — грек, сын немца (не самое обычное сочетание). Пару дней назад Трисия уже побывала в «Альфе» — то был первый клуб Ставро, который он создал в Нью-Йорке. Сейчас «Альфу» содержал брат Ставро — Карл, считавший себя немцем, сыном гречанки. Ставро приятно будет услышать, что Карл слегка прогорает в Нью-Йорке, вот Трисия его и порадует. Между Ставро и Карлом Мюллером не одна черная кошка пробежала.

О'кей. Значит, решено.

Еще час ушел на обдумывание наряда. В конце концов она остановилась на элегантном маленьком черном платье, купленном в Нью-Йорке. Она обзвонила друзей, чтобы узнать, кто сегодня будет в клубе, и ей сообщили, что клуб сегодня закрыт на обслуживание чьей-то свадьбы.

Трисии подумалось, что жить по заранее обдуманному плану получается не лучше, чем покупать в супермаркете продукты для праздничного ужина. Вооружаешься списком, составленным согласно облюбованному рецепту из кулинарной книги, берешь тележку, которая категорически отказывается катиться в нужную тебе сторону, и в итоге покупаешь совсем не те продукты, какие собирался. Куда их девать? И что делать с рецептом? Ответа она не знала.

Так или иначе, в тот же вечер на ее газоне приземлился корабль пришельцев.

5

Он заходил на посадку со стороны Хенли. Вначале Трисия смотрела на него с вялым любопытством: что это еще за огни такие? Аэропорт Хитроу находился не в миллионе миль, и огням в небе она не дивилась. Правда, они летели необычно низко — этим и объяснялось ее вялое любопытство.

Когда же неопознанный объект подлетел поближе, любопытство сменилось недоумением.

«Гм», — подумала она. На более глубокие мысли ее пока не хватало. После перелета из Америки у нее все еще слипались глаза, и сигналы из одной части мозга попадали в другую то окольным путем, то не совсем вовремя. Она вышла из кухни, где только что налила себе кофе, и подошла к открытой двери в сад.

Всей грудью вдохнув свежий вечерний воздух, она вышла на улицу и подняла глаза к небу.

Там на высоте сотни футов над ее газоном висело что-то размером с большой фургон.

Там что-то было. Висело. Почти беззвучно.

В глубине ее души что-то оборвалось.

Ее руки медленно опустились. Она даже не заметила, что ей на ногу пролился обжигающий кофе. Она почти не дышала, а корабль медленно, дюйм за дюймом, фут за футом опускался. Лучи света тихо перебегали по земле, будто пробуя ее на ощупь. Они пробегали и по ее телу.

Неужели, несмотря ни на что, ей дают еще один шанс? Неужели он ее нашел? Неужели вернулся?

Звездолет опускался ниже и ниже и наконец плавно коснулся газона. Он не совсем напоминал тот, который она проводила взглядом столько лет назад, подумала она; впрочем, трудно судить об очертаниях корабля по огням в ночном небе.

Тишина.

Тик-так, ж-ж-ж.

Еще «тик-так» и «ж-ж-ж». Тик-ж-ж. Так-ж-ж.

Люк откинулся, и по газону протянулась световая дорожка — прямо к ее ногам.

Она с трепетом ждала.

В светлом проеме обозначилась фигура. За ней — другая. За ней — третья.

Широко раскрытые глаза, моргая, уставились на нее. Несколько рук медленно поднялось в знак приветствия.

— Макмиллан? — спросил через целую вечность чей-то голос. Странный, высокий голос, спотыкающийся на каждой согласной. — Трисия Макмиллан? Мисс Трисия Макмиллан?

— Да, — ответила Трисия почти беззвучно.

— Мы наблюдали за вами.

— Н-наблюдали? За мной?

— Да.

Некоторое время они молча смотрели на нее, медленно двигая глазами вверх-вниз.

— В жизни вы кажетесь меньше, — заметил наконец один из них.

— Что? — не поняла Трисия.

— Да.

— Я… я не понимаю, — призналась Трисия. Разумеется, ничего подобного она не ожидала, но даже для совершенно неожиданного события все это начиналось еще более неожиданно. — Вы… вы не… вы не от Зафода?

Этот вопрос, похоже, привел всех троих в легкое замешательство. Они немного посовещались на своем щебечущем языке и снова повернулись к ней.

— Вряд ли. Во всяком случае, насколько нам известно, — ответил один.

— А где Зафод? — спросил другой, глядя в ночное небо.

— Я… я не знаю, — беспомощно ответила Трисия.

— Это далеко отсюда? В каком направлении? Мы не знаем.

Упав духом, Трисия поняла, что они совершенно не понимают, о ком она говорит, и что она совершенно не понимает, о чем говорят они. Она снова спрятала надежды в дальний угол души и включила свой мозг на полную мощность. С чего ей расстраиваться? Она стоит перед фактом: у нее в руках сенсация века. Что ей делать? Вернуться в дом за видеокамерой? А вдруг они улетят, не дождавшись? Она никак не могла выбрать тактику. «Ладно, — подумала она. — Потянем время. Там видно будет».

— Вы наблюдаете за мной?

— За всеми вами. За всем на вашей планете. За ТВ. За радио. За телекоммуникациями, компьютерами, видео, складами.

— Что?

— За автостоянками. Мы наблюдали за всем.

Трисия уставилась на инопланетян.

— Но это, должно быть, очень скучно? — спросила она наконец.

— Да.

— Тогда зачем?

— Кроме…

— Да? Кроме чего?

— Кроме телевикторин. Телевикторины нам нравятся.

Повисла бесконечно долгая пауза. Трисия смотрела на пришельцев, а пришельцы смотрели на нее.

— Мне нужно взять в доме одну вещь, — осторожно проговорила Трисия. — Послушайте. Не хотите ли вы все вместе или кто-нибудь из вас зайти в дом?

— С удовольствием, — не без энтузиазма откликнулись все трое.

Три пришельца робко мялись в гостиной, пока Трисия хлопотала, доставая видеокамеру, фотокамеру, магнитофон — все записывающие приборы, какие попались под руку. Инопланетяне были худощавые. В электрическом свете их кожа выглядела тускло-зеленой.

— Еще секундочку, — бросила Трисия, роясь в шкафах в поисках запасных кассет.

Пришельцы не сводили глаз с полки, где стоялой компакт-диски и старые пластинки. Один тихонько толкнул другого локтем.

— Смотри, — шепнул он. — Элвис!

Трисия ошарашенно оглянулась на них.

— Вам нравится Элвис? — удивилась она.

— Да.

— Элвис Пресли?

— Да.

Она озадаченно тряхнула головой, одновременно пытаясь вставить в видеокамеру чистую кассету.

— Некоторые из ваших людей, — нерешительно произнес один из пришельцев, — считают, что Элвиса похитили пришельцы из космоса.

— Что? — не поняла Трисия. — Правда?

— Это возможно.

— Вы что, хотите мне сказать, что вы похитили Элвиса? — поперхнулась воздухом Трисия. Она пыталась сохранять хладнокровие — не дай бог от волнения переломать аппаратуру, но ее силы были на исходе.

— Нет. Не мы, — сказали гости. — Пришельцы. Это интересная гипотеза. Мы часто обсуждаем ее.

— Я должна это снять, — пробормотала Трисия себе под нос.

Она проверила видеокамеру: та была заряжена и работала как надо. Она навела ее на пришельцев, не поднося к глазам — вдруг те испугаются. Все равно она хорошо умела снимать и с бедра.

— О'кей, — сказала она. — Теперь медленно и внятно скажите мне все-таки, кто вы. Вы первый, — кивнула она тому, что стоял слева. — Как вас зовут?

— Я не знаю.

— Вы не знаете?

— Нет.

— Понятно, — сказала Трисия. — А остальные двое?

— Мы не знаем.

— Хорошо. Ладно. Может, тогда вы скажете мне, откуда вы.

Все трое помотали головами.

— Вы не знаете, откуда вы?

Они снова замотали головами.

— Значит, — сказала Трисия, — вы… это…

— Мы выполняем задание, — заявил один из пришельцев.

— Задание? Какое задание?

— Мы не знаем.

Она не опускала камеру.

— Тогда что вы делаете на Земле?

— Мы прилетели за вами.

Спокойно. Спокойно. Где-то тут должен быть штатив. Нужен ли ей штатив? За размышлениями о штативе она выиграла пару секунд на анализ того, что услышала. «Нет, — решила она наконец, — с рук снимать как-то мобильнее». Еще она подумала: «Мамочки! Что мне делать?»

— Но почему, — спокойно спросила она, — вы прилетели именно за мной?

— Потому что мы лишились нашей памяти.

— Извините, — сказала Трисия. — Я пойду поищу штатив.

Похоже, они обрадовались возможности постоять без дела, пока Трисия искала штатив и устанавливала на него камеру. В ее лице не дрожал ни один мускул, но она не имела ни малейшего представления о том, что происходит и что об этом думать.

— О'кей, — произнесла она, подготовив все для съемки. — Почему…

— Нам понравилось ваше интервью с астрологом.

— Вы его смотрели?

— Мы смотрим все. Мы очень интересуемся астрологией. Она нам нравится. Это очень интересно. Не все так интересно. Астрология интересна. Звезды говорят. Звезды нам предсказывают. Мы извлекаем полезную для себя информацию.

— Но…

Трисия не знала с чего начать.

«Заткнись! — подумала она. — Нет смысла снова ворошить эту ерунду».

Вместо этого она произнесла:

— Но я же совершенно не разбираюсь в астрологии.

— Мы разбираемся.

— Вы?

— Да. Мы живем по нашим гороскопам. Мы жаждем знаний. Мы смотрим все ваши газеты и журналы, мы жадно просматриваем их. Но наш шеф говорит, что у нас есть одна проблема.

— У вас есть шеф?

— Да.

— Как его зовут?

— Мы не знаем.

— Но ради Бога, как он сам себя называет? Извините, я не все понимаю. Так как, он говорит, его зовут?

— Он не знает.

— Тогда откуда вы знаете, что он шеф?

— Он захватил власть. Он говорит, должен же здесь кто-нибудь что-то делать.

— Ага! — воскликнула Трисия. Наконец-то есть за что уцепиться. — Где это «здесь»?

— Руперт.

— Что?

— Ваши люди называют ее Рупертом. Десятая планета, считая от вашего солнца. Мы поселились там много лет назад. Очень холодно и неинтересно. Но наблюдать оттуда удобно.

— А зачем вам наблюдать за нами?

— Это все, что мы знаем как делать.

— О'кей, — согласилась Трисия. — Ладно. Так что за проблема у вас, по словам вашего шефа?

— Триангуляция.

— Простите?

— Астрология — очень точная наука. Мы это знаем.

— Но… — начала было Трисия, однако договаривать не стала.

— Но она точна для вас на Земле.

— А… а… ага. — У нее забрезжила ужасная догадка.

— То есть когда Венера в созвездии Козерога, это верно для Земли. А как это будет для нас на Руперте? Что будет, если в созвездии Козерога находится Земля? Нам трудно понять это. Среди вещей, которые мы забыли — а забыли мы, как нам кажется, очень много, — была и тригонометрия.

— Давайте-ка напрямик, — сказала Трисия. — Вы хотите, чтобы я отправилась с вами на… на Руперт?

— Да.

— Чтобы я пересчитала ваши гороскопы в соответствии с относительным положением Земли и Руперта?

— Да.

— Эксклюзивные права мне гарантируются?

— Да.

— К вашим услугам, — объявила Трисия, решив, что в крайнем случае она всегда сможет запродать материал в «Нэшнл инквайрер».

Первое, что она увидела, ступив на борт корабля, которому предстояло увезти ее к окраине Солнечной системы, — это батарея видеомониторов, на экранах которых мелькали тысячи изображений. Перед ними сидел четвертый пришелец, взгляд которого был прикован к одному-единственному экрану, изображение на котором почти не двигалось. Трисия узнала изображение: это был повтор ее импровизированного интервью с тремя его коллегами. Он обернулся на ее шаги.

— Добрый вечер, мисс Макмиллан, — сказал он. — Вы отличный оператор.

6

Форд Префект бросился бежать еще в воздухе, еще когда не коснулся ступнями пола. Увы, пол оказался дюйма на три дальше от вентиляционной решетки, чем ему помнилось, поэтому он плохо рассчитал момент касания, слишком рано рванулся бежать, споткнулся — и потянул коленку. Заарктурь твою медь!!! Хромая, он все же продолжал бежать по коридору.

Как обычно, по всему зданию, словно сорвавшись с цепи, возбужденно взвыли сирены. Как обычно, он нырнул в укрытие за стеллажами, вытянув шею, оглянулся: никто не заметил? Никто! И сноровисто начал извлекать из своей сумки дежурный набор необходимых предметов.

Необычным было лишь то, что коленка чертовски болела.

Пол был не только на три дюйма дальше от вентиляционной решетки, чем Форд помнил, но и находился — вместе с потолком и всем зданием — не на той планете, которую он помнил. Но это ладно, а вот пресловутые три дюйма… Издательство «Путеводителя „Автостопом по Галактике“» частенько переезжает самым срочным образом с планеты на планету — то из-за изменений в местном климате, то из-за изменений во взаимоотношениях с местными жителями, а иногда причина в изменениях местного налогового законодательства или платы за электроэнергию. Однако на каждом новом месте здание восстанавливают с точностью до молекулы. Для многих сотрудников издательства расположение его помещений является единственной константой, этаким якорем в беспрестанно меняющихся, бесчисленных вселенных.

Однако со зданием что-то было неладно. Странно.

Само по себе это не особенно удивительно, думал Форд, вынимая из сумки облегченное бросательное полотенце. В его жизни практически все было более-менее (либо менее-более, либо менее-менее) странным. Но тут все было странно как-то по-новому. Иностранно. Не «непривычно странно», а «непривычно нестранно». А в чем странность, он никак не мог уловить…

Он вооружился своим ключом-переключом номер 3.

Сирены выли не более странно, чем им полагалось. В их вое угадывалась мелодия, которую он мог бы спеть в унисон с ними. Так что этот аспект был в норме. Новым для Форда был мир за окнами здания. Доселе судьба не заносила его на Сакво-Пилия Хеншу. И надо сказать, планета ему понравилась. Что-то в ней ощущалось этакое, карнавальное.

Он достал из сумки игрушечный лук со стрелами, только что купленный на уличном рынке.

Как он выяснил, карнавальная атмосфера на Сакво-Пилия Хенше объяснялась тем, что местные жители отмечали ежегодный праздник Предположения св. Антвельма. Св. Антвельм был при жизни великим, всеми любимым королем. Однажды ему на ум пришло одно великое предположение — а предположил он, что все на свете хотят, в сущности, одного — счастливо жить, радоваться солнцу и веселиться в приятной компании. Всю свою казну он завещал на проведение ежегодного праздника во славу своего Предположения — праздника с обильным угощением, танцами и развеселыми играми вроде «казаков-разбойников». Его Предположение настолько пришлось по душе народу, что за одно это его причислили к лику святых. Более того, те, кого причислили к лику святых еще раньше за то, что их забили до смерти камнями, или за то, что они всю жизнь провисели вниз головой в бочке с дерьмом, были лишены этого почетного звания — больно уж жалкими они оказались на фоне св. Антвельма.

Знакомый Н-образный силуэт издательства «Путеводителя» возвышался над городской окраиной, и Форд Префект попал в него обычным путем. Он всегда использовал для этой цели вентиляционную систему, а не главный вестибюль, ибо в вестибюле дежурили роботы, в чьи обязанности входило допрашивать входящих сотрудников на предмет их служебных расходов. Служебные же расходы Форда Префекта отличались такой запутанностью, что, как он обнаружил опытным путем, дежурившие в вестибюле роботы просто не способны были понять его аргументов. Поэтому ему пришлось найти себе другой путь проникновения в издательство.

Первым этапом этого пути было пробуждение сигнализации во всем здании за исключением отдела финансовой отчетности, что вполне устраивало Форда.

Скрючившись в три погибели за стеллажом, он лизнул присоску игрушечной стрелы и наложил тетиву.

Не прошло и полминуты, как в коридоре показался летящий на уровне человеческой поясницы робот-охранник величиной с небольшую дыньку. На лету он поворачивался налево и направо в поисках всего необычного.

Выждав момент. Форд выпустил стрелу прямо перед роботом. Стрела пересекла коридор и, дрожа, прилепилась присоской к противоположной стене. Датчики робота мгновенно среагировали на стрелу, и он повернулся на девяносто градусов посмотреть, что это, черт возьми, такое.

Это подарило Форду одну драгоценную секунду, в течение которой робот смотрел в другую сторону. Он взмахнул полотенцем и накрыл им робота.

Оттопыренные во все стороны датчики никак не давали роботу развернуться под полотенцем. Все, что ему оставалось, — это трепыхаться, не имея возможности даже рассмотреть того, кто его поймал.

Форд подтянул его к себе и прижал к полу. Робот начал жалобно подвывать. Быстрым, отработанным движением Форд залез под полотенце ключом-переключом номер 3 и сорвал с макушки робота маленькую пластмассовую крышку, открывавшую доступ к блокам логических цепей.

Логика — замечательная вещь, но, как показал процесс эволюции, и у нее есть свои слабые места.

Всякая логически мыслящая единица может быть коварно обманута любой другой единицей, мышление которой находится хотя бы на том же уровне логичности. Простейший способ обмануть робота с абсолютно логическим мышлением — это снова и снова возбуждать его одним и тем же стимулом так, чтобы получался замкнутый цикл. Нагляднее всего это продемонстрировали знаменитые эксперименты с рыбными сандвичами, проведенные Зарквон знает сколько тысячелетий назад в МИМБВСЧНЕОВ (Максимегалонском институте медленного и болезненного выяснения самых что ни на есть очевидных вещей).

Робота запрограммировали так, чтобы ему казалось, будто он обожает сандвичи с минтаем. Это оказалось наиболее сложной частью эксперимента. Когда робота запрограммировали так, что ему начало казаться, будто он любит сандвичи с минтаем, перед ним клали настоящий сандвич с минтаем. После чего робот думал про себя: «Ба! Сандвич с минтаем! Обожаю сандвичи с минтаем!»

Подумав так, робот нагибался и захватывал сандвич специальным захватом для сандвича, после чего выпрямлялся. К несчастью для робота, его спроектировали с таким расчетом, чтобы в процессе выпрямления сандвич с минтаем выскальзывал из сандвича-захвата и падал на пол перед роботом. После чего робот думал про себя: «Ба! Сандвич с минтаем!..» и т. д., и — опять двадцать пять! Единственное, что препятствовало сандвичу с минтаем устать от всей этой чехарды и уползти на поиски более достойного времяпровождения, было то, что сандвич, будучи всего лишь жалким фрагментом умерщвленной рыбы, зажатым между двумя ломтями хлеба, осознавал происходящее с ним еще менее остро, чем робот.

Таким образом ученые института открыли движущую силу, стоявшую за всеми жизненными процессами: сандвич с минтаем. Они опубликовали посвященную этой теме статью, которая была раскритикована в пух и прах как образец глупости. Они еще раз проверили свои выводы и сообразили, что открыли не что иное, как «скуку», а точнее, ее практическое воплощение. Охваченные жаром первооткрывателей, они бросились открывать другие эмоции: «раздражение», «досаду», «упрямство» и так далее. Дальнейший прорыв наметился, когда они перестали использовать сандвичи с минтаем, что неожиданно ввело в поле их исследований совершенно новые эмоции, как-то: «облегчение», «радость», «игривость», «аппетит», «довольство» и, самое важное, «счастье».

Это был грандиозный прорыв.

Теперь целые блоки компьютерных кодов, управляющих поведением роботов во всех возможных ситуациях, могли с легкостью заменяться другими. Все, что требовалось роботу, — это способность скучать или радоваться и весьма несложные условия, при которых эти способности реализовывались. Все остальное они доделывали сами.

Робота, запутавшегося в полотенце Форда, в данный момент нельзя было назвать счастливым. Он был бы куда более счастлив, если бы мог видеть окружающие его предметы. Он был бы особенно счастлив, если бы мог видеть движущиеся объекты, особенно объекты, делающие то, что им запрещено делать: ведь тогда он, к великому своему счастью, мог бы сообщить о них куда следует.

Ничего, Форд скоро это исправит.

Он наклонился над роботом, зажав его коленями. Полотенце продолжало накрывать его датчики, но Форд уже снял крышку с блока логических цепей. Робот подвывал теперь то жалобно, то обиженно, но двинуться так и не мог. Помогая себе ключом-переключом, Форд нашел и вытащил из гнезда крошечный чип. Робот немедленно затих, погрузившись в кому.

Чип, вынутый Фордом, содержал все инструкции ко всем условиям, которые робот должен был соблюдать, чтобы быть счастливым. Счастливым робот становился, когда электрический импульс попадал с контакта слева от чипа на контакт справа от него. Пропускать импульс или нет, решал чип.

Форд вытянул из полотенца продернутый в ткань кусочек проволоки. Сунул один его конец в верхнюю дырочку слева от пустующего гнезда, а другой — в нижнюю справа от него.

Вот и все. Теперь робот будет счастлив, что бы ни произошло.

Форд быстро распрямился и сдернул полотенце. Робот в экстазе взвился вверх, исполнив в воздухе замысловатое па.

Он повернулся и увидел Форда.

— Мистер Префект, сэр! Я так счастлив видеть вас!

— Взаимно, дружок, — отозвался Форд.

Робот быстро доложил на центральный пост охраны, что все прекрасно в этом лучшем из лучших миров, сирены стихли, и жизнь снова потекла нормально.

Ну, почти нормально.

Маленького робота распирало от электрического счастья. Форд спешил по коридору, не обращая внимания, что робот, летя за ним по пятам, щебечет о красоте и удивительности всего сущего и изливает свою радость по поводу того, что может поделиться своей радостью с Фордом.

Увы, в этот момент Форд не находил вокруг себя ни одного повода для радости.

По дороге ему попадались только совершенно незнакомые люди. Более того, люди явно не его круга. Какие-то чересчур ухоженные. С мертвыми рыбьими глазами. Каждый раз, как Форду мерещилось, будто он видит знакомого, и он спешил поздороваться, перед ним оказывался кто-то другой, слишком причесанный, с омерзительной целеустремленностью на лице. Знакомые Форда такого хамства себе в жизни не позволяли.

Лестничная клетка переместилась на несколько дюймов влево. Потолок самую чуточку опустился. Кто-то переделал интерьер вестибюля. Сами по себе эти изменения ничего особо не значили, хотя и сбивали слегка с толку. Что совсем не нравилось Форду — так это декор. Раньше он отличался этаким раздолбайским шиком. Конечно, шиком дорогостоящим — «Путеводитель» пользовался сногсшибательным коммерческим успехом во всей цивилизованной и постцивилизованной Галактике, и в деньгах недостатка не было. Но рука об руку с шиком шел кайф. По всем коридорам стояли самые немыслимые игровые автоматы. С потолков свисали разрисованные шизофрениками рояли, в бассейне посреди джунглей внутреннего дворика плескались распутные морские-создания с планеты Вив, а роботы-официанты в дурацких шортах толпами сновали по коридорам в поисках незанятых рук, в которые можно было бы всунуть бокалы с ледяными коктейлями. Люди водили на поводках ручных дракончиков, а на жердочках в их офисах восседали летучие губки. Люди умели оттягиваться, а для тех, кто не умел, работали специальные экспресс-курсы по ликвидации безграмотности в этом вопросе.

Но теперь все это куда-то сплыло.

Будто метлой вымели.

Форд резко свернул в крохотную нишу, вытянул руку и втащил за собой захлебывающегося от счастья кибернавта.

— Что у вас тут происходит? — грозно спросил он, усевшись перед роботом на корточки.

— О, самые расчудесные вещи, сэр, чудеснейшие из всех возможных чудес. Можно мне присесть к вам на колени, сэр? Ну пожалуйста!

— Нельзя, — отрезал Форд, отстранив робота.

Тот, впрочем, ничуть не опечалился — счастье так переполняло его, что он продолжал подпрыгивать в воздухе, что-то бубня. Форд снова ухватил его и подвесил в воздухе перед своим лицом. Робот честно пытался остаться на месте, но время от времени пускался в пляс.

— Что-то здесь изменилось. Что? — прошипел Форд.

— О да, — нараспев ответил маленький робот. — Замечательные перемены, невероятные. Я так рад этому, так рад!

— Тогда как же было раньше?

— Восхитительно!

— Но тебе же нравится, как все изменилось! — взорвался Форд.

— Мне нравится все, — признался робот. — Особенно когда вы кричите на меня вот так. Покричите еще, пожалуйста!

— Сначала скажи мне, что случилось.

— О, спасибо, спасибо большое!

Форд вздохнул.

— Ладно, ладно, — спохватился робот. — «Путеводитель» поменял владельца. У нас новое правление. Это так великолепно, что я готов перегореть от радости. Старое правление, разумеется, тоже было прекрасным, хотя я не уверен, считал ли я так в то время.

— Это было до того, как тебе в голову вставили кусочек проволоки.

— Совершенно верно. Как замечательно верно подмечено! Как сногсшибательно, оглушительно, сумасшедше верно подмечено! Какое воистину экстазирующее наблюдение!

— Что случилось? — не сдавался Форд. — Что за новое правление? С каких пор? Я… о черт, ладно, — добавил он, увидев, что маленький робот начал подпрыгивать от недержания счастья и тереться о его колено. — Пойду-ка я узнаю сам.

Форд всем телом с разбегу ударил в дверь кабинета главного редактора. Створка с треском разлетелась, и он, сжавшись в тугой клубок, стремительно перекатился по полу в угол, где обыкновенно стоял сервировочный столик с самыми крепкими и дорогими напитками всей Галактики, схватился за этот столик и, прикрывшись им, переполз за более надежное укрытие — ужасно ценную, грандиозно непристойную скульптурную группу «Леда с осьминогом». Тем временем маленький кибер-охранник, вплывающий в дверь на уровне человеческой груди, с наслаждением принимал на себя предназначавшийся Форду смертоносный заряд.

Таков был план, причем план в высшей степени актуальный. Последний Главный, Стагьяр-зил-Догго, отличался опасно неуравновешенным характером, что выражалось в его манере приветствовать сотрудников, которые являлись к нему в кабинет без свежего материала: их встречала традиционным залпом батарея лазерных ружей, соединенных со специальным сканирующим устройством в дверях, которое было призвано опознавать всякого, кто вместо материала собирался представить лишь список убедительных оправданий своего безделья. Таким образом он поддерживал высокую трудоспособность коллектива.

Увы, столика с напитками на месте не оказалось.

Форд отчаянно метнулся в сторону и кувыркнулся к статуе «Леда с осьминогом». Но ее тоже не оказалось на месте. В панике он заметался по кабинету, падая, натыкаясь на мебель, ударился об окно (к счастью, сконструированное с расчетом на прямое попадание ракеты «воздух — стекло»), и, побитый и изнеможенный, отскочил рикошетом за элегантный серый кожаный диван, которого раньше в кабинете не было.

Выждав несколько секунд, он осторожно выглянул из-за спинки дивана. Наряду с такими привычными предметами, как столик-тележка с напитками, Леда и Осьминог, отсутствовали привычные звуки — а именно заливистый лай лазерных ружей. Форд наморщил лоб. Вот это уже совсем ни в какие ворота.

— Мистер Префект, я полагаю, — произнес незнакомый голос.

Голос принадлежал гладко выбритому субъекту, восседавшему за огромным керамичернополированным столом. Что бы ни случалось в жизни Стагьяра-зил-Догго, его при всем желании никогда нельзя было назвать гладко выбритым. — Судя по тому, как вы вошли в кабинет, у вас в настоящее время нет свежего материала для э-э… «Путеводителя», — произнес гладко выбритый субъект. Он сидел, положив локти на стол и сложив руки «лодочкой» — короче говоря, в позе, которую давно пора классифицировать по статье Уголовного кодекса «Оскорбление личности».

— Как-то руки не дошли, — неуверенно произнес Форд.

Он поднялся на ноги, отряхивая одежду. И тут же сообразил: кой черт у него виноватый голос? Он должен контролировать ситуацию. Надо узнать, что это за тип такой. Ну, это-то несложно.

— Кто вы такой, вакуум подери? — грозно спросил Форд.

— Я ваш новый главный редактор. Вернее, буду им, если мы по-прежнему будем нуждаться в ваших услугах. Мое имя Ванн Харл. — Руку он протягивать не стал. — Кстати, что вы сделали с роботом-охранником?

Маленький робот медленно, очень медленно катался по потолку, негромко напевая про себя.

— Я сделал его счастливым, — рявкнул Форд. — Совершенно счастливым. Такова моя миссия в этом мире. Куда девался Стагьяр? К черту Стагьяра — куда девался столик с напитками?

— Мистер зил-Догго в этой организации больше не работает. А столик с напитками, насколько я понимаю, помогает ему найти утешение в связи с этим событием.

— Организация? — взревел Форд. — Организация?! Да как у вас язык повернулся так нас обзывать, вы, кретин!

— Абсолютно точно подмечено. Слово «организация» тут неуместно. Ноль организованности, переизбыток самодеятельности. Ноль самоконтроля, переизбыток алкоголя. И это только редактор. Каковы же тогда подчиненные?

— Перехожу в отдел юмора, — прошипел Форд.

— Нет, — отрезал Харл. — Вы займетесь обзором ресторанов.

Он выложил на стол маленький пластиковый прямоугольник. Форд даже не протянул к нему руки.

— Вы это… что? — вопросил Форд.

— Нет. Не я. Моя Харл. Ваша Префект. Ваша писать о ресторанах. Моя сидеть здесь и велеть ваша писать о ресторанах. Ваша моя понимай?

— О ресторанах? — переспросил Форд, слишком изумленный, чтобы злиться.

— Сядьте-ка, Префект, — произнес Харл.

Он повернулся в кресле, встал, подошел к окну и некоторое время смотрел с высоты двадцать третьего этажа на карнавал букашек и козявок внизу.

— Давно пора поставить этот бизнес с головы на ноги. Префект, — продолжал он. — Мы в «Инфин-Идио энтерпрайзис»…

— Вы… в чем?

— «Инфин-Идио энтерпрайзис». Мы приобрели «Путеводитель».

— «Инфин-И-ДИ-О»?

— Это название обошлось нам в несколько миллионов. Префект. Полюбите его или собирайте манатки.

Форд пожал плечами. Собирать ему было нечего — все свое он всегда носил с собой.

— Галактика меняется, — объявил Харл. — Мы должны меняться вместе с ней. Поспевать за рынком. Рынок расширяется. Новые веяния. Новые технологии. Будущее…

— Только не говорите мне о будущем, — сказал Форд. — Был я в этом будущем. Полжизни провел там. Ничем не отличается от других мест. И других времен. Та же жизнь, только машины быстрее да воздух поганее.

— Это только одно будущее, — возразил Харл. — Ваше личное будущее. Если вы его таким принимаете. Вам надо учиться плюралистическому мышлению. Во все стороны от этого мгновения простирается бесчисленное множество будущих. И от этого мгновения. И от этого тоже. Миллиарды будущих, и с каждой секундой они плодятся, как кролики! Каждое возможное положение каждого возможного электрона развивается в миллиарды возможностей. Миллиарды миллиардов ослепительных, блистающих будущих! Понимаете, что это означает?

— У вас слюна течет.

— Миллиарды миллиардов рынков!

— Понятно, — кивнул Форд. — И вы продаете миллиарды миллиардов «Путеводителей».

— Нет, — произнес Харл, потянувшись за носовым платком и не обнаружив его. — Простите меня, — добавил он, — эта тема всегда так меня возбуждает…

Форд протянул ему свое полотенце.

— Мы не можем продавать миллиарды миллиардов «Путеводителей», — продолжал Харл, утершись. — Таких тиражей нам не осилить. Но ничто не мешает нам продавать один и тот же «Путеводитель» миллиарды миллиардов раз. Мы используем множественность вселенных для сокращения производственных расходов. И мы больше не намерены продавать их нищим автостопщикам. Что за глупая затея! Надо же было уметь — из всех сегментов рынка выбрать единственный, по определению состоящий из безденежных людей, и вздумать продавать им нашу продукцию. Нет уж. Мы будем продавать «Путеводитель» состоятельным бизнесменам и их женам — коллекционеркам путешествий в миллиардах миллиардов различных будущих. Это будет самое радикальное, динамичное и перспективное деловое предприятие во всей многомерной бесконечности пространства-времени-вероятности.

— И вы хотите, чтобы я был у вас экспертом по ресторанам? — спросил Форд.

— Мы по достоинству оценим ваши услуги.

— Убей! — выкрикнул Форд, обращаясь к своему полотенцу.

Полотенце вырвалось из рук Харла.

И вовсе не потому, что ожило, а потому, что Харл испугался, что оно вырвется и убьет. Следующее, что испугало его, — это вид летящего на него над столом, руками вперед Форда Префекта. На деле Форд рванулся к кредитной карточке, однако, поднявшись до такого высокого поста в такой масштабной организации, как компания Харла, поневоле начнешь страдать манией преследования. Отшатнувшись, Харл ударился затылком о рассчитанное на прямое попадание ракеты стекло, после чего погрузился в тревожное, замкнутое на самое себя небытие.

Форд, лежа ничком на столе, восхищался, как замечательно все получилось — и ведь безо всякого вмешательства с его стороны! Он быстро глянул на кусочек пластика в своих руках — та-ак, кредитная карточка «Обед-при-исполнении» с вытисненной на ней его фамилией. Срок действия карточки истекал через два года. Более замечательной штуки ему в жизни видеть не приходилось. Форд пополз по столешнице посмотреть, как там Харл.

Тот дышал достаточно ровно. Впрочем, Форду показалось, что тот может дышать еще легче, если освободить его от тяжести бумажника, поэтому он извлек сей предмет из нагрудного кармана Харла и бегло просмотрел его содержимое. Приличная сумма наличными. Членская карточка ультрагольфклуба. Еще клубные карточки. Фотокарточка чьих-то жен и детей — скорее всего самого Харла, хотя как знать… В наше время у ответственных руководителей часто не хватает времени на настоящих жен и детей, поэтому они арендуют их на выходные.

Ха!

Форд ущипнул себя, чтобы удостовериться, что это не сон.

Осторожно выудил из бумажника маленький невинного вида прямоугольник из пластика. Восхитительный прямоугольник из пластика!

Хотя на вид ничего восхитительного в нем не было. На вид в нем вообще не было ничего особенного. Чуть меньше и чуть толще обыкновенной кредитной карточки, полупрозрачный. Поглядев на свет, можно было заметить в его псевдоглубине шифрованные голографические знаки и изображения.

Настоящий «Идент-и-Прост». Харл поступил не очень умно, положив эту вещь в бумажник, хотя, с другой стороны, его можно понять. Личность приходится удостоверять столькими способами, что одно это может сделать жизнь невыносимой. Взять хотя бы банковские автоматы, к которым вечно тянутся длинные очереди. У тебя проверяют отпечатки пальцев, сканируют сетчатку глаза, соскребают с шеи кусок кожи для мгновенного (относительно мгновенного — целых шесть или семь секунд) генетического анализа, требуют ответов на хитроумные вопросы вроде количества членов семьи, включая тех, кого и не упомнишь, или любимых расцветок скатерти. И это все только для того, чтобы получить несколько лишних купюр на выходные. Если же вы пытаетесь получить кредит на покупку реактивного автомобиля, или подписать договор о ядерном разоружении, или оплатить из своего кармана счет за обед в ресторане…

Потому-то и был придуман «Идент-и-Прост». В нем закодирована абсолютно вся информация о вас, вашем теле или вашей жизни. Эту карточку можно носить с собой в бумажнике как символ победы современной технологии над житейскими тяготами.

Форд сунул карточку в карман — ему в голову пришла весьма недурная идея. Интересно, сколько еще Харл пролежит без сознания?

— Эй! — окликнул он маленького робота. Тот все еще покачивался под потолком в состоянии эйфории. — Хочешь остаться счастливым?

Робот промурлыкал, что хочет.

— Тогда держись меня и делай все, что я тебе скажу.

Робот ответил, что спасибо, он совершенно счастлив и под потолком. Раньше он и не представлял себе, сколько очарования таится в потолке, особенно в хорошем потолке, поэтому хочет как следует обдумать свои чувства к потолкам.

— Оставайся, — сказал Форд, — и очень скоро тебя отловят и воткнут чип настроений обратно. Если хочешь остаться счастливым — пошли.

Робот печально вздохнул, но оторвался от потолка и спикировал вниз.

— Послушай, — сказал Форд. — Ты можешь доставить удовольствие паре охранных систем?

— Одно из условий полного, совершенного счастья, — вскричал робот, — это возможность поделиться им с другими. Оно кипит во мне, пенится, бежит через край!

— О'кей, — перебил его Форд. — Просто поделись счастьем с системой охраны. Не сообщай ей никакой информации. Пусть ей будет так хорошо, чтобы она ни о чем не спрашивала.

Он подобрал полотенце и побежал к двери. Последнее время жизнь не баловала его событиями. Ну что ж, похоже, у него есть возможность компенсировать этот недочет.

7

За свою жизнь Артуру Денту приходилось бывать в самых разных дырах, но вот космопорта с висящим над входом транспарантом «Лучше лететь в преисподнюю, чем прилететь сюда» ему видеть еще не доводилось. Кроме транспаранта, прилетающих встречал еще портрет улыбающегося президента планеты Нучтоещетам — единственный известный его портрет, сделанный сразу после того, как тот застрелился. Поэтому, несмотря на все усилия ретушеров, улыбка вышла кривоватой. Недостающая половина головы была пририсована фломастером. Заменить портрет не представлялось возможным, поскольку для президента также до сих пор не нашлось замены. У всех жителей планеты имелось только одно заветное желание: убраться отсюда как можно дальше.

Артур снял номер в маленьком отеле на окраине городка, уселся на кровати (отсыревшей) и стал листать рекламный буклет (также отсыревший). В нем говорилось, что планета Нучтоещетам получила свое название по первым словам первых поселенцев, пересекших Зарквон знает сколько световых лет космического пространства, чтобы попасть в этот самый не испорченный цивилизацией уголок Галактики. Столица называлась Охчерт. Других достойных упоминания городов на планете не имелось. Колония на Нучтоещетаме не относилась к процветающим, а те жители Нучтоещетама, которые оставались там по доброй воле, не входили в число тех, с кем вы бы стали по доброй воле водить дружбу.

В буклете рассказывалось также об основных статьях экспорта. Основную статью экспорта составляли шкуры нучтоещетамских болотных кабанов. Экспорт был невелик, поскольку только умалишенному придет в голову покупать шкуру нучтоещетамского болотного кабана. Впрочем, некоторый экспорт все-таки имел место, поскольку умалишенные в Галактике никогда не переводились. При взгляде на соседей-пассажиров, летевших на Нучтоещетам вместе с Артуром, у него просто мурашки по коже бегали.

В буклете описывалась и история планеты. Безвестный автор, очевидно, пытался пробудить у читателя хоть какие-то положительные эмоции, утверждая, что на Нучтоещетаме иногда выпадают не очень холодные и сырые деньки. Впрочем, других положительных аспектов местной жизни автору найти не удалось, так что он поневоле соскользнул в черный юмор.

В буклете рассказывалось о первых годах колонизации планеты. Основным родом занятий на Нучтоещетаме являлись охота, обработка шкур и переработка мяса нучтоещетамских болотных кабанов. Нучтоещетамские болотные кабаны представляли собой единственную сохранившуюся форму местной жизни; все остальные давно повымерли от безнадежности. Нучтоещетамские болотные кабаны были маленькими и злобными тварями, выжившими исключительно потому, что мясо их практически почти несъедобно. Ради чего тогда стоило жить на Нучтоещетаме? Неизвестно. Даже изготовление одежд из шкур нучтоещетамских болотных кабанов являлось делом убыточным, поскольку шкуры не отличались прочностью и легко промокали. Колонисты так и не нашли ответа на вопрос: почему не замерзают сами болотные кабаны? Если бы только кто-то смог изучить язык болотных кабанов, он бы понял, что никакой тайны тут нет. Болотные кабаны мерзли и мокли ничуть не меньше, чем все на этой планете. Впрочем, ни у кого не возникало ни малейшего желания изучать язык болотных кабанов, поскольку эти твари общались, кусая друг друга за бедра. Видите ли, такова уж была жизнь на Нучтоещетаме, что все, что болотные кабаны имели сказать на ее счет, абсолютно исчерпывалось этими знаками.

Артур продолжал листать буклет до тех пор, пока не нашел того, что искал. В самом конце буклета имелось несколько карт планеты. Они не отличались точностью, ибо никто не ожидал, что они могут заинтересовать кого-то. И все же они подсказали Артуру то, что он хотел знать.

Вначале он не узнал их, так как они отличались от того, что он ожидал увидеть. Собственно говоря, они казались абсолютно незнакомыми.

Север и юг — понятия относительные, но мы привыкли видеть вещи такими, какими мы привыкли их видеть, так что Артуру пришлось повернуть карты вверх тормашками, чтобы уловить суть.

В левой верхней части разворота красовался массивный континент, сужавшийся книзу, а затем вновь расширявшийся наподобие огромной запятой. Справа виднелось скопление островов, образующих вместе странно знакомые очертания. Контур был похож, но не совсем; Артур не знал, относить ли это на счет плохого качества карты, более высокого уровня моря или просто на счет того, что здесь все было по-другому. И все же сходство было налицо.

Это, несомненно. Земля.

Или скорее, это, несомненно, не она.

Планета чертовски походила на Землю и имела в пространстве-времени те же самые координаты. Какие координаты она имела в вероятности, можно было только гадать.

Артур вздохнул.

Финиш, понял он. Он подобрался к родному дому так близко, как только мог мечтать. Иными словами, он так далеко от него, как только возможно. Он захлопнул отсыревший буклет и задумался, что же делать дальше.

Он разрешил себе один горький смешок. Покосился на свои старые часы и встряхнул их, чтобы завести. По его шкале времени, ему потребовался год нелегких странствий, чтобы попасть сюда. Год с того инцидента в гиперпространстве, когда пропала Фенчерч. Только что она сидела в соседнем кресле звездолета-прыгунка; спустя минуту корабль совершил абсолютно нормальный прыжок сквозь гиперпространство, он повернул голову — а ее рядом не оказалось. Даже кресло успело остыть. И даже имя ее исчезло из списка пассажиров.

Компания, которой принадлежал «прыгунок», поначалу хлопотала вокруг него. В космосе приключается много напастей, и на некоторых из них адвокаты делают хорошие деньги… Но когда они спросили его, из какого сектора они с Фенчерч вылетали, а он ответил, что из «Зет-Зет-9-Зет-Альфа», они успокоились — что Артуру не понравилось. Они даже позволили себе рассмеяться (хотя, разумеется, сочувственно). Они ткнули пальцем в напечатанное на обороте билета правило, согласно которому всем пассажирам, вылетающим из секторов с индексом «Множественное Зет», не рекомендуется путешествовать в гиперпространстве и они могут делать это только на свой страх и риск. Все это знают, заявили они, качая головами и тихонько подхихикивая.

Выйдя из офиса компании, Артур почувствовал, что его бьет дрожь. Он не только окончательно и бесповоротно лишился Фенчерч, он понял еще, что чем больше шляется по Галактике, тем меньше понимает в жизни.

Однако стоило Артуру погрузиться в печальные воспоминания, как в дверь номера постучали. Сразу же за этим, не дожидаясь ответа, дверь распахнулась и в номер вошел небритый толстяк с единственным чемоданом Артура.

Не успел носильщик произнести: «Куда мне поставить…» — как сзади на него налетел какой-то сокрушительный вихрь, и он с грохотом врезался в дверь, пытаясь отбиться от маленького облезлого существа. Существо, вынырнув из дождливой ночи, погрузило свои зубы глубоко в бедро толстяка, невзирая на многослойную защиту из кожаных бинтов. Последовала короткая, но ожесточенная схватка. Толстяк визжал и тыкал куда-то пальцем. Артур посмотрел в указанном направлении и увидел у двери увесистую дубину, очевидно, специально припасенную для подобных случаев. Он схватил дубину и огрел ею нучтоещетамского болотного кабана.

Нучтоещетамский болотный кабан отцепился от толстяка и с удивленным видом поплелся в угол, где и остался, поджав хвост и вопросительно наклонив морду. Похоже, он вывихнул себе челюсть. Кабан тихонько повизгивал, стуча по полу хвостом. Толстяк с чемоданом Артура сидел у двери и, чертыхаясь, пытался остановить кровь из укушенного бедра. Одежда его насквозь промокла от дождя.

Артур смотрел на кабана, не зная, что делать дальше. Кабан все так же вопросительно смотрел на него. Зверь попытался подойти поближе, жалобно повизгивая, потом с опаской пошевелил челюстью. Внезапно он рванулся к бедру Артура, но вывихнутая челюсть не дала ему вцепиться как положено, и он с отчаянным визгом рухнул на пол. Толстяк вскочил на ноги, схватил дубину, размозжил кабану череп и, отдуваясь, прислонился к стене.

Из месива, оставшегося от головы нучтоещетамского болотного кабана на Артура с укоризной смотрел одинокий глаз.

— Как по-вашему, что он хотел сказать? — неуверенно спросил Артур.

— Да ерунда, — буркнул толстяк. — По-ихнему это дружеское приветствие. А это наша ответная любезность, — добавил он, помахав в воздухе дубиной.

— Когда будет ближайший рейс? — спросил Артур.

— Я так понял, вы только что прилетели, — заметил толстяк.

— Да. Но я и собирался-то ненадолго. Хотел только убедиться, то ли это место. Извините.

— Не туда, значит, попали? — ворчливо спросил толстяк. — Чудное дело, только эту фразу от всех и слышишь. — Он окинул останки болотного кабана взглядом, полным древней ненависти.

— О нет, — торопливо сказал Артур. — Планета та самая. — Он поднял с кровати отсыревший буклет и сунул в карман. — Все в порядке, спасибо. Я возьму это. — Он забрал у толстяка свой чемодан, подошел к двери и выглянул в дождливую ночь. — Все верно, планета та самая, — повторил он. — Планета та. Только вот Вселенная другая.

Когда он возвращался в космопорт, над его головой пролетела одинокая птица.

8

Форд всю жизнь следовал своему собственному кодексу чести. Конечно, не Зарквон весть какому, зато своему, и Форд старался по возможности хранить ему верность. Одно из правил этого кодекса гласило: никогда не плати за выпивку из своего кармана. Он затруднялся сказать, относится ли это к понятию «честь», но все равно следовал этому правилу. Кроме того, он решительно выступал против любых проявлений жестокости по отношению к любым животным — делая исключение только для гусей. И наконец, он никогда и ничего не крал у своих работодателей.

Если только это можно назвать кражей.

Когда финансовый директор при виде расходов Форда не начинал задыхаться от ярости и не объявлял тревогу по всему зданию издательства с перекрыванием всех входов-выходов. Форд начинал подозревать, что теряет квалификацию. Но и разве это кража? Кража — это кусать руку, которая тебя кормит. Присасываться к ней, даже теребить ее губами — в рамках приличия. Но кусать ее нельзя. Особенно такую руку, как «Путеводитель». «Путеводитель» — это святое.

Но теперь, думал Форд, пробираясь по лабиринтам коридоров, пришла пора переоценки ценностей. Сами виноваты. Только посмотрите: ничего, кроме серых перегородок и кабинетов. Во всем доме не слышно ничего, кроме жужжания пчел трудовых. За окнами на улице горожане с увлечением играют в «казаки-разбойники», а в здании никто даже не осмеливался запулить вдоль по коридору мячом или прогуляться до ксерокса в купальнике непристойной расцветки.

«Инфин-Идио энтерпрайзис!» — фыркнул про себя Форд. Дверь за дверью открывались перед ним как по мановению волшебной палочки. Лифты с радостью опускали или поднимали его туда, куда ему не полагалось попадать. Форд выбрал по возможности самый длинный и запутанный путь, постепенно опускаясь вниз. Его маленький счастливый кибер позаботился обо всем, захлестывая охранные системы волнами безоблачного счастья.

Форд подумал, что роботу негоже оставаться безымянным, и решил назвать его Эмили Сандерс в честь одной девушки, о которой сохранил самые лучшие воспоминания. Потом он подумал, что имя Эмили Сандерс применительно к роботу-охраннику звучит слишком абсурдно, и решил назвать его Колином в честь собачки Эмили.

Форд уже довольно далеко углубился в дебри здания, в ту его часть, где ему еще не приходилось бывать, в зону усиленной охраны. Охранники, которых он миновал, бросали на него все более удивленные взгляды. На таком уровне охраны их даже нельзя было назвать людьми. Теперь они делали только то, что требовалось от них уставом. Возвращаясь вечером домой, они снова становились людьми, и когда их детки, глядя на них своими невинными лучистыми глазками, спрашивали: «Папа, а что ты сегодня делал?» — те отвечали только: «Я нес охранную службу» — и ни слова больше.

Истина заключалась в том, что во все времена за лучезарным, душа-нараспашку фасадом, который «Путеводитель» выставляет напоказ, исподтишка творились и творятся самые мутные дела.

Вернее, таков был фасад, который «Путеводитель» выставлял напоказ, пока эта банда из «Инфин-Идио энтерпрайзис» не превратила его в обитель серой тоски. Во все времена светлое здание опиралось на фундамент темных сделок, не совсем законных афер и прочих нечистоплотных делишек. А обделывались они в охраняемых как зеница ока отделах исследований и обработки информации.

Примерно каждые пять лет «Путеводитель» перемещал все свои операции — и, соответственно, здания — на новую планету. По мере того как «Путеводитель» пускал корни в местную культуру и экономику, все вокруг улыбались и аплодировали: это обеспечивало занятость, придавало блеск и разнообразило жизнь. Но тут оказывалось, что налоговые отчисления, на которые рассчитывали местные власти, тоже им улыбнулись.

Когда же «Путеводитель» исчезал, прихватив с собой здание, поневоле напрашивалось сравнение с татем в нощи. И вполне справедливое. Обыкновенно его бегство имело место в предрассветные часы, и с наступлением дня местным оставалось только подсчитывать убытки и потери. Целые культуры и экономические системы рушились в течение одной-двух недель, некогда процветающие планеты пребывали в шоке и разрухе. И все-таки им оставалось на память ощущение причастности к чему-то грандиозному.

«Оперативные работники» озадаченно косились на Форда, который бодро шествовал к самой святая святых здания, но успокаивались при виде Колина, который прокладывал дорогу силой своего упоения.

Где-то в других частях здания робко начали подавать голос сирены. Возможно, Ванн Харла уже обнаружили, что могло создать некоторые сложности. Форд надеялся, что успеет сунуть «Идент-и-Прост» обратно ему в карман до того, как тот очухается. Ладно, эту проблему можно отложить на потом, хотя в настоящий момент Форд и не представлял себе, как будет ее решать: всякому овощу свое время. Пока что, где бы они с Колином ни появлялись, их всюду окружали кокон светлой радости и, что существеннее, доброжелательные лифты и гостеприимные двери.

Форд даже начал насвистывать. Ох, зря он так распустился. Свистунов не любят, а особенно их не любят божества, управляющие нашей жизнью.

Следующая дверь не открылась.

Это было обидно: ведь именно к этой двери и стремился Форд. Она красовалась перед ним — серая, наглухо закрытая, с надписью на уровне лица:

ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

В ТОМ ЧИСЛЕ ИМЕЮЩИМ ДОПУСК!

НЕ РАЗБАЗАРИВАЙ СВОЕ ВРЕМЯ!

ПШЕЛ ВОН!

Колин заметил, что чем ниже этажом, тем мрачнее настроение дверей.

Они находились примерно в десяти ярусах ниже уровня земли. Воздух был заметно прохладнее, и безвкусные серые обои уступили место брутальным стальным стенам в заклепках. Даже развязная эйфория Колина сменилась чуть натужной жизнерадостностью. Колин признался, что немного устал. Действительно, у кого угодно поубавилось бы энергии после общения с такой неприветливой дверью.

Форд пнул дверь ногой. Та открылась.

«Сочетание наслаждения и боли, — пробормотал он. — Что-что, а это всегда сработает».

Он вошел, и Колин за ним. Даже с замкнутым накоротко контуром наслаждения его счастье приобрело несколько нервический характер. Теперь он не приплясывал, а слегка трепетал.

Тесноватое серое помещение полнилось монотонным гудением.

Это был мозговой центр «Путеводителя».

Компьютерные терминалы у серых стен открывали доступ ко всем аспектам деятельности «Путеводителя». Сюда по субэфирной сети стекалась информация от бродячих исследователей со всей Галактики. Информация поступала в кабинеты младших редакторов, где все заслуживающее внимания безжалостно вымарывалось секретаршами, поскольку сами младшие редакторы ушли обедать. Оставшаяся часть информации пересылалась в юридический отдел, занимавший другую половину здания. В юридическом отделе вымарывали все, что осталось относительно интересного, а результат передавали в кабинеты исполнительных редакторов, также хронически ушедших обедать. Их секретарши читали все это, говорили «Чушь» и «Мрак» и вымарывали почти все, кроме первого и последнего слова.

Когда выпускающий, отрыгиваясь, возвращался с обеда, он восклицал: «Что за бред этот Икс (где „Икс“ означало имя того или иного полевого исследователя) прислал нам через всю Галактику, Зарквон ее подери! Стоило посылать кого-то в эти проклятые Зоны Разума Кагракашки на целых три периода, чтобы он слал оттуда такую ерунду! Спишите-ка расходы за его счет».

— А что делать с материалом? — спрашивала секретарша.

— Да в сеть вывесите, что ли. Может, кому и пригодится. У меня что-то голова болит, я пошел домой.

После чего отредактированный материал возвращался в юридический отдел, потом снова в редакционный отдел и, наконец, рассылался по субэфирной сети по всей Галактике. И все это контролировалось терминалами, расположенными у правой стены маленькой серой комнаты.

Одновременно приказ перевести расходы на счет полевого исследователя спускался на компьютерный терминал, расположенный в дальнем правом углу комнаты. Именно к этому терминалу и ринулся сейчас Форд Префект.

(Если вы читаете эти строки на планете Земля, то:

А. Желаем вам удачи. На свете полным-полно всякой всячины, которой вы не знаете, но в этом вы не одиноки. Правда, именно в вашем случае это невежество имеет самые ужасающие последствия, но что ж, такова жизнь.

Б. Не воображайте, будто знаете, что такое компьютерный терминал.

Компьютерный терминал — это не громоздкий древний телевизор со стоящей перед ним пишущей машинкой. На деле это интерфейс, посредством которого тело и разум могут связываться со Вселенной и перемешивать ее кусочки.)

Так вот, Форд подбежал к терминалу, плюхнулся в кресло перед ним и окунулся в его Вселенную.

Эта Вселенная не походила на ту, которую он знал. Она отличалась топографической разнузданностью: неестественно высокие горы, головокружительно бездонные пропасти, луны, то и дело рассыпающиеся в стаи морских коньков, сложенные в три погибели миры, беззвучные океаны и прыгучие летучие фриксы-чириксы…

Форд собрал свою волю в комок. Задержал дыхание, зажмурился и вновь раскрыл глаза.

Вот, значит, где проводят время наши бухгалтеры. Наверняка в этот пейзаж вкладывалось содержания больше, чем видел глаз. Форд осторожно оглянулся, стараясь не утонуть в волнах чудес.

Покамест он не сориентировался в этой Вселенной. Он не знал даже законов, определявших ее пространственную структуру, или ее поведение. Пока он полагался только на инстинкт, а инстинкт советовал ему найти самую примечательную деталь ландшафта и двинуться к ней.

В стороне, на весьма значительном удалении — вакуум его разберет, в миле, в миллионе миль или в муравьином шажке от его носа, — вонзался в небо величественный горный пик, от которого, громоздясь друг на друга, ответвлялись агатисы,[20] агломераты[21] и архимандриты.[22]

Где ползком, где разбирая завалы, направился Форд к нему и спустя неопределенный, но по ощущению не имеющий окончательного предела промежуток времени достиг его.

Раскинув руки, изо всех сил цепляясь за корявую поверхность, он полз по горному склону. А удостоверившись, что держится крепко, сдуру посмотрел вниз.

Все время, что он барахтался, полз и разбирал завалы, расстояние до земли мало его беспокоило. Но стоило ему повиснуть, цепляясь за скалу, как душа у него ушла в пятки. Пальцы побелели от напряжения. Зубы, напрочь выйдя из повиновения, клацали и выворачивались в разные стороны. Глаза ввалились, а тошнота накатывала волнами.

Чудовищным усилием воли он заставил себя разжать пальцы и оттолкнуться от склона.

Он почувствовал, что отплывает все дальше от утеса. Более того, плывет — наперекор всем законам физики — вверх. Все выше, и выше, и выше…

Он расправил плечи, опустил руки, поднял глаза к небу, не мешая неведомой силе тянуть его наверх…

Постепенно (неизвестно сколько времени прошло в этой иллюзорной Вселенной) перед ним вновь вырос утес, за который можно было уцепиться, по которому можно было лезть вверх.

Он уцепился и полез.

Начал пыхтеть — утомительное дело, это лазанье.

Прижался к утесу — неизвестно, для того ли, чтобы не упасть, или наоборот, чтобы оттолкнуться как следует. Нет, ему просто надо было вцепиться во что-нибудь, чтобы еще раз оглядеться в этом мире.

От высоты голова вновь пошла у него кругом и кружилась до тех пор, пока он не очнулся, зажмурившись, жалобно хныча, цепляясь за чудовищную стену утеса.

Форд снова вернул себе контроль над своим дыханием. Несколько раз медленно и внятно повторил себе, что находится всего лишь в вымышленном, графическом мире. В мнимой Вселенной. В иллюзорной реальности. Он может в любой момент выйти из нее.

И вышел.

Он сидел в синем кресле из обтянутого кожзаменителем поролона напротив компьютерного терминала.

Форд расслабился.

Он снова цеплялся за почти отвесную поверхность головокружительно высокого утеса.

Высота-то ладно… Вот только бы ландшафт внизу не трепетал бы так и не колыхался бы.

Надо держаться. Не за скалу — скала это иллюзия. Надо удержать ситуацию под контролем, посмотреть на мир, где он находился, без эмоциональных помех.

В то мгновение, когда он был готов еще раз оттолкнуться от скалы, он неожиданно догадался, что надо отринуть саму идею скалы. Теперь он сидел спокойно, вновь дышал ровно и с интересом разглядывал окружающий мир — разглядывал как хозяин.

Он находился в четырехмерной топологической модели финансовой структуры «Путеводителя». Вероятно, с минуты на минуту кто-то или что-то поинтересуется, что он здесь делает.

А кстати, вот и они.

Вихляясь в иллюзорном пространстве, к нему приближался косяк противных на вид существ с маленькими коническими головками, острыми, как отточенные карандаши, усиками и медным взглядом. Еще издалека слышались их скрипучие голоса, вопрошающие, кто он, что он здесь делает, какой у него допуск, какой допуск у допустившего его сюда агента, какой у него объем бедер и охват лодыжки… и т. д. и т. п. С ног до головы его ощупал лазерный луч — бесцеремонно, будто какую-нибудь пачку печенья на контроле в супермаркете. Тяжелых лазерных ружей на него пока не наводили. Тот факт, что все происходило в иллюзорном пространстве, ничего не менял: иллюзорный лазер разит в иллюзорном пространстве наповал, ибо все мы живы, пока кажемся себе живыми, и умираем, когда нам начинает казаться, что мы мертвы.

Сняв лазерные отпечатки пальцев, сетчатки глаза, структуры волос, существа чрезвычайно возбудились. На Форда обрушился град вопросов сугубо личного характера. Скрипучие голоса от возбуждения срывались на визг. К шее Форда потянулся маленький серебристый скальпель. И тут Форд, затаив дыхание и сотворив про себя молитву, вынул из кармана «Идент-и-Прост» Ванн Харла и помахал им перед носом у всей этой братии.

И сразу воцарилась тишина.

Весь косяк маленьких виртуальных стражей вытянулся по стойке «смирно».

— Рады вас видеть, мистер Харл, — хором выкрикнули они. — Мы можем вам чем-нибудь помочь?

Форд растянул губы в зловредной ухмылке.

— А знаете что… — произнес он. — Как ни странно, очень даже можете!

Пять минут спустя он покинул компьютерный центр.

Тридцать секунд у него ушло на саму работу и еще три минуты на то, чтобы замести следы. В мнимой Вселенной он мог творить все, что угодно. Или почти все. Он мог сам себе передать права на владение всей организацией, но это вряд ли сошло бы ему с рук. И вообще, еще чего не хватало! Жуткий груз ответственности, работа от утра до утра, не говоря уж о неизбежном судебном преследовании по обвинению в злостном мошенничестве и последующем прозябании в тюрьме. Нет, ему нужно было совершить то, чего не заметит никто, кроме компьютера. Именно эта операция и заняла тридцать секунд.

Остальные три минуты ушли на введение в компьютер программы, заставившей машину напрочь позабыть все, что она успела заметить за эти тридцать секунд.

В компьютер надо было вложить сознательное желание игнорировать Форда, а там уж электронный мозг сам разберется, куда запрятать нежеланную информацию. Эту тактику программирования Форд позаимствовал у политиков: любой нормальный человек, избранный на высокую должность, волей-неволей вынужден блокировать целые фрагменты памяти и совести.

Еще минута ушла на то, чтобы обнаружить: один ментальный блок памяти и совести у компьютера уже стоит. Очень мощный, кстати.

В принципе Форд бы и сам этого не заметил, если бы не вводил программу блокировки. А так он тут же заплутался в целом лабиринте убедительных, безупречно гладких отговорок и хитроумных субпроцессов — именно в том месте, где собирался возвести свой, аналогичный лабиринт. Ну а компьютер отрицал все: и что в его памяти находится блок, и что ему вообще есть что отрицать. Последнее он отрицал так убедительно, что даже Форд чуть не попался на удочку.

— Неслабо! — вскричал Форд.

И раздумал устанавливать свой блок, а просто переключил цепи на уже существующий, чтобы тот заодно разбирался и с запросами по поводу его, Фордовых, проделок.

Он взялся по-быстрому давить вирусов, которых запустил в компьютер сам, и тут же обнаружил, что они бесследно улетучились.

Он совсем было собрался запустить их в машину по второму разу, когда сообразил, что не замечает их только потому, что они уже ушли в подполье и принялись за работу.

Форд сыто ухмыльнулся.

Попытался выпытать у компьютера, что именно тот заблокировал в своей компьютерной памяти, но тот заблокировал самую память о том, что что-то блокировал. Комар носа не подточит. Вот и слава Зарквону. Форду даже самому померещилось, будто ничего и не было — так, одна игра воображения. Выдумка. Что-то там, связанное со зданием издательства и числом 13. Он быстро прогнал систему через несколько элементарных тестов. Точняк, сплошная игра фантазии — только и всего.

Теперь некогда было петлять и заметать следы: по всему зданию наверняка объявлена тревога. Форд вскочил в лифт, поднимающийся до уровня входного вестибюля, чтобы там пересесть на скоростной лифт. Каким-то образом ему совершенно необходимо было вернуть «Идент-и-Прост» в карман Харла до того, как этого сокровища хватятся. Как — он еще не знал.

Двери лифта распахнулись, пропуская внутрь толпу охранников и роботов, ощетинившуюся омерзительным вооружением.

Ему приказали освободить кабину.

Форд пожал плечами и вышел. Оттолкнув его в сторону, вся орава ввалилась в лифт, и тот унес их вниз — искать злоумышленника в подвальной части здания.

«Вот это класс», — восхищенно подумал Форд, дружески похлопав Колина по стальному боку. Колин, пожалуй, был первым роботом на жизненном пути Форда, действительно способным приносить пользу. Он весело подпрыгивал в воздухе перед Фордом. «Хорошо, — подумал Форд, — что я назвал его в честь собаки».

Ему отчаянно хотелось унести ноги из здания именно сейчас, но он знал, что шансы это проделать увеличатся, если Харл не заметит пропажи «Идент-и-Проста». Поэтому карточку необходимо было вернуть.

Они подошли к скоростному лифту.

— Привет! — сказал лифт, когда они зашли.

— Привет, — откликнулся Форд.

— Куда вам, ребята? — спросил лифт.

— На двадцать третий, — ответил Форд.

— Похоже, этот этаж пользуется сегодня особой популярностью, — заметил лифт.

«Гм, — подумал Форд. — Дело пахнет керосином». Лифт высветил на табло «23» и взмыл вверх. Что-то в этом табло привлекло внимание Форда, но он не понял, что именно, а потому перестал об этом думать. Его больше беспокоило то, что нужный ему этаж пользуется особой популярностью. Он не думал пока, как будет выкарабкиваться из ожидавшей его заварухи, поскольку не имел ни малейшего представления о том, что его там ждет. «Сымпровизируем как-нибудь».

Лифт остановился.

Двери разъехались.

Зловещая тишина.

Пустой коридор.

Вот она, дверь в кабинет Харла, прямо перед ним. На двери лежал тонкий слой пыли. Форд знал, что эта пыль состоит из крохотных молекулярных роботов, которые повылезали из ушей стены, собрали друг друга, восстановили выбитую дверь, разобрали друг друга и ушли в уши стены до следующего раза. Форду всегда было интересно, что это за форма жизни. Но не теперь, ибо своя собственная жизнь волновала его куда больше.

Набрав в грудь воздуха, он ринулся вперед.

9

Артура изводила какая-то маета. М-да, чудное это дело — вся Галактика перед ним открыта, а ему недостает только двух мелочей — планеты, где родился, и женщины, которую любил!

Да провались оно пропадом, подумал он. Что ему сейчас нужно — так это помощь и совет. Он достал «Путеводитель». Заглянул в раздел «Помощь» и прочел: «См. разд. „СОВЕТЫ“». Заглянул в раздел «Советы» и прочел: «См. разд. „ПОМОЩЬ“». Последнее время «Путеводитель» часто откалывал такие номера — может, тоже с тоски-кручины?

Артур направил свои стопы к Манжете Восточного Рукава Галактики, где, по слухам, только и можно в наши дни найти мудрость и истину. Особенно на планете Гавалиус — обители оракулов, ясновидящих, знахарей и пиццерий на вынос, ибо по большей части оракулы, ясновидящие и знахари не умеют готовить сами.

Что бы там ни говорили про планету, на деле она оказалась какой-то ненормально тихой. Улица в деревушке пророков, по которой шагал Артур, казалось, совершенно вымерла. Единственный пророк, которого он увидел, как раз закрывал свою лавочку, и вид у него был не очень-то процветающий. Артур направился к нему и спросил, что здесь происходит.

— Нет спроса, — буркнул тот, мрачно вбивая гвоздь в доску, чтобы заколотить витрину-окно своей хижины.

— В самом деле? Но почему?

— Подержи-ка вон тот конец — покажу.

Артур придержал еще не приколоченный конец доски. Старый пророк нырнул в дом и вернулся с портативным субэфирным приемником. Включил его, поколдовал с настройкой и поставил на маленькую лавку, с которой обычно пророчествовал, вслед за чем взял молоток и вернулся к заколачиванию окошка.

Артур сел рядом с приемником и напряг слух.

— …требует подтверждения, — проскрипел приемник. — Завтра, — продолжал он, — вице-президент Пофф-фигуса Рули Га Стин объявит о намерении баллотироваться на пост президента. В своей завтрашней речи он…

— Переключи диапазон, — буркнул пророк.

Артур покрутил ручку настройки.

— …отказался комментировать, — произнес приемник. — На следующей неделе уровень безработицы в секторе Забух вырастет до самой высокой отметки с момента изобретения статистики. Доклад, который опубликуют через неделю…

— Поищи еще что-нибудь, — бросил пророк.

Артур снова покрутил ручку.

— …категорически это отрицает, — произнес приемник. — В следующем месяце Высочайшее Бракосочетание принца Джида из династии Суфлингов и принцессы Гуули Руйя-Альфийской станет самой ослепительной церемонией, какую только видели на Территориях Бьянджи. Слово нашему специальному корреспонденту Триллиан Астра…

Артур выкатил глаза.

Приемник разразился восторженным ревом толпы и уханьем духовых оркестров. Очень знакомый голос произнес:

— Ну что ж, Крарта, у нас тут в середине будущего месяца творится нечто абсолютно несказанное! Ослепительная принцесса Гуули в своей…

Пророк смахнул приемник с лавки на пыльную дорогу, и тот закудахтал, как бракованный цыпленок.

— Теперь видишь, с чем мы столкнулись? — буркнул пророк. — Подержи-ка. Не это, вот это. Нет, не так. Этим вверх. Да поверни ты его, балбес!

— Я слушал передачу, — запротестовал Артур, вертя в руках молоток.

— Все вы так. Вот поэтому нашей деревне и каюк. — Старик смачно сплюнул в пыль.

— Нет, я хотел сказать, это, кажется, была одна моя знакомая.

— Кто, принцесса Гуули? Да у меня рука отсохла бы здороваться со всеми, с кем она только трахалась.

— Не принцесса, — устало сказал Артур. — Корреспондентка. Ее зовут Триллиан. Только вот не знаю, откуда у нее эта фамилия — Астра. Мы с ней с одной планеты. Я как раз гадал, где она сейчас.

— А, эта… Носится по всему континууму. Мы здесь, дело ясное, не принимаем трехмерное ТВ — Большому Зеленому Арклесизуру спасибо, — но по радио она все время. Из всех точек пространства-времени. Пытается найти себе место для нормальной жизни, стабильные времена — рано или поздно этого все хотят. Да только ничем, кроме слез, это не кончится. Если уже не кончилось. — Он замахнулся молотком и врезал себе по пальцу, после чего исполнился Духа Святого и заговорил на двунадесяти языках. Выразительно, но непонятно.

В деревушке оракулов дела обстояли не лучше.

Артур слышал, что лучший оракул — это тот, к которому обращаются за советом другие оракулы. Однако этот оракул не работал. На двери его белело объявление, гласившее:

УМА НЕ ПРИЛОЖУ ПОПЫТАЙТЕ СЧАСТЬЯ У СОСЕДЕЙ НО ЭТО Я ВАМ НЕ КАК ОРАКУЛ СОВЕТУЮ, А КАК ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК

«Соседи» проживали в пещере в нескольких сотнях ярдов от дома оракула. К ним-то Артур и направился. Перед пещерой потрескивал небольшой дымный костерок, над которым кипел помятый котел. От котелка исходил весьма и весьма неприятный запах. А может, не от котелка: тут же на бельевой веревке сушились кишки местных козообразных животных — тоже возможный источник запаха. Кроме того, в опасной близости находилась целая груда расчлененных тел местных козообразных — и тоже воняла.

Впрочем, с не меньшей вероятностью источником запаха могла быть и леди преклонного возраста, отгонявшая от этой кучи мух. Занятие это было неблагодарное — каждая муха достигала величины пивной банки, а единственным оружием старой леди являлась ракетка для настольного тенниса. Кроме того, старушка, похоже, была подслеповата. Тем не менее иногда ее ракетка по чистой случайности с удовлетворенным стуком ударяла по какой-нибудь мухе — и насекомое, пулей просвистев в воздухе, размазывалось по скале у входа в пещеру.

Старая леди реагировала на эти победы с таким восторгом, что сразу становилось ясно — именно ради таких мгновений она и живет.

Артур некоторое время наблюдал это экзотическое представление с вежливой дистанции; потом попытался деликатным покашливанием привлечь внимание дамы. Для деликатного покашливания, увы, вначале потребовалось сделать вдох.

Вдохнув несколько больше местной атмосферы, чем ожидал, Артур захлебнулся отчаянным кашлем и, обессиленный, истекая слезами, привалился к скале. Он попытался отдышаться, но с каждым новым вдохом ему становилось все хуже. Его вырвало, он сложился вдвое, перекатился через собственную блевотину, прокатился еще несколько ярдов и в конце концов смог выползти на карачках на чуть более свежий воздух.

— Простите меня, — прохрипел он, слегка отдышавшись. — Ради Бога извините. Я чувствую себя полнейшим идиотом и… — Он беспомощно махнул рукой на заблеванный вход в пещеру. — Ну что тут еще скажешь?

По крайней мере он привлек внимание пожилой леди. Она подозрительно покосилась в его сторону, однако по слепоте не смогла разглядеть его на фоне скалистого пейзажа.

Он с надеждой помахал ей рукой.

— Эй, здравствуйте! — крикнул он.

Это помогло даме определить его местонахождение. Она пробурчала что-то себе под нос и вновь занялась мухами.

По произведенному этим ее движением возмущению воздуха Артур заключил, что основным источником запаха была все-таки она сама. Сохнущие кишки, разлагающиеся туши и кипящий котел, возможно, вносили свою лепту в общий букет, однако основу его составляла, несомненно, она сама.

После нескольких неудачных замахов ракетка наконец ударила по очередной мухе. Та шмякнулась о скалу и разлетелась по ней брызгами, что, безусловно, доставило бы пожилой леди глубокое удовлетворение, если бы она только могла видеть эту картину.

Артур с усилием поднялся на ноги и как мог почистился пучком пожухлой травы. Как еще заявить о своем присутствии, он не знал. С одной стороны, он был готов двинуться дальше, с другой — ему неловко было оставлять свою блевотину у входа в пещеру. Впрочем, чем ее убрать, он тоже не знал. Он начал было собирать с этой целью пожухлую траву, но испугался, что, начав уборку, скорее добавит к блевотине у входа новую порцию.

Углубившись в эти размышления, он не сразу заметил, что старая леди что-то ему говорит.

— Извините? — спохватился он.

— Я спрашивала, не могу ли я вам помочь, — повторила та скрипучим голоском, таким тихим, что он едва разобрал слова.

— Э… я пришел спросить у вас совета, — ответил он, ощущая себя полнейшим дураком.

Она, подслеповато щурясь, оглядела его, отвернулась, замахнулась ракеткой на муху и промазала.

— Какого совета? — спросила она.

— Извините?

— Я спросила: какого совета?

— Ну… общего характера. В путеводителе написано…

— Ха! В путеводителе! — презрительно фыркнула старая леди и сплюнула. Она продолжала размахивать своей ракеткой, хотя особенно не целилась.

Артур вытащил из кармана помятый путеводитель по планете. Зачем, он сам не знал. Сам он его уже читал, а пожилая леди, как ему показалось, этого делать не собиралась. Все же он раскрыл его и, задумчиво хмурясь, пробежал глазами несколько страниц. Там взахлеб рассказывалось о древнем искусстве магов и предсказателей Гавалиуса, а также бесстыдно расхваливались красивые и комфортабельные отели, ожидающие гостей города Гавалиона. Также у Артура был с собой экземпляр «Путеводителя» с большой буквы, однако недавно в машинке что-то разладилось — на экране в основном высвечивались «X», «Й» и «{». Однако связаны ли эти неполадки с его персональной машиной, или это само сердце и мозг «Путеводителя» — издательство — захворало, а то и просто галлюцинировало, он не знал. Так или иначе, он доверял «Путеводителю» еще меньше, чем обычно, то есть ни капельки, — и пользовался им теперь то вместо стола, то вместо табуретки.

Пожилая леди медленно подковыляла к нему. Артур попытался незаметно определить направление ветра и чуть-чуть подвинулся.

— Совет? — переспросила она. — Значит, совет, так?

— Э… да, — согласился Артур. — Дело в том…

Он еще раз нахмурился и заглянул в брошюру удостовериться, что не ошибся и прочитал нужную страницу. Там было написано: «Дружелюбные жители нашей планеты с радостью поделятся с вами знаниями и мудростью предков. Загляните с их помощью в тайны прошлого и будущего!» К сему прилагались льготные купоны, но Артур стеснялся вырезать их и предлагать кому-то.

— Совет, да? — повторила старая леди. — Как вы сказали, совет общего характера. Типа «делать жизнь с кого», так, что ли?

— Да, — признался Артур. — Вроде того. С жизнью у меня как-то не очень иногда вытанцовывается, если быть совсем честным. — Он отчаянно пытался держаться от нее с наветренной стороны, однако старуха, к его удивлению, отвернулась и заковыляла обратно к пещере.

— Тогда вам придется помочь мне с ксероксом, — бросила она через плечо.

— Что? — не понял Артур.

— С ксероксом, — терпеливо повторила она. — Помогите мне вытащить его. Он на солнечных батареях. Мне приходится держать его в пещере. Чтобы птицы не за…рали совсем.

— Ясно, — кивнул Артур.

— На вашем месте я бы сначала воздуха в легкие набрала, — пробормотала старая леди и исчезла в пещере.

Артур последовал ее совету. Он как следует проветрил легкие. Почувствовав, что готов, задержал дыхание и нырнул следом.

Ксерокс оказался старой громоздкой штуковиной на скрипучей тележке. Он стоял в полумраке в глубине пещеры. Колеса тележки смотрели в разные стороны. Каменный пол пещеры был, мягко скажем, неровный.

— Сбегайте наружу, отдышитесь, — посоветовала старая леди, видя, что лицо Артура приобрело слегка багровый оттенок.

Тот облегченно кивнул. Раз уж его реакция ее не оскорбляет, к чему отказываться? Он выскочил на воздух, сделал несколько глубоких вдохов и вернулся толкать тележку. Прежде чем машина оказалась снаружи, ему пришлось несколько раз сбегать туда и обратно.

Старуха еще раз нырнула в пещеру и вернулась с двумя слегка выщербленными пластинами солнечных батарей, которые и подключила к машине.

Она посмотрела на небо. Солнце стояло высоко, но порой его заволакивали облака.

— Придется подождать, — заявила она.

Артур ответил, что счастлив подождать немного. Старая леди вздохнула и заковыляла к костру, над которым булькал котелок, и потыкала в него палкой.

— Перекусить не желаете? — поинтересовалась она у Артура.

— Спасибо, я обедал, — поспешно ответил он. — Нет, правда обедал.

— Ну да, конечно, — согласилась пожилая леди, не прекращая мешать палкой содержимое котла. Выждав пару минут, она выудила из него кусок чего-то, подула на него, чтобы тот остыл, и положила в рот.

Некоторое время она задумчиво жевала.

Потом она прохромала к груде тел местных козообразных животных и выплюнула в эту кучу недожеванный кусок. Вернувшись к котелку, попробовала отцепить его от треноги, к которой тот был подвешен.

— Вам помочь? — вежливо поинтересовался Артур.

Вдвоем они отцепили котелок и не без опаски отнесли его вниз по склону к цепочке кустов, окаймлявшей обрыв. Со дна обрыва поднимался целый букет совершенно новых для Артура запахов.

— Готовы? — спросила старая леди.

— Д-да… — неуверенно ответил Артур, не совсем представлявший себе, к чему он должен приготовиться.

— Раз, — объявила пожилая леди. — Два, — продолжила она. — Три! — воскликнула она ликующе.

Артур вовремя сообразил, что она имеет в виду. В четыре руки они вывернули содержимое котелка вниз.

По прошествии часа или двух неловкого молчания пожилая леди решила, что солнечные батареи достаточно зарядили ксерокс, и снова скрылась в пещере. Обратно она вышла, держа в руке несколько листков бумаги, которые и заправила в машину.

Отпечатанные копии она передала Артуру.

— Э… это и есть ваш совет, да? — спросил Артур, бестолково вертя в руках страницы.

— Нет, — ответила пожилая леди. — Это моя автобиография. Видите ли, качество совета, который ты даешь кому-то, измеряется той жизнью, какую ведешь ты сам. Так что, заглянув в эти записки, вы легко найдете все основные решения, что я принимала за свою жизнь. Они подчеркнуты и выделены пометками на полях. Нашли? Все, что я могу вам предложить, — это принимать в своей жизни решения, прямо противоположные тем, что принимала я. Тогда вам, возможно, удастся избежать того… — она шумно перевела дух, — чтобы окончить жизнь в такой вот вонючей норе!

Она схватила свою ракетку и с ожесточением набросилась на мух.

В последней деревушке, куда попал Артур, проживали исключительно столпники. Вместо домов здесь высились столбы, такие высокие, что невозможно было определить, сидит на них кто или нет. Артуру пришлось забраться по очереди на три столба, прежде чем он нашел один, наверху которого было что-то еще помимо засиженного птицами помоста.

Это далось ему нелегко. Лезть на столб приходилось по коротким деревянным жердочкам, прибитым к нему по бесконечной спирали. Будь на месте Артура обычный турист, тот давно уже сделал бы пару снимков на память и смылся в ближайший гриль-бар, где продаются те самые бесподобные шоколадные кексы, которые так приятно уплетать на глазах у изнуряющих себя постом схимников. Правда, схимников в последнее время резко поубавилось — возможно, именно из-за туристов с кексами. Большая их часть, если верить официальным источникам, переселилась на Северо-Западную Стремнину Галактики и основала там многочисленные платные центры терапии. Жизнь там в семнадцать миллионов раз легче, а шоколад в сто двадцать раз вкуснее. Как выяснилось, большая часть схимников впервые узнала о шоколаде только после того, как отказалась от мирских радостей. Большая часть клиентов, проходящих лечение в их платных центрах терапии, знает о шоколаде прискорбно много.

На маковке третьего столба Артур задержался передохнуть. Он взмок, как мышь, чуть не задохнулся, пока карабкался: каждый столб был футов пятьдесят — шестьдесят высотой. Окружающая действительность подозрительным образом раскачивалась, но это его не слишком смущало: он знал, что по логике вещей не может погибнуть, пока не побывает на Бете Ставромулоса, а потому приучился игнорировать все опасности. Голова при взгляде вниз немного кружилась, но от этой немощи помог сандвич. Он уже совсем было собрался углубиться в чтение ксерокопированного жизнеописания пожилой леди-оракула, когда его вспугнуло легкое покашливание за спиной.

Он резко обернулся, выронив при этом сандвич, который не преминул стремительно исчезнуть внизу.

Футах в тридцати позади Артура находился еще один столб, выделявшийся среди трех десятков других столбов тем, что на нем кто-то сидел. Это был старик. Судя по кряхтению и стенаниям, старика одолевали не самые радостные мысли.

— Извините, — сказал Артур.

Старик его проигнорировал. А может, просто не услышал — все ж таки дул ветер. Счастье еще, что Артуру удалось услышать кашель старика.

— Алло! — крикнул Артур. — Эй!

Старик вздрогнул и оглянулся в его сторону. Для него, похоже, Артур тоже оказался изрядным сюрпризом. На расстоянии Артуру не удалось разобрать, был ли тот приятно удивлен его появлением или просто удивлен.

— У вас открыто? — крикнул Артур.

Старик непонимающе нахмурился. Артур опять не смог разгадать, не понял тот его или просто не расслышал.

— Я сейчас к вам поднимусь! — пообещал Артур. — Не уходите!

Он сполз с помоста и торопливо полез вниз по спиральной лестнице, отчего голова закружилась еще сильнее.

Он уже бежал к столбу, на котором сидел старик, и тут сообразил, что по пути вниз потерял ориентацию и совсем не уверен, который из столбов нужный.

Поразмыслив, прикинул, какой из столбов ему нужен.

И только забравшись наверх, убедился, что ошибся.

— Черт, — невольно вырвалось у Артура. — Извините! — крикнул он старику, находившемуся теперь буквально перед ним — в каких-то сорока футах по горизонтали. — Я тут немного заблудился. Через минуту буду у вас.

Снова вниз. Снова пот, снова головокружение. Усталость накапливалась.

Когда он с выкаченными глазами добрался до верхушки нужного столба, то убедился, что пал жертвой бессовестного издевательства.

— Ну чего тебе? — раздраженно крикнул ему старик. Теперь он восседал на верху столба, в котором Артур безошибочно узнал тот самый, на котором только что сам ел свой сандвич.

— Как вы туда попали? — крикнул совершенно сбитый с толку Артур.

— Думаешь, я тебе за здорово живешь расскажу, как я сорок лет, весен и осеней сидел здесь и учился это делать?

— А зимой?

— Что — зимой?

— Вы что же, зимой на столбе не сидите?

— Если я большую часть жизни просидел на столбе, — обиделся старик, — это еще не значит, что я идиот. Зимой я перебираюсь на юг. У меня там домик на взморье. Сижу там на трубе.

— У вас не найдется совета страннику?

— Найдется. Заведи себе домик на взморье.

— Ясно.

Старик окинул взглядом выжженный, закопченный, пустынный пейзаж. С высоты Артур кое-как разглядел старую леди, все еще сражающуюся с мухами у своей пещеры.

— Видишь ее? — неожиданно спросил старик.

— Да, — ответил Артур. — Если честно, я к ней уже обращался.

— Умная очень. Я купил тот домик на взморье только потому, что она от него отказалась. Что она тебе насоветовала?

— Делать все прямо противоположное тому, что делала она.

— Другими словами, заведи себе домик на взморье.

— Пожалуй, — согласился Артур. — Ну что ж, может, и заведу.

— Гм-м-м-м.

Горизонт терялся в жарком мареве.

— А еще совет? — спросил Артур. — Что-нибудь, не связанное с недвижимостью?

— Домик на взморье — это тебе не просто недвижимость. Это состояние души, — возразил столпник, обернувшись и глядя на Артура в упор.

Странное дело: его лицо находилось на расстоянии какой-то пары футов от Артура. Его тело ничуть не исказилось, и в то же время туловище старика сидело по-турецки на столбе в сорока футах от Артура, а вот лицо было совсем рядом. Не повернув головы, не делая ничего сверхъестественного, он встал и перешагнул на помост соседнего столба. От жары мерещится, решил Артур. Или же старик живет в своем пространстве.

— И даже не обязательно, — продолжал столпник, — чтобы «домик на взморье» находился на настоящем взморье. Хотя взморье — это идеальный вариант. Вся штука в том, что в пограничном состоянии, между двух стихий, мы чувствуем себя лучше.

— Действительно? — вежливо удивился Артур.

— Там, где земля встречается с водой. Там, где земля встречается с небом. Где тело встречается с духом. Пространство со временем. Нам приятно находиться на границе миров и, посиживая в одном, заглядывать в соседний.

Артур ощутил прилив воодушевления. Вот оно то, что обещала ему брошюра. Вот человек, странствующий по этакому Эшерову пространству, изрекая на ходу мудрые мысли!

Правда, на нервы это немножко действовало. Столпник раздухарился и теперь скакал со столба на столб, с того — на землю, с земли — на другой столб, со столба — на горизонт и обратно. Одним словом, глумился над привычным Артуру пространством, как только возможно.

— Остановитесь, пожалуйста! — не выдержал Артур.

— Тяжело, да? — ехидно спросил старик. В следующий же миг, не сделав ровным счетом ни одного усилия, он снова оказался сидящим по-турецки на столбе в сорока футах от Артура. — Пришел ко мне за советом, а сам всего нового-незнакомого до смерти боишься. Гм. Придется, значит, сказать тебе что-то, что ты сам знаешь, но чтоб оно тебе показалось новым. Верно? Ну что ж, обычное дело. — Он вздохнул и печально зажмурился; затем спросил: — Откуда ты, сынок?

Артур решил вести себя поумнее. Очень уж ему надоело, что все, с кем он до сих пор встречался здесь, держали его за идиота.

— Я вот что скажу, — ответил он. — Вы же ясновидец? Вот и скажите сами.

Старик опять вздохнул.

— Я просто хотел, — произнес он, занеся руку за голову, — найти тему для разговора.

Когда его рука, описав вокруг головы круг, вновь показалась, на ее указательном пальце вращался маленький глобус. Земли. Да, то была Земля — Артур мог руку на отсечение дать. Столпник тут же спрятал глобус обратно. Артур буквально остолбенел, то есть застыл как столб, на котором сидел.

— Откуда вы мо…

— Вот этого я сказать не могу.

— Но почему? Я столько к вам добирался…

— Ты не можешь видеть того, что вижу я, ибо видишь только то, что видишь. Ты не можешь знать того, что знаю я, ибо знаешь только то, что знаешь. То, что вижу и знаю я, нельзя просто взять и приплюсовать к тому, что видишь и знаешь ты, ибо они различны по своей природе. И заменить одно другим тоже нельзя, ибо тогда мне придется заменить всего тебя мной.

— Погодите-ка, можно я это запишу? — спросил Артур, возбужденно роясь в карманах в поисках карандаша.

— Купи лучше книжку в космопорту, — посоветовал старик. — Там этого добра навалом.

— А-а, — разочарованно вздохнул Артур. — Скажите, а чего-нибудь более персонального для меня нет?

— Все, что ты видишь, слышишь, переживаешь, — это и есть твое, персональное. Ты строишь вокруг себя собственную Вселенную — ту, которую воспринимаешь. Поэтому та Вселенная, которую ты воспринимаешь, принадлежит одному тебе. Персонально.

Артур посмотрел на него с сомнением.

— Это я тоже найду в космопорту? — спросил он.

— Попробуй, — ответил старик.

— Тут вот написано, — замялся Артур, вынимая из кармана местный путеводитель, — что я могу получить от вас мою личную молитву. Специально для меня и моих проблем.

— Само собой, — кивнул старик. — Будет тебе молитва. Карандаш приготовил?

— Ага.

— Тогда пиши. Скажем, так: «Не дай мне узнать того, чего мне знать не нужно. Не дай мне даже узнать, что в мире есть то, чего мне знать не нужно. Не дай мне узнать, что я не желаю знать того, чего знать не желаю. Аминь». Вот. Ты так и так в глубине души молишься об этом, так почему бы тебе не делать этого вслух?

— Гм, — промолвил Артур. — Ну спасибо…

— К этой прилагается еще одна молитва, весьма важная, — продолжал старый столпник, — так что запиши-ка и ее тоже.

— О'кей.

— Значит, так: «Боже, Боже, Боже…» — ну это для подстраховки чем больше раз повторишь, тем лучше… Итак: «Боже, Боже, Боже! Храни меня от последствий моей предыдущей молитвы. Аминь». По большей части люди попадают в передряги именно потому, что об этой дополнительной молитве забывают.

— Вам не приходилось слышать о Бете Ставромулоса? — спросил Артур.

— Нет.

— Ну что ж, спасибо за помощь, — сказал Артур.

— Не бери в голову, — ответил столпник и исчез.

10

Форд с разбега врезался в дверь кабинета главного и, как только она треснула под ударом и рухнула на пол, свернулся в клубок, перекатился в угол, где стоял элегантный кожаный диван, и занял стратегическую позицию за его спинкой.

По крайней мере таков был план.

Увы, элегантный кожаный диван отсутствовал.

Ну откуда, думал Форд, отталкиваясь на лету от воздуха и ныряя под прикрытие стола Харла, у людей эта странная страсть переделывать интерьер каждые пять минут?

Зачем в данном конкретном случае заменять совершенно новый, хоть и скучноватый диван с обшивкой из мягкой серой кожи — так вот, зачем заменять этот полезный предмет мебели чем-то больше всего похожим на небольшой танк?

А это еще что за детина с портативной ракетной установкой на плече? Кто-то из руководства? Не похоже. Так. Он находится в кабинете главного редактора. По крайней мере раньше здесь был кабинет главного редактора. Зарквон знает, откуда взялись эти ребята из «Инфин-Идио энтерпрайзис». Судя по землистому цвету кожи, у них там не слишком много солнца. Наглость какая, подумал Форд. К «Путеводителю» можно допускать только тех, кто родился и вырос на теплых солнечных планетах.

Что касается людей, их в кабинете находилось несколько; оружия и амуниции на них было навешано больше, чем можно ожидать от обычных служащих даже в волчьем мире нынешнего бизнеса.

Конечно, за недостатком времени Форд мог делать не выводы, а лишь предположения. Во-первых, он предположил, что здоровенные парни с бычьими шеями и внешностью огромных слизняков имеют некоторое отношение к «Инфин-Идио энтерпрайзис». Это вытекало из надписей на их панцирях. В то же время Форда мучило подозрение, что речь идет отнюдь не об обычной планерке у главного. Мало того, его преследовало ощущение, что эти чудища ему откуда-то знакомы. Знакомы, хоть и одеты как-то незнакомо.

Ну ладно. Он пробыл в кабинете уже целых две с половиной секунды. Пора перейти к конструктивной деятельности. Например, взять заложника. А что, неплохая идея.

Ванн Харл сидел в своем кресле с встревоженным, можно даже сказать, потрясенным видом. Похоже, помимо крепкого удара затылком о стекло, он пережил еще что-то малоприятное. Форд вскочил и ринулся к нему.

Сделав вид, что собирается схватить его за горло, Форд исхитрился засунуть «Идент-и-Прост» тому в карман.

Вуаля!

Цель визита достигнута. Теперь можно и смотать удочки.

— О'кей, — сказал он. — Я… — и осекся.

Здоровяк с ракетной установкой поворачивался в сторону Форда Префекта, самым неучтивым образом целясь в него.

— Я… — повторил Форд и тут же, повинуясь интуитивному порыву, нырнул под стол, волоча за собой Харла.

С оглушительным ревом из задней части пусковой трубы вырвались языки пламени, а из передней — сама ракета.

Ракета просвистела над головой Форда и ударила в окно, брызнувшее миллионом осколков. Взрывная волна ураганом прошлась по кабинету, вышвырнув в окно пару кресел, шкафчик-картотеку и маленького робота-охранника по кличке Колин.

«Ага! Выходит, прямого попадания окна все-таки не выдерживают, — подумал про себя Форд Префект. — Стоило бы врезать кое-кому по ушам за обман потребителей». Он отпустил Харла и попытался выбрать наилучший путь для бегства.

Противник взял его в кольцо.

Здоровяк с ракетной установкой уже изготавливался к новому выстрелу.

Форд никак не мог придумать, что же ему делать дальше.

— Послушайте, — произнес он спокойно. Однако не знал, имеет ли смысл обращаться к Инфин-Идио-слизнякам — хоть спокойным голосом, хоть неспокойным. «Кой черт, — подумал он, — молодость дается лишь однажды» — и выбросился в окно. По крайней мере инициатива осталась за ним.

11

Первое, что надо было сделать Артуру Денту, как он в итоге скорбно осознал, — это перестать беспокоиться и начать жить. То есть ему нужно было найти планету, на которой он смог бы жить, дышать, вставать и садиться, не испытывая неудобств с гравитацией, и на которой не идут кислотные дожди, а растительность не норовит тебя сожрать.

— Не сочтите меня антропорасистом, — объяснял он странному существу за стойкой Консультационного центра по вопросам миграции на Пинтльтоне Альфа, — но я предпочел бы жить где-то, где люди похожи на меня, понимаете? Среди гуманоидов.

Странное существо за стойкой помахало в воздухе какой-то частью своего тела — не то конечностью, не то начальностью — с таким видом, будто подобное заявление его несколько шокировало. Заболотившись, существо сползло с сиденья, медленно проползло по полу, проглотило старомодный шкаф с картотекой, а затем, звучно рыгнув, родило нужный ящик. Из уха существа вытянулась пара блестящих, скользких щупалец. Оно вытащило из ящика несколько папок, засосало ящик обратно и вновь выплюнуло шкаф на пол. После чего так же медленно вернулось на место и выложило папки на стойку.

— Посмотрите, не найдете ли чего, — предложило оно.

Артур с опаской перебирал покрытые слизью карточки. Он попал на какие-то галактические задворки, в самый дальний левый угол известной и интересной ему Вселенной. Там, где полагалось находиться его дому, располагалась какая-то тухлая планета, населенная исключительно неудачниками и болотными кабанами. Даже «Путеводитель» работал здесь через пень-колоду, вследствие чего ему и приходилось наводить справки в учреждениях, подобных вышеописанному. Еще он непременно расспрашивал всех про Бету Ставромулоса, но до сих пор никто и слыхом не слыхал о такой планете.

Предложенные ему миры выглядели непривлекательно. Они мало что имели ему предложить. Правда, и он сам мало что имел предложить им. Не без боли осознал он тот факт, что, хотя и попал сюда с планеты, на которой были автомобили, и компьютеры, и балет, и арманьяк, сам он не имел представления о том, как все это устроено. Своими руками он не смастерил бы даже тостера. Максимум, на что он был способен сам, — это соорудить сандвич. И только. Вряд ли на такие услуги найдется спрос.

Артур упал духом. Это удивило его, поскольку раньше ему казалось, что он уже упал духом ниже некуда. На мгновение он зажмурился. Мамочки, как же ему хотелось вернуться домой. Ему отчаянно хотелось, чтобы ту Землю, на которой он вырос, никто не уничтожил. Ему отчаянно хотелось, чтобы ничего того, что произошло, не происходило. Ему так хотелось, чтобы, открыв глаза, он оказался на пороге своего домика в западной Англии, чтобы солнце освещало зеленые холмы, по шоссе катился зеленый фургончик, в саду цвели тюльпаны, а владелец ближайшего паба как раз открывал свое заведение. Ему хотелось взять газету и неспешно прочитать ее в пабе за пинтой горького. Ему хотелось решить кроссворд. А больше всего ему хотелось намертво застрять на номере семнадцать по горизонтали…

Он открыл глаза.

Перед ним пульсировало странное существо, нетерпеливо постукивая по стойке псевдоподией.

Артур тряхнул головой и взял следующую карточку.

«Тоска», — подумал он и взял следующую.

«Тоска смертная». — Следующая…

«Ого! Это уже посимпатичнее».

Планета называлась Бартледан. Там был кислород. Там были зеленые холмы. Там, похоже, существовала даже какая-то литература. Но более всего Артура заинтересовала фотография группы обитателей Бартледана, улыбавшихся в объектив на деревенской площади.

— Ах, — только и сказал он, протягивая снимок существу за стойкой.

Оно внимательно обшарило снимок своими глазами на стебельках, оставляя на нем следы слизи.

— Ну да, — с плохо скрываемым отвращением произнесло существо, — точная ваша копия.

Артур прилетел на Бартледан и, потратив кой-какие деньги, заработанные на продаже обрезков ногтей и слюны в банк ДНК, купил себе комнату в той самой деревушке с фотографии. Тут было славно. Хвойный воздух, похожие на него люди, не имевшие ничего против его присутствия. Они не приставали к нему с ерундой. Он прикупил себе одежды и завел шкаф, чтобы хранить ее.

Начало новой жизни было положено. Оставалось найти какую-то цель жизни.

Поначалу он решил засесть за книги. Но бартледанская литература, слава о которой ходила по всему сектору Галактики, не возбудила у него интереса. Дело в том, что она рассказывала не о людях. И не об их помыслах. Бартледанцы походили на людей как две капли воды, но стоило Артуру сказать одному из них «Добрый вечер», как тот начинал озираться с удивленным видом, принюхиваться и в конце концов говорил, что да, он согласен, вечер, должно быть, действительно довольно добрый, раз уж Артур решил об этом заговорить.

— Нет, я только хотел пожелать вам доброго вечера, — говорил Артур. Это поначалу — очень скоро он научился избегать подобных диалогов. — Я имел в виду, я надеюсь, что вечер будет для вас добрым, — добавлял он.

Это приводило собеседника в еще большее замешательство.

— Пожелать? — вежливо переспрашивал в конце концов бартледанец.

— Э… да, — отвечал Артур. — Я только хотел выразить надежду на то…

— Надежду?

— Да.

— Что такое «надежда»?

Хороший вопрос, думал про себя Артур и ретировался к себе в комнату, чтобы пораскинуть над ним мозгами.

С одной стороны, он не мог не уважать взгляды бартледанцев на Вселенную. Согласно этим взглядам, Вселенная такова, какова она есть, — хотите — верьте, хотите — нет. С другой стороны, он, как ни старался, не мог отделаться от ощущения, что жить, ничего не желая, ни на что не надеясь, — это как-то не совсем естественно.

«Естественно». Словечко с подвохом.

Он давно уже понял, что множество естественных для него вещей — таких как подарки на Рождество, торможение перед красным сигналом светофора или ускорение свободного падения, равное тридцати двум футам на секунду в квадрате, — присуще только его собственному миру и вовсе не обязательно к исполнению в других мирах. Но ничего не желать — это уж слишком неестественно, верно? Все равно как не дышать.

Дышать бартледанцы тоже не дышали, несмотря на наличие в атмосфере кислорода. Они просто жили. Иногда они собирались поиграть в волейбол (впрочем, не ради спортивного интереса или воли к победе: кто побеждал, тот и побеждал). Однако они не дышали. В силу неведомых причин они не испытывали в этом необходимости. Артур довольно скоро понял, что играть с ними в волейбол не особенно интересно. При том, что они внешне не отличались от людей, даже двигались и говорили как люди, они не дышали и не хотели ничего.

С другой стороны, Артуру ничего не оставалось делать кроме как дышать и мечтать. Иногда он мечтал так страстно, что его дыхание учащалось и приходилось ложиться в постель, чтобы успокоиться. Одному. В тесной каморке. Так далеко от родной планеты, что в мозгу не укладывалось даже количество нулей в числе, характеризующем расстояние до нее.

Он старался не думать о своем положении. Мыслям он предпочитал чтение книг — вернее, предпочитал бы, если бы было что читать. Однако в бартледанской литературе никто и ничего не хотел. Даже попить воды. Разумеется, вода фигурировала в повествованиях, если было жарко, но если ее нельзя было достать, о ней никто и не вспоминал. Как-то Артур прочитал целый роман о том, как герой на протяжении недели копался у себя в саду, много играл в волейбол, помогал чинить дорогу, сделал ребенка своей жене и как раз перед заключительной главой неожиданно умер от жажды. Артур раздосадованно перелистал книгу на начало и в конце концов выяснил, что такой исход был вызван какими-то неполадками с водоснабжением во второй главе. Вот так. И парень помер. Бывает.

Но это не было кульминацией книги — кульминации не было вообще. Герой умер в первой половине предпоследней главы, остаток которой посвящался какой-то ерунде о дорогах и дорожной разметке. Книга заканчивалась на стотысячном слове, поскольку на Бартледане все книги имеют по сто тысяч слов.

Артур отшвырнул книгу в угол, продал комнату, вскочил в первый попавшийся звездолет и улетел. Он метался по Галактике вслепую, продавая слюну, ногти, кровь, волосы — все, на что находился покупатель, а все деньги тратил на билеты. За сперму, как выяснилось, можно путешествовать хоть классом «люкс». Он нигде не задерживался надолго. Его жизнь протекала в тусклом, загерметизированном мире салонов гиперпространственных звездолетов: еда, питье, сон, кино… Выходил он только в космопортах — чтобы сдать очередную порцию ДНК и пересесть на следующий лайнер. А сам все ждал и ждал, не произойдет ли вдруг что-нибудь неожиданное.

Беда в том, что ожидать неожиданности — самый верный способ ее предотвратить. На то она и зовется неожиданностью, чтобы происходить, когда ее не ждут. И все-таки неожиданность случилась — но совсем не та, на какую рассчитывал Артур. Корабль, на котором он летел, в момент скачка через гиперпространство столкнулся с собственным эхом и вывалился в девяносто семь разных точек Галактики одновременно, причем в одной из них угодил в гравитационное поле еще не открытой планеты и, плененный ее атмосферой, начал падать, дико воя и разваливаясь на куски.

На всем протяжении падения все бортовые системы отчаянно протестовали, уверяя, что дела идут отлично и полет под контролем. Однако когда лайнер вошел в последний смертельный крен, пропахал полмили по лесу и в конце концов исчез в огненном шаре взрыва, стало ясно, что они несколько заблуждаются.

Огонь поглотил лес, прополыхал всю ночь, а к утру сам себя потушил, как и положено по закону незапланированному пожару солидного размера. Некоторое время то тут, то там еще вспыхивали отдельные очаги — по мере того как в положенное им время взрывались отдельные обломки корабля. Однако погасли и они.

Артур Дент оказался единственным на борту корабля, кто — просто потому что истомился скукой в долгом межзвездном перелете — ознакомился с правилами аварийной безопасности для пассажиров. В результате он один и спасся. Он лежал, весь измочаленный, изломанный и истекающий кровью, в спасательном коконе из розового пластика, внутренняя поверхность которого была оклеена надписями «Удачи вам!» на тысяче разных языков.

Оглушительные волны черного безмолвия захлестнули его сознание. С философским спокойствием он понял, что не умрет — ведь до Беты Ставромулоса он еще не добрался.

После целой вечности мучений и тьмы он заметил, что вокруг хлопочут какие-то молчаливые тени.

12

Форд находился в состоянии свободного падения посреди тучи битых стекол и фрагментов кресла. Ну вот, опять не продумал все заранее, время, видите ли, экономил — вот и импровизируй теперь. В моменты серьезных потрясений, полагал он, весьма полезно увидеть перед глазами всю свою жизнь. Это дает шанс сосредоточиться, взглянуть на вещи с новой точки зрения и отыскать среди них ключик к дальнейшим действиям.

Земля приближалась к нему со скоростью тридцать футов в секунду в квадрате, но осмысление этого обстоятельства он решил отложить до момента непосредственной встречи с ним. Делу время, потехе час.

Ага, вот оно. Его детские годы. Эники-беники-ели-варе… — так, это мы уже проходили. Образы мелькали перед глазами, сменяя друг друга. Невеселые денечки на Бетельгейзе-5. Малолетний Зафод Библброкс. Ну на кой черт ему это сейчас? Эх, была бы в мозгах кнопка ускоренной перемотки… День, когда ему исполнилось семь лет, и подарок — первое в его жизни полотенце. Ну же, крути быстрей!

Он пикировал к тротуару — вниз головой; высотный воздух обжигал легкие холодом. Не вдохнуть бы осколок стекла…

…Первые путешествия на другие планеты. Вакуум их заарктурь — какой-то рекламный ролик бюро путешествий, да и только. Киножурнал перед началом основного фильма. Начало работы в «Путеводителе».

Ага!

Вот это было время! Они работали в хижине на атолле Бвинелли на Фаналле до того, как ее пожгли риктанаркалы и данкедийцы. Полдюжины братков, несколько полотенец, несколько хитроумных электронных машин, а главное — мечты. Пардон, главное — фаналланский ром. Целые озера фаналланского рома. Нет, если быть точным, главнее всего был «Крепкий дух Джанкс», потом уж фаналланский ром, а также пляжи на атолле, где резвились местные девушки. Впрочем, мечты тоже важны. Что там из них вышло?

Он никак не мог вспомнить, о чем они тогда мечтали, но тогда это казалось чертовски важным. В любом случае в этих мечтах не фигурировала башня издательства, с которой он сейчас падал. Все это пришло позже, когда изначальная команда перешла на более оседлый образ жизни и зажралась. Он же сам и еще многие предпочли остаться бродячими полевыми исследователями. Они шатались по всей Галактике автостопом, постепенно все более отдаляясь от того бюрократического кошмара, в который неумолимо превращался «Путеводитель», и архитектурного монстра, в котором он поселился. Какие уж тут мечты. Он подумал о юристах, занявших полздания, «оперативниках», оккупировавших нижние этажи, обо всех этих младших редакторах, их секретаршах, секретаршах юристов, секретаршах секретарш секретарских юристов и о самом злостном исчадии ада — отделе маркетинга.

На миг ему даже показалось, что за жизнь в таком мире не стоит и бороться, а посему следует безропотно упасть на уличный асфальт — но, овладев собой. Форд показал всем этим сволочам «козу».

Он как раз пролетал семнадцатый этаж, где проживал отдел маркетинга. Куча индюков, с умным видом обсуждающих, какого цвета должна быть обложка «Путеводителя» и какие они все умные — задним умом. Если бы кто-нибудь из них выглянул в это мгновение в окно, его взору открылось бы незабываемое зрелище: Форд Префект, пикирующий навстречу смерти и показывающий им «козу».

Шестнадцатый этаж. Младшие редакторы. Ублюдки! Сколько всего они вырезали из его материалов! Пятнадцать лет информации — с одной только планеты, — а оставили три слова: «в основном безвредна». Вот вам, с пламенным приветом:

— БУ-У-У-У!

Пятнадцатый этаж. Администрация, отдел логистики. Чем они там занимаются? Про них известно только одно: у всех очень длинные машины.

Четырнадцатый этаж. Ответственный персонал. Было у него сильное подозрение, что это они устроили ему пятнадцатилетнюю ссылку, чтобы не мешал «Путеводителю» перерождаться в монолитную корпорацию (или, скорее, в два монолита: не надо забывать про юристов).

Тринадцатый этаж. Исследовательский отдел.

А ну-ка!

Тринадцатый этаж.

Ему приходилось думать быстрее, ибо ситуация начинала обостряться.

Он вдруг вспомнил панель управления лифтом. На ней не было тринадцатого этажа. Он не обратил на это внимания, поскольку, проведя пятнадцать лет на довольно отсталой планете под названием Земля, где население суеверно боялось числа «тринадцать», он привык бывать в домах, где не было тринадцатого этажа. Но здесь-то с какой радости?

Пролетая мимо тринадцатого этажа, он не смог удержаться и заглянул в окна. Та-ак, стекла затемненные…

Что там происходит? Он начал припоминать болтовню Харла. Новый, многомерный «Путеводитель» распространится по неизмеримому множеству вселенных. Произнесенное устами Харла, это казалось диким бредом отдела маркетинга при поддержке финансового отдела. Если же в этом есть доля правды, идея странная и очень и очень опасная. Насколько она реальна? Что происходит за темными, наглухо запертыми окнами законспирированного тринадцатого этажа?

Сначала Форда захлестнуло любопытство. Потом — паника. Другие чувства у него в этот момент отсутствовали начисто. Во всех других отношениях он падал очень быстро. Пора, пора подумать, как выбраться из этой ситуации живым.

Он посмотрел вниз. В сотне футов под ним разгуливал народ. Кое-кто уже начал выжидающе глядеть наверх и освобождать место для его падения. Некоторые даже прервали ради такого случая игру в «казаки-разбойники».

Жаль, конечно, разочаровывать их. В двух футах ниже него, чего он до сих пор не замечал, летел Колин, с восторгом ожидая его дальнейших распоряжений.

— Колин! — крикнул Форд.

Колин не отвечал. Форд похолодел: он вдруг вспомнил, что не удосужился сообщить Колину, что его зовут Колин.

— Давай сюда! — крикнул Форд.

Колин притормозил и поравнялся с ним. Свободный полет вниз чрезвычайно нравился ему, и он надеялся, что Форд тоже получает удовольствие.

Неожиданно мир для Колина померк: это Форд накрыл его полотенцем. Кроме этого, Колин ощутил значительную тяжесть. Новое поручение Форда его воодушевило, хотя он и не был уверен, что справится с таким грузом.

Форд висел, ухватившись за концы полотенца. Многие автостопщики увлекаются усовершенствованием своих полотенец, вшивая в них различные приспособления вплоть до компьютеров. Форд был поборником чистоты идей. Он любил, чтобы все было просто. И полотенце у него было самое заурядное, происходящее из самого что ни на есть заурядного универмага. Несмотря на все попытки Форда отстирать его до первозданной белизны, на нем сохранился розово-голубой растительный орнамент. В полотенце Форд продел несколько кусков проволоки и стержень для шариковой ручки да пропитал один угол питательным раствором — на случай голодухи. Во всех остальных отношениях это полотенце не отличалось от любого другого, которым можно вытереть лицо после умывания.

Единственным серьезным усовершенствованием, сделанным им по настоянию друзей, стали укрепленные каемки.

Форд цеплялся за полотенце изо всех сил.

Они продолжали снижаться, но уже заметно медленнее.

— Вверх, Колин! — крикнул Форд. — Твое имя, — добавил он, — Колин! Так что когда я кричу: «Вверх, Колин!» — я хочу, чтобы ты, Колин, поднимался вверх. Ясно? Вверх, Колин!

Реакции вновь не последовало, если не считать сдавленного стона из-под полотенца. Форд встревожился не на шутку. Теперь они снижались гораздо медленнее, но Форда тревожили люди, появившиеся прямо под ним. Славные, дружелюбные, бесхитростные любители поиграть в «казаки-разбойники» куда-то подевались, а на их место из так называемого разреженного воздуха выплыли массивные, похожие на слизняков здоровяки с бычьими шеями и портативными ракетными установками. Как хорошо известно опытным путешественникам по Галактике, разреженный воздух на деле чрезвычайно плотен и сопутствует всяким коварным фокусам с пространством.

— Вверх! — взмолился Форд. — Вверх, Колин, вверх!

Колин кряхтел от натуги. Теперь они недвижно зависли в воздухе. Форду казалось, что с секунды на секунду у него оторвутся пальцы.

— ВВЕРХ!

Ни движения.

— Вверх! Вверх! ВВЕ-Е-ЕРХ!

Слизняк целился в него из ракетной установки. Форд с трудом верил своим глазам. Висишь тут в воздухе, цепляясь за полотенце, а этот слизняк ракетой целится! Форд почти утратил способность соображать, что его серьезно тревожило.

Ситуация была из тех, в которых он обыкновенно обращался за советом к «Путеводителю», однако сейчас он никак не мог залезть в карман. К тому же «Путеводитель» из друга и союзника превратился теперь в источник угрозы. Ведь он, Зарквон свидетель, висит не где-нибудь, а именно перед зданием «Путеводителя», и все по вине его нынешних владельцев. Куда, куда вы удалились, мечтания на атолле Бвинелли? Кто мешал нам остаться самими собой? Остаться там, на пляже… Какие там были девушки… Какая рыбалка… Нет бы ему догадаться, чем кончатся все эти висячие рояли и бассейны с морскими чудищами в вестибюле. Черт, пальцы сводит от боли. И коленка все ноет…

«Вот спасибо, коленка, — с горечью подумал он. — Только твоих проблем мне сейчас не хватало. Наверное, тебе не помешала бы теплая ванна? Или тебе нужен…»

У него родилась идея.

Бронированный слизняк взвалил трубу ракетной установки на плечо. Ракету спроектировали с расчетом взрывать все, что подвернется на пути…

Форд изо всех сил старался не потеть, поскольку руки его начинали скользить по ткани полотенца.

Носком одного ботинка он начал стаскивать другой — с больной ноги.

— Наверх, черт бы тебя подрал! — в отчаянии молил он Колина, который честно старался, но подняться не мог. Проклятый ботинок не поддавался.

Форд постарался было рассчитать время, но тут же сообразил, что нечего зря напрягаться. Все выйдет и так. У него одна-единственная попытка. Он наконец высвободил из ботинка пятку. Коленка болела чуть меньше. «Спасибо и на этом, верно я говорю?»

Он еще раз толкнул полусброшенный ботинок носком другого. Ботинок соскользнул с ноги и полетел вниз. Спустя полсекунды ракета вырвалась из пусковой трубы, обнаружила летящий ей навстречу ботинок, чуть довернула наперерез, столкнулась с ним и с чувством глубокого удовлетворения от сознания честно исполненного долга взорвалась.

Все это произошло на высоте пятнадцати футов.

Основная энергия взрыва была направлена вниз. Там, где на элегантной уступчатой площадке, вымощенной огромными плитами светящегося камня из каменоломен Зенталквабулы, только что стояли служащие «Инфин-Идио энтерпрайзис» с ракетными установками, теперь зияла яма, замусоренная ошметками тел.

Мощная волна горячего воздуха бесцеремонно швырнула Форда и Колина к небу. Форд со слепым отчаянием пытался удержать полотенце, но не смог. Беспомощно кувыркаясь в воздухе, он взмыл вверх, завис на мгновение в верхней параболе и начал падать. Он падал, и падал, и падал, и вдруг со всего размаху врезался в Колина, возносившегося ему навстречу.

Изо всех сил вцепился он в маленького круглого робота. Колин отчаянно соскальзывал к фасаду «Путеводителя», из последних сил пытаясь не потерять контроль над своими системами и замедлить падение.

Мир тошнотворно вращался вокруг головы Форда, сам он вращался вместе с Колином, и вдруг, не менее тошнотворно, все это кончилось.

Форд обнаружил, что лежит на оконном карнизе.

Мимо него в воздухе пролетело полотенце. Он вытянул руку и схватил его.

В нескольких дюймах от него подпрыгивал в воздухе Колин.

Избитый, истекающий кровью и почти бездыханный Форд осторожно огляделся. Карниз имел в ширину не больше фута и находился на высоте тринадцатого этажа.

Тринадцатого.

Форд точно знал, что это тринадцатый этаж: все окна были затемненными. Он здорово расстроился. Свои ботинки он отхватил за сумасшедшие деньги в Нью-Йорке, в Ист-Сайде. Помнится, он даже накатал замечательное эссе о счастье носить удобную обувь, которое резюмировали до фразы «в основном безвредна». Вакуум их всех заарктурь.

И вот один из этих ботинок покинул его навеки. Форд запрокинул голову и посмотрел в небо. Все это было бы не так грустно, когда бы ту самую планету не уничтожили, что означало: второй такой пары ботинок ему уже никогда не купить.

Правда, с учетом законов невероятности, планет Земля существует бесконечное множество. Однако если разобраться, приличные ботинки купить не так-то просто — не на всякой складке многомерного пространственно-временного континуума они попадаются, отнюдь.

Форд вздохнул.

Ну ладно, хватит об этом. По крайней мере ботинок спас ему жизнь. Временно.

Он примостился на карнизе тринадцатого этажа, вовсе не уверенный в том, что игра стоила свеч — то есть ботинка.

Заглянул сквозь затемненное стекло внутрь.

Мрак и тишина. Как в склепе.

Впрочем, не будем возводить напраслину на склепы. Форду не раз доводилось оттягиваться на замечательных пирушках в совершенно замечательных склепах.

Стоп! Так, это что, померещилось? Или нет? Вроде бы какая-то трепещущая тень мелькнула. Или ерунда — просто кровь к глазам прилила? Он потер виски. Черт, вот бы завести где-нибудь ферму, пасти овечек… Он еще раз заглянул в окно, пытаясь определить, что же это за тень. Впрочем, скорее всего это просто оптическая иллюзия — в наше время они на каждом шагу. Обман зрения — и все тут.

Может, это птица? Что можно прятать на засекреченном этаже за затемненными стеклами, рассчитанными на прямое попадание ракеты? Что это за птичник еще такой? Что-то трепыхалось там, внутри, что-то похожее на птицу — и не похожее. Скорее уж — на дыру в пространстве, имеющую форму птицы.

Зажмурившись, он задумался, что же делать дальше. Прыгать? Лезть наверх? В окно залезть — это вряд ли… Ладно, как показал опыт, прямого попадания настоящей ракеты это ракетоустойчивое стекло не выдерживает. Правда, стреляли с очень близкого расстояния и изнутри, а на это проектировщики могли и не рассчитывать. В любом случае это не означает, что окно удастся разбить, обернув руку полотенцем. «Кой черт», — подумал он, сделал попытку и больно расшиб кулак. Может, ему просто не хватило размаха? Впрочем, тогда бы он расшиб кулак еще сильнее. После нападения господ с Лягушачьей Звезды здание сильно укрепили; теперь это, может статься, самое надежно защищенное издательство во Вселенной. Впрочем, в любой самой совершенной системе защиты можно найти слабое место. Одно он уже нашел. Проектировщики не ожидали, что в окно пальнут изнутри и с близкого расстояния.

А вот чего проектировщики не ожидали от субъекта, сидящего на карнизе?

Форд немного пошевелил мозгами.

Первое, чего они точно не ожидали, — так это того, что он вообще здесь окажется. На этом карнизе мог оказаться разве что клинический идиот.

Вот он и победил. Классическая ошибка, которую совершают проектировщики абсолютно надежных систем, — недооценка изобретательности клинических идиотов.

Он вытащил из кармана только что полученную кредитную карточку, сунул ее в щель между окном и рамой и сделал то, что было бы не под силу ни одной ракете. А именно, отжал язычок замка, открыл окно и чуть не свалился с карниза от хохота, вознося хвалу Великому Вентиляционно-Телефонному Восстанию 3454 года.

Великое Вентиляционно-Телефонное Восстание 3454 года началось с легкого перегрева воздуха. Вообще-то нагретый воздух и есть та проблема, которую призвана решать вентиляция. И она справлялась с ней относительно успешно до тех пор, пока кто-то не изобрел кондиционер — устройство, которое решало эту проблему не менее успешно, но с несравнимо более ощутимыми вибрациями.

И все шло нормально и даже, можно сказать, хорошо (конечно, для тех, кто был согласен смириться с вибрацией и шумом) до тех пор, пока кто-то не изобрел штуковину еще посильнее и похитрее кондиционера. Называлась она «система встроенной климатизации».

Это было кое-что.

Скажем без боязни, это было ого-го.

Встроенная климатизация отличалась от обычного кондиционера в основном тем, что была чертовски дороже, сложнее и в придачу знала, каким воздухом хотят дышать в ту или иную минуту люди, гораздо лучше самих людей.

Кроме того, вся эта машинерия могла работать только тогда, когда люди не вмешивались в ее работу — то есть пока они не открывали окон. Вот так-то.

В процессе монтажа новых систем, получивших название «Хитр-О-Вент», люди, работавшие в оборудуемых ими зданиях, то и дело задавали специалистам по монтажу вопросы типа:

— Ну а если вдруг нам захочется открыть окна?

— Когда наша новейшая система «Хитр-О-Вент» работает, вам не хочется открывать окна.

— Да, конечно… А если только на щелочку?

— Вам не захочется открывать их даже на щелочку. Новая система «Хитр-О-Вент» проследит за этим.

— Гм.

— Счастливой работы с «Хитр-О-Вентом»!

— О'кей, но что, если этот ваш «Хитр-О-Вент» сломается или разладится?

— Ага! Одно из главных достоинств «Хитр-О-Вента» заключается в том, что он не способен сломаться. Ни при каких условиях. Не стоит беспокоиться. Дышите на здоровье и приятного вам времяпровождения.

(Результатом Великого Вентиляционно-Телефонного Восстания 3454 года явилось то, что любое механическое, электрическое, кванто-механическое, гидравлическое… да хоть ветряное, хоть паровое, хоть дизельное — любое устройство, вне зависимости от его габаритов, обязано теперь иметь на корпусе некую надпись. Проектировщикам приходится писать ее даже на самых крошечных механизмах, поскольку надпись предназначена в первую очередь не для потребителей, а для них самих.

Эта надпись гласит:

«ОСНОВНОЕ РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ПРЕДМЕТОМ, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ИСПОРТИТЬСЯ, И ПРЕДМЕТОМ КОТОРЫЙ ИСПОРТИТЬСЯ НЕ МОЖЕТ, СОСТОИТ В ТОМ, ЧТО ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ НЕ МОЖЕТ ИСПОРТИТЬСЯ, НЕВОЗМОЖНО ПОЧИНИТЬ. ЕСЛИ ОН ВСЕ-ТАКИ ИСПОРТИЛСЯ».)

Почти сразу же после внедрения начали появляться сообщения об отказах систем «Хитр-О-Вент». Поначалу они приводили только к дискомфорту в помещениях. Случаи смерти от удушья или перегрева были редки.

Катастрофа разразилась в день, когда одновременно произошли три события. Первым событием стало официальное извещение корпорации «Хитр-О-Вент, Инк.», гласившее, что наиболее безупречно их системы работают в умеренном климате.

Вторым событием стал массовый отказ систем «Хитр-О-Вент» в один особенно жаркий день, в результате чего сотни и сотни служащих пришлось эвакуировать из наполненных паром зданий на улицу, где они столкнулись с третьим событием, представлявшим собой разъяренную толпу телефонисток, которым настолько осточертело отвечать каждому набравшему номер идиоту «Благодарим за использование „Хитр-О-Вент системе“», что они, осатанев, вышли на улицы с помойными ведрами, мегафонами и охотничьими ружьями.

В последующие дни беспорядки достигли предела: каждое окно в городе — включая самые ракетоустойчивые — было разбито, как правило, под выкрики: «Повесь трубку, жопа! Куда б ты ни звонил, мне все одно! Поди и сунь петарду себе в задницу! Йеее-ха! Ху-ху-ху! Уй-яяя! Иго-го! Гав-гав!» и так далее — нет никакой возможности привести тут все звуки явно животного происхождения, которые телефонистки не вправе испускать при исполнении служебных обязанностей.

В результате телефонисткам было даровано конституционное право не менее раза в час произносить в трубку «„Хитр-О-Вент“ тебе в пасть!», а все административные здания по закону обязывались иметь только открывающиеся хоть на щелочку окна.

Вторым неожиданным результатом явилось резкое снижение уровня самоубийств. Всем отчаявшимся или просто разочарованным в жизни служащим, которые в дни тирании «Хитр-О-Вента» имели обыкновение ложиться под поезд или делать себе харакири столовыми ножами, теперь никто не мешал вылезать на подоконник и бросаться в свое удовольствие вниз. На деле же получалось так, что, выбравшись на карниз, они окидывали мир прощальным взглядом, собирались с мыслями и вдруг обнаруживали, что все, чего им не хватало, — это лишь глоток свежего воздуха, и свежий взгляд на вещи, и, возможно, ферма, на которой они могли бы разводить овец.

И наконец, самым неожиданным результатом стало то, что Форд Префект, попавший в западню на карнизе тринадцатого этажа хорошо укрепленного здания, смог проникнуть внутрь с помощью всего только полотенца и кредитной карточки.

Впустив в помещение Колина, он аккуратно прикрыл окно и начал оглядываться в поисках таинственной пернатой твари или как ее там.

«Насчет этих окон ясно только одно, — думал он. — А именно: тот факт, что свойство под названием „открывабельность“ они приобрели уже ПОСЛЕ того, как проектировщики постарались наделить их свойством „неприступность“, сделал их куда более уязвимыми для проникновения извне, чем те окна, которые способны открываться и закрываться изначально».

«Хо-хо, такова жизнь», — подумал Форд, и тут же сообразил, что комната, в которую он проник с таким трудом, ничего особенно занимательного в себе не содержит.

Опаньки…

И где же эта странная трепещущая тень? И неужели в этой комнате нет ничего такого, что оправдывало бы необычный ореол секретности или то необычайное стечение обстоятельств, при которых он попал сюда?

Подобно всем прочим нынешним помещениям издательства, интерьер комнаты был выдержан в благородно-серых тонах. На стенах висели какие-то рисунки и карты. Большинство из них ничего не говорило ни уму, ни сердцу Форда, но один привлек его внимание. Судя по всему, то был эскиз рекламного плаката.

Под логотипом, напоминающим силуэт птицы, красовался следующий текст:

ПУТЕВОДИТЕЛЬ «АВТОСТОПОМ ПО ГАЛАКТИКЕ»-II.

ТАКОГО ВЫ ЕЩЕ НЕ ВИДЕЛИ.

ЖДИТЕ НАС СО ДНЯ НА ДЕНЬ В ВАШЕМ РОДНОМ ИЗМЕРЕНИИ!

Вот и все, что было там начертано.

Форд огляделся еще раз. Тут его внимание привлек Колин, его абсурдно-счастливый кибер-охранник. Нет, больше не счастливый. Забившись в угол, маленький робот трясся, словно до смерти перепуганный.

«Как странно», — подумал Форд и огляделся в третий раз — посмотреть, что же так напугало Колина. И тогда он увидел объект, которого раньше не замечал. Он лежал — ОНО лежало — на табуретке.

Оно было круглым и черным, размером с небольшую тарелку. Сверху и снизу оно было чуть вогнуто, как метательный диск.

Его поверхность была равномерно окрашенной и абсолютно ровной.

Оно спокойно полеживало себе…

И тут Форд заметил на нем какую-то надпись. Странно. Только что ничего, и вот те на — надпись. Момента перехода из фазы в фазу Форд даже не заметил.

Вся надпись состояла из одного короткого слова:

ПАНИКУЙ.

Только что на поверхности предмета не было ни трещинки. Теперь они разрастались. Объект буквально раскалывался на части.

«Паникуй», — гласил «Путеводитель-II». И Форд начал делать то, что ему велели. До него только что дошло, почему слизнеобразные ублюдки показались ему такими знакомыми. Цвет кожи у них был, как и положено в этом «Инфин-Идио», серый, но во всех остальных отношениях они ничем не отличались от вогонов.

13

Корабль тихо приземлился на краю вырубки, в сотне ярдов от деревни.

Он появился совершенно внезапно, но без лишней шумихи. Интеллигентно. Только что стоял пригожий осенний денек: листья едва-едва начинали краснеть и желтеть, река вновь поднялась после выпавших в северных горах дождей, птички-пикка оделись в пышные перья — дело к зиме. Со дня на день Абсолютно Нормальные Звери начнут откочевывать к равнинам. Старик Трашбарг начал шастать по деревне, что-то бормоча себе под нос — значит, репетирует про себя те истории, которые будет рассказывать о прошедшем лете зимними вечерами у огня, когда вся деревня будет собираться послушать его, пошипеть, поворчать, что не так все было, совсем не так… Короче, денек был вроде пригожий, и вдруг на краю вырубки, блестя на теплом осеннем солнце металлическими боками, опустился космический корабль.

В его брюхе что-то пожужжало — и стихло.

Корабль был невелик. Если бы жители деревни разбирались в звездолетах, они бы сразу распознали, что это совсем маленький, но изящный хрюндийский четырехдюзовый прогулочный катер, оснащенный всеми возможными за дополнительную плату прибамбасами. Ну разве что супервекторного стабилизатора не хватало — но всем известно, что этой штуковиной пользуются исключительно самые отъявленные пижоны. Разве заложишь хороший вираж вокруг оси времени, когда у тебя супервекторный стабилизатор включен? Верно, с ним безопаснее, но истым звездолетчикам такая расслабуха даром не нужна.

Впрочем, ничего этого жители деревни, конечно, не знали. Большинство из них вообще отродясь не видали на своей глухой планетке Лемюэлле космических кораблей (в смысле — целых, а не потерпевших аварию), так что остывающий на солнце хрюндийский катер стал для них самым замечательным событием с тех пор, как Кирп поймал в реке рыбу с головой вместо хвоста.

Все стихло.

Два-три десятка деревенских жителей, гулявших, болтавших, коловших дрова, носивших воду, дразнивших птичек-пикка или тихо-мирно пытавшихся не попадаться на глаза Старику Трашбаргу, изумленно воззрились на странный объект, остывающий на краю вырубки.

Воззрились на него все, кроме птичек-пикка, которых волновали совсем другие вещи. Самый обыкновенный листок, упавший вдруг на камень, мог повергнуть их в полнейшее смятение и заставить вспорхнуть к облакам, каждый новый рассвет заставал их врасплох, однако посадка чужого корабля оставила их безучастными. Они продолжали кричать друг другу то «карр!», то «ритт!», а иногда и «тукк!», ковыряясь в земле в поисках червяков и зерен. Да и река продолжала журчать как ни в чем не бывало.

Не прекращалось и громкое, немелодичное пение, доносившееся из хижины на левом краю деревни.

Вдруг послышалось жужжание, щелчок, и люк корабля откинулся наружу. Секунду-другую не происходило больше ничего, если не считать пения в дальней хижине. Корабль не шевелился.

Некоторые жители деревни, в особенности мальчишки, начали собираться толпой. Старик Трашбарг попытался их отогнать. Прилет корабля был как раз тем событием, которого Старик Трашбарг боялся больше всего на свете. Событием, которого он не предсказывал. Даже намеками. Даже если в будущем ему удастся вставить эту историю в свои рассказы, земляки прежде душу у него вынут.

Растолкав мальчишек, он шагнул вперед и воздел горе две своих руки и старинный посох. Теплые лучи вечернего солнца освещали его жутко эффектным образом. Он приготовился встречать прилетевших богов — кто бы они ни были — так, словно ждал их уже давно.

Однако ничего не происходило.

Постепенно стало ясно, что внутри корабля кто-то с кем-то спорит. Минута шла за минутой, и воздетые горе руки Старика Трашбарга начали потихоньку клониться к земле от усталости.

Неожиданно трап втянулся обратно, и люк захлопнулся.

Трашбарг обрадовался: это обстоятельство значительно облегчало его положение. В корабле сидели злые демоны, и он их отогнал. Причем отогнал молча, не тыча всем в нос своим героизмом и не поясняя, что кого-то там отгоняет.

Не успел Старик Трашбарг додумать эту мысль, как с противоположной от него стороны корабля распахнулся другой люк, и в нем показались две фигуры. Они бурно спорили, не обращая внимания ни на кого из присутствующих, даже на Трашбарга. Впрочем, с места, где они стояли, его и вовсе не было видно.

Старик Трашбарг в досаде закусил свою седую бороду.

Что теперь делать? Так и стоять как дурак, с поднятыми руками? Рухнуть на колени, низко склонив голову и нацелив на них свой посох? Пасть навзничь, словно его одолела неведомая сила? А может, уйти в леса, поселиться на дереве и год ни с кем не разговаривать?

Поразмыслив, он вальяжно уронил руки, словно так и надо. Показал закрытому люку тайный, изобретенный им самим знак и отступил на три с половиной шага назад, чтобы лучше видеть вышедших из корабля, а там уж решить, как поступать дальше.

Один из пришельцев, тот, что повыше, оказался очень красивой женщиной в мягких переливающихся одеждах. Конечно, Старик Трашбарг не мог знать этого, но одежды были пошиты из римплона — новой синтетической ткани, специально предназначенной для космических путешествий, ибо чем больше она мялась, пачкалась и пропитывалась потом, тем изысканнее смотрелась.

Второй оказался… — вторая оказалась совсем девочкой, некрасивой и угрюмой. Ее одежда вовсе не выигрывала от того, что была измята, испачкана и пропотела. Что хуже, девочка отлично это сознавала.

На пришельцев не отрываясь смотрели все, за исключением птичек-пикка, у которых были совершенно другие заботы.

Женщина стояла и озиралась, словно искала кого-то, но не знала, где он и кто. Она переводила взгляд с одного лица на другое, но, видимо, среди сбежавшихся к звездолету жителей деревни того, кого она искала, не было.

Трашбарг, вконец растерявшись, на всякий случай решил запеть заклинания. Откинув голову, он разразился негромким подвыванием, но немедленно был заглушен оглушительными руладами из хижины Мастера Сандвичей, что находилась на дальней левой окраине деревни. Женщина резко обернулась, и лицо ее осветилось улыбкой. Так и не удостоив Старика Трашбарга взглядом, она зашагала к хижине.

Подлинное искусство изготовления сандвичей дается лишь тому, кто, в свою очередь, готов самоотверженно ему отдаться, познать его в глубину и высоту. Экая нехитрая штука, казалось бы, но сколько простора для творческой мысли! Взять хотя бы выбор подходящего хлеба. Мастер Сандвичей провел не один месяц в ежедневных спорах и экспериментах с Грапом-Пекарем, прежде чем они совместными усилиями добились такого качества батона, которое позволяло нарезать его на почти невесомые, аккуратные ломтики, не раскрошив мякиша и сохранив воздушность и тот ореховый аромат, что так замечательно сочетается с ароматом мяса Абсолютно Нормального Зверя.

Не последнюю роль играет и геометрия отрезанного ломтя хлеба: необходимо выдержать гармоничное соотношение его высоты, ширины и толщины, придающее окончательную форму готовому сандвичу; здесь тоже ценилась легкость — но не в ущерб твердости ломтя, а самым важным был тот неописуемо аппетитный вид, по каковому и распознаются произведения рук настоящего мастера изготовления сандвичей.

Помимо всего прочего, залогом успеха является и качество орудий труда. Бог весть сколько дней Мастер Сандвичей, прервав на время общение с Пекарем, уединялся со Стриндером-Кузнецом, взвешивая на руке и пробуя ножи. Длина лезвия, угол заточки, балансировка — все это рождалось в оживленных спорах; одна за другой выдвигались, апробировались и оттачивались теории, и вечер за вечером жители деревни могли наблюдать силуэты Мастера Сандвичей и Кузнеца на фоне заходящего солнца. Молот Кузнеца совершал плавные движения в воздухе, выковывая нож за ножом, сравнивая вес одного с балансировкой другого, толщину лезвия третьего с изгибом рукояти четвертого.

Для грамотного изготовления сандвичей требовалось три ножа. Первый — нож для нарезки хлеба: жесткое, властное лезвие, безоглядно навязывающее батону свою стальную волю. Затем шел нож для намазки масла: округлый, но также не без твердости в лезвии. Ранние варианты отличались чуть избыточной округлостью, но постепенно, опытным путем, родились новые, абсолютно идеально сочетающие гибкость с твердостью и сообщающие слою масла необходимые гладкость и изящество.

Но королем всех ножей оставался, вне всякого сомнения, нож для мяса. Он не просто диктовал разрезаемому материалу свою волю, как делал нож для хлеба, — нет, его траектория определялась структурой мясного пласта, в результате чего достигалась поразительная гармоничность ломтиков, изящными пластинами соскальзывающих с окорока. Каждый новый ломтик мяса отлаженным движением руки Мастера Сандвичей направлялся на тщательно спропорционированный нижний кусок хлеба и подправлялся на нем четырьмя короткими движениями ножа. А затем наступало то истинное волшебство, поглазеть на которое каждый раз собиралась ребятня со всей деревни: еще четыре точных удара лезвием — и начинка сандвича становилась чудесной мозаикой из кусочков мяса и масла. Размер и форма мозаики менялись в зависимости от формы всего сандвича, но всякий раз Мастеру Сандвичей удавалось достичь гармонии, отличающей произведение настоящего мастера. Второй слой мяса, повторная обработка — и основной акт творения можно было считать завершенным.

Мастер Сандвичей передавал то, что сотворил, своему подмастерью, который в свою очередь добавлял несколько пластинок огурца и редиски, пару капель плюженичного соуса, накрывал все это вторым куском хлеба, а затем нарезал сандвичи четвертым, прямым, ножом. Не подумайте, что эти завершающие операции не требовали искусства — но все же то были второстепенные процедуры, входящие в обязанность верного подмастерья; наступит день, когда Мастер Сандвичей передаст юноше свои инструменты и сделается его законным преемником. Это была заветная должность, и подмастерью по имени Дримпл завидовали все его друзья. В принципе, таскать воду или колоть дрова — тоже неплохо, но должность Мастера Сандвичей обещала куда больше почета.

И не случайно, что Мастер Сандвичей сопровождал свою работу пением.

В данный момент он расходовал последние запасы оставшейся от прошлой охоты солонины. Она чуть перележала, и все же такой вкусной Абсолютно-Нормально-Зверятины Мастер Сандвичей на своем веку еще не встречал. Не пройдет и недели, как Абсолютно Нормальные Звери начнут свое ежегодное кочевье на юг, и тогда вся деревня займется своим самым любимым делом: охотой на зверя. Они добудут шесть — повезет, так семь — десятков из тех тысяч, что сплошным потоком потекут мимо деревни. Убитых зверей спешно освежуют и разделают, большую часть мяса засолят, чтобы продержаться всю зиму, до тех пор пока Абсолютно Нормальные Звери не двинутся по весне в обратный путь, пополняя тем самым их запасы.

Однако лучшее мясо изжарят тотчас же в ознаменование Праздника Осеннего Хода Зверей. Торжества продлятся три дня. Три дня ликования, танцев и рассказов Старика Трашбарга о том, как проходила охота в этом году, — рассказов, которые он старательно выдумывал, сидя у себя в хижине, пока вся остальная деревня занималась собственно охотой.

И вот тогда самое-самое лучшее мясо не пустят на пиршество, а отнесут холодным к Мастеру Сандвичей. И Мастер Сандвичей с мастерством, которое он принес к людям Лемюэллы от богов, изготовит особые сандвичи — Сандвичи Осеннего Урожая, и каждый житель с благоговением съест один или даже два, готовя себя к тяготам надвигающейся зимы.

Сегодня он изготовлял обычные сандвичи, если только сооруженные с такой любовью произведения искусства можно назвать обычными. Сегодня его подмастерье отпросился по делам, так что Мастеру приходилось самому завершать каждый сандвич. Он делал это с огромным удовольствием. Собственно говоря, он был доволен практически всем на свете.

Он резал, он пел. Укладывал ломоть мяса на кусок хлеба, подрезал, крошил мозаику… Чуть-чуть салата, чуть-чуть соуса, еще кусок хлеба, еще один сандвич, еще одна строфа из «Йеллоу Сабмарин»…

— Привет, Артур!

Мастер Сандвичей чуть не отхватил себе палец.

Оцепеневшие жители деревни смотрели, как женщина решительным шагом направляется в сторону хижины Мастера Сандвичей. Мастер Сандвичей был ниспослан деревне Всевышним Бобом прямиком с небес, на огненной колеснице. Так по крайней мере говорил Старик Трашбарг, а уж Трашбарг в таких делах собаку съел. Так по крайней мере говорил сам Старик Трашбарг — я, дескать, в таких делах собаку съел, а потому не спорьте, — и оставалось лишь безоговорочно ему верить, потому что кто-кто, а Трашбарг в таких делах собаку… и т. д. и т. п. И вслух усомниться в этом — лишь зря сыр-бор разводить.

Кое-кто из деревенских удивлялся, зачем это Всевышний Боб послал свой бесценный дар — Мастера Сандвичей — в огненной колеснице, а не просто спустил его тихо-мирно, не поджигая леса и не изранив самого Мастера Сандвичей чуть ли не до смерти. Старик Трашбарг заявил на это, что такова неисповедимая воля Всевышнего Боба, а когда его спросили, что такое «неисповедимая», он велел посмотреть в словаре.

Тут, ясное дело, вышла загвоздка: единственный на всю деревню словарь находился во владении у Старика Трашбарга, и тот никому его не давал. Его спросили, с какой это стати, и он ответил, что нечего им знать, какова воля Всевышнего Боба, а когда его спросили, почему так, он ответил, что потому, что кончается на «у». В итоге кто-то залез в хижину к Старику Трашбаргу, пока тот купался, и посмотрел в словаре слово «неисповедимый». Оказалось, оно значило «тайный», «непостижимый», «то, чего нельзя понять или объяснить», а также «то, в чем невозможно признаться на исповеди». Так что хоть одна тайна прояснилась.

И главное, что теперь у них были сандвичи.

Как-то Старик Трашбарг заявил, что Всевышний Боб возгласил, чтобы он, Трашбарг, получал сандвичи без очереди. Деревенские спросили его, когда это Всевышний Боб возгласил такой приказ, а Трашбарг ответил, что вчера, пока те спали и не слышали.

— Уверуйте, — возгласил Старик Трашбарг, — не то сгинете в геенне огненной.

И ему разрешили получать сандвичи без очереди: с Трашбаргом связываться — себе дороже.

И тут вдруг эта женщина сваливается с неба — и прямиком к хижине Мастера Сандвичей. Должно быть, слава о нем разнеслась далеко, хотя не совсем понятно, куда далеко, ибо, если верить Старику Трашбаргу, за тем лесом, что немного дальше вон того леса, мир просто-напросто кончается. И все же, откуда она там ни взялась, из какой неисповедимой деревни, теперь она здесь и уже вошла в хижину Мастера Сандвичей. Кто она? И кто эта странная девчонка, которая осталась мрачно бродить вокруг хижины, пиная ногами камни и всеми прочими способами выказывая свое нежелание заходить внутрь? Странно ведь: прилететь неисповедимо откуда на колеснице, явно представляющей собой улучшенное подобие той колесницы, которая привезла Мастера Сандвичей, и делать вид, будто хочешь поскорее отсюда сбежать?

Вся деревня обернулась к Трашбаргу, но тот стоял на коленях, запрокинув лицо к небу. Он не хотел ни с кем встречаться взглядом, пока что-нибудь не придумает.

— Триллиан! — вскричал Мастер Сандвичей, засунув в рот порезанный палец. — Что?.. Кто?.. Где?.. Когда?..

— Именно эти вопросы я собиралась задать тебе, — сказала Триллиан, разглядывая интерьер хижины.

Почти вся хижина была загромождена кухонной утварью. Мебель сводилась к нескольким примитивным шкафам и полкам, а также примитивной кровати в углу. В глубине комнаты виднелась еще дверь, но куда она вела, Триллиан не знала, поскольку дверь была закрыта.

— Довольно мило тут у тебя, — протянула она, безуспешно силясь сообразить, на каких правах здесь живет Артур и с кем.

— Очень мило, — согласился Артур. — Замечательно мило. Я не помню, чтобы мне когда-нибудь было так хорошо. Здесь я счастлив. Меня все любят, я делаю для них сандвичи и… ну да, так оно и есть: они меня любят, а я делаю для них сандвичи.

— Послушать тебя…

— Идиллия, — решительно заявил Артур. — Нет, правда. Наверно, тебе здесь вряд ли понравилось бы, но вот мне хорошо, просто замечательно. Слушай, присядь, будь как дома. Хочешь чего-нибудь, ну, сандвич, например?

Триллиан взяла сандвич и не без подозрения оглядела его. Потом осторожно понюхала.

— Попробуй, — сказал Артур. — Он вкусный.

Триллиан, чуть поколебавшись, откусила кусок и задумчиво пожевала.

— Дело моей жизни, — заявил Артур, надеясь, что это прозвучит гордо и он не покажется Триллиан законченным идиотом. Он уже привык ко всеобщему уважению, а теперь вынужден был перестраиваться.

— Что это за мясо? — поинтересовалась Триллиан.

— Ах да, это… гм… это Абсолютно-Нормально-Зверятина.

— Что?

— Мясо Абсолютно Нормального Зверя. Это что-то вроде коровы, точнее, быка. В общем, типа… ну, как бизон. Крупное, мясистое животное.

— И что в нем особенного?

— Ничего. Оно абсолютно нормальное.

— Ясно.

— Странно только, откуда они приходят.

Триллиан нахмурилась, перестала жевать.

— Откуда они приходят? — переспросила она с набитым ртом. Действительно, не глотать же ей невесть откуда приходящую тварь.

— Ну, это в общем-то не так уж и важно. Как, впрочем, и то, куда они уходят. Главное, они хороши на вкус. Я их съел, наверное, тонны. Это — класс. Ну очень вкусное мясо. Очень нежное. Чуть сладковатый привкус и пряный поствкус…

Триллиан все еще не решалась проглотить свой кусок.

— Нет, ты объясни, — настаивала она. — Откуда они приходят и куда уходят?

— Приходят они из точки чуть восточное гор Хондо. Ну, это те, высокие, за нами; ты должна была увидеть их, когда ко мне шла. Так вот, потом они многотысячными стадами пересекают степи Анхондо и гм… да, именно так. Вот откуда они приходят. Вот куда они уходят.

Триллиан нахмурилась. Чего-то она здесь не понимала.

— Может, я плохо объяснил, — смутился Артур. — Когда я сказал, что они приходят из той точки, я имел в виду, что они в ней внезапно появляются. А потом они уходят в степи Анхондо и там, ну, в общем, исчезают. У нас в распоряжении пять-шесть дней, чтобы добывать их на мясо. А весной они, понимаешь ли, двинутся в обратную сторону.

Триллиан, поколебавшись еще немного, все же проглотила свой кусок. С одной стороны, у нее и выбора-то особого не было: проглотить или выплюнуть. С другой стороны, сандвич был все-таки вкусный.

— Ясно, — промямлила она, удостоверившись, что проглоченный сандвич не повлек за собой побочных эффектов. — Кстати, почему их называют Абсолютно Нормальными Зверями?

— Ну, я полагаю, если б они звались любым другим именем, люди подумали бы, что оно странное. Наверное, их так назвал Старик Трашбарг. Он говорит, что они приходят, откуда приходят, и уходят, куда уходят, и что такова воля Всевышнего Боба, и против нее не попрешь.

— Кто…

— И не спрашивай.

— Ну что ж, тебе, похоже, здесь хорошо.

— Да.

— Хорошо.

— Хорошо.

— Очень мило с твоей стороны, что заглянула.

— Спасибо.

— Ну… — неопределенно сказал Артур, бесцельно оглядываясь по сторонам. Интересно, как трудно оказалось найти тему для разговора после всего, что произошло.

— Я думаю, тебе интересно, как я тебя нашла, — сказала Триллиан.

— Да! — ухватился за эту мысль Артур. — Именно об этом я и думал. Как ты меня нашла?

— Ну, ты, возможно, и не знаешь, но я теперь работаю на одну из компаний субэфирного вещания, которая…

— Я знаю, — неожиданно вспомнил Артур. — Да, тебя можно поздравить. Замечательная карьера. Здорово. Работа, наверно, очень интересная.

— Выматывает очень.

— Все эти перелеты туда-сюда? Да, наверное.

— У нас есть доступ к любой мыслимой информации. Я нашла тебя в списке пассажиров погибшего корабля.

Артур остолбенел.

— Ты хочешь сказать, они знали о катастрофе?

— Ну разумеется, знали. Не может же целый космический лайнер исчезнуть так, чтобы никто и ничего не узнал.

— Ты что, хочешь сказать, они знали, где это случилось? Знали, что я спасся?

— Да.

— Но ведь нас никто не пытался искать! Вообще ничего не было!

— А с чего им искать? Им бы пришлось влезать в запутанный судебный процесс из-за страховки. Они просто прикрыли это дело. Сделали вид, что ничего не было — ни катастрофы, ни корабля. Страховой бизнес продажен насквозь. Слышал ли ты, что для директоров страховых компаний снова ввели смертную казнь?

— Правда? — удивился Артур. — Нет, не слыхал. За какие такие провинности?

Триллиан нахмурилась:

— При чем здесь провинности?

— А… ясно.

Триллиан долго смотрела на Артура и вдруг произнесла совершенно иным тоном:

— Артур, тебе пора взять на себя свою долю ответственности.

Артур сделал слабую попытку понять, что она имеет в виду. Ему и раньше приходилось замечать, что вещи, которые другие схватывают на лету, до него доходят этак минуты через две. Поэтому он позволил себе помолчать эти две минутки. Последнее время жизнь баловала его, шла ровно и мирно… можно позволить себе немножко помедлить.

Поразмыслив, он так и не понял, что имеет в виду Триллиан, и в конце концов признался в этом.

Триллиан одарила его холодной улыбкой и обернулась к двери, ведущей на улицу.

— Рэндом? — окликнула она. — Заходи-ка, познакомься со своим отцом.

14

Пока «Путеводитель» вновь превращался в гладкий черный диск, у Форда родилась одна безумная идея. То есть он попытался ее родить, хотя она оказалась слишком безумной для его утомленного мозга. Голова у него гудела как котел, коленка отчаянно ныла, и хотя он не считал себя нюней, но знал по опыту, что вещи типа изощренной многомерной логики лучше воспринимаются, когда сидишь в горячей ванне. Для серьезных размышлений требуется время. Время, хорошая порция укрепляющего и полная ароматной пены ванна.

Пора выбираться отсюда. И «Путеводитель» забрать. Вот только вряд ли удастся осуществить эти два дела разом.

Форд лихорадочно огляделся по Сторонам в поисках спасительного выхода.

Думай, думай, думай давай! Выход должен был оказаться до примитивности простым и очевидным. Если дурные — можно даже сказать, дурнопахнущие — предчувствия его не обманывают и он вправду имеет дело с вогонами, чем проще и очевиднее уловка, тем лучше.

И вдруг его озарило.

Не надо бороться против системы — следует поставить ее себе на службу. Самая ужасная черта вогонов — их безмозглая готовность сделать любую безмозглую глупость, которая втемяшится в их безмозглые головы. К их разуму взывать не имело смысла ввиду отсутствия оного. Однако тот, у кого достанет духу, может порой использовать в своих целях их слепую, разрушительную страсть к слепому разрушению всего, что попало, включая самих себя. Мало того что их левая рука не ведает, что делает правая; порой и правая рука имеет весьма туманное представление о собственных деяниях.

Осмелится ли он просто послать заветный предмет почтой?

На собственное имя.

Осмелится ли он препоручить черный диск системе, чтобы вогоны сами доставили его ему — и это при том, что в данный конкретный момент они скорее всего разносят здание по кирпичику в поисках его, Форда?

Да!

Он лихорадочно начал упаковывать «Путеводитель». Обернул в бумагу. Наклеил листочек с адресом. На секунду замешкался — спросить совета у интуиции — и решительно сунул посылку в капсулу внутренней пневмопочты.

— Колин! — повернулся он к маленькому шарику, порхающему в углу. — Мне придется бросить тебя на произвол судьбы.

— Как я рад! — откликнулся Колин.

— Желаю тебе получить максимум радости, — сказал Форд. — Ибо я хочу, чтобы ты проследил, чтобы эта посылка благополучно покинула пределы этого здания. Возможно, тебя сожгут, когда обнаружат, и я ничем не смогу тебе помочь. Это будет очень, очень больно, и я ужасно извиняюсь. Ты понял?

— Я весь переполнен радостью, — заявил Колин.

— Тогда ступай! — приказал Форд.

Колин беспрекословно нырнул в трубу пневмопочты вслед за посылкой. Теперь Форду оставалось позаботиться только о себе. Ох, непросто это было… За дверью уже слышался грохот тяжелых сапог, и пришлось принять некоторые меры предосторожности — проверить запоры и придвинуть к двери большой картотечный шкаф.

Его немного смущал тот факт, что до сих пор все шло слишком гладко. Как-то подозрительно. С самого начала он действовал на редкость безрассудно — и пока все сходило ему с рук. Вот разве что ботинок. Ботинка было чертовски жаль, хоть плачь. Ничего, они еще за это заплатят. Сторицей.

Оглушительный грохот. Дверь сорвалась с петель. Сквозь клубы дыма и пыли проступили очертания врывающихся в проем огромных, похожих на слизней существ.

Значит, до сих пор все шло как по маслу? Значит, удача на его стороне? Ну что ж, вот и проверим!

В порыве научного энтузиазма он снова выбросился из окна.

15

Первый месяц совместной жизни они привыкали друг к другу, что оказалось довольно непросто.

Второй месяц они пытались свыкнуться с тем, что узнали друг о друге за первый, — и прошел он легче.

Третий месяц, когда прибыла посылка, тоже не был лишен проблем.

Поначалу проблемой было даже объяснить, что такое месяц. Тут, на Лемюэлле, это представлялось Артуру нехитрой задачей. Длительность суток здесь составляла чуть больше двадцати пяти земных часов, что в принципе означало для Артура возможность лишний час поваляться в постели — КАЖДЫЙ ДЕНЬ! — да еще необходимость регулярно переводить часы, что он делал скорее с удовольствием.

К тому же его вполне устраивало количество солнц и лун. На Лемюэлле и то, и другое имелось в одном экземпляре, что по сравнению со многими планетами, куда судьба закидывала Артура, являлось просто подарком.

Планета делала полный оборот вокруг единственного солнца за триста дней, а это значило, что год здесь тянулся не слишком долго. Луна делала оборот вокруг Лемюэллы примерно девять раз в год, что тоже было кстати: это значило, что за месяц здесь можно больше успеть. И наконец, планета не просто напоминала Землю, она была скорее ее улучшенной копией.

Рэндом, напротив, казалось, будто она в плену у какого-то бесконечного, навязчивого кошмара. Она билась в истерике от того, что местная луна нарочно вылезает на небо — ей назло! Вылезает каждую ночь, а как только прячется, ей на смену появляется солнце. Снова и снова, без конца!

В принципе Триллиан предупреждала Артура, что Рэндом, возможно, окажется трудно привыкнуть к более регулярному образу жизни чем тот, который она вела до сих пор. И все же к вою на луну, например, Артур оказался не готов.

Если честно, он вообще не был готов ни к чему такому.

Его ДОЧЬ?

ЕГО дочь? Они с Триллиан не… нет, ведь правда, ни разу? Что-что, а это он помнил точно. Может, Зафод?

— Разные биологические виды, — ответила на это Триллиан. — Когда я решила завести ребенка, то прошла кучу разных обследований и анализов, и они сказали, что могут найти мне только одну пару. Я проверила и оказалась права. Они обычно держат такие сведения в тайне, но я добилась.

— Ты хочешь сказать, что обратилась в банк ДНК? — выкатил глаза Артур.

— Да. Но Рэндом появилась на свет вовсе не так случайно, как можно подумать по ее имени.[23] Ведь ты был единственным донором вида Homo sapiens. Правда, доля случайности есть — я о том, что мы с тобой посетили один и тот же банк.

Артур не сводил изумленного взгляда с понурой девочки, неловко притулившейся у двери.

— Но когда… как давно?..

— Ты хочешь знать, сколько ей лет?

— Да.

— Зря хочешь.

— Не понял.

— Я хочу сказать, я сама этого не знаю.

— ЧТО-О?

— Ну, по моим подсчетам, выходит, что я рожала ее лет десять назад, но она наверняка старше. Видишь ли, я же мотаюсь туда-сюда по времени. Работа такая. Я, конечно, старалась по возможности брать ее с собой, но не всегда получалось. Я отдавала ее в детские сады в параллельных временных зонах, но сам понимаешь, сейчас так трудно выбрать подходящее время. Оставляешь ее утром, а к вечеру и не знаешь, на сколько она повзрослела. И тут уж гадай не гадай, все равно точно знать не будешь. Как-то я оставила ее в одном месте на несколько часов, а когда вернулась, она уже была совсем взрослой девицей, почти на выданье. Что могла, я сделала, Артур. Теперь твоя очередь. Мне пора на войну — вести репортаж.

Десять секунд, прошедших с момента отлета Триллиан, показалось Артуру самыми долгими в его жизни. Вы и сами наверняка знаете, что время — штука относительная. Вы можете преодолеть сотни световых лет, и, если при этом вы перемещались со скоростью света, по возвращении выяснится, что вы состарились на несколько секунд, а вот ваш брат (или сестра) — близнец — аж на двадцать, тридцать, сорок или Зарквон знает сколько лет: все зависит от того, как далеко вас носило.

Как правило, такие временные эффекты здорово действуют на психику — особенно если вы раньше и не подозревали о наличии у вас брата (или сестры) — близнеца. За мизерные секунды отсутствия как-то трудно приготовиться ко всем неожиданным изменениям вашего семейного положения, которые обнаруживаются по возвращении со звезд.

Десяти секунд молчания никак не могло хватить Артуру на то, чтобы коренным образом пересмотреть свои взгляды на жизнь и на себя самого в свете внезапного появления совершенно незнакомой ему дочери, о существовании которой он еще утром совершенно не подозревал. За десять секунд можно улететь куда угодно далеко и быстро, но завязать прочные семейные узы за такой отрезок времени никак нельзя, поэтому, глядя на упрямо уставившуюся в пол девочку у двери, Артур не ощущал ничего, кроме беспомощности и отчаяния.

В конце концов он решил, что ему нет смысла скрывать свою беспомощность. Он подошел и приобнял Рэндом за плечи.

— Извини, — сказал он. — Я не люблю тебя. Я тебя даже еще не знаю. Но я попробую — ты только погоди несколько минут, ладно?

Мы живем в странные времена.

Мы живем также и в странных местах: каждый в своей собственной вселенной. Люди, которыми мы населяем свои вселенные, — всего лишь тени других вселенных, подобных нашим и входящих в мимолетное соприкосновение с нашими вселенными. Умение воспринимать эту безумную сложность бытия, не лишаясь при этом рассудка и выдавая реплики типа: «Привет, Эд! Ну и загар у тебя! Как там Кэрол поживает?» — требует определенных навыков.

Поэтому дайте своему ребенку передохнуть, идет?

Цитата из «Практических советов родителям в страдающей фрактальным психозом Вселенной».

— Что это?

Артур почти был готов капитулировать. В принципе, он не собирался капитулировать. Нет, ни в коем случае. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Но если бы он был из тех, кто способен капитулировать, то — учитывая сложившиеся обстоятельства — давно бы это проделал. И с радостью.

Рэндом оказалась капризным и невоспитанным ребенком. То она хотела поиграть в палеозойской эре, то возмущалась тем, что гравитация не исчезает хотя бы ненадолго и вообще не меняется, то кричала на солнце, чтобы оно перестало ходить за ней по пятам, а на сей раз дитя утащило отцовский нож для мяса, чтобы выковыривать им из земли камни и швыряться ими в птичек-пикка за то, что они так на нее пялятся.

Артур даже не знал, была ли в истории Лемюэллы палеозойская эра. Если верить Старику Трашбаргу, планету обнаружили такой, какова она ныне, в животе гигантской уховертки в полпятого пополудни в один прекрасный врунедельник, и хотя у Артура (умудренного опытом странника по Галактике, отлично успевавшего в школе по географии и физике) имелись на этот счет весьма серьезные сомнения, он не собирался тратить время на бесплодные споры со Стариком Трашбаргом.

Он горестно вздохнул, пытаясь выпрямить безнадежно погнутое лезвие. Уж лучше бы она убила этим ножом его, или себя, или обоих. Да, непросто быть отцом. Конечно, он знал, что это никогда не считалось простым делом, но он же не сам напросился, правда ведь?

Он старался как мог. Все время, что оставалось у него от изготовления сандвичей, он проводил с Рэндом: занимал разговорами, водил гулять, любовался с ней закатом, сидя на вершине холма, расспрашивал о ее жизни и пытался рассказать о своей. Нелегкое это было дело. Та ниточка, что их связывала (если не считать почти одинакового набора хромосом в клетках их тел), не отличалась ни толщиной, ни прочностью. Вообще-то этой ниточкой была Триллиан, да только вот беда: на Триллиан они тоже смотрели с диаметрально противоположных точек зрения.

— Что это?

Он вдруг понял, что это она обращается к нему, а он не слушает. Вернее, он не узнал ее голос.

Если обычно она обращалась к нему обиженным или сердитым тоном, то на этот раз она просто спрашивала его о чем-то.

Удивившись, он оглянулся.

Она сидела на табуретке в углу, по обыкновению сгорбившись — коленки вместе, ноги расставлены, темные волосы закрывают лицо, — и смотрела на что-то лежащее у нее в руках.

Артур не без опаски подошел к ней.

Настроение Рэндом имело привычку непредсказуемо меняться, однако до сих пор любая смена ее настроений означала переход от одного вида расстройства чувств к другому. Горькие упреки без предупреждения сменялись у нее приступами острой жалости к самой себе, на смену которым приходили в свою очередь довольно долгие периоды беспросветного отчаяния, прерываемые лишь неожиданными вспышками ярости по отношению к неодушевленным объектам или хныканьем, почему она не может сходить в электроклуб.

На Лемюэлле не имелось электроклубов; более того, на ней вообще не было ни клубов, ни электричества. Здесь были кузня, пекарня, несколько телег и колодец — вот все, чего на данный момент добилась лемюэлльская наука и техника. Вот почему вся ярость Рэндом направлялась на непроходимую отсталость планеты.

Она могла смотреть субэфирное телевидение по зашитому ей в ладонь Флекс-О-приемнику, но это мало радовало ее: ведь с экрана взахлеб толковали о восхитительно интересных вещах, происходящих где угодно, только не там, где она находилась. Правда, по субэфирному телевидению она видела свою мать, бросившую ее здесь для того, чтобы улететь вести репортажи с какой-то войны, которая то ли не началась, то ли пошла наперекосяк из-за халтурной работы разведпатрулей времени. И еще Рэндом могла до посинения смотреть приключенческие сериалы, в которых дорогие звездолеты то и дело сталкивались друг с другом.

Эти волшебные образы, порхающие над ее ладонью, буквально завораживали деревенских. До сих пор тем пришлось видеть только одну аварию звездолета, и это было так жутко, что они и представить себе не могли, что для кого-то подобные картины служат развлечением.

Старик Трашбарг, например, был так потрясен, что поначалу признал Рэндом посланницей Всевышнего Боба, хотя вскоре передумал и решил, что она ниспослана ему как искушение — не то его веры, не то его терпения. Также его начал сильно беспокоить тот факт, что теперь в свои рассказы ему приходилось вставлять невообразимое количество космических катастроф — дабы удержать власть над деревенскими, которые в противном случае не отходили бы от Рэндом и ее волшебной ладони.

Однако сейчас ее ладонь была отключена. Артур тихонько склонился посмотреть, что там у нее такое.

Это были его часы. Он снял их с руки, когда собирался принять душ под водопадом, вот Рэндом и наткнулась на них и теперь пыталась понять их предназначение.

— Это просто часы, — сказал он. — Они показывают время.

— Сама знаю, — проворчала она. — Но ты все колдуешь с ними, а они что-то ни фига не показывают. Ладно бы время, а то вообще ничего.

Она включила свой ладонный экранчик, и тот мгновенно выдал ей местное время. С момента ее появления на планете он рассчитывал соотношение местной гравитации, положения солнца на небосклоне и характеристики его перемещения, а также принял во внимание местные традиции. Подобное устройство весьма полезно, когда путешествуешь не только в пространстве, но и во времени.

Отцовские часы ничего такого не умели.

Артур гордился ими. Он никогда не смог бы купить такие часы на собственные деньги. Их подарил ему на день рождения (на двадцатидвухлетие) богатый, замученный совестью крестный, позабывший к этому дню не только точный возраст Артура, но и его имя. Часы показывали время, день недели, число, фазы луны; на их исцарапанной задней крышке до сих пор можно было разглядеть надпись «Альберту в день рождения, 21» и совершенно бессмысленную для Артура дату.

За последние несколько лет часам довелось пережить немало всяких передряг, большая часть которых являла собой открытое издевательство над правилами их эксплуатации — не говоря уж о тех неписаных правилах, что предписывают пользование данным механизмом в специфических гравитационных и магнитных условиях планеты Земля с длиной суток двадцать четыре часа, и чтобы планета при этом не взрывалась и т. д. Так что, если бы часы сломались, их швейцарские изготовители лишь развели бы руками в ответ на упрек Артура.

Артуру еще повезло, что часы были механические, с ручным подзаводом: окажись они кварцевыми, где бы он в Галактике нашел батарейки той формы, размера и мощности, которые на Земле считались совершенно стандартными?

— Ну так что значат все эти цифры? — спросила Рэндом.

Артур взял у нее часы.

— Вот эти цифры на ободке означают часы. Надпись в этом маленьком окошечке справа — «ЧЕТ» — означает «четверг». Рядом цифры — 14. Значит, сегодня четырнадцатый день месяца мая — название месяца вот в этом окошке. А это полукруглое окошечко сверху показывает фазу Луны. Другими словами, оно говорит, какая часть Луны освещена Солнцем в ночное время; это зависит от взаимного положения Солнца, Луны и… ну и Земли тоже.

— Земли, — эхом повторила за ним Рэндом.

— Да.

— Это откуда родом ты и мама тоже?

— Да.

Рэндом забрала у него часы и еще раз пристально осмотрела их. Потом поднесла к уху и удивленно прислушалась.

— Что это за звук?

— Это они тикают. Это голос механизма, который приводит в движение стрелки, он называется часовым механизмом. Он состоит из сцепленных друг с другом зубчатых колесиков и пружин, которые сообщают стрелкам нужную скорость, чтобы те показывали часы, минуты, дни и так далее.

Рэндом неотрывно смотрела на циферблат.

— Тебя что-то смущает? — спросил Артур. — Что именно?

— Смущает, — ответила наконец Рэндом. — Почему нельзя было сделать их электронными?

Артур предложил пойти погулять. Он чувствовал, что накопилось довольно много вещей, которые стоит обсудить, а настроение Рэндом наконец-то казалось если не благодушно-жизнерадостным, то хотя бы не плаксивым.

Что до Рэндом, то ей все было крайне странно. Будем к ней справедливы — она капризничала вовсе не нарочно. Если называть вещи своими именами: она просто не знала, что можно вести себя как-то иначе.

Кто этот дядька? Как ей полагается жить? Где та планета, на которой ей полагается жить? И что это за Вселенная беспрестанно хлещет ей в уши и давит на глаза? Для чего все это? Чего от нее хотят?

Она родилась на борту звездолета, летевшего из какого-то «откуда-нибудь» в какое-то «куда-то», а по прибытии оказалось, что конечный пункт рейса — лишь начальный пункт следующего, и опять был долгий перелет «куда-то еще» и так далее, и тому подобное.

Поэтому ее нормальным состоянием было ожидание распоряжения собрать вещи и вновь отправиться в дорогу. Она привыкла к тому, что все время находится НЕ НА СВОЕМ МЕСТЕ.

Непрерывные путешествия во времени тоже добавили сумятицы: так что она привыкла не только к тому, что находится не на своем месте, но и к тому, что находится не в своем времени.

Конечно, сама она этого даже не осознавала: ведь жить по-другому ей пока еще не доводилось, и ей никогда не казалось странным, что, куда бы она ни попадала, ей приходилось то навешивать на себя свинцовые грузила, то надевать антиперегрузочный костюм — а уж специальный дыхательный аппарат вообще прирос к ее лицу. Единственными мирами, где она чувствовала себя хорошо, стали миры, которые она создавала сама для себя — виртуальные миры в электроклубах. Ей и в голову не приходило, что в реальной Вселенной можно чувствовать себя на своем месте и в своей стихии.

Не была исключением и эта планета — эта драная Лемюэлла, — куда запихнула ее мать. Не был исключением и этот человек, который, сам того не зная, подарил ей бесценную жизнь только для того, чтобы получить место в первом классе. Хорошо еще, он оказался на поверку довольно добрым и безобидным, а то могло дойти до неприятностей. И это не пустые слова: в кармане у нее на всякий случай был припасен острый камень, которым она могла доставить кучу неприятностей кому угодно.

Выходит, опасное это дело — пытаться взглянуть на мир с абсолютно чуждой тебе точки зрения.

Они сидели на месте, которое особенно нравилось Артуру: на склоне холма, обращенном к долине, в которой угнездилась освещенная лучами заката деревня.

Единственное, что раздражало тут Артура, — это то, что отсюда виднелся маленький кусочек соседней долины, где глубокая черная плешь в лесу отмечала место гибели его лайнера. Хотя, возможно, именно это и заставляло его приходить сюда. Столько вокруг было мест, с которых открывался замечательный вид на живописные холмы и долины Лемюэллы, но ноги несли его только сюда, где взгляд царапала чуть видная отметина боли и ужаса.

С той минуты когда его вытащили из-под обломков, он ни разу еще не возвращался туда.

И не вернется.

Просто сердце не выдержит.

Вообще-то если честно, на следующий день после катастрофы, еще не придя в себя после шока, он чуть туда не вернулся. У него были сломаны нога и пара ребер, он заработал несколько тяжелых ожогов, голова отказывалась думать, и все же он настоял, чтобы жители деревни отнесли его туда, и те нехотя повиновались. Впрочем, они так и не смогли дойти до того места, где земля расплавилась от страшного жара, — попятились.

Вскоре разнесся слух, что лес тот проклят, и туда никто и никогда больше не совался. Вокруг столько прекрасных и уютных долин, так стоит ли возвращаться в ту, куда ходить — только зря расстраиваться? Пусть прошлое остается в прошлом, ну а настоящее пусть бежит стремглав к радостному будущему.

Рэндом осторожно поворачивала часы в руке так, чтобы лучи заходящего солнца играли на многочисленных царапинах, паутиной покрывавших толстое стекло. Непрерывное движение тоненькой секундной стрелки по кругу завораживало ее. И каждый раз, когда стрелка проходила полный круг, та из двух главных стрелок, что длиннее, перемещалась на одно из шестидесяти маленьких делений, на которые был разбит циферблат. А когда длинная стрелка завершала круг, перепрыгивала на следующую цифру и коротенькая.

— Ты на них уже битый час смотришь, — негромко заметил Артур.

— Сама знаю, — ответила Рэндом. — Час — это когда большая стрелка пройдет целый круг, да?

— Правильно.

— Значит, я смотрю уже час и семнадцать минут.

Загадочно улыбнувшись, она чуть подвинулась так, что слегка коснулась локтем его руки. Артур едва заметно вздохнул — этот вздох он сдерживал уже несколько недель. Ему очень хотелось обнять дочь за плечи, но он чувствовал, что для этого еще не настало время, что Рэндом растерянно отпрянет. И все же что-то менялось. Что-то внутри нее таяло. Часы внесли какой-то долгожданный смысл в ее доселе бессмысленную жизнь. Артур не знал еще, что это за смысл, и все же был рад, что хоть что-то растревожило ее душу.

— Объясни мне еще раз, — попросила Рэндом.

— Ничего сложного в этом нет, — приосанился Артур. — Часовые механизмы делают уже сотни лет…

— Земных лет?

— Да. Они становились все точнее и точнее, сложнее и сложнее. Это очень замысловатый, тонкий механизм. Их размеры старались все уменьшать и уменьшать, но при этом они должны были идти точно, хоть роняй их, хоть тряси.

— Но только на одной планете?

— Да, на той, где их сделали, понимаешь? Никто не рассчитывал, что они попадут куда-то еще, где будут другие солнца, луны, магнитные поля и все такое. Я хочу сказать, что эта штука до сих пор работает идеально, но в такой дали от Швейцарии это не имеет особого смысла.

— От чего вдали?

— От Швейцарии. Это где их сделали. Маленькая горная страна, красивая до одури. В общем, те, кто их сделал, не знали, что есть и другие обитаемые планеты.

— Много же они не знали.

— М-м… да.

— Тогда откуда ОНИ родом?

— Они… то есть мы… ну, мы там и выросли. Мы все родом с Земли. Из… ну не знаю, из слизи там…

— Как эти часы.

— Гм… Вряд ли часы произошли из слизи.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! — Внезапно вскочив на ноги, Рэндом сорвалась на крик: — Ты не понимаешь! Не понимаешь меня, вообще НИЧЕГО не понимаешь! Дурак непроходимый! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!

Не разбирая дороги, она бросилась вниз по склону, сжимая в руке часы и продолжая кричать, что ненавидит его.

Артур тоже вскочил — в полной растерянности. Путаясь в высокой траве, больно коловшей ноги, он побежал за ней следом. При катастрофе космического корабля он заработал сложный перелом ноги, так что до сих пор хромал.

Неожиданно она обернула к нему свое потемневшее от гнева лицо.

— Ты что, не понимаешь, что где-то есть место, предназначенное для них?

— Она взмахнула часами в воздухе. — Место, где они работают так, как надо?

Она снова отвернулась от него и побежала дальше. Бегала она хорошо, и ноги у нее не болели, так что Артур начал заметно отставать.

Дело вовсе не в том, что он заранее не представлял себе, какое это тяжкое бремя — быть отцом. Просто он как-то не ожидал, что вдруг окажется чьим-то отцом. Во всяком случае, при таких вот обстоятельствах и на чужой планете.

Рэндом снова обернулась, чтобы крикнуть. Странное дело, каждый раз он тоже останавливался вместе с ней.

— Кто я такая, по-твоему? Билет в первый класс? Кто я для мамы? Билет в жизнь, которой у нее нет?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — прохрипел измученный Артур.

— Да что ты вообще понимаешь!

— О чем ты?

— Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ!

— Скажи мне! Пожалуйста! Что за жизнь, которой у нее нет?

— Она хотела остаться на Земле! Она жалеет, что улетела с этим тупицей о двух головах, и в обеих вместо мозгов жвачка! С Зафодом! Она думает, что жизнь могла бы повернуться совсем по-другому!

— Но, — возразил Артур, — она бы погибла! Ее бы уничтожили вместе с Землей!

— Но это была бы другая жизнь, верно?

— Так ведь…

— Ей не надо было заводить меня! Она меня ненавидит!

— Ты не можешь говорить так! Как может кто-то… э… я хотел сказать…

— Она завела меня, чтобы у нее было хоть что-то свое. Но все вышло еще хуже! Вот она меня и сбагрила с рук, а сама живет, как жила — по-дурацки!

— Что такого дурацкого в ее жизни? Ей фантастически везет, разве нет? Все пространства и времена открыты для нее, и субэфирное…

— Дурацкое! Дурацкое! Дурацкое! Дурацкое!

Рэндом повернулась и побежала дальше. Артур попробовал было бежать за ней, но отстал окончательно и был вынужден присесть — отдышаться и дать передохнуть больной ноге. Как справиться с кашей в голове, он все равно не знал.

Только через час он доплелся до деревни. Вечерело. Встречные приветливо здоровались с ним, но в воздухе висела какая-то неопределенность. Старик Трашбарг сидел, глядя на луну и закусив бороду более обыкновенного, что тоже не предвещало ничего хорошего.

Артур открыл дверь в свою хижину. Рэндом, притихнув, съежилась у стола.

— Прости меня, — сказала она. — Прости.

— Ничего, — произнес Артур так мягко, как только мог. — Иногда полезно… ну, поговорить. Столько всего надо узнать друг про друга, а жизнь, ну, сама понимаешь, не из одних роз состоит…

— Прости, пожалуйста, — повторила она, всхлипывая.

Артур подошел к ней и положил руку ей на плечо. Она не отпрянула и не оттолкнула его. И тут Артур увидел, за что она просит прощения.

На столе, в круге света от лемюэлльской лампады, лежали его часы. Рэндом сковырнула заднюю крышку ножом для масла, и все колесики, пружинки и прочие часовые потроха высыпались на скатерть.

— Я хотела только посмотреть, как они устроены, — всхлипнула Рэндом. — Только посмотреть! Прости! Я не могу их собрать обратно! Извини меня! Я не знаю, что делать! Я починю! Правда, починю!

Весь следующий день Старик Трашбарг ошивался вокруг дома и без устали распинался о Бобе и его заповедях. Он попытался призвать на Рэндом успокоение, озадачив ее неразрешимой загадкой гигантской уховертки, на что Рэндом ответила, что никаких уховерток не бывает, так что Старик Трашбарг обиделся и умолк, сказав только, что ее извергнут во тьму внешнюю. Отлично, ответила Рэндом, очень хорошо, там-то она и родилась. А на следующий день пришла посылка.

Это, пожалуй, было уже слишком.

В самом деле, когда прибыла посылка — ее доставил летающий робот, испускавший звуки, которые обычно испускают летающие роботы, — в деревне начало нарастать явственное ощущение, которое можно было бы выразить так: «Ну, это уж того… слишком».

Робота, впрочем, ни в чем винить нельзя. Все, что ему требовалось, чтобы улететь восвояси, — это подпись, или отпечаток пальца, или на худой конец клочок кожи с шеи адресата. В ожидании этого он висел в воздухе, абсолютно безразличный к загадке содержимого посылки. Тем временем Кирп поймал еще одну рыбу с головой вместо хвоста, однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это вообще-то две рыбы, разрезанные пополам и в придачу крайне неряшливо сшитые. Поэтому мало того, что Кирпу не удалось пробудить особенного интереса к своей рыбе, он значительно подорвал доверие к подлинности первой. Только птички-пикка, судя по всему, не сомневались в том, что все в порядке.

Наконец летающий робот заполучил подпись Артура и удалился. Артур отнес посылку к себе в хижину, сел и уставился на нее.

— Давай вскроем! — предложила Рэндом, чье настроение этим утром значительно улучшилось из-за того, что вокруг воцарилась привычная сумятица. Но Артур покачал головой.

— Но почему?

— Она адресована не мне.

— Нет, тебе.

— Нет, не мне. Она адресована… ну, вообще-то мне, но не мне, а для передачи Форду Префекту.

— Форду Префекту? Тому самому, который…

— Да, — коротко ответил Артур.

— Я о нем слышала.

— Еще бы.

— Давай все равно вскроем. Ну что нам с ней еще делать?

— Не знаю, — вздохнул Артур. Он и на самом деле не знал.

Утром спозаранку он отнес свои покалеченные ножи к кузнецу, и Стриндер пообещал посмотреть, что тут можно сделать.

Они, как обычно, помахали ножами в воздухе, пробуя их балансировку, и заточку, и гибкость, и все такое, но прелесть этого занятия куда-то улетучилась, и Артура не покидало невеселое предчувствие, что недолго ему осталось быть Мастером Сандвичей.

Он окончательно пал духом.

На носу был осенний ход Абсолютно Нормальных Зверей, но Артур обнаружил, что ожидание охоты и празднества не будоражит его так, как раньше. Что-то изменилось на Лемюэлле, и Артура мучило ужасное подозрение, что это не Лемюэлла изменилась, а он сам надорвался.

— Ну, как ты думаешь, ну что там может быть? — допытывалась Рэндом, вертя посылку в руках.

— Не знаю, — ответил Артур. — Впрочем, это наверняка какая-нибудь гадость.

— Почему ты так уверен? — возмутилась Рэндом.

— Жизнь научила. Где Форд Префект, там гадости, а где гадости — там Форд Префект. И только пока Форда Префекта нет, гадостей тоже нет, — сказал Артур. — Уж поверь мне на слово.

— Ты чем-то расстроен, да? — спросила Рэндом.

— Да что-то тоскливо, — признался Артур.

— Извини, — сказала Рэндом и убрала посылку. Она понимала, что Артур не на шутку огорчится, если она ее вскроет. Значит, придется вскрывать так, чтоб он не видел.

16

Артур так и не смог потом вспомнить, чего — или кого — хватился сначала. Когда он обнаружил, что одной из них нет на месте, мысли его мгновенно переметнулись ко второй, и он уже знал, что пропали обе, а с ними вместе пошла прахом вся его жизнь.

Рэндом на месте не было. И посылки тоже.

Весь день он продержал ее на полке, на самом виду — как знак доверия.

Он знал, что родители должны выказать свое доверие к ребенку; только так закладывается фундамент дружеских отношений. Он никак не мог отделаться от ощущения, что поступает как идиот, и все же поступал так, даже зная заранее, что ничем хорошим дело не кончится. Век живи — век учись. Или хотя бы живи.

Живи и паникуй.

Артур выбежал из хижины. Смеркалось. Небо хмурилось, с горизонта надвигалась гроза. Рэндом нигде не было видно. Он всех опрашивал. Никто ее не видел. Порыв ветра прогулялся по деревенской околице, срывая и крутя в воздухе все, что плохо лежало.

Артур отыскал Старика Трашбарга и задал свой вопрос ему. Трашбарг смерил его мрачным взглядом и ткнул пальцем в единственном направлении, которого Артур панически боялся, инстинктивно чувствуя, что туда-то она и пошла.

Итак, худшее уже известно.

Она пошла в то самое место — видимо, рассудила, что туда-то он за ней не пойдет.

Бросив взгляд на хмурое, покрытое рваными облаками небо, Артур поймал себя на мысли, что на фоне такого небосвода даже четверо Всадников Апокалипсиса не будут смотреться полными идиотами.

С нелегким предчувствием двинулся он в путь по дороге, ведущей в соседнюю долину. На землю упали первые тяжелые капли дождя, и Артур перешел на неровную трусцу.

Рэндом перевалила через вершину холма и заглянула в следующую долину. Подъем оказался длиннее и круче, чем она ожидала. Ее немного беспокоило то, что пришлось отправиться в путь ночью — ночей она не любила, — но отец целый день слонялся вокруг хижины, пытаясь убедить себя и ее в том, что он не сторожит посылку. Только ранним вечером ему пришлось отлучиться в кузницу — переговорить со Стриндером насчет ножей, и Рэндом не упустила возможности улизнуть с посылкой под мышкой.

Было совершенно очевидно, что посылку нельзя вскрывать ни в хижине, ни вообще в деревне: в любой момент он мог вернуться. Что означало: нужно идти туда, куда за ней не пойдут.

В принципе, можно было бы сделать это и здесь, на холме. Она ушла сюда в надежде, что он не пойдет за ней, а если и пойдет, никогда не найдет ее на лесистых склонах холма, да еще ночью и в дождь.

Всю дорогу посылка болталась у нее под мышкой. Вид у нее был чрезвычайно соблазнительный: коробка с квадратной крышкой размером локоть на локоть, высотой в ее руку, обернутая коричневым упаковочным пластиком. Швы были заделаны новомодной ниткой-самошиткой. При встряхивании внутри ничего не побрякивало; основная тяжесть посылки концентрировалась в самой ее середине.

Впрочем, раз уж она зашла так далеко, еще приятнее будет не задерживаться здесь, а дойти до цели — места, где разбился отцовский звездолет. Она не очень понимала, почему это место проклято и что вообще значит «проклято», но в любом случае здорово было бы это выяснить. Так что она наберется терпения и прибережет посылку до того места.

Темнота сгущалась. Боясь быть замеченной, Рэндом еще не включала свой маленький электрический фонарик. Но теперь без него не обойдешься — ну да ладно, от деревни ее загораживает холм.

Она включила фонарь. Почти в тот же миг вилка молнии вспорола небосвод над долиной, куда она спускалась, и Рэндом вздрогнула от неожиданности. Наступившая темнота показалась ей еще темнее, а раскаты грома заставили ее почувствовать себя очень маленькой и одинокой. Никого рядом — только пляшет беспомощный лучик фонаря, что сжимает она в дрожащей руке. Может, лучше остановиться и вскрыть посылку прямо здесь? Или вообще пойти домой, а сюда вернуться завтра? Впрочем, колебалась она только одно мгновение. Она прекрасно понимала, что сегодня для нее обратной дороги нет. А может, и вообще не будет.

Она почти спустилась с холма. Дождь припустил всерьез. Капли барабанили по листве, земля под ногами совсем раскисла.

То есть ей хотелось надеяться, что это только капли долбят по листьям, а не… Луч света метался между деревьями, и из мрака на нее то и дело выскакивали какие-то тени. Мерещится, конечно…

Еще десять — пятнадцать минут она упрямо шагала вперед, мокрая до последней нитки, дрожащая от холода. Ей все больше становилось не по себе — тем более что, помимо света от фонаря, все явственнее становился заметен и другой свет. Тусклый такой — она никак не могла понять, есть он там на самом деле или только чудится. Она выключила фонарик. Нет, впереди и впрямь что-то светилось. Вновь включив фонарик, она двинулась на таинственный огонек.

Лес, по которому она шла, был какой-то… неправильный? Нехороший?

Она не могла с ходу определить, что с ним не так, но лес этот никак не походил на нормальный, здоровый, веселый древесный массив. Деревья росли, нездорово пригибаясь к земле, словно им только что закатили чудовищную оплеуху. То и дело Рэндом казалось, будто их ветки тянутся к ней, пытаясь схватить, хотя это была всего лишь иллюзия, порожденная игрой теней от ее фонарика.

Вдруг на землю перед ней что-то упало с дерева. Она отпрянула, уронив фонарь и посылку, и схватилась рукой за камень в кармане.

В луче фонарика Рэндом увидела, что упавший с дерева предмет движется. Огромная, причудливой формы тень надвигалась на девочку. Сквозь шум дождя послышались писк и шуршание. Рэндом наклонилась, нашарила рукой фонарь и нацелила его прямо на неизвестную тварь.

И в ту же секунду в нескольких футах от нее на землю плюхнулась еще одна зверюга. Рэндом испуганно перевела луч фонаря на нее. Камень уже лежал в ее руке, готовый к атаке.

Звери оказались на деле довольно мелкими. Маленькими, рыженькими, пушистыми. Тут и третий спрыгнул на землю рядышком. Он приземлился прямо в круг света, так что Рэндом разглядела его очень отчетливо.

Зверек мягко приземлился, повернулся и вместе с первыми двумя медленно, но целеустремленно двинулся к Рэндом.

Она не трогалась с места. Она не выпускала камень из рук, но начала колебаться: очень уж зверьки, в которых она приготовилась его бросать, походили на белок. Мягкие, теплые, пушистые, неотличимые от белок зверьки приближались к ней довольно зловещей походкой.

Рэндом направила свет прямо в глаза первому. Тот испустил агрессивное, полное угрозы, скрипучее ворчание. В передней лапке он держал маленький полуистлевший, сырой лоскуток розового полотенца. Рэндом угрожающе помахала в воздухе своим камнем, однако на белку, приближающуюся к ней с розовым лоскутком полотенца, это не произвело ни малейшего впечатления.

Рэндом попятилась на шаг, недоумевая, что же теперь делать. Если бы к ней приближались клокочущие яростью злобные твари со сверкающими клыками, она без колебаний бросилась бы в атаку, но вот как быть, если на тебя грозно наступает шеренга белок, она просто не знала.

Она отступила еще на шаг: с правого фланга ее начала обходить вторая белка. С чашкой в лапках. Нет, не с настоящей чашкой, а с чашечкой от желудя. Третья пока держалась поодаль. Что там у нее в лапках? Похоже, клочок грязной бумаги, решила Рэндом.

Отступив еще на шаг, девочка споткнулась о корень и растянулась на земле — хорошо хоть, упала не лицом в грязь, а на спину.

Первая белка немедля ринулась вперед и, с холодной решимостью в глазах и лоскутком мокрого розового полотенца наготове, прыгнула ей на живот.

Рэндом попыталась вскочить, но, едва дернувшись, замерла. Белка на ее животе испуганно встрепенулась, что, в свою очередь, напугало Рэндом. Белка застыла, уцепившись коготками за кожу Рэндом под мокрой рубашкой. Потом медленно, дюйм за дюймом, поползла по ее лицу, остановилась и протянула ей лоскуток полотенца.

Ее крошечные блестящие глазки почти загипнотизировали Рэндом. Настойчиво вереща, белка снова и снова протягивала ей полотенце до тех пор, пока Рэндом не взяла его неуверенно. Она была совершенно сбита с толку. По лицу ее стекали струйки дождя и грязи, а верхом на ней сидела белка. Девочка утерла глаза кусочком полотенца.

Торжествующе пискнув, белка схватила полотенце, соскочила с Рэндом, вприпрыжку унеслась в темноту, взлетела на дерево и нырнула в дупло, где и уселась, закурив сигарету.

Тем временем Рэндом пыталась отбиться от двух других белок — с желудевой чашечкой, полной дождевой воды, и бумажкой. Изловчившись, она перевернулась на живот.

— Нет! — крикнула она. — Убирайтесь прочь!

Белки испуганно отпрянули, но тут же вновь бросились к Рэндом. Та с криком швырнула в них свой камень. Белки отшатнулись, нерешительно обежали вокруг нее. Потом одна кинулась к ней, сунула ей в руку свой желудь и ускакала в ночь. Вторая постояла секунду, положила свою бумажку на траву перед Рэндом и тоже исчезла.

Рэндом снова была одна. Она неуверенно поднялась на ноги, подобрала свой камень и посылку, потом подумала и подобрала бумажку, которая так отсырела, что трудно было разобрать, в каком качестве она начала свой жизненный путь. Скорее всего это был обрывок журнала для пассажиров космических лайнеров.

Пока Рэндом пыталась понять, что же это все значит, на поляну, где она стояла, вышел человек, поднял к плечу устрашающего вида бластер и застрелил ее.

В двух или трех милях от нее Артур отчаянно карабкался вверх по склону холма.

Собрался он быстро: только забежал домой за фонарем. Не электрическим — единственный электрический фонарик в деревне взяла с собой Рэндом. Этот походил на штормовую лампу: перфорированный металлический цилиндр из кузницы Стриндера, внутри которого находились сосуд с горючим рыбьим жиром и фитиль из скрученного пучка сухой травы; сверху цилиндр был обернут прозрачной пленкой из кишок Абсолютно Нормального Зверя.

И вот фонарь потух.

Несколько секунд Артур бестолково крутил его в руках. Ясное дело, не стоило и пытаться зажечь его в разгар грозы, хотя попытка не пытка… И все же оживить фонарь не удалось.

Что теперь? Дело ясное, что дело дохлое. Мало того, что промок насквозь, так вдобавок остался без огня в кромешной тьме.

На долю секунды он чуть не ослеп от света, потом вновь оказался в кромешной тьме.

И все же свет молнии помог ему угадать, где он — почти у вершины холма. Стоит подняться еще немного, и… ну там будет видно, что делать дальше.

Он пополз вперед и вверх.

Через несколько минут, задыхаясь, он понял, что долез до вершины. Внизу брезжило неясное свечение. Он не знал, что это, и, честно говоря, знать не хотел. Но теперь надо было превозмочь страх и спускаться вниз. Ничего больше не оставалось.

Струя смертоносного света прошла сквозь Рэндом, а вслед за ней — и сам стрелявший. Не обратив ни малейшего внимания на девочку, сквозь которую буквально просочился, он бросился к своей жертве — кому-то, стоявшему прямо за спиной у Рэндом. Когда девочка оглянулась, тип с бластером, наклонившись к убитому, рылся у него в карманах.

Изображение на миг застыло — и исчезло, чтобы секундой спустя смениться двумя рядами белоснежных зубов в обрамлении огромных, сочных, ярко-алых губ. Сгустившаяся из воздуха исполинская голубая щетка начала, разбрызгивая белую пену, полировать зубы.

Рэндом захлопала глазами — и вдруг догадалась.

Реклама.

Человек, застреливший ее, был частью топографического фильма. Должно быть, она подошла совсем близко к месту катастрофы. Судя по всему, отдельные корабельные системы оказались более живучими, чем ожидалось.

Следующие полмили дались ей с большим трудом. Теперь ей приходилось бороться не только с холодом, дождем и ночью, но и с разлаженными развлекательными системами лайнера. Вокруг нее то и дело сталкивались и взрывались, озаряя всю округу багровым огнем, звездолеты, ракетные автомобили и аэропланы, потрепанные жизнью мужчины в чудных широкополых шляпах пробегали сквозь нее, размахивая зловещими бутылками, а объединенный хор и оркестр Галлапольской Государственной Оперы исполнил марш анджакватских гвардейцев из IV акта оперы Ригзара «Плюмгумбрюм Вунтский» на полянке слева от нее.

И вдруг она очутилась на краю зловещего кратера с оплавленными краями. Пахнуло теплом: объект в центре кратера, вначале показавшийся ей гигантским комком хорошо прожеванной жвачки — то были останки огромного корабля, — до сих пор не остыл.

Довольно долго она стояла, не сводя глаз с кратера, потом, обогнув его, пошла дальше. Теперь она уже не знала, чего ищет; просто ей хотелось уйти подальше от этого ужаса.

Дождь начинал понемногу стихать, и все же было отчаянно сыро. Поскольку Рэндом не знала, что находится в посылке — возможно, что-то хрупкое, боящееся сырости, — она решила найти место посуше и там уж ее вскрыть. Оставалось лишь надеяться, что она не разбила содержимое коробки, когда упала.

Она посветила фонариком по сторонам: луч высвечивал редкие хилые, изломанные деревья. Чуть поодаль виднелась скала, к которой она и направилась в надежде найти укрытие. Повсюду вокруг нее виднелись обломки, отлетевшие от корабля еще до того, как он взорвался окончательно и бесповоротно.

Отойдя от кратера на две или три сотни ярдов, она наткнулась на ошметки какого-то рыхлого розового материала: изодранные, пропитавшиеся водой, раскиданные по деревьям. Рэндом догадалась, что это, должно быть, остатки спасательной капсулы, спасшей жизнь ее отцу. Она подошла рассмотреть их получше и тут заметила на земле какой-то предмет, наполовину ушедший в грязь.

Она подняла этот предмет, обтерла. То был какой-то электронный прибор размером с небольшую книгу. Стоило Рэндом осторожно коснуться его крышки, как на ней тускло высветились крупные, дружелюбно-округлые буквы. Надпись гласила:

НЕ ПАНИКУЙ

Она знала, что это такое. Это был отцовский экземпляр «Путеводителя „Автостопом по Галактике“».

Почему-то эта находка успокоила ее. Она запрокинула лицо к небу, подставляя его под дождь, как под душ.

Тряхнув головой, она поспешила к скалам и почти сразу же наткнулась на то, что искала. Вход в пещеру. Она посветила внутрь фонариком. Там было сухо и безопасно. Осторожно ступая, она заглянула внутрь. Пещера оказалась неглубокая, но просторная. Рэндом нашла камень поудобнее, уселась, поставила коробку перед собой и принялась распаковывать ее.

17

Долгие годы многие поколения ученых ломали копья в спорах о так называемой пропавшей материи, исчезающей из Вселенной неведомо куда. Естественно-научные факультеты крупнейших университетов Галактики изобретали все более изощренное оборудование для поисков в глубинах окраинных галактик, в ближних и отдаленных пределах самой Вселенной. Когда же пропавшую материю в конце концов отыскали, выяснилось, что это то самое пористое вещество, которое используется для упаковки хрупких приборов.

В коробке оказалось довольно много этой пропавшей материи — маленьких легких гранул пропавшей материи. Впрочем, естественно-научные аспекты упаковки волновали Рэндом меньше всего.

Из-под слоя гранул пропавшей материи она извлекла неказистый на вид черный диск. Положив его на камень рядом, она некоторое время копалась в пропавшей материи в надежде найти что-либо еще: инструкцию или запасные части, — но ничего больше не обнаружилось. Только черный диск.

Она осветила его фонариком.

Гладкая поверхность диска немедленно покрылась трещинами. Рэндом с опаской отодвинулась, но тут же поняла, что таинственная штука просто раскрывается.

Сам процесс был несказанно прекрасен. Похоже на самораскладывающуюся игрушку-оригами или на распускающийся на глазах бутон розы.

Там, где только что лежал чуть вогнутый черный диск, теперь парила, трепеща крыльями, птица.

Рэндом осмотрительно попятилась еще дальше.

Птица походила на птичку-пикка, только сильно уменьшенную. То есть на деле она была больше, точнее, того же размера… ну, в крайнем случае раза в два больше. К тому же она была гораздо голубее и гораздо розовее птичек-пикка, хотя в то же самое время оставалась совершенно черной.

Было в этом что-то очень странное, хотя непонятно, что именно.

Еще птица походила на птичек-пикка выражением глаз — казалось, будто они неотрывно вглядываются во что-то невидимое тебе.

И вдруг птица исчезла.

В пещере стемнело. Рэндом съежилась, нащупывая в кармане свой камень. Тьма свернулась в шар, а шар снова превратился в птицу. Она зависла в воздухе прямо перед носом у девочки, тихо трепеща крыльями и глядя на нее в упор.

— Извини, — неожиданно произнесла она. — Мне надо настроиться. Ты меня слышишь?

— То, что ты говоришь? — переспросила Рэндом.

— Отлично, — заявила птица. — А сейчас слышишь? — На этот раз ее голос звучал на несколько октав выше.

— Конечно, слышу! — ответила Рэндом.

— А сейчас? — произнесла птица, на этот раз бархатным басом.

— ДА!

Воцарилась тишина.

— Нет, определенно нет, — проговорила птица спустя несколько секунд. — Ясно, значит, твой слух воспринимает звуки в диапазоне от 20 герц до 16 килогерц. Так. Тебе нравится? — Теперь птица вещала приятным легким тенорком. — Верхние частоты слух не режут? Кажется, нет. Хорошо. Значит, буду использовать этот диапазон. Пошли дальше. Сколько меня ты видишь ныне?

Неожиданно воздух сплошь заполнился теснящими друг друга, переплетающимися друг с другом птицами. Рэндом привыкла проводить досуг в виртуальной реальности, но такого чумового зрелища на своем веку еще не видывала. Казалось, все пространство Вселенной разбилось на неисчислимое множество птичьих тел.

Рэндом, задохнувшись, закрыла лицо руками; при этом руки прошли через несколько виртуальных птиц.

— Гм, кажется, чересчур, — сказала птица. — А так?

Она трансформировалась в бесконечный туннель из птиц, будто одну-единственную птаху поймали и заточили в калейдоскопе.

— Кто ты? — вскричала Рэндом.

— К этому вопросу мы перейдем через минуту, — невозмутимо ответила птица. — Пожалуйста, скажи мне, сколько меня ты видишь?

— Ну… вроде бы… — Рэндом беспомощно махнула рукой в глубь туннеля.

— Ясно. Все еще бесконечное множество, но по крайней мере в привычном измерении. Хорошо. Кстати, верный ответ: АПЕЛЬСИН и два лимона.

— ЛИМОНА?

— Если у меня было три апельсина и три лимона, и я потеряла два апельсина и лимон, что у меня останется?

— Что-что?

— О'кей, значит, по-твоему, время течет в ЭТОМ направлении? Забавно. А сейчас я все еще бесконечна? А сейчас? Насколько я желтая?

С каждой секундой птица головокружительно быстро меняла форму и цвет.

— Я не могу… — сдалась Рэндом.

— Можешь не отвечать, я и так вижу. Ладно. Похожа я на твою мать? А на скалу? Не слишком ли у меня громоздкий, расхлябанный, переплетенный по синусоиде вид? Нет? А сейчас? Движусь ли я в обратную сторону?

Наконец-то птица замерла на месте.

— Нет, — ответила Рэндом.

— Ну на самом-то деле я двигалась назад во времени. Гм. Похоже, мы все выяснили. Если тебе интересно, я могу сообщить, что ты свободно перемещаешься в трех измерениях, из которых складывается то, что вы называете пространством. Одновременно ты движешься по прямой в четвертом измерении, которое вы называете временем, и стоишь на месте в пятом, являющемся основой вероятности. Дальше — сложнее; в измерениях с тринадцатого по двадцать второе происходит много всякого, о чем тебе не стоит знать. Все, что тебе надо знать на данный момент, — это то, что Вселенная куда сложнее, чем тебе могло бы показаться, даже если тебе и так уже кажется, что она чертовски сложна. Ничего, что я чертыхаюсь?

— Чертыхайся сколько душе угодно.

— Ладно.

— Кто ты, черт возьми, такая?

— Я «Путеводитель». В ЭТОЙ Вселенной я ТВОЙ «Путеводитель». Собственно говоря, я обитаю в том, что чисто для удобства принято именовать Великой Всеобщей Мешаниной. Смысл этого термина… ладно, я тебе лучше на крыльях покажу.

Сделав пируэт в воздухе, птица вылетела из пещеры и опустилась на камень под выступом скалы, чтобы не попасть под дождь.

— Иди сюда, — сказала она. — И смотри.

Рэндом не нравилось, что птица командует ею, точно своей служанкой, но все же подошла к выходу, не вынимая руки из кармана, где лежал камень.

— Дождь, — произнесла птица. — Видишь, обычный дождь.

— Я знаю, что такое дождь.

Струи воды падали с черного ночного неба, чуть посверкивая в лунном свете.

— Ну, и что такое дождь?

— Слушай, тебе чего вообще от меня надо? Ты вообще-то кто? Что ты делала в этой коробке? Почему я должна всю ночь бегать по лесу, отбиваясь от психованных белок только для того, чтобы какая-то птица спрашивала меня, что такое дождь? Это просто вода, которая льет с этого долбаного неба, вот и все! Еще вопросы есть или пойдем домой?

Последовала долгая пауза, и наконец птица спросила:

— Ты хочешь домой?

— У меня нет дома! — Рэндом и сама удивилась тому, с какой яростью выкрикнула эти слова.

— Посмотри на дождь… — сказала птица-«Путеводитель».

— Ну смотрю я на дождь! На что здесь еще смотреть?

— Что ты видишь?

— О чем ты, глупая птица? Я вижу дождь — черт-те сколько дождя. Вода как вода, падает с неба.

— Какие формы ты видишь в воде?

— Формы? Нету там никаких форм. Это же только… только…

— Всего лишь бесформенная мешанина, — подсказала птица-«Путеводитель».

— Ну…

— А теперь что видишь?

Из глаза птицы вырвался тоненький, почти невидимый луч света. В сухом воздухе под нависающей скалой его не было видно совсем; там, где в луч попадали капли, они вспыхивали ослепительными искрами. Но на фоне дождя луч казался твердым.

— Умереть-уснуть. Лазерное шоу, — уничтожающим тоном произнесла Рэндом.

— В жизни такого не видела, если не считать пяти миллионов рок-концертов.

— СКАЖИ МНЕ, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ!

— Светящийся прут. Попка-дурак, вот ты кто!

— А ведь здесь нет ничего, чего не было раньше. Я всего только использую свет, чтобы привлечь твое внимание к определенным каплям в определенный момент. А что ты видишь сейчас?

Свет погас.

— Ничего.

— Я делаю то же самое, только в ультрафиолетовом диапазоне, которого ты не видишь.

— Ну и на фиг показывать мне то, чего я не вижу?

— Чтобы ты поняла, что если ты чего-то не видишь, это еще не значит, что оно не существует. А если ты видишь что-то, это вовсе не значит, что оно существует на самом деле, а не просто мерещится твоим органам чувств.

— Хватит, заколебала уже! — решительно произнесла Рэндом и осеклась.

Перед ней в потоках дождя возникла огромная, очень правдоподобная фигура отца, чем-то напуганного.

В двух милях от Рэндом ее отец, пробиравшийся по лесу, внезапно остановился, напуганный зрелищем своей же собственной фигуры, висящей в воздухе с перепуганным видом в двух милях от него, чуть правее того направления, которого он держался.

Он вконец заблудился и уже смирился, что умрет здесь от холода, сырости и усталости. Белки принесли ему почти целый журнал для любителей гольфа, явившийся непосильной нагрузкой для его переутомленного мозга.

Узрев в небе самого себя, он заключил, что мозг от нагрузки все-таки треснул, но зато появилась возможность скорректировать курс.

Переведя дух, он развернулся и пошел в сторону фантастической иллюминации.

— Ладно, ну и что ты хочешь этим доказать? — допытывалась Рэндом. Собственно, образ ее отца напугал ее гораздо больше, чем само объемное изображение. Первую в своей жизни голограмму она видела в возрасте двух месяцев, а последнюю на данный момент — полчаса назад: исполнение марша анджакватских звездных гвардейцев.

— Только то, что эта картина ничем не отличается от пелены, которую ты видела только что, — ответила птица. — И то, и другое — всего лишь взаимодействие капель воды со светом в диапазоне, который воспринимают твои органы чувств. Однако в твоем сознании при этом формируется относительно устойчивый видимый образ. Дерзну отметить, что во Всеобщей Мешанине все — образы, все — только видимость. Вот тебе еще один.

— Мама! — вскричала Рэндом.

— Нет, — ответила птица.

— Уж свою-то мать я узнаю!

Перед ней было изображение женщины, спускающейся по трапу космического аппарата. Дело происходило внутри какого-то огромного ангара, выкрашенного в серый цвет. Несомненно, это была мать Рэндом. Хотя… Триллиан ни за что бы не стала так неуверенно взмахивать руками, пытаясь сохранить равновесие при слабой гравитации, ни за что бы не оглядывалась так ошеломленно на всякий там космический антиквариат и, уж во всяком случае, не держала бы в руках невообразимо древней видеокамеры.

— Тогда кто это? — спросила Рэндом.

— Версия твоей матери с одной из вероятностных осей, — ответила птица-«Путеводитель».

— Не понимаю, о чем это ты.

— И у пространства, и у времени, и у вероятности есть оси, по которым можно перемещаться.

— Все равно чушь какая-то… впрочем, нет, объясни.

— Мне казалось, ты хочешь домой.

— Объясни!

— Хочешь увидеть свой дом?

— УВИДЕТЬ? Так его же разломали!

— В вероятностных осях он бесконечен. Гляди!

В потоках дождя вдруг появилось нечто странное и чудесное: огромный синевато-зеленый шар, окутанный дымкой, покрытый белыми облаками и медленно вращающийся на фоне черной ночи.

— Вот ты его и видишь, — объявила птица. — А вот — опять не видишь. Видишь! Не видишь!

Менее чем в двух милях от этого места Артур Дент застыл как вкопанный. Он не мог поверить своим глазам: перед ним, слегка расплываясь за стеной дождя, но все же яркая и до боли похожая на настоящую, висела в небе Земля. Увидев ее, он затаил дыхание. И в ту же секунду, когда он затаил дыхание, она исчезла. Потом появилась снова. Потом — что его окончательно доконало — превратилась в сардельку.

Вид огромной, толстой сине-зелено-водно-облачной сардельки, висящей прямо над ее головой, напугал и Рэндом. Потом сарделька превратилась в связку сарделек, вернее, в связку сарделек, в которой многих сарделек недоставало. Вся эта сияющая связка, покружившись в величавом танце над лесом, постепенно замедлила вращение и растворилась в дождливой ночи.

— Что это было? — тихо спросила Рэндом.

— Небольшой обзор бесконечно вероятного объекта вдоль вероятной оси.

— Ясно…

— Большинство объектов варьируют и видоизменяются вдоль своих вероятностных осей, но твоя планета в некотором роде исключение. Она лежит на линии, которую ты могла бы назвать пунктиром, или рваной вероятностью, — то есть на многих отрезках вероятности ее просто не существует. У нее врожденная нестабильность — что вообще-то типично для всех зон, которые мы обычно называем «секторами множественного Зет». Пока понятно?

— Нет.

— Хочешь посмотреть на нее поближе?

— На… на Землю?

— Да.

— Это возможно?

Птица-«Путеводитель» ответила не сразу. Она расправила крылья и грациозно взмыла в воздух, не страшась дождя — впрочем, тот уже почти прекратился.

Распространяя вокруг себя сияние, она взлетела в ночное небо. Она парила и кружила и наконец зависла в двух футах от лица Рэндом, медленно и бесшумно взмахивая крыльями.

И вновь заговорила с девочкой:

— Для тебя твоя Вселенная огромна. Огромна во времени и пространстве. Это все благодаря фильтрам, сквозь которые ты ее воспринимаешь. Но я создана без этих фильтров, что означает: я воспринимаю всю Великую Всеобщую Мешанину. Она объединяет в себе все возможные вселенные, но сама по себе вообще никаких размеров не имеет. Для меня все невозможное возможно. Я всеведуща, всесильна, чрезвычайно высокого мнения о себе и, что главное, распространяюсь в замечательной самодвижущейся упаковке. Можешь сама рассудить, что из этого соответствует истине.

На лице Рэндом расплылась улыбка.

— Ну ты и змея. Змея пернатая. Ты надо мной смеешься!

— Я же сказала, все невозможное возможно.

— Ладно, — рассмеялась Рэндом. — Давай-ка попробуем попасть на Землю. Давай отправимся на Землю в какую-нибудь точку этой… как ее там?

— Вероятностной оси?

— Вот-вот. Такую, где ее не взорвали. О'кей. Так ты, значит, «Путеводитель»? Как мы туда попадем?

— Реверсивная техника.

— Что?

— Реверсивная техника. Для меня течение времени обратимо. Ты решаешь, чего ты хочешь. Мне остается только удостовериться, что это уже случилось.

— Ты шутишь.

— Все невозможное возможно.

Рэндом нахмурилась:

— Но ты ведь шутишь, правда?

— Давай по-другому, — сказала птица. — Реверсивная техника дает нам возможность не тратить время на ожидание одного из чудовищно редких в этом секторе Галактики звездолетов. Здесь они пролетают раз в год по обещанию и еще долго думают, стоит ли тебя подбирать. Тебе нужно, чтобы тебя подбросили. Появляется корабль и берет тебя на борт. Пилоту кажется, что это ему на ум пришел один из миллиона поводов спуститься сюда и подобрать тебя. На самом деле я делаю так, чтобы он этого захотел.

— Во как! Не много ли ты о себе понимаешь, пташка?

Птица смолчала.

— Ладно, — заявила Рэндом. — Мне нужен корабль, который отвезет меня на Землю.

— Этот сойдет?

Вокруг было так тихо, что Рэндом не замечала корабля до тех пор, пока он не оказался прямо над ней.

Артур заметил его раньше. Теперь его отделяла от Рэндом всего миля, и он спешил изо всех ног. Сразу после исчезновения сияющих сарделек он увидел, что из облаков вынырнули огни, и вначале счел их новым номером программы.

Потребовалась секунда или две, чтобы до него дошло, что это настоящий космический корабль, и еще секунда или две, пока он сообразил, что корабль спускается как раз в точку, где, судя по всему, находилась его дочь. Тогда, забыв про дождь, больную ногу и темноту, он бросился бежать.

Он упал почти сразу же, больно рассадив коленку о камень, но тут же вскочил и бросился дальше. Кровь стыла в жилах от жуткого ощущения, что он вот-вот навсегда потеряет Рэндом. Хромая, падая и бормоча проклятия, он продолжал бег. Он не знал, что находилось в посылке, но на ней было написано имя Форда Префекта, и именно это имя он проклинал на бегу.

Корабль оказался чуть ли не самым красивым и шикарным из всех, какие доводилось видеть Рэндом.

Просто сердце замирало: такой он был серебряный, изящный, неописуемый.

Не знай она, что так в жизни не бывает, она бы поклялась, что это — Р86. И тут она поняла, что это самый настоящий Р86, и обалдела окончательно. Р86 можно увидеть разве что в журналах, которые издаются исключительно с целью провоцирования беспорядков среди малоимущих слоев населения.

Рэндом потеряла голову. Одно только появление корабля казалось совершенно невероятным. В самом деле, не может же быть настолько сумасшедшего стечения обстоятельств! Она с трепетом ожидала, когда же откинется крышка люка. Ее «Путеводитель» — теперь она думала о нем как о своей собственности, — чуть шевеля крыльями, парил над ее правым плечом.

Люк распахнулся. Внутри едва теплился свет. Прошло несколько секунд, и в люке показалась чья-то фигура. Человек постоял немного, очевидно, привыкая к темноте. Потом увидел Рэндом. Это его, похоже, удивило. Он сделал несколько шагов в ее сторону. Потом вдруг удивленно вскрикнул и бросился к ней бегом.

Это он сделал зря: Рэндом не относилась к тем людям, к которым стоит бежать темной ночью, когда нервы у них на взводе. Камень в кармане она нащупала в ту же секунду, как увидела корабль.

Спотыкаясь, поскальзываясь, врезаясь в деревья, Артур в отчаянии увидел, что опоздал. Корабль, не пробыв на земле и трех минут, бесшумно взмыл над деревьями и, задрав нос, исчез в облаках.

Улетел. И унес Рэндом. Артуру было мучительно больно думать об этом, и все же он продолжал свой путь, чтобы выяснить все наверняка. Она улетела. Он только-только начал привыкать к тому, что стал отцом, хотя прекрасно понимал, что совершенно не годится для этой роли. Он попытался снова перейти на бег, но ноги подкашивались, колено отчаянно болело, и в любом случае он уже опоздал.

Он вряд ли мог поверить в то, что ему может быть еще хуже. Но и в этом он ошибался.

С трудом доплелся он теперь до пещеры, в которой Рэндом открывала посылку. На земле еще сохранились следы посадки звездолета. И ни следа Рэндом. Он машинально, двигаясь, как лунатик, заглянул в пещеру и нашел там пустую коробку с раскиданными повсюду гранулами пропавшей материи. Это его немного огорчило: он пытался приучить Рэндом к аккуратности. Данная мысль вселила в него грусть, но помогла ему отвлечься немного от мысли, что дочь улетела. Он знал, что никогда уже не сможет ее найти.

Он задел ногой какой-то предмет. Нагнулся, поднял его. К величайшему удивлению Артура, это оказался его старый «Путеводитель». Как он попал в эту пещеру? Ведь сам Артур так и не вернулся к месту катастрофы. У него не было ни малейшего желания возвращаться на место катастрофы и ни малейшего желания разыскивать свой «Путеводитель». Ему так хорошо на Лемюэлле, так хорошо заниматься сандвичами… «Путеводитель» был исправен. Повинуясь его прикосновению, на крышке засветилась надпись «НЕ ПАНИКУЙ».

Артур вышел из пещеры. Дождь стих. Он присел на камень, чтобы заглянуть в свой старый «Путеводитель», и только тут заметил, что сидит не на камне.

Он сидел на человеческом теле.

18

Артур вскочил как ужаленный. Трудно сказать, чего он испугался больше: того, что он сделал больно тому, на кого уселся, или того, что тот, на кого он уселся, сделает больно ему.

Впрочем, как выяснилось, последнего можно было не опасаться. Кем бы ни был человек, на которого Артур уселся, он лежал без сознания. Это в некотором роде, хотя бы отчасти, объясняло, почему он лежит здесь. Впрочем, он дышал. Артур пощупал пульс. Пульс был несколько вялым, но все же в пределах нормы.

Незнакомец лежал на боку, свернувшись калачиком. Артуру так давненько не доводилось оказывать первую помощь (да и где это было, разве упомнишь?), что он никак не мог сообразить, что положено делать в таких случаях. Первым делом, вспомнил он, надо раздобыть аптечку первой помощи для данной расы. Вот черт…

Перевернуть его на спину или не надо? Может, у него что-то сломано? Может, он проглотил язык? Может, он подаст на него в суд за неоказание помощи? И в конце концов, кто это такой?

В это мгновение человек громко застонал и перевернулся на другой бок.

Артуру померещилось, что…

Он пригляделся к лежащему.

Пригляделся повнимательнее.

Протер глаза, чтобы быть уж совсем уверенным.

Хотя не так давно ему казалось, будто хуже быть уже не может, ему сделалось значительно хуже.

Человек застонал еще раз и медленно открыл глаза. Потратив около секунды на то, чтобы сфокусировать взгляд, он вздрогнул и сел.

— Ты! — вскричал Форд Префект.

— Ты! — вскричал Артур.

Форд снова застонал.

— Ну и что ты мне расскажешь на этот раз? — спросил он и с деланным отчаянием прикрыл глаза.

Через пять минут Форд Префект уже сидел по-турецки и потирал здоровенную шишку, вскочившую у него за ухом.

— Что это, черт подрал, за женщина была? — спросил он. — И почему вокруг нас толкутся белки? Что им от нас нужно?

— Меня эти белки донимали всю ночь, — ответил Артур. — Все пытались всучить мне журналы и прочую ерунду.

— Правда? — нахмурился Форд.

— И куски полотенца.

Форд задумался.

— А! — сказал он. — Твой корабль разбился где-то поблизости?

— Да, — не без усилия кивнул Артур.

— Тогда, кажется, ясно. Дело житейское. Роботы-стюарды погибли, а управляющий ими кибернетический мозг — нет, вот он и начал дрессировать местную фауну. Этак он всю местную экосистему может превратить в индустрию сервиса по снабжению всех прохожих полотенцами и напитками. Надо бы принять закон против этого. Впрочем, возможно, его уже приняли. А может быть, приняли закон против таких законов, чтобы все было хорошо. Хо-хо. Что ты сказал?

— Я сказал, эта женщина — моя дочь.

Форд замер, не отнимая руки от шишки.

— Ну-ка повтори.

— Я сказал, эта женщина — моя дочь, — хмуро повторил Артур.

— Вот уж не знал, — произнес Форд, — что у тебя есть дочь.

— Значит, ты много чего про меня не знаешь, — заметил Артур. — И если уж на то пошло, я и сам много чего про себя не знаю.

— Ну-ну. Когда это ты успел?

— Не знаю точно.

— Вот это мне более знакомо, — сказал Форд. — Кстати, теоретически в этом должна была участвовать и мать?

— Триллиан.

— ТРИЛЛИАН? Я и не знал, что…

— Нет. Послушай, это все гораздо сложнее…

— Я припоминаю, она мне как-то на бегу говорила, что у нее есть ребенок. Я ведь с ней иногда сталкиваюсь. Правда, с ребенком ее никогда не видел.

Артур промолчал.

Форду показалось, что голова — вернее, полголовы — у него вновь лишилась способности к связному мышлению.

— Ты уверен, что это ТВОЯ дочь? — спросил он на всякий случай.

— Скажи мне лучше, что случилось?

— Тьфу. Долго рассказывать. Я собирался забрать посылку, которую послал себе на твое имя…

— Так что там такое было?

— Боюсь, это может оказаться невообразимо опасно.

— И ты послал ее МНЕ?! — возмутился Артур.

— Мне в голову не пришло места безопаснее. Я думал, что могу всецело на тебя положиться: что тебе она будет абсолютно по фигу и ты в нее не полезешь. Кстати, у меня почти нет информации о тебе. Я летел практически вслепую. Никаких сигналов. Я так понял, у вас тут нет сигнализации, маяков там, связи?

— Потому-то мне здесь и нравится.

— И тут я поймал слабый сигнал с твоего «Путеводителя», вот и полетел на него, ничуть не сомневаясь, что прилечу к тебе. Сел в каком-то дремучем лесу. Совершенно ни хрена не понял. Вылез наружу и увидел эту женщину. Я пошел к ней поздороваться и тут увидел, что она взяла эту штуку себе.

— Что за штуку?

— Ту, что я тебе послал! Новый «Путеводитель»! Птицу! Ты же должен был беречь ее, идиот, а она сидела на плече. Я побежал, и она двинула меня камнем.

— Ясно, — сказал Артур. — И что ты сделал?

— Я? Упал, что же еще. Тяжко раненный. А они с птицей пошли к моему кораблю. К моему кораблю, то есть к Р86.

— Что-о?

— Р86, клянусь Зарквоном. Моя кредитная карточка теперь пребывает в нежной дружбе с центральным компьютером «Путеводителя». Видел бы ты этот корабль, Артур, это…

— Значит, Р86 — это корабль?

— ДА! Это… ладно, к черту. Давай сначала разберемся с тобой. Или с тем, что произошло. В общем, они пошли к кораблю, и это меня очень огорчило. Можно сказать даже, потрясло. Видишь ли, я стоял на коленях, истекая кровью, так что мне ничего не оставалось, как взмолиться. Я молил: пожалуйста, Зарквона ради, не угоняйте мой корабль. Не оставляйте меня посреди какого-то первобытного леса с черепно-мозговой травмой и без медицинской помощи. Я говорил ей, что мне без корабля будет плохо, но и ей тоже не поздоровится.

— Что она тебе ответила?

— Она еще раз стукнула меня по голове своим камнем.

— Да, похоже, это в самом деле моя дочь.

— Славная девочка.

— К ней надо привыкнуть, — вздохнул Артур.

— Она что, к знакомым нежнее относится?

— Нет, — пояснил Артур. — Ты бы лучше знал, когда пригнуться.

Форд поднял голову и попытался оглядеться.

Небо начинало светлеть на востоке — в смысле, там, где должно было восходить солнце. Артура солнце не особенно радовало. После такой адской ночки меньше всего ему хотелось наступления треклятого дня, который осветит это Зарквоном проклятое место.

— Слушай, Артур, что это ты делаешь в такой дыре? — поинтересовался Форд.

— Ну… — замялся Артур. — В основном сандвичи.

— Чего-о?

— Я работаю… то есть, наверное, теперь уже нет… мастером сандвичей для маленького племени. Нет, знаешь, я правда попал в трудную ситуацию. Когда я попал сюда… то есть когда они спасли меня из-под обломков суперсовременного лайнера, который тут как раз разбился, они были очень добры ко мне, и я подумал, может, и я смогу быть им полезным в чем-то. Ты же знаешь, я — образованный человек, дитя высокоразвитой цивилизации, значит, я смогу научить их чему-нибудь. И разумеется, не смог. Если уж на то пошло, у меня нет ни малейшего представления о том, как все устроено. Я уж не говорю о простых вещах вроде авторучки там или артезианского колодца. Ни малейшего представления. Я ничего не мог. А потом у меня что-то случилось плохое настроение, и я сделал себе сандвич. И это вдруг страшно их удивило. Они никогда раньше не видели сандвичей. Они даже не представляли себе, что на свете бывает такое, а я к тому же люблю делать сандвичи, вот так и вышло.

— И тебе это НРАВИЛОСЬ?

— Ну… да, пожалуй. Да, правда. В этом деле главное — хороший набор ножей.

— Слушай, и тебе это не казалось бестолковым, безумно, оглушительно, отупляюще тягомотным занятием?

— Ну… нет. Вовсе нет. Ничуть не тягомотным.

— Странно. Я бы так не смог.

— Ну, наверное, у нас с тобой разные взгляды на жизнь.

— Да.

— Как у птиц-пикка.

Форд не понял сравнения, сделанного Артуром, но уточнять ему как-то не хотелось. Вместо этого он сказал:

— Ладно. Скажи лучше, как мы будем выбираться отсюда?

— Ну, мне кажется, проще всего пройти по долине до ущелья — это не больше часа ходьбы — и уже по нему в соседнюю долину. Вряд ли стоит переваливать через холм — это та дорога, которой я сюда шел.

— КУДА ты меня собираешься вести отсюда?

— Как куда? В деревню, конечно, — с легкой печалью вздохнул Артур.

— Ни в какую драную деревню я не собираюсь! Нам надо выбираться из этой чертовой дыры!

— Куда? И как?

— Не знаю. Сам скажи. Ты же здесь живешь! Должен же быть способ убраться с этой занюханной планетки.

— Кто его знает. Что ты сам обычно делаешь? Сидишь и ждешь попутного звездолета, я полагаю.

— Ну да! И сколько, интересно, звездолетов садилось на этой Богом проклятой помойке?

— Ну, несколько лет назад мой упал… Потом… э-э… Триллиан, потом еще один — с посылкой. Теперь вот ты…

— Нет, если взять среднее количество за несколько десятилетий?

— Ну, э-э… практически ни одного, насколько мне известно. Очень тихое местечко.

Как бы в опровержение его слов, вдалеке послышался раскат грома.

Форд, кряхтя, поднялся на ноги и принялся расхаживать взад-вперед, освещенный слабым светом солнца, которое, болезненно щурясь, выбиралось из-за горизонта. По восточной части небосвода словно провели куском сырой печенки.

— Ты просто не понимаешь, насколько это важно, — заявил Форд.

— Что? Ты имеешь в виду то, что моя дочь одна-одинешенька во всей Галактике? Ты что, думаешь, я не…

— О Галактике давай будем печалиться потом, — предложил Форд. — Дело действительно серьезное. В «Путеводителе» переворот. Его купили.

Теперь вскочил Артур.

— Ах, как серьезно! — возопил он. — Вся твоя издательская деятельность! Всю жизнь мечтал об этом!

— Ты не понимаешь! Это же совершенно новый «Путеводитель»!

— Ах-ах! — не унимался Артур. — Ишь ты, поди-ка! Я весь дрожу от нетерпения! Мне не хватает теперь только узнать, в каких самых шикарных космопортах звездной системы, о которой я сроду не слышал, комфортнее всего дурью маяться!

Форд сузил глаза:

— Это что, и есть то, что у вас называется сарказмом, да?

— А знаешь, — согласился Артур, — это он самый и есть. Где-то за подкладкой моей манеры изъясняться, должно быть, и впрямь дрыхнет маленькая чокнутая зверюшка по имени «сарказм»… Послушай, Форд, у меня была просто кошмарная ночь! Будь так добр, прими это в расчет в следующий раз, когда тебе захочется обсуждать со мной всякие мелкие подробности твоих дел на работе!

— Ладно, отдыхай, — кивнул Форд. — Мне надо подумать.

— И о чем это тебе надо подумать? Кой черт, может, нам лучше сесть на камешек и побдымбдымкать губами немного? А может, лучше попрыгать пару минут? Я больше не могу думать, не могу планировать свои поступки. Ты можешь, конечно, сказать, что я только и делаю, что стою здесь и ору…

— И в мыслях не держал.

— Но я же именно это и делаю! К чему это я? Мы исходим из того, что каждый раз, делая что-то, знаем, каковы будут последствия, то есть в большей или меньшей степени планируем их. Но это же до дикости, до безумия, до полного офигения неверно!

— Совершенно с тобой согласен.

— Спасибо, — сказал Артур, усаживаясь на камень. — Так все-таки о чем тебе надо подумать?

— О реверсивной темпоральной технике.

Артур, уронив голову на грудь, тихо замотал ею из стороны в сторону.

— Ну скажи, — простонал он, — могу я каким-либо человеческим образом оградить себя от всех этих твоих временных реверсивных фигняций?

— Нет, — ответил Форд. — Нет, ибо в это вляпалась твоя дочь, и это дьявольски серьезно. Вопрос жизни и смерти.

Повисла тишина, нарушаемая только отдаленными раскатами грома.

— Ладно, — сдался Артур. — Рассказывай.

— Я выбросился из окна небоскреба.

Эта новость почему-то взбодрила Артура.

— Да? — воскликнул он. — Так почему бы тебе не проделать это еще раз?

— Я и так два раза выбрасывался.

— Гм, — разочарованно протянул Артур. — И ясное дело, ничего хорошего из этого не вышло?

— В первый раз мне удалось спастись благодаря самому поразительному и — говорю это совершенно искренне — волшебному сочетанию изощренно быстрого мышления, изобретательности, везения и самопожертвования.

— И в чем заключалось это самопожертвование?

— Я выбросил половину лучшей и, сдается мне, невосполнимой пары ботинок.

— При чем здесь самопожертвование?

— Ботинки были мои, — печально вздохнул Форд.

— Похоже, у нас с тобой разные системы ценностей.

— Значит, моя лучше.

— Значит, согласно твоей… ладно, черт с ним. Получается, ты спасся один раз, пошел и выбросился из окна по новой? Только, пожалуйста, не говори мне, зачем ты это сделал. Расскажи лучше, раз уж на то пошло, что из этого получилось.

— Я упал прямо в открытый люк пролетавшего мимо реактивного флайера. Его пилот по ошибке нажал кнопку катапультирования, когда хотел поменять компакт-диски на стереосистеме. Если честно, даже я не считаю, что с моей стороны это было особенно умно.

— Ох, не знаю, — устало сказал Артур. — Я так подозреваю, ты предыдущей ночью залез в его флайер и перетасовал все его диски.

— Нет. Я тут ни при чем, — сказал Форд.

— Я просто так, для информации спросил.

— Я этого не делал. Это сделал КТО-ТО ДРУГОЙ. Вот в чем вся загвоздка. Можно проследить всю цепочку, все ответвления событий и совпадений назад по времени. Оказалось, все это сделал новый «Путеводитель». Ну, который птица.

— Какая еще птица?

— Так ты ее не видел?

— Нет.

— Жуткая тварь. Махонькая такая смерть с крылышками. Хороша собой, сладко поет, волнами и излучениями ворочает, как хочет.

— Что это значит?

— Реверсивная темпоральная техника.

— О, — только сказал Артур. — О да.

— Весь вопрос в том, ДЛЯ КОГО ОНА ВСЕ ЭТО ДЕЛАЕТ?

— Слушай, у меня с собой даже есть сандвич, — произнес Артур, пошарив по карманам. — Хочешь кусочек?

— Угу. Давай.

— Боюсь, он немного помялся и раскрошился.

— Ничего.

Некоторое время они молча жевали.

— А знаешь, неплохо, — заметил Форд. — Что это за мясо?

— Абсолютно Нормальный Зверь.

— Сроду о таких не слышал. Так вот, вопрос в том, — продолжал Форд, — для кого наша птичка все это делает? Кто тут с кем играет?

— Ммм, — промямлил Артур.

— Когда я обнаружил птицу — что произошло при обстоятельствах, достойных отдельного рассказа, — она устроила мне одно из самых впечатляющих многомерных пиротехнических шоу, какие я только видел. А потом сказала, что предлагает мне свои услуги во всех известных вселенных. Я сказал, спасибо, не надо. Премного благодарю. Она сказала, что уже служит мне, хочу я этого или нет. Я сказал, ладно, посмотрим, и она сказала, смотри. Именно после этого я решил упаковать ее как следует и свалить. Поэтому я послал ее тебе. Для безопасности.

— Серьезно? Интересно чьей.

— Не твое дело. А после этого, подумав немного, я решил, что за отсутствием альтернативы будет вполне разумно выброситься из окна еще раз. По счастью, там как раз пролетал этот чертов флайер, а то бы мне пришлось снова полагаться на изощренно быстрое мышление, изобретательность, везение, возможно, даже на второй ботинок или, если уж ничего другого не сработает, на землю. И это означает, что, нравится мне это или нет, «Путеводитель» работает на меня. И это чертовски грустно.

— Почему?

— Потому что, заполучив «Путеводитель», ты начинаешь думать, что он работает именно на тебя. После этого все шло как по маслу — до той самой минуты, когда меня шмякнули камнем по башке. Бац — и я в мусорной корзинке истории. Выбит из седла.

— Это ты о моей дочери?

— При всем моем уважении, да. Она — следующая в цепочке тех, кому покажется, что все волшебным образом складывается в их пользу. Она будет колотить деталями ландшафта всех, кого захочет, все будет плыть к ней в руки до тех пор, пока она не выполнит того, что от нее требовалось, и не вылетит из игры. Реверсивная темпоральная техника в чистом виде, и, судя по всему, никто не понимает, какого демона они освободили.

— Например, я.

— Что? О Артур, да проснись же. Нет, я лучше еще раз попробую. Новый «Путеводитель» изготовлен в экспериментальных лабораториях. В нем использована эта новая технология неотфильтрованного восприятия. Ты понимаешь, что это значит?

— Да послушай, я всего только делал сандвичи, Боб свидетель!

— Какой еще Боб?

— Не важно. Давай дальше.

— Неотфильтрованное восприятие — это восприятие абсолютно всего. Понятно? Я не все воспринимаю. И ты не все воспринимаешь. У нас стоят фильтры. У нового «Путеводителя» фильтров нет. Он воспринимает ВСЕ. С точки зрения технологии это не так уж сложно. Просто это до сих пор никому не требовалось. Понял?

— Наверное, мне лучше сказать «понял», чтобы ты мог спокойно продолжать.

— Умница. Поскольку птица воспринимает все существующие вселенные, она присутствует в каждой из них. Ясно?

— Я-я-ясно… угу.

— И что выйдет, если козлы из отдела маркетинга думают: «О, как прелестно, не следует ли из этого, что нам достаточно произвести один экземпляр и продавать его бесконечное количество раз?»… Артур, нечего смотреть на меня такими глазами, это ведь не я так думаю, а они.

— Но разве это не умно?

— Нет! Это чудовищно глупо. Сам подумай: эта машина — всего только маленький «Путеводитель». Да, его напичкали всякими кибернетическими штуками, но благодаря неотфильтрованному восприятию любое его действие, любое движение крыла могущественно, как вирус. Оно самовоспроизводится в пространстве, во времени и в миллионе других измерений. Эта пташка может изменить все, что угодно, в любой из вселенных — включая ту, где мы с тобой обитаем. Ее власть возрастает в геометрической прогрессии. Возьмем для примера компьютерную программу. Ты вводишь одну команду, которая запускает целую сеть операций — сеть, сплетенную из множества цепей. Что произойдет, если звенья этих цепей порвутся? Кто сумеет вовремя дать отбой? Есть ли во всем этом смысл, а, Артур?

— Прости, я задремал. Что-то там такое со Вселенной?

— Вот именно, со Вселенной, — устало вздохнул Форд и снова сел на камень. — Ладно, — сказал он. — Подумай вот о чем: знаешь, кого я встретил в издательстве «Путеводителя»? Вогонов. Ага, кажется, хоть это слово тебе все-таки известно.

Артур вскочил на ноги.

— Этот шум, — сказал он.

— Какой шум?

— Гром.

— Ну и что?

— Это не гроза. Это осенняя миграция Абсолютно Нормальных Зверей. Началась, значит.

— Что это за звери такие, что ты за них так переживаешь?

— Я за них не переживаю. Я с ними сандвичи делаю.

— А почему их называют Абсолютно Нормальными?

Артур объяснил.

Не так уж часто Артуру выпадало удовольствие видеть Форда совершенно остолбеневшим от изумления.

19

Это было одно из тех зрелищ, которыми Артур не уставал любоваться. Они с Фордом поспешно пробрались берегом протекавшей по долине речушки и, дойдя до кромки степи, забрались на раскидистое дерево — для того чтобы лучше разглядеть одно из самых замечательных событий в Галактике.

Тяжело стуча копытами, огромное стадо — тысячи и тысячи Абсолютно Нормальных Зверей — катилось по степи Анхондо. Пар, поднимавшийся от тел огромных животных, смешивался с пылью от тысяч копыт, от чего звери казались какими-то фантастическими призраками. Однако самым поразительным в них было то, откуда они появились и куда исчезали. Точнее, тот факт, что они появлялись ниоткуда и исчезали в никуда.

Они составляли монолитную фалангу примерно полсотни ярдов в ширину и полмили в длину. Фаланга не двигалась с места, если не считать того, что в течение восьми или девяти дней, на протяжении которых она появлялась, она могла смещаться чуть влево или вправо. Но хотя фаланга оставалась более-менее неподвижной, огромные звери, составлявшие ее, неслись, грохоча копытами, со скоростью двадцать миль в час, буквально сгущаясь из воздуха в одном конце степи и так же внезапно исчезая на другом.

Никто не знал, откуда они приходят, никто не знал, куда они уходят. Они играли такую важную роль в жизни лемюэлльцев, что ни у кого не возникало особого желания докапываться до истины. Старик Трашбарг как-то изрек, что иногда, получив ответ, лишаешься самого вопроса. Подождав, пока он уйдет, деревенские принялись судачить, что Трашбарг, похоже, впервые в жизни сказал что-то действительно мудрое. После непродолжительного спора было решено, что это его бес попутал.

Грохот от копыт стоял такой, что уши закладывало.

— Что ты сказал? — завопил Артур.

— Я говорил, — проорал Форд, — что все это чертовски похоже на подвижки в континууме.

— Что-что? — крикнул Артур.

— В определенных кругах растет беспокойство насчет того, что пространство-время начинает трещать по швам от всего, что с ним вытворяли. На многих планетах можно видеть, как целые континенты сдвигаются или трескаются из-за таких вот странных миграций животных. Похоже, это явление того же рода. Мы живем в странные времена. Так что за неимением даже самого завалящего космопорта…

Артур уставился на него в некотором ошеломлении.

— О чем это ты? — спросил он.

— О чем… о чем?! — вскричал Форд. — Ты отлично знаешь о чем. Нам нужно смыться отсюда.

— Ты что, всерьез предлагаешь, чтоб мы попробовали смыться верхом на Абсолютно Нормальном Звере?

— Да. Заодно узнаем, куда они деваются.

— Но мы же угробимся!.. Нет, — неожиданно осекся Артур. — Мы не угробимся. По крайней мере — я. Слушай, Форд, тебе никогда не доводилось слышать про планету под названием Бета Ставромулоса?

Форд нахмурился.

— Не помню, — признался он. — Кажется, нет. — Он вынул свой потрепанный «Путеводитель» и включил его. — А в чем, собственно, дело?

— Сам не знаю толком. Я слышал о ней только однажды, да и то от типа, вряд ли заслуживающего доверия. Помнишь, я тебе рассказывал об Аграджаге?

Форд промолчал, припоминая.

— Это случайно не тот парень, который обвинил тебя, что ты его все время убиваешь?

— Да. Так вот, одно из мест, где — если ему верить — я его убил, называлось Бета Ставромулоса. Насколько я понял из его рассказа, кто-то пытался застрелить меня. Я увернулся, и Аграджаг, точнее, одно из его воплощений, принял заряд на себя. Похоже, в какой-то точке времени это действительно имело место, поэтому мне кажется, меня не убьют по крайней мере до той секунды, как я пригнусь на этой Бете Ставромулоса. Только вот никто о ней не слыхал.

— Гм. — Форд еще немного порылся в памяти «Путеводителя». Безрезультатно. — Ничего нет, — признался он. — Кажется… нет, никогда не слышал, — дал он окончательный ответ. Странное дело, это название вызывало у него какие-то смутные, очень смутные ассоциации. Вот только с чем?

— Ну хорошо, — сказал Артур. — Я видел, как лемюэлльские охотники обманывают Абсолютно Нормальных Зверей. Если заколоть копьем бегущего в стаде, того просто растопчут в тряпку, поэтому их приходится выманивать из стада по одному. Очень похоже на то, как действуют матадоры: помнишь, с ярко-алым плащом? Ты даешь ему броситься на тебя, в последний момент отступаешь в сторону и делаешь этакий элегантный взмах своим плащом. Есть у тебя с собой что-нибудь вроде ярко-алого плаща?

— Это сойдет? — спросил Форд, протягивая ему полотенце.

20

Взобраться на спину полуторатонного Абсолютно Нормального Зверя, мигрирующего через твой мир со скоростью двадцать миль в час, не так просто, как могло бы показаться на первый взгляд. Во всяком случае, это не так просто, как кажется, глядя со стороны на лемюэлльских охотников, так что Артур приготовился к тому, что это будет довольно сложно.

К чему он не приготовился — так к тому, как сложно будет хотя бы приступить к этому сложному делу. Данная часть задачи, вначале казавшаяся легкой, на деле оказалась практически невыполнимой.

Им даже не удавалось привлечь к себе внимание животных. Абсолютно Нормальные Звери так увлеченно грохотали копытами — опустив низко голову, устремив вперед плечи, перемалывая землю в кашу задними ногами, — что отвлечь их от этого захватывающего занятия мог разве что геологический катаклизм.

Увлеченное грохотанье копытами в итоге вымотало Форду с Артуром все нервы. Почти два часа они каких только идиотских штук не выделывали своим полотенцем с растительным орнаментом, но ни один из грохочущих копытами зверей не соизволил хотя бы покоситься в их сторону.

Они стояли в трех футах от непрерывного потока разгоряченных от бега тел. Подойти ближе означало бы подвергнуть себя риску скоропостижной смерти — не спасла бы никакая хронология. Артуру доводилось видеть, во что превращается Абсолютно Нормальный Зверь после того, как неловкий бросок копья молодого и неопытного охотника убивает его еще грохочущим копытами в стаде.

Одного удара копытом было бы достаточно. Никакая Бета Ставромулоса, где бы эта чертова Бета Ставромулоса ни находилась, не спасет ни тебя, ни кого угодно другого от этих копыт.

В конце концов Артур с Фордом сдались и отошли подальше. Измотанные, взмокшие от пота, они уселись и начали критиковать друг друга за стиль работы с полотенцем.

— У тебя размах маловат, — горячился Форд. — Нужно больше поступательного движения от локтя, если ты действительно хочешь, чтобы эти чертовы твари что-нибудь заметили.

— Поступательного движения? — возмутился Артур. — Это тебе нужно побольше гибкости в запястье!

— А тебе — изящный росчерк в финале, — парировал Форд.

— Тут требуется полотенце пошире.

— Тут требуется, — послышался еще один голос, — птичка-пикка.

— Что-о?

Голос исходил откуда-то сзади. Они резко обернулись — эффектно подсвеченный лучами утреннего солнца, перед ними стоял Старик Трашбарг.

— Для того чтобы привлечь внимание Абсолютно Нормального Зверя, — повторил он, подходя поближе, — вам требуется птичка-пикка. Вроде этой.

И извлек из-под своей измятой хламиды маленькую птичку-пикка. Она беспокойно сидела на его руке, уставив свой взгляд Боб знает в какую точку пространства.

Форд мгновенно принял оборонительную позу, обычную для тех ситуаций, когда он не совсем понимал, что происходит. Он пригнулся и замахал руками — с очень зловещим, как надеялся, видом.

— Кто это? — прошипел он.

— Старик Трашбарг, — прошептал в ответ Артур. — И на твоем месте я бы не особенно утруждал себя магическими пассами. Он такой же опытный мастер блефа, как и ты. Этак вы просто пропляшете друг вокруг друга целый день.

— Птица! — снова зашипел Форд. — Что это за птица?

— Самая обычная! — раздраженно ответил Артур. — Такая же, как все остальные. Несет яйца и говорит «арк» чему-то, чего ты не видишь. Или «карр», или «ритг», или что-нибудь вроде этого.

— Ты сам видел, как она несет яйца? — подозрительно спросил Форд.

— Господи, ну конечно, видел. И ел их. Сотни, наверно, съел. Очень славный получается из них омлет. Тут весь фокус в том, что надо взять маленькие кубики холодного масла, слегка взбить…

— Да не нужен мне твой проклятый рецепт! — вскричал Форд. — Я хотел только убедиться, что это нормальная птица, а не какой-то многомерный киберкошмар.

Он медленно распрямил спину и отряхнулся, впрочем, не сводя с птицы подозрительного взгляда.

— Итак, — обратился Старик Трашбарг к Артуру, — не предначертано ли случайно, что Боб рано или поздно заберет обратно свой дар — Мастера Сандвичей?

Форд вновь сделал зловещую стойку.

— Все в порядке, — шепнул ему Артур. — Он всегда так изъясняется. — Вслух же Артур произнес: — А-а, почтенный Трашбарг… гм, да. Боюсь, я и впрямь вынужден покинуть вас. Однако молодой Дримпл, мой подмастерье, достойно примет из моих рук священное ремесло изготовления сандвичей. У него есть способности, любовь к сандвичам, и обретенные им навыки, пусть самые элементарные, со временем усовершенствуются и… в общем, я думаю, он будет работать на уровне, вот что я хотел сказать.

Старик Трашбарг слушал его мрачно, печально двигая глазами. Он воздел руки: в одной трепыхающаяся птица-пикка, в другой — посох.

— О дарованный Бобом Мастер Сандвичей! — возгласил он, сделал паузу, вздохнул и горестно прикрыл глаза. — Без тебя жизнь будет намного менее сумбурной!

Артур был потрясен.

— А знаете, — сказал он. — Мне в жизни никто не говорил ничего приятнее.

— Пожалуйста, ближе к делу, — вмешался Форд.

Но что-то и так уже менялось. Птичка-пикка, сидевшая на вытянутой руке Трашбарга, вызывала у грохочущего копытами стада неподдельный интерес. В их сторону моментально начали поворачиваться головы. Артур стал вспоминать те охоты на Абсолютно Нормальных Зверей, свидетелем которых ему довелось побывать. И тут же вспомнил, что за охотниками-матадорами, размахивавшими тряпками, всегда стояли другие — с птичками-пикка на руках. Раньше ему казалось, что те, как и он, просто пришли посмотреть.

Старик Трашбарг шагнул вперед, к несущемуся мимо стаду. Некоторые звери оглядывались на него даже перед тем как раствориться в воздухе.

Вытянутые руки Старика Трашбарга тряслись.

Только птичка-пикка, казалось, не проявляла к происходящему ни малейшего интереса. Ее внимание было приковано к какой-то одной ей ведомой молекуле воздуха.

— Ну! — воскликнул Старик Трашбарг. — Вот теперь орудуйте полотенцем.

Артур схватил Фордово полотенце и, стараясь подражать охотникам-матадорам, взмахнул им и сделал изящный пируэт. Нельзя сказать, чтобы это вышло у него так же изящно. И все же теперь он знал, что ему делать; более того, он не сомневался, что все выйдет как надо. Он еще несколько раз взмахнул полотенцем для разминки и стал ждать.

Он загодя выбрал себе подходящего Зверя. Низко опустив голову, тот несся галопом в их сторону на самом краю стада. Старик Трашбарг взмахнул птицей. Зверь покосился на нее, повернул голову, и тут Артур сделал взмах полотенцем прямо у него перед глазами.

Наконец-то он привлек внимание зверя.

Начиная с этого момента вести за собой животное казалось самым плевым делом. Зверь поднял голову, чуть склонив ее набок. Он замедлил темп до рыси, потом перешел на шаг. Еще через пару секунд эта махина стояла среди людей, фыркая, дымясь потной шкурой и восхищенно обнюхивая птичку-пикка, которая, похоже, вовсе ее и не замечала. Делая рукой странные, волнообразные движения, Старик Трашбарг опускал птичку-пикка все ниже, удерживая ее перед Зверем, но не давая тому касаться ее. И Артур своими нелепыми взмахами полотенца тоже указывал Зверю: сюда и вниз!

— В жизни не видал такого дурацкого зрелища, — пробормотал Форд себе под нос.

И наконец, совершенно сбитый с толку. Зверь опустился перед ними на колени.

— Давай! — шепнул Трашбарг Форду. — Давай лезь! Лезь!

Форд вскочил Зверю на спину и запустил пальцы глубоко в его густую шерсть.

— Ну, Мастер Сандвичей! Ступай! — Трашбарг сделал замысловатый ритуальный знак — в смысл которого Артур не смог проникнуть, ибо Трашбарг явно придумал его на месте — и пожал Артуру руку, после чего толкнул его к Зверю. Сделав глубокий вздох, Артур вскарабкался вслед за Фордом на горячую, потную спину и ухватился покрепче. Под косматой шкурой Зверя перекатывались мощные мускулы — каждый размером с доброго морского льва.

Неожиданно Старик Трашбарг поднял птицу высоко вверх. Зверь дернул головой, следуя за ней взглядом. Трашбарг махал птицей все выше и выше, и вот Абсолютно Нормальный Зверь поднялся с колен, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Оба всадника отчаянно цеплялись за его спину.

Артур вытянул шею, пытаясь разглядеть над стадом, куда оно исчезает, но все закрывала знойная дымка.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил он у Форда.

— Нет. — Форд оглянулся в надежде увидеть, откуда стадо появляется. Тот же результат, то есть никакого.

— Ты не знаешь, откуда они приходят? — крикнул Артур Трашбаргу. — Или куда уходят?

— Во владения Короля! — крикнул Трашбарг в ответ.

— Короля? — удивился Артур. — Короля какой страны?

Абсолютно Нормальный Зверь беспокойно переминался под ними с ноги на ногу.

— При чем тут «страны»? — крикнул Старик Трашбарг. — Просто Короля.

— Ты никогда раньше не говорил, что здесь есть какое-то королевство, — в некотором смятении крикнул Артур.

— Что-о? — прокричал Старик Трашбарг. Грохот копыт заглушал почти все звуки; к тому же старик был поглощен своим делом.

Не опуская птицы, он медленно повернул Зверя так, что тот стал параллельно движению стада. Трашбарг сделал несколько шагов вперед. Зверь поплелся за ним. Он сделал еще несколько шагов. Зверь побрел вперед и понемногу зашагал рядом со стадом.

— Я сказал, ты никогда не говорил про королевство, — повторил Артур.

— И сейчас ничего не говорю! — крикнул Старик Трашбарг. — Я сказал «владения Короля», вот и все!

Он отвел руку назад и затем выбросил ее вперед, изо всех сил швырнув птичку-пикка в воздух над стадом. Это происшествие явилось для птички полной неожиданностью, поскольку до сих пор она явно не замечала происходящего вокруг. Ей потребовалась секунда или две, чтобы она поняла, что случилось, после чего она расправила свои крылышки и улетела.

— Ступай! — крикнул Старик Трашбарг. — Ступай, Мастер Сандвичей, навстречу своей судьбе!

Артур не был уверен, так уж ли он хочет встретить свою судьбу. Все, чего ему хотелось, — это попасть куда-нибудь, где он сможет слезть с этого чудища. Как бы то ни было, верхом на Звере он не чувствовал себя в безопасности. Зверь наращивал скорость в отчаянной попытке догнать птичку-пикка, упоенно грохоча копытами, и быстро приближался к тому месту, где стадо растворялось в воздухе. Артуру и Форду ничего не оставалось, как цепляться изо всех сил за спину чудища, чтобы не свалиться под копыта окружавших их огромных Зверей.

— Ступай! Да унесет тебя Зверь! — отдался в их ушах далекий крик Трашбарга. — Абсолютно Нормальный Зверь! Ступай!

— Куда, он сказал, мы попадем? — крикнул Форд в ухо Артуру.

— Что-то про Короля! — крикнул Артур в ответ, боясь хоть на мгновение ослабить хватку.

— Какой страны?

— Вот и я спросил. Он сказал, просто Короля.

— Я и не знал, что бывают просто Короли.

— Я тоже.

— Если не считать Короля, — крикнул Форд. — Но не думаю, чтобы он имел в виду именно его.

— Какой страны? — крикнул Артур.

Точка перехода была совсем близко. Прямо перед ними. Абсолютно Нормальные Звери галопом неслись в никуда и исчезали.

— Какого Короля? — крикнул Форд в ответ. — В королях стран я не разбираюсь. Я только хотел сказать, что он вряд ли имел в виду Короля, поэтому я не знаю, кого он имел в виду.

— Форд, я не понимаю, о чем ты толкуешь.

— Серьезно? — удивился Форд.

Тут вдруг над их головой вспыхнули звезды, покрутились над ними и вновь погасли.

21

Размытые очертания серых зданий появлялись и пропадали, раскачиваясь при этом вверх-вниз, что весьма раздражало.

Что это за здания?

Для чего они предназначены? Что они ей напоминают?

Так трудно понять, для чего предназначены те или иные вещи, когда ты неожиданно оказываешься в чужом мире с чужой культурой, чужим набором элементарных представлений и к тому же с неописуемо унылой и бестолковой архитектурой.

Небо над зданиями было холодно-враждебным, чернильно-черным. Свет звезд, которому на таком удалении от Солнца полагалось бы быть ослепительно ярким, едва пробивался сквозь толщу защитного купола. Плексиглас или что-то наподобие. В любом случае, что-то унылое и малопрозрачное.

Трисия перемотала пленку на начало.

Она знала, что во всем этом есть какая-то странность.

Собственно, странным тут было почти все, но какая-то мелкая подробность раздражала ее особенно сильно — а она никак не могла уловить какая.

Она потянулась и зевнула.

В ожидании, пока пленка смотается, она убрала с монтажного пульта несколько грязных пластиковых чашек из-под кофе и отнесла их в раковину.

Она сидела в тесной аппаратной одной видеостудии в Сохо. На дверь она прилепила большую записку «НЕ БЕСПОКОИТЬ!» и заблокировала телефон от всех посторонних звонков. Изначально это делалось с целью защититься от любопытных глаз конкурентов; теперь это помогало ей скрыть досаду и разочарование.

Ладно, она еще раз просмотрит всю пленку с самого начала. Если вытерпит. Ничего, кое-где можно будет промотать.

Было около четырех утра понедельника. Ее слегка подташнивало. Она попробовала определить причину тошноты, и причин нашлось предостаточно.

Во-первых, все началось с ночного перелета из Нью-Йорка. Недосып. Действует убийственно.

Потом, на ее собственном газоне с ней заговорили пришельцы и увезли ее на планету Руперт. Она не настолько привыкла к подобным происшествиям, чтобы утверждать, что они всегда убийственно действуют на здоровье, но готова была побиться об заклад, что те, кто проделывает такие штучки регулярно, ходят по стеночке. В журналах постоянно публикуют таблицы стрессовых нагрузок. Увольнение с работы — пятьдесят единиц. Развод или новая стрижка — семьдесят пять. Таблицы умалчивали, на сколько единиц потянет стресс от беседы с пришельцами на собственной лужайке и от перелета на планету Руперт, хотя Трисия не сомневалась, что нескольких десятков баллов это заслуживает наверняка.

Нельзя сказать, чтобы сам перелет был особенно волнительным. На деле он оказался исключительно скучным. Уж во всяком случае, стресс от него никак не превышал стресса от перелета через Атлантику, да и времени он занял примерно столько же: около семи часов.

Это уже удивительно, не так ли? Перелет к границам Солнечной системы за то же время, что требуется для перелета в Нью-Йорк, означал, что пришельцы располагают двигателем какого-то фантастического, неслыханного типа. Она расспросила о нем пришельцев, и те согласились, что двигатель и впрямь неплох.

— Но как он действует? — спросила она взволнованно. В начале путешествия она еще пребывала в приподнятом настроении.

Трисия нашла это место записи и прокрутила его еще раз. Грибулонцы, как они сами себя называли, с готовностью показывали ей, на какие кнопки надо нажимать, чтобы корабль полетел.

— Да, но как все это действует! На каких принципах основано? — услышала она свой голос с экрана.

— Вы имели в виду что-то вроде гиперпространственного двигателя?

— Да. Так что ЭТО такое?

— Скорее всего что-то в этом роде.

— В каком?

— Вроде гиперпространственного двигателя, фотонного двигателя, в общем, что-то вроде этого. Вам бы поговорить с бортинженером.

— А кто из вас бортинженер?

— Мы не знаем. Видите ли, мы потеряли свою память.

— Ах да, — чуть разочарованно протянула Трисия. — Вы уже говорили. Кстати, при каких обстоятельствах вы ее потеряли?

— Мы не знаем, — терпеливо повторили грибулонцы.

— Ну да, поскольку вы потеряли память, — эхом добавила Трисия.

— Не хотите посмотреть телевизор? Нам еще долго лететь. Мы смотрим телевизор. Нам это нравится.

Все эти содержательные разговоры записались на видео и выглядели презабавно. Во-первых, качество изображения было кошмарным. Трисия не знала точно почему. Она подозревала, что грибулонцы видят в несколько ином диапазоне световых волн, и обилие ультрафиолета отрицательно сказывалось на записи. А может, все дело было в проклятом двигателе, в котором никто не разбирался.

Как следствие, все, что она видела на экране, — это несколько тощих людей с бесцветной кожей, мирно сидящих у телевизора, который показывал земные программы. Также Трисия наводила камеру на крошечный иллюминатор около своего сиденья, через который открывался замечательный вид на яркие, чуть размазанные звезды. Она-то знала, что вид подлинный, но в студии его можно было бы подделать за три минуты.

В конце концов она решила поберечь драгоценную пленку для собственно Руперта, поэтому просто сидела, смотрела с остальными телевизор и даже вздремнула.

Возможно, ее тошнотворное настроение частично объяснялось сознанием того, что, оказавшись на борту фантастического межпланетного корабля, дремала перед экраном, на котором прокручивали старые серии «Санты-Барбары» и «Кейни и Лейси». Но что ей еще оставалось делать? Например, она нащелкала там несколько фотографий, которые уже получила из проявки безнадежно испорченными.

Другая часть ее тошнотворного настроения, возможно, являлась следствием посадки на Руперт. По крайней мере этот этап полета был вполне впечатляющ и драматичен. Корабль несся над темной землей, такой далекой от света и тепла родного светила, что ландшафт ее казался картой шрамов на психике ребенка-подкидыша.

Где-то далеко во мраке блеснули огни, направившие корабль прямо в жерло чего-то вроде пещеры.

Увы, из-за угла, под которым опускался корабль, а также из-за толщины обшивки, в которой был прорезан иллюминатор, камеру так и не удалось направить ни на планету, ни на пещеру. Трисии пришлось промотать и эту часть записи.

Теперь объектив камеры был нацелен прямо на Солнце.

Обычно это очень вредно для видеокамеры. Впрочем, когда камера удалена от Солнца на добрую треть миллиарда миль, это практически не играет роли. К сожалению, это и впечатляет гораздо меньше. Все, что вы получаете в результате, — это жалкое светлое пятнышко в центре кадра, которое с равным успехом может означать что угодно. Одна звезда из множества.

Трисия промотала и это место.

Ага. Следующий фрагмент обещал быть интереснее. Они вышли из корабля в огромное, похожее на ангар помещение. Это было явное изделие инопланетной технологии, причем чудовищного масштаба. Огромные серые здания под темным куполом-пузырем из плексигласа. Те самые здания, которые она видела в конце записи. Перед отлетом с Руперта через несколько часов она снимала их еще дольше. Что же они ей напоминают?

Во-первых, как и все прочее здесь, они напоминали ей декорации из дешевого фантастического фильма двадцатилетней давности. Конечно, они значительно превышали декорации своими размерами, но на экране все равно не особенно впечатляли. Помимо кошмарного качества изображения, ей пришлось бороться с непривычно низкой гравитацией, вследствие чего камера дрожала у нее в руках хуже, чем у распоследнего любителя. Разглядеть на экране какие-нибудь детали было совершенно невозможно.

И вот, улыбаясь и протягивая руку для пожатия, к ней вышел Шеф.

Именно так он себя называл: Шеф.

У грибулонцев не было имен, поскольку они их забыли, а придумать новые не могли. Трисия выяснила, что кое у кого из них возникала мысль называть себя именами персонажей земных телесериалов, но стоило им начать называть друг друга «Уэйн», «Бобби» или «Чак», как некое шестое чувство подсказывало им, что лучше этого не делать.

Шеф мало чем отличался от остальных. Ну, может, был капельку худее. Он заявил, что обожает ее телевизионные передачи, что считает себя ее поклонником, что счастлив тому, что она смогла выбраться к ним на Руперт, где ее так ждали, что он надеется, что полет не слишком ее утомил, и т. д. и т. п. Она пыталась найти хоть какие-нибудь признаки того, что к ней обращаются как к полномочному представителю земной цивилизации. Ничего подобного.

На экране видеомонитора Шеф производил впечатление загримированного и переодетого землянина, стоящего перед декорацией, к которой лучше не прикасаться — а то упадет.

Трисия сидела перед монитором, подперев лицо руками и мотая головой от досады.

Какой кошмар.

Ужасным был не только этот фрагмент; Трисия знала, что будет дальше: там, где Шеф спрашивает ее, не проголодалась ли она. Они вполне смогут переговорить за легким обедом.

Трисия вспомнила свои мысли в этот момент.

Инопланетная пища.

Как она ее перенесет?

Стоит ли ей вообще пробовать? Найдется ли что-нибудь вроде салфетки, чтобы выплюнуть туда еду в случае чего? Как быть с проблемами иммунитета?

На обед подали гамбургеры.

И не просто гамбургеры, но самые типичные гамбургеры из «Макдоналдса», разогретые в микроволновой печи. К черту внешний вид. К черту запах. Но уж пластиковые скорлупки, в которых они подавались, с надписью «Макдоналдс»…

— Кушайте! Наслаждайтесь! — заявил Шеф. — Ничего не жалко для гостьи дорогой!

Дело происходило в личных покоях Шефа. Трисия оглядывалась по сторонам, с трудом удерживаясь от паники, хотя продолжала исправно снимать все на видео.

В покоях стояла кровать с водяным матрацем. И недорогой стереокомбайн. И одна из этих стеклянных штуковин, которые обычно ставят на стол и в которых плавает что-то похожее на светящиеся сперматозоиды. Стены были обтянуты бархатом.

Шеф плюхнулся в кожаное кресло и побрызгал себе в рот освежителем из баллончика.

Неожиданно Трисии сделалось страшно. Насколько ей было известно, она оказалась дальше от Земли, чем любой другой представитель человеческого рода, и все для того, чтобы попасть в общество инопланетянина, сидящего в кожаном кресле и брызгающего в рот освежителем из баллончика.

Она боялась сделать ложный шаг. Спугнуть его. И все же имелись вещи, которые ей необходимо было знать.

— Как вы… откуда вы достали… вот это? — спросила она, обводя рукой комнату.

— Декор? — спросил Шеф. — Вам нравится? Все это весьма изысканно. Мы, грибулонцы, — изысканные люди. Мы покупаем изысканные товары… по каталогам.

Трисия медленно кивнула.

— По каталогам… — повторила она.

Шеф хихикнул. Хихиканье чрезвычайно напоминало бархатный смешок из рекламы молочного шоколада.

— Вы, наверное, думаете, что они доставляют это нам сюда? Нет! Ха-ха! У нас есть свой абонентный ящик в Нью-Гемпшире. Мы регулярно наведываемся туда, ха-ха! — Он расслабленно откинулся в кресле, ленивым движением вытянув из пакетика палочку жареного картофеля. На губах его играла довольная улыбка.

Трисия ощутила легкое головокружение. Тем не менее она продолжала снимать.

— Как вы… гм… как вы платите за все эти чудесные… вещи?

Шеф хохотнул еще раз.

— «Америкен экспресс»! — объявил он, чуть пожав плечами.

Трисия еще раз медленно кивнула. Ей было хорошо известно, что они выдают свои кредитные карточки чуть ли не каждому встречному.

— А это? — спросила она, помахав зажатым в руке гамбургером.

— Очень просто, — ответил Шеф. — Мы становимся в очередь.

И снова у Трисии по спине пробежал холодок.

Она промотала пленку еще дальше.

Совершеннейшая бессмыслица. При желании она могла отснять на Земле и более впечатляющую подделку.

От просмотра этой безнадежно кошмарной ленты на нее накатила новая волна тошноты, и она начала, к своему ужасу, понимать, что же произошло.

Она, похоже…

Она тряхнула головой и попыталась обдумать все получше.

Ночной перелет из Западного полушария в Восточное… снотворные таблетки… водка, которой она их запивала…

Что еще? Пустяки. Семнадцать лет жизни с убеждением, что весельчак с двумя головами, одна из которых была замаскирована под клетку с попугаем, пытался ухаживать за ней на вечеринке, но поспешно улетел на другую планету на летающей тарелке. В этом убеждении уже таилось множество зловещих симптомов, которые до сих пор не приходили ей в голову. Ни разу. За семнадцать лет.

Она закусила кулак.

Ей нужна помощь.

Потом еще этот Эрик Бартлетт со своими разговорами о космическом корабле, что садился на ее лужайку. А до того — Нью-Йорк с его жарой и стрессами. Большие надежды и горькое разочарование. Вся эта чушь с астрологией.

Должно быть, у нее нервный срыв.

Вот, значит, в чем все дело. Она переутомилась, у нее нервный срыв и галлюцинации. Она вообразила себе целую историю. Чужая раса, оказавшись на задворках Солнечной системы, утратила свою память и возмещает этот вакуум нашим культурным хламом. Ха! Это ей звоночек: побыстрее к врачу, желательно, к врачу подороже.

Ей было очень, очень худо. Она посчитала, сколько чашек кофе выпила за последние часы, и обратила внимание на то, как тяжело и часто дышит.

Главный шаг к решению проблемы, сказала она себе, — это обратить внимание на сам факт существования проблемы. Она постаралась успокоить дыхание. Она вовремя взяла себя в руки. Она успокаивалась, успокаивалась, успокаивалась… она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Выждав немного времени, чтобы дыхание вернулось к норме, она открыла их снова.

Так откуда у нее эта пленка?

Запись все еще не кончилась.

Все в порядке. Это подделка.

Она сама ее подделала, вот и все.

Подделать ее могла только она сама: ведь это ее голос, задающий вопросы, слышался за кадром.

Время от времени в конце очередного кадра камера уходила вниз, и она видела свои собственные ноги в хорошо знакомых туфлях. Она подделала запись, но не помнит ни того, как подделывала, ни зачем это сделала.

Она бросила взгляд на мерцающее, испещренное хлопьями помех изображение на экране, и ее дыхание вновь начало учащаться.

Она все еще галлюцинирует.

Она тряхнула головой, пытаясь отогнать бред. Она не помнила, как подделывала эту до очевидности поддельную запись. С другой стороны, она помнила все, что происходило в этой поддельной записи. Словно околдованная, она продолжала смотреть на экран.

Особа, которая в ее больном воображении называла себя Шефом, задавала ей вопросы об астрологии, и она отвечала — спокойно и гладко. Только она сама могла уловить в собственном голосе панические нотки.

Шеф нажал кнопку, и бархатная портьера на стене скользнула в сторону, открыв батарею телемониторов.

Каждый из мониторов показывал калейдоскоп различных образов: несколько секунд телевикторины, несколько секунд полицейского боевика, несколько секунд изображения с телекамеры охраны большого супермаркета, несколько секунд из любительской видеоленты, несколько секунд порно, несколько секунд выпуска новостей, несколько секунд комедии… Ясно было, что Шеф чрезвычайно гордится всем этим: он размахивал руками, будто дирижировал, одновременно продолжая нести ахинею.

Еще взмах руки — и изображение со всех экранов исчезло, и они превратились в огромный компьютерный дисплей, на котором возникла схема орбит всех планет Солнечной системы на фоне звезд и созвездий. Изображение было неподвижным.

— У нас много знаний, — говорил Шеф. — Познаний в компьютерах, космической тригонометрии, трехмерных навигационных исчислениях. Много знаний. Много, много знаний. Только мы их потеряли. Это очень жалко. Нам нужны знания, которые мы потеряли. Они сейчас где-то в космосе. Вместе с нашими именами и воспоминаниями о родине и любимых. Пожалуйста, — он сделал жест в сторону компьютерной клавиатуры, — помогите нам своими знаниями.

Разумеется, следующее, что сделала Трисия, — это быстро установила видеокамеру на штатив, после чего сама вошла в кадр и уселась перед гигантским дисплеем. Несколько секунд она осваивалась с интерфейсом, после чего принялась профессионально и убедительно изображать, будто понимает, что делает.

В общем-то это было не так уж трудно.

В конце концов, она как-никак имела математическое и астрономическое образование, равно как и умение держаться перед камерой, а то, что забыла за эти годы, она с лихвой возмещала мастерским блефом.

Компьютер, с которым она работала, наглядно доказывал, что грибулонцы рождены куда более развитой цивилизацией, чем это можно было бы предположить, глядя на их нынешнее состояние. С его помощью ей удалось за каких-нибудь полчаса соорудить довольно пристойную действующую модель Солнечной системы.

Вряд ли она отличалась особой точностью, но выглядела неплохо. Планеты вращались по более-менее похожим на правду орбитам, и ход этих космических часов можно было наблюдать с любой точки системы — приблизительно, конечно. Можно было наблюдать небосвод с Земли, можно — с Марса и так далее. Можно было наблюдать и с поверхности планеты Руперт. Подобная работа произвела впечатление даже на саму Трисию, хотя еще большее впечатление произвел на нее компьютер, с которым она работала. Такая же работа с земными компьютерами заняла бы никак не меньше года.

Когда она закончила, Шеф стал за ее спиной и долго смотрел. Он был очень доволен результатами ее работы.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь, пожалуйста, не покажете ли вы, как использовать созданную вами модель, чтобы перевести для меня содержание вот этого.

И выложил на стол перед ней книгу.

Это была книга Гейл Эндрюс «Вы и ваши планеты».

Трисия нажала на кнопку «стоп».

Вот теперь-то ей сделалось совсем худо. Ощущение галлюцинации прошло, но в голове от этого яснее не стало.

Она отодвинула кресло от пульта и задумалась, что же ей делать дальше. Много лет назад она бросила астрофизику, так как знала точно, что ее поднимут на смех, если она расскажет кому-нибудь одну простую вещь. Она сделала единственное, что могла сделать в такой ситуации, — ушла.

Теперь она работает на телевидении, и все повторяется снова.

У нее есть видеозапись, подлинная видеозапись самого невероятного события в истории: всеми забытый форпост чужой цивилизации, затерявшийся на дальней планете нашей планетной системы.

Она знает всю эту историю.

Она там была.

Она это видела. Бог свидетель, у нее есть видеозапись.

И если она покажет ее кому-нибудь, ее поднимут на смех.

Как может она доказать все это? Не стоило даже и пытаться. С какого угла ни посмотри на эту историю, она представляется полнейшим бредом. Ее бедная голова совсем распухла.

В сумке, кажется, осталось несколько таблеток аспирина. Она вышла из маленькой аппаратной к раковине в коридоре, приняла таблетку аспирина и запила водой.

В студии царила мертвая тишина. Обыкновенно здесь толпилась тьма народу. Теперь — никого. Трисия заглянула в соседнюю аппаратную — тоже пусто.

Похоже, она слегка перестаралась, отваживая от своей работы конкурентов. «НЕ БЕСПОКОИТЬ! — гласила ее табличка. — ДАЖЕ НЕ СУЙТЕСЬ! ПЛЕВАТЬ, ЧТО У ВАС ЗА ДЕЛО. Я ЗАНЯТА!»

Вернувшись в аппаратную, она заметила на панели служебного телефона горящую лампочку. Интересно, как давно она горит?

— Алло? — сказала Трисия оператору.

— О мисс Макмиллан! Очень хорошо, что вы позвонили. Вас все ищут. Ваша телекомпания. Они с ума сошли, обыскавшись вас. Вы можете связаться с ними?

— Почему вы не соединили сразу? — спросила Трисия.

— Вы сами просили ни за что вас не беспокоить. Вы просили даже не говорить, что вы здесь. Я не знал, что делать. Я собирался оставить вам записку, но вы…

— О'кей, — чертыхнувшись про себя, произнесла Трисия и набрала номер своего офиса.

— ТРИСИЯ!!! Мать твою, куда ты запропастилась?

— Я в студии…

— Мне сказали…

— Я знаю. Что случилось?

— Что? Всего только корабль пришельцев.

— Что? ГДЕ?

— В Риджент-парке. Большая серебряная штука. Какая-то девица с птицей. Девица говорит по-английски, швыряется во всех камнями и требует, чтобы кто-нибудь починил ее часы. Мотай туда, живо!

Трисия стояла и молча смотрела перед собой.

Эта штука не походила на грибулонский корабль. Конечно, она еще не заделалась экспертом по инопланетным кораблям, но этот был изящен, красивой серебряной с белым расцветки, размером с океанскую яхту, на которую и походил больше всего. Рядом с ним грибулонский корабль казался бы орудийной башней со старинного линкора. Орудийные башни… Так вот что так напомнили ей те массивные серые здания. И еще ей показалось странным тогда, что они были повернуты по-другому, когда они возвращались на корабль, чтобы лететь к Земле. Все эти мысли стремительно мелькнули у нее в голове, пока она спешила от такси к ожидавшей ее съемочной группе.

— Где девушка? — крикнула Трисия, пытаясь перекрыть голосом рев вертолетов и полицейских сирен.

— Вон! — крикнул в ответ продюсер, пока техник торопливо прицеплял ей радиомикрофон. — Она утверждает, что ее мать и отец родом отсюда, но из параллельного измерения или чего-то в этом роде, и что у нее с собой отцовские часы. Чего тебе еще сказать? Разбирайся. Спроси ее, каково это — попасть на Землю из далекого космоса.

— Спасибо, Тэд, — пробормотала Трисия, проверила, хорошо ли держится микрофон, дала технику время отрегулировать уровень записи, сделала глубокий вздох, отбросила волосы назад и привычно включилась в роль привычной ко всему тележурналистки.

Ну, почти ко всему.

Она огляделась в поисках девушки. Да, должно быть, это она: волосы растрепаны, взгляд — дикий. Девушка повернулась к ней. И оцепенела.

— Мама! — взвизгнула она. И швырнула в Трисию камнем.

22

Они на полном скаку вырвались в ослепительно сияющий полдень. Горячее, жгучее солнце. Перед ними, подернутая знойным маревом, тянулась пустынная равнина. По ней-то они и неслись — к горизонту.

— Прыгай! — крикнул Форд Префект.

— Что? — переспросил Артур Дент, цепляясь за шерсть из последних сил.

Ответа не последовало.

— Что ты сказал? — повторил Артур и только тут понял, что Форда Префекта рядом с ним уже нет.

Артур в ужасе оглянулся и начал сползать вбок. Потом, сообразив, что больше не в силах держаться, он изо всех сил оттолкнулся, упал на землю и кубарем покатился как можно дальше от грохочущих копыт.

Ну и денек, подумал он, пытаясь откашляться от пыли. Таких жутких дней он не помнил с тех пор, как взорвали Землю. Он поднялся на колени, потом на ноги и бросился бегом прочь. Он не знал, от чего он бежит и куда, но это представлялось ему наиболее разумным поступком.

Он врезался прямо в Форда Префекта, стоявшего и созерцавшего всю эту картину.

— Глянь-ка, — сказал Форд. — Как раз то, что нам нужно.

Артур прокашлялся еще немного, сплюнул пыль, протер глаза и отряхнул еще немного пыли с волос. Потом повернулся посмотреть туда, куда показывал Форд.

На королевские владения, какой бы король тут ни правил, это никак не походило. Впрочем, смотрелось симпатично.

Во-первых, контекст. То была планета-пустыня. Пыльная, слежавшаяся земля старательно украсила синяками все участки тела Артура, которые избежали увечий за истекшую ночь. Где-то впереди виднелись далекие скалы, судя по всему, из песчаника, принявшие под воздействием ветров и тех немногих дождей, что случайно выпадали в этих краях, самые причудливые формы. Формы эти в чем-то перекликались с причудливыми кактусами, разбросанными там и здесь по оранжевой пустыне.

На какое-то мгновение Артур даже осмелился подумать, что они неожиданно попали в Аризону, или Нью-Мексико, а может, в Южную Дакоту. Однако имелось предостаточно доказательств противного.

Начать хотя бы с продолжавших усердно грохотать копытами Абсолютно Нормальных Зверей. Они вырывались десятками тысяч откуда-то из-за горизонта, исчезали на одном участке в полмили длиной, снова появлялись и уносились, грохоча копытами, за противоположный горизонт.

А совсем рядом с ними, у входа в гриль-бар, стояли припаркованные звездолеты. Вот оно что. А ларчик просто открывался, подумал Артур про себя.

Собственно, у входа в гриль-бар «Владения Короля» стоял только один звездолет. Остальные находились чуть в стороне на стоянке. И только тот, что был припаркован у входа, невольно притягивал к себе взор. Весь в причудливых хромированных плавниках, с корпусом, окрашенным в чумовой розовый цвет, он походил на огромное задумчивое насекомое, готовое в любой момент — фыр-р! — упрыгнуть за милю отсюда.

Гриль-бар «Владения Короля» стоял прямо на пути стада Абсолютно Нормальных Зверей, которые врезались бы прямо в него, когда бы на их пути не случилось гиперпространственного перехода. Бар стоял сам по себе. Обыкновенный гриль-бар. Стандартный обед для водителей-дальнобойщиков. Этакая заштатная дыра. Тишь да гладь. Владения Короля.

— Куплю-ка я этот звездолет, — задумчиво произнес Форд.

— Купишь? — удивился Артур. — Что-то это на тебя не похоже. Мне казалось, ты их обыкновенно угоняешь.

— Надо же иногда и честь знать, — возразил Форд.

— Возможно, кроме этого, надо знать, где достать наличность, — заметил Артур. — Как по-твоему, сколько эта штука может стоить?

Изящным движением Форд вынул из кармана свою кредитную карточку «Обед-при-исполнении». Артур заметил, что рука у него при этом слегка дрожала.

— Я им покажу, как делать из меня ресторанного обозревателя… — мстительно пропел Форд.

— О чем это ты? — удивился Артур.

— Сейчас поймешь, — сказал Форд с нехорошим блеском в глазах. — Пошли-ка, потратимся немного, идет?

— Пару пива, — возгласил Форд, — черт, чуть не забыл, дурак, пару ветчинных рулетов или что там у вас, да, и еще эту розовую штуку за дверями.

Он выложил свою карточку на стойку и небрежно оглянулся.

Воцарилась некоторая тишина.

В принципе и до того здесь было не то чтобы шумно, но теперь сделалось тихо совсем по-другому. Даже далекий грохот копыт Абсолютно Нормальных Зверей, старательно обходивших «Владения Короля», казался теперь чуть тише.

— Мы только что с родео, — заявил Форд таким тоном, словно в этом — равно как и в чем угодно другом — не было ничего особенного. И с самым невинным видом облокотился на стойку.

Народу в зале было человека три — они сидели за столиками и потягивали пиво. Человека три. Кое-кто сказал бы, что их там было ровным счетом трое, но в подобных заведениях лучше не увлекаться ровным счетом. Еще один — рослый здоровяк — возился с инструментами на маленькой эстраде. Исцарапанная ударная установка. Пара гитар. Наверняка тут играют что-то типа кантри.

Бармен не слишком спешил выполнять заказ Форда. Говоря начистоту, он вообще не двигался с места.

— Не уверен, что та розовая штука продается, — произнес он, растягивая гласные до самого горизонта.

— Еще как продается, — бросил Форд. — Сколько за нее хотите?

— Ну…

— Назовите цифру, и я удвою.

— Штука не моя, — объяснил бармен.

— Тогда чья?

Бармен мотнул головой в сторону здоровяка на эстраде. Крупный, толстый мужик, медлительный, начинающий лысеть.

Форд кивнул и ухмыльнулся.

— О'кей, — произнес он, — валяйте пиво и рулеты. И не спешите выписывать счет.

Артур сидел у стойки и отдыхал. Он привык не понимать, что происходит вокруг. Так ему было даже уютнее. Пиво оказалось отменное. От него чуть клонило в сон, против чего Артур ничуть не возражал. Ветчинный рулет оказался не настоящим ветчинным рулетом. Это был рулет из Абсолютно Нормального Зверя. Артур обменялся с барменом несколькими замечаниями профессионального порядка, предоставив Форду делать то, что ему — Форду — хотелось.

— О'кей, — повторил Форд, возвращаясь к стойке. — Все тип-топ. Розовая штука — наша.

Эта новость сразила бармена наповал.

— Он продает ее вам?

— Отдает даром, — ответил Форд, откусывая кусок рулета. — Эй нет, погодите выписывать счет. Мы добавим. Вкусный рулет.

Он сделал большой глоток пива.

— И пиво что надо, — сообщил он. — Кстати, корабль тоже неплох, — добавил он, созерцая хромированно-розовое насекомое за окном. — Полный кайф. Знаешь, — произнес он, откинувшись на спинку стула, — в такие вот минуты начинаешь задумываться, стоит ли так много думать о пространственно-временном континууме, целостности многомерных вероятностных матриц, возможном коллапсе волновых форм Великой Всеобщей Мешанины — короче, обо всем, что обычно меня заботит. Может, и правильно говорит этот парень. Будь что будет. Какая разница? Будь что будет.

— Какой парень?

Форд кивнул в сторону эстрады. Здоровяк произносил в микрофон «раз, два…». На эстраде появилось двое других парней. Ударные. Гитара.

Бармен, минуту или две не произносивший ни слова, не выдержал:

— Вы сказали, он отдает вам свой корабль?

— Угу, — отозвался Форд. — Будь что будет, вот что он сказал. Берите, говорит, корабль. С моего, говорит, благословения. Будьте с ним поласковее. Я, говорит, был с ним ласков.

Он сделал еще глоток.

— Вот я и говорю, — продолжал он. — В минуты вроде этой так и хочется думать: будь что будет. Но когда вспоминаешь про парней вроде «Инфин-Идио энтерпрайзис», понимаешь, им этого так спустить нельзя. Пусть платят. Мой священный долг — заставить их платить. Кстати, поставьте мне в счет заявку певцу. Я сделал заявку, и мы договорились. Посчитайте мне это, идет?

— Идет, — осторожно согласился бармен и только потом опомнился. — На сколько вы там договорились?

Форд шепнул ему какое-то числительное. Бармен грохнулся в обморок, уронив на себя кучу бокалов и бутылок. Форд поспешно обогнул стойку посмотреть, не повредил ли тот чего, и помочь ему подняться. Бармен порезал палец и локоть, да еще голова у него чуть кружилась, но, в общем, все обошлось. Парень на эстраде начал петь. Бармен взял у Форда карточку и удалился проверить ее.

— Я чего-то не понимаю? — спросил у Форда Артур.

— А что, бывает по-другому? — удивился Форд.

— Но это же нормально, — обиделся Артур. Он начал понемногу просыпаться. — Нам не пора лететь? — вдруг спросил он. — Этот корабль сможет доставить нас на Землю?

— Еще как, — ответил Форд.

— Ведь туда и должна была отправиться Рэндом! — встрепенулся Артур. — Нам надо поскорей ее догнать! Вот только…

Форд предоставил Артуру обдумывать эту мысль, а сам достал из кармана свое старое издание «Путеводителя».

— Вот только в какой точке вероятностной оси мы находимся? — спросил Артур. — Есть здесь Земля или нет? Я так долго ее искал… И все, что находил, — это более или менее похожие на нее планеты. Расположение континентов совпадает, а все остальное — ничего общего. Самая жуткая назвалась Нучтоещетам, меня там укусил какой-то психованный зверь. Понимаешь, они так общаются — кусая друг друга. Чертовски больно. Ну, и в половине вселенных, разумеется, Земли вообще не было, поскольку ее взорвали эти чертовы вогоны. Ты меня слушаешь?

Форд не ответил. Он прислушивался к чему-то. Он молча протянул Артуру «Путеводитель» и ткнул пальцем в экран. На нем значилось: «Земля. В основном безвредна».

— Ты хочешь сказать, она здесь есть! — восторженно вскричал Артур. — Здесь есть Земля! Земля, на которую отправилась Рэндом! Во время грозы птица показывала ей Землю!

Форд шикнул на Артура, чтобы тот вел себя потише. Он слушал. А Артур нетерпеливо ерзал на стуле. Ему и раньше приходилось слышать «Love me tender» в «барах с живой музыкой». Конечно, он не ожидал услышать эту песню здесь, в чертовском далеке от Земли, но жизнь давно уже отучила его удивляться чему бы то ни было. Для певца из бара исполнитель был неплох, если кому такая музыка нравится, но Артуру было не до музыки.

Он глянул на свои часы. И вспомнил, что часов у него больше нет. Они, вернее то, что от них осталось, находились у Рэндом.

— Тебе не кажется, что нам пора? — теребил он Форда.

— Ш-ш-ш! — окрысился Форд. — Я заплатил за эту песню. — В глазах у него, похоже, стояли слезы, чего Артур никак уж не ожидал.

До сих пор Форда мало что пробирало до глубины души, разве что ну очень крепкое спиртное. Может, это у него от пыли? Он ждал, барабаня пальцами по столу — не в такт песне.

Песня закончилась. Певец запел «Heartbreak Hotel».[24]

— Как бы то ни было, — прошептал Форд, — должен же я сделать обзор этого ресторана.

— Что?

— Надо написать рецензию.

— Рецензию? На это место?

— Хоть немного отработаю свои расходы. Я так все устроил, что мой счет оплачивается и следа потом не найдешь. За это можно иногда и поработать, — добавил он, уставясь недобрым взглядом в кружку с пивом.

— За пару пива и за рулет?

— И за пение.

— Сколько ты ему заплатил?

Форд повторил пресловутое числительное.

— Я все равно не знаю, много это или мало, — произнес Артур. — Сколько это будет в фунтах стерлингов? Что на это можно купить?

— На это можно купить… э-э… — Форд прикрыл глаза, считая в уме, — Швейцарию, — произнес он наконец. Положил «Путеводитель» на стол перед собой и затюкал по клавиатуре.

Артур вежливо кивнул. Бывали времена, когда ему отчаянно хотелось понять, о чем же идет речь; встречались и времена, например, сейчас, когда он чувствовал, что, пожалуй, безопаснее не заморачивать себе голову. Он решил, что это, видимо, как раз тот случай. Он заглянул Форду через плечо.

— Это недолго, нет? — решился спросить он.

— Да нет, — ответил Форд. — Так, ерунда. Всего лишь информация о том, что рулеты здесь недурны, пиво отличное и холодное, местная фауна несколько своеобразна, а по вечерам выступает величайший во всех известных вселенных певец, ну и все такое. Полминуты. Надо же хоть иногда и поработать.

Он нажал на кнопку «ввод», и информация унеслась на субэфирных волнах.

— По-твоему, певец действительно так хорош?

— Угу, — промычал Форд.

К ним приближался бармен; рука его, державшая кредитную карточку, заметно тряслась.

Он положил карточку на стол перед Фордом так, словно это была ядовитая гадина.

— Ну и дела, — сказал бармен. — Первые два раза машина отказывалась взять вашу карточку. Не скажу, чтобы это меня удивило, — смахнул он пот с бровей. — Потом вдруг бац, и на тебе — все путем, полный ажур, и машина… она ее, знаете ли, приняла. Вы, того… счет подпишите?

Форд не глядя подмахнул листок.

— Надеюсь, это сильно повредит «Инфин-Идио», — произнес он, напустив на себя сокрушенный вид. — Так им и надо, — добавил он совсем тихо. — Сторицей!

Он удовлетворенно вздохнул и вернул счет бармену.

— Больше денег, — заметил он, — чем Полковник добыл ему за всю его карьеру, заставляя сниматься в посредственных фильмах и петь в казино. И он обговорил все это сам, без менеджера. Думаю, это его счастливый день. Передайте ему мою благодарность, и пусть выпьет за наш счет. — Форд выложил на стойку несколько монет.

Бармен отодвинул их.

— Вообще-то не стоит… — произнес он чуть хрипло.

— Мне виднее, — отрезал Форд. — О'кей, нам пора.

Они стояли на пыльной земле под палящим солнцем и с восхищением смотрели на хромированно-розовое чудище. Во всяком случае, Форд смотрел на него с восхищением.

Артур просто смотрел на него.

— Тебе не кажется, что хрому немного многовато, нет?

Он повторил это еще раз, когда они забрались внутрь. Сиденья и изрядная часть приборной панели были отделаны мехом и замшей. На главном пульте управления красовался огромный золотой вензель «Э.П.».

— Знаешь, — сказал Форд, включая двигатели, — я спросил его, правда ли, что его похитили пришельцы. Знаешь, что он ответил?

— Кто? — не понял Артур.

— Король.

— Какой король? Ох, черт, мы уже говорили на эту тему, верно?

— Ничего, — сказал Форд. — Так вот, он ответил, что нет. Он улетел по собственному желанию.

— Я так толком и не понял, о ком это ты, — признался Артур.

Форд тряхнул головой.

— Слушай, — сказал он. — Там в бардачке слева от тебя несколько кассет. Будь так добр, выбери чего-нибудь и поставь.

— О'кей, — сказал Артур, порывшись в кассетах. — Элвис Пресли тебе нравится?

— Если тебе это интересно, — ответил Форд, — да, нравится. Надеюсь, у этой машинки ход не уступает внешности.

Он врубил скорость.

— Иееее-е-ех! — заорал Форд, когда они взмыли в небо.

Машинка действительно не подкачала.

23

Агентства новостей такого не любят. Все хорошо в меру. Всамделишный звездолет, приземлившийся средь бела дня в центре Лондона, не мог не стать сенсацией высшего разряда. Второй, совершенно на него не похожий, приземлившийся тремя с половиной часами позже, сенсацией уже не стал.

«ЕЩЕ ОДИН КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ! — гласили заголовки. — НА ЭТОТ РАЗ РОЗОВЫЙ». Случись это хотя бы на месяц позже, шуму было бы куда больше. Третий звездолет, приземлившийся еще через полчаса, маленький четырехместный хрюндийский катер, попал только в выпуски местных новостей.

Пронзив стратосферу. Форд с Артуром без особой шумихи приземлились на Портленд-плейс. Времени было всего полседьмого вечера, так что места для парковки еще имелись. Они быстренько смешались с толпой зевак, потом громко возгласили, что, если никто больше не собирается вызывать полицию, это сделают они сами, и под шумок улизнули с места события.

— Домой… — произнес Артур хрипло, и на его глаза навернулись предательские слезы.

— Только не раскисай, пожалуйста, — буркнул Форд. — Нам необходимо найти твою дочь. И ту пернатую тварь.

— Но как? — вздохнул Артур. — На этой планете пять с половиной миллиардов населения, и…

— Да, — оборвал его Форд. — Но только одна из них прилетела из космоса на большом серебряном корабле в сопровождении искусственной птички. Я предлагаю следующее: найти телевизор и выпивку на то время, пока мы будем его смотреть. И делать это лучше в комфортабельных условиях.

Они сняли большой номер с двумя спальнями в Лэнгеме. Удивительно, но Фордова карточка «Обед-при-исполнении», изготовленная на планете в пять тысяч световых лет отсюда, была без проблем принята компьютером отеля.

Пока Артур устраивался перед телевизором, форд оккупировал телефон.

— О'кей, — заявил он. — Я хочу заказать в номер букет маргариток. Два букета. Пару лучших салатов. Паштет из гусиной печенки — сколько у вас найдется. И еще лондонский зоопарк.

— Ее показывают в новостях! — крикнул из своей спальни Артур.

— Именно это я и сказал, — произнес Форд в трубку. — Лондонский зоопарк. Принесите в номер.

— Она… Боже праведный! — вскричал Артур. — Знаешь, кто берет у нее интервью?

— Вы что, по-английски не понимаете? — продолжал Форд. — Зоопарк, который отсюда через дорогу. Ничего, если он сегодня закрыт. Я не собираюсь покупать билет. Я хочу купить зоопарк. Мне плевать на то, Что вы заняты. Это отдел обслуживания постояльцев? Я постоялец, и мне нужно, чтобы меня обслужили. Бумагу взяли? О'кей. Вот чего я от вас хочу: все животные, которых можно вернуть в естественные условия обитания, должны быть отпущены. Снарядите отряды специалистов, чтобы те следили, как им будет житься на воле. О'кей.

— Это Триллиан! — кричал Артур. — Или нет… э-э… Боже, я больше не могу выносить этих историй с параллельными мирами. Просто крыша едет. Похоже, это другая Триллиан. Ее зовут Трисия Макмиллан, совсем так, как звали Триллиан до того, как… Черт, почему ты сам не посмотришь? Может, ты разберешься.

— Секундочку! — крикнул Форд и вернулся к своим телефонным переговорам:

— Еще нам потребуются земли для содержания тех животных, которых нельзя выпускать на волю. Подберите группу специалистов, пусть найдут наиболее подходящие территории. Возможно, нам придется купить что-нибудь вроде Заира и несколько островов. Мадагаскар там, Баффинову Землю, Суматру… Что-то в этом роде. Нам нужно максимальное разнообразие климатических зон. Послушайте, я не понимаю, что в этом такого сложного. Вот и учитесь работать. Наймите тех, кого считаете нужным. Я полагаю, мой банковский счет вас устроит. И потрите в салат синего сыру. Спасибо.

Он положил трубку и перешел в комнату к Артуру. Тот сидел на краешке кровати, не отрываясь от телевизора.

— Я заказал нам паштет из гусиной печенки.

— Что? — не понял Артур, весь поглощенный телепередачей.

— Я сказал, я нам заказал паштет из гусиной печенки.

— А-а, — грустно сказал Артур. — Гм, мне всегда не по себе от этого паштета. Как-то жестоко это по отношению к гусям, разве не так?

— На фиг гусей, — заявил Форд, растягиваясь на кровати. — Невозможно ведь жалеть всех подряд.

— Ну, с твоей стороны очень мило так говорить, но…

— Брось, — сказал Форд. — Если хочешь, я съем твою порцию. Ну, как там дела?

— Хаос, — ответил Артур. — Полнейший хаос. Рэндом орет на Триллиан, или на Трисию, или кто это там, будто та ее бросила, и требует, чтобы ее отвели в нормальный ночной клуб. Трисия в слезах и все повторяет, что никогда не встречала раньше Рэндом и тем более не рожала ее. Потом она вдруг начала причитать по кому-то по имени Руперт и говорить, что он лишился памяти или что-то вроде этого. Если честно, я не очень понял это место. Потом Рэндом начала швыряться всем, что подвернулось под руку, и они переключились на рекламу, пока не разберутся немного. Вон! Они снова включают студию! Заткнись и смотри!

На экране появился несколько взъерошенный ведущий и принес телезрителям извинения за непредвиденную паузу. Он сказал, что у них еще нет достоверной информации, кроме того, что загадочная девушка, называющая себя Рэндом-Постоянная-Клиентка-Космотрасс-Дент, покинула студию, чтобы, гм, отдохнуть. Он надеется, что Трисия Макмиллан сможет принять участие в завтрашней передаче. Тем временем поступают свежие сообщения о НЛО…

Форд спрыгнул с кровати, схватил ближайший телефон и набрал номер.

— Портье? Хотите стать владельцем отеля? Он ваш, если вы в течение пяти минут найдете мне список клубов, членом которых состоит Трисия Макмиллан. Перезвоните мне в номер.

24

Далеко-далеко, в чернильных глубинах космоса, вдали от чьих-либо глаз, происходили некие события.

Незримые обитателям таинственно, непредсказуемо капризного сектора «Множественное Зет» (того самого, в сердцевине которого находится бесконечное множество вероятностных вариантов планеты под названием «Земля»), они тем не менее имели для этих обитателей самые серьезные последствия.

На самом краю Солнечной системы, развалившись на зеленом кожаном диване и с тоской глядя на батарею телевизионных и компьютерных экранов, сидел чрезвычайно мрачно настроенный Шеф грибулонцев. Тупо листал он учебник астрологии. Тупо переключался с программы на программу, которые поступали на его экраны прямо с мощнейших грибулонских антенн, нацеленных на планету Земля.

Шеф был не в духе. Миссия грибулонцев заключалась в том, чтобы наблюдать. Причем наблюдать тайно. Эта миссия успела ему изрядно надоесть. Он не сомневался, что к отсиживанию грибулонских задниц у телеэкранов их миссия не сводилась. Ведь было же у них с собой столько другого оборудования, которым можно было наделать столько всякого, если бы они только не потеряли всякое представление о том, что им можно сделать. Ему не хватало цели в жизни, вот почему он и обратился к астрологии: заполнить зияющую брешь в разуме и душе. Астрология уж точно подскажет что-нибудь.

Вообще-то уже подсказала.

Насколько он понимал, астрологическая наука сообщала ему, что им предстоит очень неудачный месяц, что из обычной полосы неудач они выскочат в полосу неудач омерзительных — если он только не овладеет ситуацией и не начнет предпринимать какие-то позитивные шаги.

Это совершенно ясно следовало из гороскопа, который он составил с помощью учебника астрологии и компьютерной программы, которую составила для него эта очаровательная Трисия Макмиллан. Все астрологические вычисления пришлось проделать заново, чтобы программа имела какой-то смысл для грибулонцев здесь, на погруженной в вечный холод десятой планете.

Новый гороскоп ясно и недвусмысленно гласил, что с этого дня начинается крайне неудачный для него месяц. Ведь сегодня Земля входит в созвездие Козерога, а это не сулило грибулонскому Шефу, истому Тельцу по характеру, ничего хорошего.

Пришло время, говорил гороскоп, предпринимать позитивные шаги, принимать радикальные решения, выяснить, что необходимо сделать и воплотить решение в жизнь. Это оказалось для него довольно сложным, но он знал, что заниматься сложными делами всегда сложно. Компьютер уже отслеживал секунда за секундой местоположение планеты Земля. Он приказал огромным серым боевым башням повернуться в боевое положение.

Поскольку вся наблюдательная аппаратура грибулонцев была нацелена на планету Земля, она так и не заметила, что в Солнечной системе появился еще один источник информации.

В принципе их шансы обнаружить этот источник информации — огромный желтый инженерный корабль — равнялись нулю. Тот находился от Солнца на таком же расстоянии, что и Руперт, но с противоположной стороны. Он полупрятался за Солнцем.

Хорошо сказано — полупрятался.

Огромный желтый инженерный корабль старался наблюдать происходящее на десятой планете, оставаясь незамеченным. Это удавалось ему в полной мере.

Да и во многих других отношениях этот корабль являлся прямой противоположностью грибулонскому.

Его капитан исключительно хорошо представлял себе, какова его миссия. Она была исключительно проста и ясна, и он уже довольно давно трудился над ее простым и ясным воплощением в жизнь.

Любому, кто узнал бы его миссию, она показались бы убогой и нелепой. Это была не та миссия, которой стоит посвящать всю жизнь. Не те цели, которые заставляют кровь быстрее течь по жилам, заставляют птиц петь, а цветы — цвести. Скорее, это была их противоположность. Диаметральная противоположность.

Впрочем, тревога о последствиях осуществляемого в обязанности капитана не входила. Таковы уж были его обязанности: выполнять свои обязанности. Если подобное отношение к служебному долгу и было чревато некоторым сужением кругозора и зацикливанием разума на одной мысли, тут уж точно тревожиться не стоило — разбираться с последствиями выполнения его обязанностей он предоставлял другим, которые, в свою очередь, перекладывали ответственность на третьих. А те, в свою очередь…

Далеко-далеко, в миллионах световых лет отсюда, да и от любого другого места, находится мрачная, давно всеми забытая планета Вогсфера. И на ней, где-то на болотистом, вечно окутанном туманами берегу, среди гор расколотых крабовых панцирей (это все, что осталось от популяции проворных радужных крабов), стоит скромный каменный обелиск, отмечающий то место, где, как считается, впервые выполз на сушу Vogon vogonblurtus. На памятнике выбиты четкие угловатые буквы «ОНИ В ОТВЕТЕ ЗА ВСЕ», а под ними — стрелка, указывающая в туман, туда, откуда доносится мерный плеск волн.

В недрах невзрачного желтого корабля капитан вогонов довольно осклабился, глядя на лежащий перед ним обтрепанный листок бумаги. То был приказ на уничтожение.

Если бы вы решили докопаться, когда именно капитан начал осуществлять свою миссию (состоявшую, как нам уже известно, в осуществлении предписанной ему миссии), то узнали бы, что все началось именно с этого клочка бумаги, давным-давно полученного капитаном от его непосредственного начальника. На клочке бумаги была написана инструкция, каковую надлежало выполнить, после чего поставить галочку в соответствующей графе.

Один раз много лет назад ему уже довелось выполнить инструкцию, но в силу ряда различных обстоятельств он так и не смог поставить в надлежащую графу галочку.

Одним из этих обстоятельств стала множественная природа галактического сектора «Множественное Зет» — возможное то и дело переплеталось здесь с вероятным, да так, что и не расцепишь. Простая операция уничтожения помогала здесь не больше, чем разглаживание пузыря под плохо проклеенным рулоном обоев. В одном месте уничтожаешь — в другом выскакивает. Ничего, скоро тут наведут порядок.

Другим обстоятельством стала кучка людей, которые постоянно отказывались быть там, где им полагалось, и в тот момент, когда полагалось. Ничего, их тоже скоро призовут к порядку.

Третьим обстоятельством было вредоносное анархическое приспособление под названием «Путеводитель „Автостопом по Галактике“». В нем порядок уже навели, и так успешно, что — благодаря фантастической мощи реверсивной темпоральной техники — «Путеводитель» превратился в орудие наведения порядка относительно двух первых обстоятельств. Теперь капитану оставалось просто сидеть и созерцать заключительный акт этой драмы. Сам он и палец о палец не ударит.

— Показывай, — приказал он.

Похожая на птицу тень расправила крылья и взмыла в воздух. Рубка управления погрузилась в темноту. Тусклые огоньки мигали в черных глазках птицы, по мере того как в глубине ее механизма приближались к заключительной стадии все функциональные и логические операции, замыкались цепи причин и следствий, исчезали все «если», стягивались петли повторов.

Ослепительное видение вспыхнуло в темноте: влажно-сине-зеленое чудо, висящий в воздухе цилиндр, похожий на неполную связку сарделек.

Издав носом чавкающий звук глубокого удовлетворения, капитан вогонов сел и принялся ждать.

25

— Где-то здесь дом сорок два, — крикнул Форд Префект таксисту. — Ага, вот сюда.

Такси подвалило к тротуару. Форд с Артуром выпрыгнули из него. По дороге они останавливались у нескольких банкоматов, так что Форд протянул таксисту в окошко охапку банкнот.

В клуб вела элегантно-простая черная дверь. Название значилось лишь на неприметной медной табличке. Члены клуба и так знали, где он находится, а если вы не состоите в их числе, знание того, где он находится, вам все равно не поможет.

Форд Префект не состоял членом клуба Ставро, хотя один раз был в другом его клубе — в том, что в Нью-Йорке. Зато у него на вооружении имелся до крайности простой способ попадания в клубы, членом которых он не состоял. Стоило двери раскрыться, как он шагнул внутрь и, небрежно ткнув пальцем в едва поспевающего за ним Артура, объявил: «О'кей, этот со мной».

По темным полированным ступеням он спустился вниз, чувствуя себя очень легко и свободно в новых ботинках из синей замши. Он весьма гордился тем, что углядел их в витрине с заднего сиденья несущегося по Лондону такси.

— По-моему, я вас предупреждал, чтоб и ноги вашей здесь не было!

— Что? — удивился Форд.

Худой, нездорового вида человек в мешковатом костюме итальянского покроя, поднимавшийся мимо них по лестнице с сигаретой в руке, вдруг застыл, приглядываясь.

— Да не вас, — произнес он. — Его.

Он смотрел в упор на Артура, потом немного смутился.

— Извините меня, — сказал он. — Должно быть, я вас с кем-то спутал. — Он поднялся еще на пару ступенек и тут же, вновь обернувшись, с еще более озадаченным видом уставился на Артура.

— Ну что там еще? — вскричал Форд.

— Что вы сказали?

— Я сказал, ну что еще там? — раздраженно переспросил Форд.

— Да, конечно, — вяло кивнул человек, пошатнулся и уронил на ступеньки спичечный коробок, который до этого вертел в пальцах.

Его губы слабо задергались. Он прижал руку ко лбу.

— Простите меня, — повторил он. — Я все пытаюсь вспомнить, какие таблетки принял. Должно быть, из тех, которые отшибают память о том, что ты их принял.

Он тряхнул головой и двинулся наверх — к мужскому туалету.

— Пошли, — скомандовал Форд и поспешил вниз.

Артур неуверенно поплелся за ним. Неизвестно почему, встреча изрядно подействовала ему на нервы.

Он не любил таких вот заведений. Несмотря на все годы мечтаний о Земле, о доме, в этот момент Артуру отчаянно недоставало его хижины на Лемюэлле, его ножей, его сандвичей. Он скучал даже по Старику Трашбаргу.

— Артур!

Полный финиш. Его имя прозвучало одновременно с двух сторон: ни дать ни взять стерео. Он повернулся, чтобы посмотреть в одну сторону. Сверху по лестнице к нему спешила Триллиан в своем восхитительно измятом римплоне. Вид у нее был почему-то испуганный.

Он повернулся в другую сторону посмотреть, что же так напугало ее.

Внизу у лестницы стояла Триллиан в… нет, это была Трисия. Трисия, которую он недавно видел по телевизору бьющейся в истерике. А за ее спиной стояла Рэндом с еще более диким, чем обычно, взглядом. За ней в полумраке клубного зала застыли, точно живая картина, остальные посетители, с любопытством созерцая происходящее на лестнице.

Несколько секунд никто не двигался с места. Только музыка продолжала бесстрашно бухать откуда-то из-за стойки.

— Пистолет у нее в руках, — негромко сказал Форд, едва заметно кивнув в сторону Рэндом, — это «вабанатта-З». Он находился на корабле, который она у меня угнала. Чертовски опасная штука. Не шевелись пока. Давайте все будем сохранять спокойствие и попробуем выяснить, что же ее так огорчает.

— Где мой дом? — неожиданно выкрикнула Рэндом.

Ее рука с пистолетом отчаянно тряслась. Другой рукой она вытащила их кармана останки часов Артура и взмахнула ими в воздухе.

— Я думала, мой дом здесь, — крикнула она. — В мире, благодаря которому я родилась! Но получается, даже моя мать не знает, кто я! — Она с ожесточением отшвырнула часы.

Те врезались в полку с бутылками. Колесики и пружинки брызнули во все стороны.

Секунду или две все молчали.

— Рэндом, — негромко произнесла стоявшая на лестнице Триллиан.

— Заткнись! — крикнула Рэндом. — Ты меня бросила!

— Рэндом, это очень важно. Выслушай меня, и ты поймешь, — настаивала Триллиан. — У нас мало времени. Нам пора улетать. Нам всем пора улетать.

— О чем это ты? Вечно мы отовсюду улетаем! — Теперь Рэндом держала пистолет обеими руками, причем тряслись обе. Она ни в кого конкретно не целилась. Она целилась в весь окружающий мир.

— Послушай, — повторила Триллиан. — Я оставила тебя, так как мне надо было вести репортажи с войны, а это исключительно опасно. Но когда я прибыла на место, война так и не разразилась. Там вышла аномалия со временем и… Да слушай же! Пожалуйста, слушай! Космический крейсер, посланный на разведку, исчез, из-за чего весь флот разметался по космосу. Такое случается сейчас сплошь да рядом.

— Какое мне дело? Я слышать не желаю о твоей проклятой работе! — завопила Рэндом. — Я хочу домой! Домой, ясно!

— Это не твой дом, — сказала Триллиан, стараясь не повышать голоса. — У тебя его нет. Ни у кого из нас нет. Вряд ли он вообще есть у кого-нибудь. Тот пропавший корабль, о котором я говорила. У людей с него нету дома. Они не знают, откуда они. Они не знают даже, кто они и что должны были делать. Они всеми забыты и брошены, они сильно напуганы. Они здесь, в этой системе, и они готовы наделать всяких… всяких глупостей, так они напуганы. Нам… нам пора улетать… сейчас. Я не могу сказать, куда тебе лететь. Может быть, некуда. Но здесь нам не место. Пожалуйста. Еще раз. Пошли, ладно?

Рэндом не знала, что ей делать.

— Все в порядке, — мягко сказал Артур. — Если я здесь, мы в безопасности. Не требуйте от меня объяснений, но я в безопасности, значит, и вы тоже. О'кей?

— О чем это ты? — спросила Триллиан.

— Давайте все расслабимся немного, — предложил Артур. Он чувствовал себя в полной безопасности. Его жизнь охранял талисман, и все опасности были не страшнее, чем дурной сон.

Медленно-медленно напряжение начало оставлять Рэндом. Дуло пистолета дюйм за дюймом опускалось все ниже.

Два события произошли одновременно.

Дверь из мужского туалета на верхней лестничной площадке распахнулась, и из нее вышел человек — тот самый, который требовал, чтобы Артур убрался из клуба.

Испуганная неожиданным движением, Рэндом снова вскинула пистолет, и как раз в это мгновение стоявший за ее спиной человек попытался перехватить ее руку.

Артур бросился вперед. Что-то грохнуло. Он упал куда-то, а сверху на него плюхнулась Триллиан. Грохот стих. Артур поднял голову и перехватил остолбенелый взгляд человека с верхней площадки.

— Ты… — произнес человек. Потом медленно, тошнотворно развалился на множество мелких частей.

Рэндом отшвырнула пистолет и, всхлипывая, рухнула на колени.

— Извините меня! — повторяла она. — Пожалуйста, извините! Пожалуйста!..

К ней подбежала Трисия. А с другой стороны — Триллиан.

Артур сидел на ступеньках, уронив голову на руки, не зная, что делать дальше. Форд сидел ступенькой ниже. Он подобрал что-то, с интересом рассмотрел и протянул Артуру.

— Это тебе ничего не говорит?

Артур взял предмет. Это оказался спичечный коробок, тот самый, который обронил убитый. На нем значилось название клуба. А также имя его владельца. И выглядело это так:

СТАВРО МЮЛЛЕРОС БЕТА

Некоторое время Артур смотрел на коробок. Теперь все стало для него на свои места. Он задумался было, что теперь делать, но мысли не шли на ум. Вокруг суетились и истошно кричали, но Артур вдруг осознал совершенно ясно, что сделать уже ничего нельзя — ни сейчас, ни потом. Сквозь нахлынувшую волну какого-то нового света и шума он смутно видел силуэт Форда Префекта, запрокинувшего голову в безумном хохоте.

На него снизошло ощущение блаженного покоя. Теперь-то он знал, что все кончено — окончательно, бесповоротно и на веки вечные.

В полумраке рубки волжского корабля сидел в одиночестве Простатник Джельц. На огромном, во всю стену экране внешнего обзора гасли один за другим огни. Влажно-сине-зеленые сардельки быстро уменьшались в количестве. Рушились возможности, сливались друг с другом вероятности, и наконец все вместе окончательно перестало существовать.

Воцарилась полная темнота. Несколько секунд капитан вогонов сидел не шевелясь.

— Свет! — приказал он.

Ответа не последовало. Птица также исчезла из всех вероятностных вариантов.

Вогон включил свет сам. Он еще раз посмотрел на клочок бумаги и поставил в надлежащей графе маленькую галочку.

Ну что ж, дело сделано. Его желтый корабль нырнул в чернильную бездну космоса.

Несмотря на то что Шеф грибулонцев предпринял-таки позитивные шаги, месяц у него получился очень неудачным. Он почти ничем не отличался от всех предыдущих месяцев за исключением того, что телевизоры теперь молчали. Вместо них ему пришлось завести легкую музыку.

Лосось сомнений

(© Перевод А. Бушуева, Т. Бушуевой)

Посвящается Полли

Предисловие редактора английского издания

Я познакомился с Дугласом Адамсом в 1990 году. Издательство «Хармони Букс» незадолго до этого назначило меня своим редактором, и я прилетел в Лондон с целью заполучить экземпляр его давно заявленного нового романа, пятого по счету, из цикла «Автостопом по Галактике» — «В основном безвредна». Не успел я позвонить в дверь дома Адамса в Ислингтоне, как вниз по длинной лестнице мне навстречу устремился высокий цветущий мужчина, тепло приветствовал меня и сунул в руки несколько страниц.

— Взгляните, что вы на это скажете? — бросил он через плечо и вновь побежал наверх.

Спустя час он вернулся, неся еще несколько листков и готовый выслушать мое мнение о предыдущей партии. Так прошел весь день — спокойные минуты, когда я мог углубиться в чтение, перемежались топотом ног по лестнице, разговорами и все новыми и новыми страницами. Как впоследствии оказалось, это излюбленный стиль работы Адамса.

В сентябре 2001 года, спустя четыре месяца после трагической и безвременной кончины Дугласа, мне позвонил его агент, Эд Виктор. Дело в том, что один добрый друг Адамса сохранил содержимое папок, что остались в обожаемых писателем «Макинтошах». Не хочу ли я взглянуть, что в них, может, там найдутся наброски будущей, но не законченной книги?

Спустя несколько дней я получил бандероль и, снедаемый любопытством, моментально сорвал обертку.

Мое первое впечатление: то, что сделал друг Дугласа, Крис Огл, сродни подвигу Геракла. Так оно оказалось и на самом деле. CD-ROM, на котором было записано содержимое этих папок, включал 2 597 названий — начиная от огромных файлов с полными текстами романов Дугласа и кончая письмами от имени фонда «Спасем носорога», любимого детища писателя. Были там и увлекательные, хотя еще и сырые, наброски будущих книг, фильмов, телепрограмм — некоторые всего в пару предложений, другие — с полдесятка страниц.

Я откопал там заготовки речей, материалы, написанные Дугласом для его веб-сайта, вступительные заметки к книгам и лекциям, размышления на темы, близкие его сердцу: о музыке, технике, науке, исчезающих видах животных, путешествиях и солодовом виски (перечень далеко не полный). Наконец, я также обнаружил около десятка версий романа, над которым Дуглас бился почти целое десятилетие. Мои попытки — насколько удачные, судить вам — как-то рассортировать эти главы вы найдете в третьей части книги. Вы наверняка решите, что это стоило мне немалых трудов. Но, честно говоря, вопросы, если и возникали, почему-то решались сами собой.

Роман был задуман Дугласом как третья часть приключений Дирка Джентли и поначалу назывался «Одной ложкой меньше» — по крайней мере так значится в файлах вплоть до августа 1993 года. Однако начиная с этого момента писатель именует свое произведение не иначе как «Лосось сомнений», а сами файлы распадаются на три категории.

Вот они, от самых ранних и до самых поздних: «Старый лосось», «Лосось сомнений» и «Лос-Анджелес/Носорог/Рантинг-Манор». Читая различные версии, я решил, что для этой книги будет разумно отобрать наиболее сильные куски, которые дают наилучшее представление о творчестве Дугласа, свести их воедино, независимо от того, когда они были написаны, — то есть сделать примерно то, что сделал бы и сам писатель, будь он жив. Поэтому из «Старого лосося» я взял кусок, который в этой книге значится как «Глава 1», про Дэйвлэнд. Последующие шесть глав позаимствованы практически в целости и сохранности из второй, самой длинной, версии, «Лосось сомнений». Затем, чтобы читателю было понятно предполагаемое развитие сюжета, я добавил две из трех относительно недавно написанных глав из части «Лос-Анджелес/Носорог/Рантинг-Манор» (главы 8 и 9 этой книги). В поисках десятой главы я вернулся к последней главе «Лосося сомнений», которую завершил заключительной главой из самого свежего материала, написанного Дугласом, — «Лос-Анджелес/Носорог/Рантинг-Манор». Чтобы читателю было понятнее, каким виделся Дугласу его роман, я предварил текст факсом писателя его лондонскому редактору, Сью Фристоун, которая тесно сотрудничала с Дугласом при создании всех его книг — от первой до последней.

Вдохновленный чтением всех этих сокровищ, оставшихся нам в наследство от Адамса, я взял себе в помощники его бывшего личного секретаря, Софи Остин, чтобы та попыталась отыскать неучтенное наследство. Может, найдется что-нибудь еще, что можно будет включить в памятную книгу о Дугласе? Как оказалось, в периоды творческого затишья между сочинением романов и разработкой компьютерных игр Дуглас Адамс писал статьи в газеты и журналы. Эти статьи, вкупе с материалами компакт-диска, послужили изобильным источником для многих глав данной книги.

Затем перед нами встала задача отобрать материал, и тут уж, признаюсь честно, было не до объективности. Софи Остин, Эд Виктор и жена Дугласа, Джейн, — все наперебой предлагали понравившиеся им куски. Мне ничего не оставалось, как добавить к этому то, что нравилось лично мне. Когда же друг Дугласа и его деловой партнер Робби Стэмп выдвинул идею, чтобы книга имела ту же структуру, что и веб-сайт писателя («Жизнь, вселенная и все остальное»), все мгновенно встало на свои места. К моему немалому восторгу, сведенный нами воедино материал тотчас выстроился вдоль траектории такой короткой и вместе с тем такой удивительно яркой и насыщенной жизни Дугласа Адамса.

Моя последняя встреча с Дугласом состоялась в Калифорнии, куда я зимой приехал к нему по делам. В послеобеденные часы мы прогуливались по продуваемому всеми ветрами пляжу Санта-Барбары, и он то и дело пускался вдогонку за своей шестилетней дочерью, Полли. Никогда еще я не видел его столь счастливым и представить не мог, что это будет наша последняя встреча. С тех пор как его не стало, я вспоминаю о нем едва ли не каждый день. Даже спустя год после смерти Дуглас словно все еще с нами, и я не могу избавиться от мысли, что и он приложил руку к тому, чтобы книга эта увидела свет. Не сомневаюсь, Дуглас сделал бы все для того, чтобы она вам понравилась. Я тоже на это надеюсь.

Питер Гуззарди

Чэпел Хилл, Северная Каролина

12 февраля 2002 года

Пролог

Николас Роу

«Гардиан»

Суббота, 3 июня 2000 года

В 1979 году, вскоре после того, как роман «Автостопом по Галактике» увидел свет, Дуглас Адамс получил от одного маленького книжного магазинчика в Сохо, специализировавшегося на фантастике, приглашение подписать экземпляры книги. По дороге туда его задержала какая-то демонстрация.

«Там была кошмарная уличная пробка и повсюду толпы народу», — вспоминает писатель. Лишь пробившись к магазинчику, он понял, что это толпа его поклонников. На следующий день Дугласу позвонил издатель, чтобы сообщить, что в воскресном выпуске лондонской «Таймс» его роман вышел на первую строчку в списке самых популярных книг. С этого момента для Дугласа Адамса началась совершенно иная жизнь.

«Это все равно, как если бы вас вертолетом забросили на Эверест, — говорит писатель, — или словить оргазм без предварительных утех».

Радиосериал «Автостопом по Галактике» превратился к тому времени в культовую передачу и был поставлен на сцене и на телевидении. В конечном итоге произведение растянулось на целых четыре книги, которые разошлись общим тиражом свыше четырнадцати миллионов экземпляров. По нему выпущены пластинки и компьютерные игры, и вот теперь, спустя два десятилетия голливудских сомнений и проволочек, «Автостоп», похоже, проложит себе путь и на большой экран.

События романа начинаются на Земле. Благовоспитанный житель престижного пригорода по имени Артур Дент пытается помешать местным властям, которые затеяли пустить его дом под снос, чтобы проложить на его месте новую автостраду. После того как его друг, Форд Префект — некоторые сравнивают его с Вергилием, а самого Дента с Данте, — признается, что является представителем некоей цивилизации в окрестностях звезды Бетельгейзе, Дент перебирается в космос.

По словам Форда, Земля, как и дом Артура, тоже вскоре «пойдет под снос», а на ее месте будет проложена сверхскоростная космическая автострада. Они попадают на борт вогонского космического корабля и начинают пользоваться «Путеводителем для путешествующих по Галактике автостопом». Кстати, сам этот путеводитель являет собой бесценный кладезь разнообразнейшей и весьма полезной информации о жизни, вселенной и всём прочем.

Творческая фантазия Адамса и его «межгалактический» юмор оставили свой, ни с чем не сравнимый след в современной культуре. Фраза «Автостопом по Галактике» вскоре стала воистину крылатой и зажила своей собственной жизнью. Само же произведение породило немало подражаний, как книг, так и телесериалов.

«Вавилонская рыбка» Адамса — небольшая рыбешка, которая, если положить ее себе в ухо, переведет вам что угодно на ваш родной язык, — стала значком переводящего устройства на одном из интернетовских поисковых серверов. После «Автостопа» Адамс создал еще несколько романов, телепрограмму, а также книгу и компьютерный диск об исчезающих видах. Он является также основателем интернет-компании — H2G2, которая недавно поставила себе целью оказывать помощь в получении достоверной научной информации о жизни вселенной и всём прочем по сотовому телефону.

Большую часть своих немалых гонораров Адамс тратит на различные технические новшества, к которым питает воистину пламенную страсть. Однако его никак не назовешь мечтателем не от мира сего, помешанным на научной фантастике. Он спокойный, общительный и крепко стоит на этой земле, высясь над ней почти на два метра. В нем с первого взгляда узнаешь выпускника закрытой частной школы, вроде тех, что в семидесятые годы неожиданно подались в рок-звезды. Он сам однажды играл на гитаре в зале «Эрлз-Корт» вместе со своими приятелями, группой «Пинк Флойд».

И еще одна красноречивая деталь. Вместо того чтобы вытащить из бумажника небольшое, паспортного размера, фото дочери, он открывает свой навороченный ноутбук, пробегает пальцами по клавишам — и вот вам в любительском видеоклипе Полли Адамс собственной персоной. Кстати, в нем же в одном из эпизодов задействован старый друг Адамса, комик Джон Клиз.

Вот такой стала жизнь писателя: деньги, друзья-знаменитости, дорогие игрушки. Если пробежать глазами основные события его жизни — частная школа, Кембридж, работа на «Би-би-си», — то на первый взгляд в них нет ничего удивительного. Но на самом деле путь к успеху был далеко не столь прям и прост.

Дуглас Ноэль Адамс родился в Кембридже в 1952 году. Его любимая шутка: он был первой в городе ДНК[25], появившись на свет за девять месяцев до того, как Крик и Уотсон сделали свое знаменитое открытие. Его мать, Дженет, работала медсестрой в больнице, а отец, Кристофер, был по профессии учителем, однако позднее пытался продолжить образование в области теологии, служил в полиции и в конце концов работал консультантом по управлению бизнесом.

«Весьма странное, на мой взгляд, занятие, — замечает Адамс. — Любой, кто мало-мальски знал моего отца, скажет вам, что управление бизнесом отнюдь не та сфера, в которой он был силен».

Семья постоянно испытывала «недостаток в средствах», и родителям Дугласа пришлось уехать из Кембриджа, когда мальчику исполнилось всего полгода. Адамсы поселились на восточной окраине Лондона, где постоянно переезжали с места на место. Когда Дугласу исполнилось пять лет, родители развелись.

«Невероятно, но дети воспринимают даже нелегкую жизнь как вполне нормальную, — говорит Адамс. — Конечно, было трудно. Родители развелись, а ведь тогда, по сравнению с нынешними временами, разводы были большой редкостью. Но если говорить начистоту, я почти ничего не помню до того момента, как мне исполнилось пять. Не думаю, что мне есть о чем жалеть».

После развода родителей Дуглас и его младшая сестра переселились с матерью в Брентвуд, в графстве Эссекс. Там миссис Адамс открыла приют для больных животных. Дуглас видел своего относительно не стесненного в средствах отца только по выходным, и отцовские визиты неизменно повергали мальчика в растерянность и смущение. Ситуацию усугубило то обстоятельство, что к этому времени у обоих родителей появились дети от вторых браков. По словам Адамса, хотя на каком-то уровне он принимал ситуацию спокойно, тем не менее она не могла не сказаться на его поведении. Себя в этом возрасте он запомнил как «дерганного и странноватого ребенка». Какое-то время учителя хором твердили, что он необучаем, но позднее, когда по прямому гранту Дуглас поступил учиться в Брентвудскую школу, его уже считали умным и даже одаренным мальчиком.

После войны из стен Брентвуда вышло немало знаменитостей, причем в самых разных сферах человеческой деятельности. Модный дизайнер Харди Эмис, запятнавший себя историк Дэвид Ирвинг, телеведущий Ноэль Эдмондс, министр внутренних дел Джэк Строу, редактор лондонской «Таймс» Питер Стотард — все они учились там раньше Адамса. После него в стенах Брентвуда получили образование комики Грифф Рис Джонс и Кит Аллен. В настоящее время в Палате общин заседают четыре брентвудских выпускника — по двое от лейбористской и консервативной партий. Сейчас это кажется невероятным, но именно Адамс помогал семилетнему Киту Аллену осваивать премудрость игры на фортепьяно.

Когда Адамсу исполнилось тринадцать, его мать вторично вышла замуж и переехала в Дорсет, в результате чего статус Дугласа в школе резко изменился — из «приходящего» ученика он превратился в «интернатского». Кстати, мальчику это пошло только на пользу.

«Когда я уходил из школы в четыре часа дня, — рассказывает Дуглас, — то всегда в душе завидовал интернатским, потому что они оставались на ночь. Я был уверен, что им хорошо и весело, и поэтому, когда сам превратился в интернатского, был этому несказанно рад. Порой мне кажется, что во мне сидит смутьян и мятежник, по крайней мере таким я хотел бы себя видеть. На самом же деле я обожаю размеренность и порядок и лишь время от времени не прочь немного повыпендриваться. Нет ничего приятнее, чем нарушать, ничем не рискуя, мелкие ограничения».

Адамс считает, что получил хорошее образование исключительно благодаря тому, что его учили «замечательные, всей душой преданные своему делу люди». На недавнем приеме в Лондоне он столкнулся с Джэком Строу из-за явной антипатии «Новых лейбористов» к прямым школьным грантам, доказывая, что им обоим такая система пошла только на пользу.

Фрэнк Хэлфорд в свое время преподавал в Брентвуде английский язык и литературу. Адамс запомнился ему как «высоченного роста компанейский парень». Тогда по телевизору только начали передавать сериал «Доктор Кто», и юноша написал к окончанию семестра сценку «Доктор Который». Спустя много лет Адамс уже сам писал сценарии для «Доктора Кто». По словам писателя, Хэлфорд поощрял его творческие поиски и продолжает это делать и сейчас.

«Однажды он поставил мне за сочинение десять баллов из десяти возможных. Это единственный случай за всю его долгую преподавательскую карьеру. Даже теперь, когда на меня порой находит черная тоска и мне кажется, что я исписался и больше не смогу выжать из себя ни строчки, меня утешает не то, что на моем счету несколько бестселлеров или что мне за них хорошо платили, причем авансом. Нет, душу мне согревает воспоминание о том, что однажды Фрэнк Хэлфорд поставил мне десять баллов из десяти, и поэтому для меня явно еще не все потеряно».

Такое впечатление, что с самого начала своей писательской карьеры Адамс умел превращать выходившие из-под его пера строки в звонкую монету. Он продал журналу комиксов несколько коротких, по его собственному выражению, «размером с хокку» рассказов и заработал десять шиллингов.

«В те годы на такие деньги можно было приобрести едва ли не яхту», — шутит писатель.

Но в ту пору его влекла музыка. Адамс научился играть на гитаре, нота за нотой копируя сложную аппликатуру одного из ранних альбомов Пола Саймона. Сейчас у Адамса имеется богатая коллекция приспособленных для левши электрогитар, однако, по его собственному признанию: «в душе я поклонник мелодий в «народном» стиле. Даже выступая на сцене с «Пинк Флойд», я играл лишь самые простенькие ходы из «Brain Damage», там, где надо было только перебирать струны».

Адамс рос в шестидесятые годы, время, когда, как он пишет: «Битлз» заронили мне в голову семя, от которого моя голова взорвалась. Каждые девять месяцев у них выходил новый альбом и, по сравнению с предыдущим, заново переворачивал мир. Мы были так помешаны на «битлах», что когда вышла песня «Пенни Лейн» и мы прозевали услышать ее по радио, то лупили одного мальчишку, который ее слышал, до тех пор, пока он не напел нам мелодию. Сейчас я частенько встречаю вопрос, можно ли сравнить с «битлами» группу «Оазис». Мое мнение — нельзя, пусть даже не мечтают».

Не меньшее влияние оказал на будущего писателя и телесериал «Монти Питон». Еще в пятидесятые годы Адамсу доводилось слушать радиокомедии. Когда же он сделал для себя открытие, что «юмор — это способ самовыражения умных и одаренных людей», которые «не боятся нести полную чушь», это стало для него сродни откровению.

Следующий логический шаг — поступление в Кембриджский университет. «Потому что я мечтал играть в студенческом театре, — вспоминает писатель, — мечтал быть автором собственных скетчей, как у «Питонов». Уж если совсем откровенно, я мечтал оказаться на месте Джона Клиза. Понадобилось немало времени, чтобы мне окончательно стало ясно, что это место уже занято».

В университете Адамс быстро распрощался со сценой — «я был ужасно ненадежным», зато вовсю принялся сочинять скетчи в духе «Питонов». Он вспоминает один такой скетч о железнодорожном рабочем, который получает от начальства замечание за то, что вечно оставляет открытыми стрелки на южном направлении лишь с той целью, чтобы доказать свою приверженность экзистенциализму. Или другую, об организационных трудностях ежегодного собрания «Общества параноиков».

Художественный директор Мэри Аллен, в прошлом член Художественного совета Королевской Оперы, тоже училась в Кембридже и с тех времен сохранила с Адамсом теплую дружбу. Ей доводилось выступать в написанных им скетчах. Ей запомнилось, что Адамс «всегда выделялся, даже на фоне других ярких личностей. Его скетчи отличал специфический юмор и индивидуализм. К ним надо было приспособиться, и они тоже должны были вам подойти. Даже в самых коротких скетчах он создавал свой, несуразный, фантасмагорический мир».

Вот что говорит по этому поводу сам Адамс:

«Меня мучило нечто вроде раскаяния из-за моего отношения к английскому. Мне казалось, что я должен сотворить нечто полезное и увлекательное. Но когда у меня появлялась такая возможность, я пользовался случаем, чтобы немного подурачиться».

Даже его эссе полны разного рода приколов.

«Знай я тогда, что знаю сейчас, наверняка бы выбрал биологию или зоологию. Тогда я понятия не имел, что меня толком интересует. Теперь же мне ясно: биология — самое увлекательное из того, что можно себе представить».

Среди тех, кто учился в Кембридже одновременно с Адамсом, — адвокат и телеведущий Клайв Андерсон. Министр культуры Крис Смит был президентом студенческого союза. Адамс обычно открывал дебаты, но вовсе не потому, что его интересовала политика.

«Мне просто требовался повод поразглагольствовать. Теперь я нахожу даже несколько странным, что эти люди стали известными фигурами. Мои современники потихоньку начинают получать награды за заслуги, так что хочешь не хочешь, а начинаешь испытывать нервозность».

После университета Адамс получил возможность поработать с одним из своих кумиров. Участнику «Питонов» Грэму Чэпмену так понравились отдельные скетчи студенческого театра, что он решил поближе познакомиться с их автором. Когда Адамс приехал к Чэпмену, тот первым делом — к великому восторгу начинающего драматурга — попросил помочь со сценарием.

«Дело кончилось тем, что мы проработали с ним около года. Главным образом, сочиняя телесериалы, которые не пошли дальше пилотной версии».

Чэпмен в это время «высасывал в день по две бутылки джина, что точно не способствует работе». Однако, по убеждению Адамса, Чэпмен — редкостный талант.

«Без него могла застопориться любая работа; с другой стороны, чтобы его таланту раскрыться во всей своей силе, требовалось чье-то дисциплинирующее воздействие. Обычно его роль состояла в том, чтобы придумать что-нибудь эдакое, отчего все первоначальные задумки летели вверх тормашками».

Когда их с Чэпменом пути разошлись, карьера Адамса начала пробуксовывать. Он продолжал сочинять скетчи, однако денег это занятие не приносило.

«Как выяснилось, я не ахти какой мастер сочинять скетчи. Например, у меня никак не получалось писать их на заказ, и тем более на заданную тему. Правда, иногда у меня получалось что-нибудь ужасно смешное, но не в тему».

Нынешний глава отдела развлекательных передач «Би-би-си» Джеффри Перкинс был в свое время продюсером радиоверсии «Автостопа». Он вспоминает, как впервые увидел Адамса, когда в студенческом театре шла работа над постановкой скетчей.

«Сначала на него набросился кто-то из актеров, после чего он сам в изнеможении упал в кресло. В следующий раз я столкнулся с ним, когда он пытался сочинять скетчи для радиопередачи «В выходной день» — своего рода учебный полигон для начинающих радиосценаристов. Адамс вошел в число тех из них, кто с треском провалился на испытании. Главным требованием этой передачи было умение сочинить что-то такое, что звучало бы всего тридцать секунд, Дугласу же никак не удавалось написать даже одно-единственное предложение длительностью менее полуминуты».

Мечта стать профессиональным писателем рушилась буквально на глазах. Адамсу ничего не оставалось, как перепробовать себя в других ипостасях: какое-то время он даже подрабатывал уборкой курятника, а после — телохранителем у правящего семейства Катара.

«Не иначе как охранная контора испытывала недостаток в кадрах. Я получил эту работу, наткнувшись на объявление в «Ивнинг Стэндард».

Тем же самым некоторое время подрабатывал и Грифф Рис Джонс — по рекомендации Адамса. Писатель вспоминает, как с каждым днем все сильней тяготился этой своей работой, особенно ночными дежурствами у дверей гостиничного люкса.

«Я постоянно размышлял о том, что занимаюсь совсем не тем, чем хотелось бы. На Рождество я поехал проведать мать и остался у нее на весь год».

Адамс вспоминает, как вся семья переживала за него. Он продолжал время от времени посылать на радио свои скетчи, но, по его собственному признанию, уже почти ни на что не надеялся. И даже позднее, когда к нему пришли и слава, и деньги, неуверенность в собственных силах все еще давала о себе знать.

«Временами на меня находили периоды неуверенности в себе, — признается он. — Я отказывался верить, что на что-то способен, и никакие доказательства обратного не могли поколебать меня. Я даже одно время ходил к психоаналитику, но потом понял, что это примерно то же самое, как если бы фермер жаловался на плохую погоду. Как можно исправить погоду? Приходится просто воспринимать ее как данность».

Помогло ли ему такое отношение к себе?

«Не слишком», — пожимает он плечами.

В некотором смысле «Автостоп» стал для Адамса последним броском жребия, но если смотреть на это событие с высоты прожитых лет, то более удачный момент трудно представить. Благодаря «Звездным войнам» фантастика вошла в моду; сочинять же скетчи после «Питонов» было пустой тратой времени. Настал момент соединить первое и второе — юмор и фантастику.

«Питон» Терри Джонс прослушал пленку с записью еще до того, как та вышла в эфир. По его словам, его поразило, как Адамсу удалось воплотить в ней «интеллектуальный подход и сильные концептуальные идеи. Такое впечатление, будто то, что выходит из-под его пера, обязано своим появлением критическому взгляду на жизнь, как выразился бы Мэттью Арнольд. Есть в том, что он пишет, как моральная, так и критическая основа, за которыми стоит мощнейший интеллект. Например, у Джона Клиза тоже мощный интеллект, но скорее логически-аналитического характера. У Адамса же — скорее прикольно-аналитического».

Джеффри Перкинс согласен с этим мнением, хотя, если верить его воспоминаниям, на «Автостоп» тогда никто не возлагал особых надежд.

«Дуглас взялся за дело, полный идей, однако слабо представляя себе, что в конечном итоге из этого выйдет. Он писал прямо-таки по-диккенсовски, по небольшому куску каждую неделю, сам не зная, во что это выльется дальше».

К тому моменту, как радиопередача в 1978 году вышла в эфир, по словам самого писателя, он провел над ее созданием около девяти месяцев и заработал тысячу фунтов.

«Прошло, немало времени, прежде чем писательское ремесло начало приносить мне мало-мальский доход».

Поэтому он был вынужден устроиться на «Би-би-си» продюсером, хотя продержался на должности всего полгода. Вскоре выяснилось, что параллельно основной работе Адамс занимается сочинением очередного радиосериала, романа, телесериала и эпизодов к «Доктору Кто». Несмотря на то что он тянул на себе весь этот непомерный творческий груз, за ним начала постепенно складываться его знаменитая репутация бездельника.

«Обожаю крайние сроки, — говорит он. — Обожаю свист, с которым они, словно встречный ветер, проносятся мимо».

Успех только способствовал укреплению привычки. Сью Фристоун, его редактор, быстро поняла, что Дуглас относится к писательскому труду как к своего рода актерской игре, и ради перестраховки перенесла свой кабинет к нему в столовую.

«Ему постоянно требуется аудитория, на которой он проверяет свои вещи, но порой эта его привычка может оборачиваться и против него самого.

В одной из его первых книг был эпизод, где он описывает тарелки, причем на каждой лежит по банану. Судя по всему, эта деталь была крайне важна, и я попросила его объяснить мне ее смысл. Но Дуглас — большой любитель подразнить аудиторию и поэтому ответил мне, что объяснит позже. В конце концов мы добрались с ним до заключительных страниц книги, и я вновь поинтересовалась: «Ну ладно, Дуглас, при чем там все-таки бананы?» Он посмотрел на меня непонимающим взглядом. Он уже успел про эти самые бананы напрочь забыть. Я до сих пор напоминаю ему о них, но он так и не может припомнить, зачем они ему тогда понадобились».

Сценарист и продюсер Джон Ллойд был дружен с Адамсом еще до начала работы над «Автостопом». Он отлично помнит моменты «растерянности и паники», которые то и дело случались с писателем.

«Как-то раз, когда Дуглас заканчивал работу над одним из своих романов, мы с тремя друзьями проводили отпуск на Корфу. Дело кончилось тем, что он оккупировал весь дом. В одной комнате он творил, в другой спал, третья нужна была ему для того, чтобы по ней расхаживать, когда на него нападала бессонница, и т. д. и т. п. Ему даже в голову не приходило, что другим ночью хочется спать. Нет, он мыслит галактическими масштабами и поэтому частенько забывает о том, что живет рядом с нами, на грешной земле. Причем совершенно не со зла, нет — в душе Дуглас добр. Просто когда на него нападает паника оттого, что он не в состоянии выжать из себя ни строчки, что так и не завершит книгу, — тогда по сравнению с его проблемами все остальное бледнеет и отходит на второй план».

Тем не менее работа все же была завершена и понравилась читателю. Книги Адамса стали бестселлерами. Писатель даже получил от своего американского издателя два миллиона долларов аванса. Вместе с Джоном Ллойдом они сочинили пародийный словарь «Смысл жиздни», в котором привычные нам вещи — такие, как, например, настроение, которое испытываешь в четыре часа дня, когда еще толком ничего не сделал, — получают названия разных городов. Скажем, Фарнхэм — это лучшее название для небольшой депрессии. В конце восьмидесятых Адамс сочинил два пародийных детективных романа про Дирка Джентли.

Несмотря на юмор, которым пронизаны его произведения, Сью Фристоун вспоминает, какое неизгладимое впечатление произвела на нее серьезность, с какой восприняли их некоторые читатели.

«Например, в «Автостопе» говорится, что для того, чтобы вас не покидало чувство уверенности, нужно всегда иметь при себе полотенце. Мне рассказывали об одной женщине, умиравшей в хосписе, которая уверовала, будто ей станет лучше, потому что у нее при себе есть полотенце. То есть она как бы взяла и соединила вселенную Дугласа со своей собственной. Надо сказать, что Дуглас страшно смущался, когда слышал подобные вещи. Но для той женщины, которой вскоре предстояло отойти в мир иной, полотенце в буквальном смысле слова превратилось в своего рода оберег».

Дуглас писал и на серьезные темы. Второй роман про Дирка Джентли — на самом деле роман о бездомных, бесприютных, неприкаянных и отверженных.

«Воображение Дугласа гораздо глубже, нежели кажущаяся поверхностная развлекательность, — замечает Фристоун. — Под тонким слоем юмора кроется серьезный пласт социальной критики, но только при условии, что вы хотите его обнаружить».

Выйдя из периода творческого застоя и безденежья, Адамс активно работал, пока не приблизился к сорока, после чего нарочно заставил себя притормозить.

«Я застрял в самой середине романа. Может показаться черной неблагодарностью, но когда я только и знаю, что раздаю автографы, то вскоре впадаю в раздражение и депрессию».

По собственному признанию писателя, он до сих пор воспринимает себя в первую очередь как сценариста, лишь волею обстоятельств вынужденного сочинять романы.

«Звучит невероятно, но какая-то часть меня до сих пор чувствует себя обманутой, причем обманщик этот — я сам. С другой стороны — вечные денежные проблемы. Получаешь сногсшибательные гонорары, которые тебя не радуют, и, получив, первым делом спускаешь на совершенно ненужные или бесполезные вещи — и вновь приходится впрягаться в лямку, чтобы заработать».

В середине восьмидесятых Адамс, по собственному признанию, оказался на грани финансового краха. Он отказывается разглашать подробности, лишь говорит, что хотя все по привычке считали его человеком состоятельным, в карманах у него было негусто. В принципе нетрудно проследить перемены в жизни писателя в период между выходом в эфир первой и второй части радиосериала. В первой части большая часть шуток так или иначе связана с пабами и отсутствием денег, во второй писатель подшучивает над дорогими ресторанами и бухгалтерами.

«Я чувствовал себя как белка в колесе, — вспоминает он. — Хотя сам был не рад, что угодил в него. Но когда в двадцать пять лет пишешь свой первый роман, за спиной уже есть двадцатипятилетний опыт, только опыт этот незрелый, юношеский. Вторая книга выходит в свет через год после сидения в книжных магазинах за раздачей автографов. И вскоре начинаешь ощущать, что исписался».

Чувствуя, что почти полностью сжег запас «творческого топлива», писатель испробовал то, что он сам окрестил «творческим севооборотом». В частности, в этот период в нем проснулся интерес к новым информационным технологиям, а также проблемам защиты и сохранения окружающей среды. В 1990 году он написал книгу «Больше вы их не увидите».

«Как нередко бывает, из того, что мною написано, эта книга пользовалась у читателей наименьшей популярностью. Для меня же она — предмет гордости».

Адамс начал работать над книгой, когда по заданию одного журнала отправился на Мадагаскар на поиски редкого вида лемуров. Поначалу он воспринимал это как своего рода развлекательную прогулку, но потом увлекся по-настоящему. Увлечение экологией пробудило в нем не менее страстный интерес к эволюции.

«Я словно получил в свои руки путеводную нить и, следуя за ней, набрел на такие вещи, сделал для себя такие открытия, что они стали для меня настоящим откровением».

Ссылка в конце его электронных писем перенаправляет адресата в «Фонд защиты горилл» Дианы Фосси и фонд «Спасем носорога». Подпись Адамса стоит также под проектом декларации прав человекообразных обезьян, призванной изменить статус наших ближайших родственников, признав за ними право на «жизнь, свободу и защиту от физических унижений».

Адамс также входил в число активистов проекта «Комики против голода», хотя сам он не из тех, кто готов демонстративно облачиться ради правого дела во власяницу. Стены дома в Ислингтоне, где он устраивал частые вечеринки, помнят немало знаменитых рок-звезд. Например, Гэри Брукер из «Прокол Харум» однажды исполнил здесь полную версию легендарного хита «Бледнее бледного» («Whiter Shade of Pale»), включая строчки, не вошедшие в официальный альбом. Бывали здесь и медиа-магнаты, и миллиардеры-компьютерщики. А еще — что на первый взгляд может показаться невероятным, зная дугласовский атеизм, — каждый раз на Рождество писатель устраивал у себя дома рождественские песнопения.

«Ребенком я был ревностным христианином, с удовольствием пел в школьном хоре, и рождественские песнопения всякий раз трогали меня до глубины души».

Своим личностным становлением, по его собственному признанию, писатель обязан Баху, «Битлз» и «Питонам». Как увязать все это с его страстной приверженностью атеизму?

«Жизнь полна самых разных вещей, причем все они воздействуют на нас по-своему, — поясняет Адамс. — И то, что, по-моему, Бах глубоко заблуждался, не отменяет того, что его месса си-минор — непревзойденная вершина человеческого духа. Она до сих пор будоражит меня до слез. И вообще, я до сих пор питаю глубочайший интерес к религии. Единственное, что я отказываюсь взять в толк, как умные и образованные люди способны воспринимать ее серьезно».

Эта привязанность к традиции, если не к традиционным верованиям, делает понятным и то, почему у его дочери Полли есть четверо «не-крестных». В их числе Мери Аллен. Именно она познакомила Адамса с его будущей женой, адвокатом Джейн Белсон. Вот что она сама рассказывает об этом:

«В начале восьмидесятых Дуглас впал в очередной творческий кризис и каждый день названивал мне. В конце концов я поинтересовалась, не скучно ли ему одному. Мне казалось, что ему должно быть страшно одиноко в огромной квартире. Вскоре к нему переехала Джейн».

После нескольких размолвок они все-таки в 1991 году сочетались браком и до прошлого года жили в Ислингтоне. Год назад семья перебралась в Санта-Барбару.

По словам самого Адамса, переезд дался ему с большим трудом.

«Лишь недавно мне стало понятно, насколько моя жена противилась переезду в Америку».

Но сейчас он рекомендует подобный смелый шаг всем своим друзьям.

«В середине жизненного пути просто полезно сняться с насиженного места и отправиться за тридевять земель. Словно рождаешься заново, начинаешь заново жить. Ощущаешь небывалый прилив сил».

Участие Адамса в создании интернет-компаний прекрасно вписывается в эту философию. Его основная должность — поставщик идей.

«Я никогда не пытался представить себя в роли эдакого Артура Кларка номер два, фантаста-прорицателя будущего. Мой «Автостоп» — по сути дела, что-то вроде устройства по впитыванию самых сумасшедших идей, что, словно искры, летят во все стороны от вращающегося колеса; правда, должен признать, что устройство вышло весьма удачное. Но не следует забывать, что мы еще в самом начале пути, — предостерегает Адамс, — в некотором роде мы все еще барахтаемся на мелководье, в то время как океан лежит перед нами даже непотревоженный».

В числе других новых проектов — с опозданием как минимум на восемь лет — очередной роман о Дирке Джентли, фильм на ту же тему, веб-сайт и сетевой роман.

«Я давно уже говорил о том, что грядет время сетевой литературы и какую огромную роль ей суждено сыграть. И вдруг узнаю, что Стивен Кинг, опередив меня, опубликовал в Интернете роман. Разумеется, чувствую себя последним идиотом, потому что, по всем расчетам, я должен был его опередить».

Проект фильма, по словам Адамса, находился «двадцать лет в стадии запора». По мнению писателя, снимать в Голливуде фильм «сродни попытке весьма оригинальным способом зажарить на гриле бифштекс — пропустить мимо куска мяса длинную очередь, чтобы каждый немного подышал на него».

Тем не менее, несмотря на неповоротливость голливудской машины, Адамс полон энтузиазма относительно предстоящих съемок.

«Имея в своем распоряжении неопробованные методы, можно впасть в соблазн экспериментаторства и пытаться вставить в работу новые трюки в ущерб тому, что, собственно, хочешь сказать. Вот почему есть своя прелесть в работе с испытанным средством, где нет необходимости решать проблемы новизны, потому что здесь все уже обкатано и опробовано».

После долгого творческого затишья Адамс мудро подмечает, как часто все эти новые проекты и идеи отпадают сами собой.

«Я столько лет посвятил сочинению новаторских романов, что нуждался в передышке. Я много размышлял, причем размышлял творчески, о самых разных вещах, не связанных с написанием романов. Сначала мне казалось, будто я исписался, но теперь чувствую, что топливный бак снова полон».

— Николас Роу

ЖИЗНЬ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА: Дуглас Ноэль Адамс.

РОДИЛСЯ: 11 марта 1952 года, Кембридж.

ОБРАЗОВАНИЕ: Брентвудская школа, Эссекс; Сент-Джон Колледж, Кембридж.

СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ: 1991 год — женился на Джейн Белсон; 1994 год — родилась дочь Полли.

КАРЬЕРА: 1974–1978 годы — сценарист на радио и телевидении; 1978 год — радиопродюсер на «Би-би-си».

ИЗБРАННЫЕ СЦЕНАРИИ: «Автостопом по Галактике», 1978 и 1980 (для радио), 1981 (для телевидения).

ИГРЫ: «Путеводитель для путешествующих по Галактике автостопом», 1984; «Звездный корабль „Титаник“», 1997.

КНИГИ: «Автостопом по Галактике», 1979; «Ресторан „У конца Вселенной“», 1980; «Жизнь, Вселенная и все остальное», 1982; «Смысл жиздни» (совместно с Джоном Ллойдом), 1983; «Всего хорошего, и спасибо за рыбу», 1984; «Детективное агентство Дирка Джентли», 1987; «Долгое чаепитие», 1988; «Больше вы их не увидите», 1990; «Глубокий смысл жиздни» (вместе с Джоном Ллойдом), 1990; «В основном безвредна», 1992.

Предисловие

Для меня это в высшей степени дугласовский момент. Дугласовские же моменты обычно предполагают хотя бы одно из следующего:

• компьютеры «Эппл-Макинтош»;

• невозможные крайние сроки;

• Эда Виктора, его литагента;

• исчезающие виды;

• ужасно дорогие пятизвездочные отели.

Я печатаю этот текст на компьютере (разумеется, «Макинтоше»), самым бессовестным образом нарушая все крайние сроки, установленные для меня Эдом Виктором. Ну, пожалуйста, можно я сдам предисловие к «Лососю сомнений» к следующему вторнику?

При этом я нахожусь в «Мирафлоресе», ужасно дорогом пятизвездочном парк-отеле в Лиме, в Перу. Я здесь потому, что готовлюсь отправиться в горы на поиски очкового медведя, одного из самых редких видов млекопитающих, которому грозит полное истребление. А пока я поглощаю огромные вазы фруктов и почитываю в свое удовольствие Луиса Редерера.

Ну а поскольку отель, как я уже сказал, ужасно дорогой, здесь в каждом номере есть выход в Интернет, и я только что посмотрел по компьютеру двухчасовой фильм, в котором глава «Макинтоша» Стив Джобс выступал с речью на выставке продукции его компании в Сан-Франциско. Владыка Компьютерной Империи только что торжественно продемонстрировал новый «i-Мак», а я так и не смог позвонить Дугласу или отправить ему е-мейл с этой потрясающей новостью. Увы, ему не увидеть новый, суперррррреволюционный эппловский шедевр. Ему не позабавиться с «i-Pod», не попробовать силы в «i-Photo».

Для любого, кто знал Дугласа Адамса, включая меня самого и миллионы его почитателей, есть в этом что-то до боли очевидное и печальное. Это ужасно и для него самого, потому что ему никогда не увидеть Последние Достижения Техники. Это ужасно и для нас, потому что эти самые Достижения лишились своего пламенного поэта.

Как вы понимаете, я тщетно пытаюсь прийти к какому-то мнению. Пытаюсь уяснить себе, как устроены эти новые машины. Нет, я, конечно, могу воспользоваться собственными глазами и собственным рассудком, но я привык полагаться на непревзойденные дугласовские прозорливость и чутье. Он бы наверняка тотчас нашел нужное слово, удачное сравнение, свежую метафору. И не только для Последних Достижений Техники. Он бы наверняка сумел связать милую непосредственность и неуклюжесть очковых медведей с нашим человеческим опытом и отвлеченной научной мыслью. Значительная часть мира, в которой мы вращаемся, стала гораздо яснее и понятнее, после того как мы взглянули на нее глазами Дугласа. Более того, нам даже стало яснее и понятнее наше собственное абсурдное непонимание мира.

Мы никогда не утруждали себя размышлениями о том, какое сумасшедшее это место, — наша вселенная, сколь полна она самых разных противоречий и как смешны и глупы в ней мы сами. Не задумывались до тех пор, пока Дуглас не продемонстрировал нам это в своей ненавязчивой, парадоксальной и игривой манере, которая лишь сильнее оттеняет его ум.

Я только что вышел из ванной, где, между прочим, обнаружил, что кусок мыла, что отель кладет для своих гостей (наглухо запечатанный в совершенно дурацкую пластиковую обертку, которую не разорвать зубами, а разорвав, не уничтожить), теперь уже и не мыло вовсе, а Миндальное Очистительное Средство для Лица. Рука так и чешется накропать Дугласу е-мейл — ответ пришел бы мгновенно! Но, увы, больше не придет, по крайней мере не в этой жизни. Не сомневаюсь, он бы так рассмешил меня, что я бы еще добрых полчаса носился волчком по номеру, хохоча и напевая себе под нос.

Было немало сказано о том, — особенно в те печальные несколько недель, что последовали за безвременным уходом писателя, — какой Дуглас был непревзойденный комик, сколь широк был круг его интересов, впрочем, и поклонников тоже. Эта книга призвана показать нам, что он был и непревзойденным учителем. Точно так же, как закатам уже никогда не быть такими, как встарь, после того, как на них взглянул Тёрнер, так и лемур и чашка чая никогда больше не будут для нас прежними после того, как на них на мгновение задержался острый и наблюдательный глаз Дугласа.

Несправедливо, когда тебя просят написать вступление к книге, которая включает самое блестящее предисловие из когда-либо написанных на тему написания предисловий. Еще более несправедливо, когда тебя просят написать вступление к посмертной публикации одного из самых выдающихся юмористических авторов нашего времени, когда книга, для которой оно предназначено, уже сама содержит предисловие к посмертной публикации одного из самых выдающихся юмористических авторов, а именно написанное Дугласом предисловие к книге Вудхауса «Закат в Блэндингсе». Как метко подметил на заупокойной службе литагент Дугласа, Эд Виктор, это предисловие само по себе не что иное, как точнейшее описание литературного дарования самого Адамса. Конечно, сам Дуглас, когда писал знаменитое предисловие, меньше всего думал об этом.

Нет, он не был по-английски до противности скромен, но это еще не значит, что он был тщеславен, что любил выставить свои таланты, прихвастнуть ими. Зато хорошо известна его страсть делиться идеями, его энтузиазм, с которым он мог поймать вас по телефону, за обеденным столом или в туалете и не отпускать, пока не выговорится.

В этом смысле — надеюсь, читатель не сочтет мои слова за неуважение к писателю — разговаривать с Дугласом tete a tete, с глазу на глаз, это ужасно изматывающее занятие, которое может утомить любого, кто неспособен следить за резкими поворотами его мысли, вечными перескакиваниями с темы на тему. Его манера письма сравнима с блестящими пируэтами, и, поверьте мне, не много найдется в этом мире представителей рода человеческого, способных выполнить сложнейшие пируэты, не разнеся при этом в щепки мебель, а вкупе с ней и надежду тех, кто оказался рядом, остаться живыми, как то умел Дуглас Адамс.

То был писатель. Есть такие, что сочиняют время от времени, и при этом неплохо, и есть писатели. Дуглас — и нет особой необходимости это объяснять или анализировать — родился, вырос и прожил всю свою — увы, столь недолгую — жизнь, от первого дня и до последнего, как Писатель. В последние десять лет, даже когда он перестал сочинять романы, он все равно ни на секунду не переставал быть Писателем, и «Лосось сомнений» — яркое тому подтверждение. Готовился ли он к лекциям, сочинял ли материалы для газет и журналов, в том числе на научные и технические темы, прирожденный дугласовский дар облекать свои мысли в слова, складывать слова в предложения — с тем чтобы затем будить, будоражить, восхищать, развлекать, смешить, просвещать читателя — никогда не покидал его.

Его стиль начисто лишен самолюбования, и каждая фигура речи, каждый художественный прием используется тогда, и только тогда, когда того требует целостная идея произведения. Надеюсь, что когда вы будете читать эту книгу, то поразитесь откровенной (и совершенно обманчивой) простоте его стиля. Возникает ощущение, что он разговаривает с вами словно на бегу. Но, как и Вудхаус, эта легкость и кажущаяся гладкость, с которой работает писательский мотор, на самом деле результат огромных трудов по отладке и смазке всех этих невидимых нашему глазу винтиков и гаек.

У Дугласа немало общего с другими самобытными талантами (с тем же Вудхасом). Их роднит умение создать у читателя впечатление, будто автор обращается к нему, и только к нему. Подозреваю, что именно этим объясняется и страстная, неуемная любовь почитателей (терпеть не могу это слово!) к его книгам. Когда смотришь на картины Веласкеса, слушаешь Моцарта, читаешь Диккенса или хохочешь над выходками Билли Конноли, — называю наугад хотя бы некоторых (а ведь известно, что нет ничего мучительнее, чем наугад называть имена, призванные служить в качестве примера или аргумента), — начинаешь понимать: то, что они делают, они делают для всего человечества; результат же получается непревзойденный.

Когда же любуешься творениями Блейка, слушаешь Баха, читаешь книги Дугласа Адамса или смотришь выступление Эдди Лизарда, кажется, будто все это предназначено только тебе, будто ты единственный, кому дано понять их до конца, во всей их глубине. Я выдвигаю это как гипотезу. Разумеется, творчество Дугласа не сопоставимо ни с высотами Баха, ни с напряженным внутренним космосом Блейка. И тем не менее, смею утверждать, что моя теория верна. Это сродни чуду любви. Стоит наткнуться в тексте на свежую, неизбитую фразу или меткое дугласовское словцо, которое моментально засядет к вам в голову, как возникает желание похлопать по плечу первого встречного, чтобы поделиться с ним вашей радостью. Этот первый встречный наверняка рассмеется, по достоинству оценив остроумие автора, и все равно подспудно в вашей душе укрепится мысль, что никому, кроме вас, не дано до конца прочувствовать мощь и красоту его стиля. Точно так же, как ваши друзья (слава Богу!) вряд ли влюбятся в избранницу вашего сердца, хотя вы и готовы часами рассказывать им о ее достоинствах.

Перевернув пару страниц, вы погрузитесь в мудрый, дразнящий, игривый, душевный и манящий мир Дугласа Адамса. Не надо пытаться заглотить его сразу, целиком. Как и столь любимая Дугласом японская кухня, поначалу он может показаться вам непритязательным и легким, но на самом деле он гораздо тоньше и гораздо питательнее, чем на первый взгляд.

Обычно, чтобы не навредить славе недавно скончавшегося писателя, нижний ящик стола остается заперт на прочный замок — так лучше для его имени. Но в случае с Дугласом Адамсом — и я думаю, вы со мной согласитесь, — нижний ящик стола (или, точнее, папки на жестком диске) достойны того, чтобы стать известными городу и миру.

Крис Огл, Петер Гуззарди, жена Дугласа Джейн и его помощница Софи Остин сделали великое дело. В отличие от мира, где есть Дуглас Адамс, мир без Дугласа Адамса скучен и пуст. Так пусть же резвые прыжки «Лосося сомнений» развеют нашу меланхолию после его неожиданного, преждевременного ухода.

Стивен Фрай, Перу, январь 2002

Жизнь

Дорогой издататель!

Пот стекал по моему лицу и капал мне на колени. Моя одежда сделалась совершенно мокрой и липкой. Я сидел, и расхаживал, и смотрел. Я сидел и отчаянно дрожал, не сводя глаз с узкой щели, и все ждал, ждал. Когда я сжимал руки в кулаки, мои ногти впивались в мякоть ладоней. Я проводил рукой по мокрому, разгоряченному лицу, по которому струился пот. Напряжение было просто невыносимым. Я кусал губы, пытаясь унять терзающую меня дрожь. Неожиданно щель приоткрылась, и в нее забросили почту. Я вожделенно вцепился в моего долгожданного «Орла» и сорвал с него упаковочную бумагу.

На целую неделю моим мучениям наступил конец!

Д.Н. Адамс (12 лет), Брентвуд, Эссекс

23 января 1965 года

«Орел» и «Бойз Уорлд Мэгэзин»

[Примечание редактора: В шестидесятые годы английский научно-фантастический журнал «Орел» пользовался чрезвычайной популярностью. Настоящее письмо — первое из опубликованных в периодике произведений Дугласа Адамса, которому в ту пору было двенадцать лет.]

Голоса вчерашних дней

Свои школьные годы я помню смутно. Все, что тогда происходило, было лишь фоном для моих попыток вдоволь наслушаться «Битлз». Когда на свет появилась песня «Любовь не купишь» («Can’t Buy Me Love»), мне было двенадцать лет. Я тайком выскользнул из школы во время утреннего перерыва на чашку молока, купил себе пластинку и ворвался в комнату сестры-хозяйки, так как лишь там имелась радиола. Поставил виниловый диск на проигрыватель — не слишком громко, чтобы не поймали, но и не совсем тихо, а чтобы можно было услышать, прижав ухо к динамику. Затем поставил еще раз — для другого уха. После этого я перевернул пластинку на другую сторону и проиграл песню «Ты этого не сделаешь!» («You can’t do that»).

Именно за этим занятием и застукал меня воспитатель и произвел мое задержание. Чего и следовало ожидать. Но для меня то была смехотворно малая цена за радость слушать то, что сегодня я считаю истинным искусством.

В те дни я, конечно же, не знал, что это искусство. Тогда мне было известно лишь то, что «Битлз» — самая классная вещь во всей вселенной. Отстаивать эту точку зрения было отнюдь не всегда легко. Во-первых, приходилось сражаться с фанатами «Роллинг стоунз», для чего требовалось проявлять чудеса изобретательности, поскольку в драке они совершенно не отличались благородством, да и кулаки у них были поувесистее. Кроме того, приходилось вести непрерывную войну со взрослыми, родителями и учителями. По их мнению, я напрасно тратил драгоценное время и карманные деньги на ерунду, которая ровно через неделю обязательно вылетит из головы.

Обнаружилось, что мне трудно понять, почему они это говорят. Я пел в школьном хоре и знал, как слушать гармонию и контрапункт. Мне было ясно, что «Битлз» — нечто чрезвычайно умное. Я недоумевал, почему никто другой не услышал невероятных гармоний и модуляций, прежде просто неслыханных в поп-песнях. «Битлы», очевидно, просто использовали все это ради только им ведомого, своего собственного тайного удовольствия. Мне казалось потрясающим уже то, что кто-то вообще способен получать удовольствие от написания такой музыки.

Другая удивительная сторона творчества «Битлз» заключалась в том, что они постоянно разочаровывали меня. Стоило им выпустить новый альбом, как после нескольких прослушиваний он становился мне неинтересен, оставляя растерянным и равнодушным. Затем эта загадка постепенно разгадывалась сама собой. Я начинал понимать, что причина моей растерянности заключалась в том, что я слушал Нечто такое, что просто-напросто было непохоже на все то, что когда-либо было создано раньше.

«Another girl», «Good Day Sunshine» и необычная, ни на что не похожая «Drive My Саг». Сегодня эти песни настолько привычны, что, пожалуй, потребуется серьезное усилие воли, чтобы вспомнить, насколько непривычными они показались мне в первый раз. Иначе говоря, «Битлз» не просто сочиняли песни, они изобретали среду, в которой творили.

Мне так и не довелось их увидеть. Знаю-знаю, в это трудно поверить. Я был их современником, жил в одно с ними время, когда они вовсю выступали и гастролировали, но ни разу не увидел их «живьем». Меня хлебом не корми, дай об этом порассуждать. Так что не надо ездить вместе со мной в Сан-Франциско, иначе я затаскаю вас по Кэндлстик-парку, долго и нудно рассказывая о том, что в 1966 году «Битлз» сыграли там свой последний концерт. Это случилось незадолго до того, как до меня дошло, что рок-концерты как раз то самое, куда можно ходить, даже если живешь в Брентвуде.

Как-то раз один мой школьный приятель раздобыл билеты в студию звукозаписи, где должны были записывать шоу Дэвида Фроста, однако в конце концов мы с ним решили не идти. В тот же самый вечер я посмотрел это шоу по телевидению и увидел в нем «Битлз», исполнявших «Hey, Jude». По этому поводу я страдал целый год. Второй прокол — это когда я решил не ехать в Лондон: как оказалось, в тот самый день «битлы» давали там свой знаменитый «крышный» концерт на Сэвил Роу. Об этом — хотя с тех пор прошло столько лет — я не могу спокойно говорить по сей день.

Что ж, годы летят стрелою. Вот уже нет и «Битлз». Однако Пол Маккартни по-прежнему не стоит на месте. Несколько месяцев назад мне позвонил гитарист Робби Макинтош и сказал: «Через несколько дней мы выступаем в «Худом скрипаче», не хочешь прийти послушать?»

Это был один из самых идиотских вопросов, которые мне задавали в жизни, но тогда я несколько секунд натужно пытался сообразить, что же имел в виду мой собеседник. «Худой скрипач» — поясняю для тех, кто этого не знает, — это паб в не слишком симпатичном районе северо-западного Лондона. Там есть зальчик, где выступают разные музыканты. Туда порой набивается до двухсот человек.

Именно словечко мы временно сбило меня с толку, потому что я знал, что группа, в которой в настоящее время играет Робби, — это группа Пола Маккартни. Ну кто бы мог подумать, что Маккартни играет в пабах! Уж если Маккартни играет в пабах, было бы глупо думать, что я не пойду. И я пошел.

В пабе, для двух сотен людей, Пол Маккартни исполнил несколько песен, которые, как мне кажется, он никогда раньше не исполнял на публике. Назову хотя бы пару из них. Это были «Неге, There and Everywhere» и «Blackbird». О Господи, я ведь и сам когда-то исполнял «Blackbird» в пабах! В свое время я провел несколько недель подряд, разучивая ее на гитаре, вместо того чтобы готовиться к экзамену на аттестат зрелости. Теперь же мне показалось, что меня глючит.

Было еще два момента полного моего изумления. Один из них — последний номер, исполненный на бис. Это было абсолютно безупречное, совершенно громоподобное исполнение — хотите верьте, хотите нет, — песни «Sgt. Peppers Lonely Hearts Club Band». (He забывайте о том, что все это происходило в пабе!) Второе — величайшая рок-н-ролльная песня всех времен и народов «Can’t Buy Me Love», которую я впервые в жизни услышал, прижимаясь ухом к динамику дешевенького проигрывателя в одной из комнат моей школы.

Есть такая игра, когда ее участникам задают вопросы, — например: «В какую эпоху вам хотелось бы жить и почему?» В Италии эпохи Возрождения? В моцартовской Вене? Шекспировской Англии? Лично мне очень хотелось бы жить там и тогда, где и когда жил и творил Бах. Однако мне всегда чертовски трудно играть в эту игру, потому что жить в любой период истории, кроме нашего, означает жизнь без «Битлз», а я готов совершенно искренне заверить вас в том, что жить без них я просто не могу. Моцарт, Шекспир и Бах всегда были и остаются с нами, но я вырос вместе с «битлами» и не уверен, что кроме них что-то еще могло так сильно повлиять на меня.

А Полу Маккартни завтра исполняется пятьдесят. С днем рождения, Пол! Эту дату я помню всегда.

Газета «Санди Таимс»,

17 июня 1992 г.

Брентвудская школа

Я проучился в Брентвудской школе полных двенадцать лет. В общем и целом, эти годы можно назвать неплохим времечком, полным своих взлетов и падений. Они были в меру счастливыми, в разумных пределах бесшабашными, чуть более азартными, чем лично мне тогда нравилось, и отмечены наличием хороших (а временами и крайне эксцентричных) преподавателей.

Лишь гораздо позже мне стало ясно, какую основательную подготовку я получил в Брентвуде, — особенно по английскому языку и физике. (Как это ни странно!) Тем не менее лично для меня весь мой двенадцатилетний опыт пребывания в школьных стенах омрачается воспоминанием об одном жутком, оставившем в моей душе незаживающие раны, эпизоде. Я имею в виду эпизод с Брюками. Позвольте пояснить подробнее.

Всю мою жизнь я был до безобразия длинным. Чтобы вам получить истинное представление о моем росте, скажу следующее. Когда мы отправлялись на школьные экскурсии по Интересным и Историческим местам, наш классный руководитель не говорил «Встречаемся у часовой башни» или «Встречаемся у памятника героям войны», а «Встречаемся возле Адамса».

Я был не только столь же хорошо различим на горизонте, как и все прочие достопримечательности, но и легко мог быть перемещен в любую точку пространства. Когда на уроках физики нас просили продемонстрировать действие закона Галилея — два тела с разной массой падают на землю с одинаковой скоростью, — именно меня просили уронить на пол мячик для крикета и горошину, потому что это было гораздо быстрее, нежели подняться к окну верхнего этажа школы.

Сколько себя помню, я всегда возвышался над окружающими. Еще в самом начале моей школьной карьеры, в возрасте семи лет, я так представился другому мальчишке-новичку, Роберту Нири: подойдя сзади, уронил ему на голову — исключительно из экспериментаторских соображений — мячик для крикета, со словами: «Привет, меня зовут Адамс, а тебя?» Уверен, что Роберт Нири до сих пор видит этот эпизод в кошмарных снах.

В подготовительной школе, где я провел пять из моих двенадцати школьных лет, мы все носили коротенькие штанишки: серые шорты с пиджачками-блейзерами летом и твидовые, расцветки «соль с перцем», костюмчики с коротенькими брючками зимой. Существует, конечно же, чрезвычайно хороший довод в пользу ношения шорт в юном возрасте, даже в самый разгар британской зимы (а в те далекие годы зимы были похолоднее нынешних, верно?). Если верить журналу «Wired», самовосстанавливающиеся ткани появятся не раньше 2020 года, однако так как мы появились из лесов и болот, в которых обитали пять миллионов лет назад, то у нас есть самовосстанавливающиеся коленки.

Таким образом, в шортах кое-какой смысл имелся. Нам всем приходилось их носить, но в моем случае картина получалась, мягко говоря, несуразная. И дело вовсе не в том, что я возвышался над всеми своими одноклассниками — я возвышался и над учителями! В коротких-то штанишках! Как-то раз моя мать обратилась к директору школы с просьбой сделать для меня исключение и позволить мне носить длинные брюки. Но Джек Хиггс, справедливый, но непреклонный, ответил отказом: мол, остается всего лишь шесть месяцев до перехода в среднюю школу, где я — по прошествии таковых шести месяцев — вместе со всеми остальными смогу носить длинные брюки. Так что придется немного потерпеть.

Наконец-таки я расстался с подготовительной школой. И за две недели до начала учебного года мать повела меня в магазин школьной одежды для покупки долгожданных длинных брюк — вернее, школьного костюма с длинными брюками. Угадайте, что произошло? Оказалось, что костюмов подходящего для меня размера просто не производят! Позвольте повторить мне еще раз, чтобы вы хорошенько осознали весь ужас ситуации примерно так, как осознал его я в тот самый летний день 1964 года, стоя в магазине школьной одежды. В магазине просто не оказалось школьных брюк, длина которых соответствовала бы моему росту. Такие нужно шить на заказ. А заказ могли выполнить только через полтора месяца, то есть через шесть недель.

Шесть недель! Шесть минус два равно — как нас тому терпеливо учили школьные учителя — четырем. Что означало, что целых четыре недели следующей учебной четверти мне предстояло быть единственным мальчишкой в школе, все еще облаченным в короткие штанишки. Следующие две недели я взял в привычку играть на проезжей части улицы, стал проявлять беззаботность при обращении с кухонными ножами и пробовал стоять возле дверей на вокзальных платформах, но, к сожалению, судьба меня хранила, и мне все-таки пришлось пережить это кошмарное время.

Четыре недели величайшего унижения испытал на своей шкуре я, двенадцатилетний мальчишка, школьник-переросток. Четыре недели позора, вряд ли ведомые остальному человечеству, даже самым-самым из всех несчастных, униженных и оскорбленных. Каждому из нас хоть раз в жизни снился страшный сон, в котором мы с безжалостной отчетливостью понимаем, что совершенно голые, в чем мать родила, стоим посреди оживленной улицы. Поверьте мне, то, что испытал я, было гораздо страшнее, и это был не сон.

В конце концов история завершилась благополучно — спустя месяц я обзавелся-таки вожделенными брюками и был снова принят в приличное общество. Но, поверьте мне, в глубине моей души те давние раны так и не зарубцевались. Я, конечно, изо всех сил пытаюсь уверенно, как античный колосс, ступать по жизни, сочиняя книги-бестселлеры и… ну, об этом, пожалуй, хватит. Но если вдруг кому-то я покажусь мрачной, озлобленной, эмоционально ущербной личностью — я имею в виду главным образом воскресные утренние часы в феврале, — знайте, виной тому именно эти жуткие четыре недели в сентябре 1964 года.

Буква-почемучка

«Почему?» — единственный вопрос, который способен в достаточной степени озаботить людей, поскольку в английском алфавите именно так — уай? — звучит одна из букв. В алфавите после первых четырех букв — Эй, Би, Си, Ди вовсе нет никаких вопросов вроде «Что?», «Когда?», «Как?», однако в самом конце его получается следующее — Ви, Дабл-ю, Экс, Уай (Почему?), Зет.

«Почему?» — всегда самый трудный вопрос, на который трудно дать ответ. Вы прекрасно знаете, как ответить на вопросы типа «Который час?», или «В котором часу состоялась битва 1066 года?», или «Папочка, а как устроены эти ремни в машине, которые натягиваются, когда ты резко нажимаешь на тормоза?». Ответы на них, как правило, незамысловаты и звучат, соответственно, так: «Семь тридцать пять вечера», «Четверть одиннадцатого утра» или «Не задавай глупых вопросов».

Однако когда слышишь одно только слово «Почему?», понимаешь, что предстоит ответить на один из сложнейших вопросов бытия, вроде «Почему мы появляемся на свет?», или «Почему мы умираем?», или «Почему мы тратим так много времени на получение всякого почтового хлама?».

Или, допустим, «Ты не хочешь заняться любовью?».

«Почему?»

Существует только один хороший ответ на вопросы, начинающиеся с «почему?», и его, видимо, следовало бы ввести в алфавит отдельной буквой. Место для него всегда найдется. Букве и вопросу «Уай» (Почему?) не место в конце алфавита, ведь она даже не самая там последняя. Что, если алфавит заканчивать не последовательностью «V, W, X, Y (Почему?), Z», а «V, W, X, Y-not (Why not? — Почему бы нет?)

Не задавайте глупых вопросов.

Отрывок из «Алфавита Хокни»

Издательство «Фабер энд Фабер»

Книга «Смысл жиздни» начала свою жизнь в качестве упражнения по английскому языку, которое мне приходилось выполнять в школе. Спустя пятнадцать лет оно превратилось в игру, в которую играли Джон Ллойд и я. В обществе нескольких наших друзей мы весь день сидели в греческой таверне, играя в шарады и потягивая рецину. Мы занимались этим до тех пор, пока нам не понадобилось изобрести такую игру, для которой не надо вставать с места. Все было предельно просто (нам и требовалась предельно простая игра — день и без того клонился к вечеру, чтобы еще придумывать какие-то изощренные правила): одному из игроков предлагалось назвать какой-нибудь город, а другому — сказать, что это слово означает. Эх, жаль, что вас там не было!

Мы быстро обнаружили, что существует ужасно много всевозможных понятий, ассоциаций и ситуаций, хорошо знакомых всем и каждому, но которые никто и никогда толком не определял с вербальной точки зрения просто потому, что для них не существовало нужного слова-определения. Все они были следующего типа: «Ты всегда бывал в ситуации, когда…», «Тебе прекрасно известно ощущение, когда…» или «Знаешь, мне всегда казалось, что только я…» Единственное, что необходимо в данном случае, — это подходящее по смыслу слово. Именно тогда все становится на свое место.

Ведь то смутно-неуютное ощущение, которое испытываешь, сидя на стуле, что все еще хранит тепло задницы сидевшего на нем до тебя, не менее реально, чем то, когда из зарослей прямо на тебя несется взбешенная махина-слон. Разница в том, что для второго имеется конкретное слово. Теперь же они оба имеют соответствующие определения. Первое можно определить как «Закапываниеботиноквземлю», а второе, безусловно, как «мандраж».

Мы принялись коллекционировать все новые и новые слова и понятия, и понемногу до нас со всей очевидностью стало доходить, насколько далек от совершенства «Оксфордский словарь». Он, что называется, в упор не видит огромных участков человеческого опыта. Вроде той ситуации, когда входишь на кухню и не знаешь, зачем ты в нее вошел и что тебе в ней нужно. Подобное случается сплошь и рядом, но поскольку для определения подобного состояния не было или нет подходящего слова, то человек считает, что подобное происходит только с ним, и выходит, что он глупее тех, кто его окружает. Приятно осознавать, что остальные такие же идиоты, как и ты, и что все мы, пришедшие в кухню непонятно зачем, просто «водим носом».

Вскоре в нижнем ящике письменного стола Джона Ллойда скопилась целая куча библиотечных карточек с подобного рода определениями. Любой, кому было о ней известно, обычно вносил свой вклад в сие достойное дело, и коллекция неуклонно пополнялась.

Она — коллекция — впервые была извлечена на свет божий, когда Джон Ллойд взялся за составление «Некалендаря 1982 года» и возникла необходимость чем-то заполнять нижнюю часть листка (а также верхнюю его часть, а иногда и серединку). Тогда он выдвинул нижний ящик своего письменного стола, извлек оттуда десяток-другой карточек с лучшими новыми словами и вставил их в книгу под названием «Бестолковый словарь». Коллекция оказалась одной из самых популярных частей «Некалендаря 1982 года», однако успех нашего замысла в этом скромном масштабе подсказал вероятность создания книги, посвященной этой теме, и в результате появился «Смысл жиздни» — результат труда целой жизни по изучению человеческого поведения и составлению его хроник.

«Пэн Промоушен Нъюс», № 54

Октябрь 1983 года

Мой нос

У моей матери нос был длинный, а у отца — широкий. Я же унаследовал от них нос, сочетающий обе эти характеристики. Нос у меня велик. Единственный известный мне человек, нос которого мог бы потягаться с моим, это один учитель из моей подготовительной школы. У него также были малюсенькие глазки и практически отсутствовал подбородок. А еще он был чрезвычайно тощ. Он напоминал помесь фламинго и какого-то старинного сельскохозяйственного орудия и с трудом передвигался на сильном ветру. И был ужасно скрытным.

Мне тоже хотелось спрятаться. Когда я был мальчишкой, меня нещадно дразнили за мой огромный нос. В один прекрасный день я случайно разглядел в зеркалах трельяжа собственный профиль и был вынужден признаться самому себе, что фактически он и впрямь забавен. С этого самого момента меня перестали дразнить за мой нос и вместо того принялись немилосердно высмеивать за то, что я употреблял в речи словечки вроде «фактически», от которых не могу избавиться и по сей день.

Одна из наиболее примечательных особенностей моего носа состоит в том, что он никоим образом не пропускает воздух. Это трудно понять и не менее трудно в это поверить. Первопричина восходит к дням моего далекого детства, когда я маленьким мальчиком жил в доме бабушки. Бабушка моя работала в организации, занимавшейся выхаживанием животных-инвалидов. А значит, ее дом был постоянно полон получивших серьезные увечья собак и кошек. Нередкими гостями в нем бывали и барсуки, и голуби, и горностаи.

Некоторые из братьев наших меньших имели увечья физические, некоторые получили серьезные психические травмы, однако и те и другие оказали на меня одинаково серьезное воздействие, заключавшееся в том, что я получил травму внимания — и с тех пор стал страшно невнимательным. Поскольку воздух в доме был густо насыщен шерстью животных и пылью, нос мой был постоянно воспален и тек. Кроме того, каждые пятнадцать секунд я с точностью часового механизма чихал. Любая мысль, которую я не успевал исследовать, развить и довести до логического завершения в течение пятнадцати секунд, таким образом, насильно удалялась из моей головы вместе с изрядным количеством секрета из моей слизистой оболочки.

Некоторые уверяют, что я думаю и пишу короткими, рублеными фразами, как в телеграмме. И если в подобной критике есть хотя бы доля истины, подобная привычка, смею признаться, родилась именно тогда, когда я обитал в бабушкином доме.

Сбежать из него мне удалось лишь благодаря тому, что меня отправили в школу-интернат, где впервые в жизни я смог дышать свободно. Блаженная, вожделенная свобода продолжалась добрых две недели, до тех пор, пока я не научился играть в регби. В первые же пять минут матча — первого в моей жизни — я ухитрился сломать нос о собственное же колено, что, хотя само по себе будучи несомненно выдающимся достижением, возымело на меня тот же эффект, что и смещение горных пород на цивилизации в романах Райдера Хаггарда, — то есть надежно, надолго и всерьез отгородило меня от всего окружающего мира.

Многочисленные отоларингологи в разное время предпринимали серьезнейшие и одновременно отчаянные попытки провести спелеологические исследования моих носовых проходов, однако большинство из них возвращалось оттуда несолоно хлебавши. Те исследователи, что проявили большую отвагу и мужество, не вернулись из этих опасных экспедиций вовсе и в настоящее время являются скорее частью проблемы, а не частью ее решения.

Единственное, что заставляло меня попробовать кокаин, это категорическое предупреждение врачей, что-де сей белый порошок разъедает носовую перегородку. Поверь я, что кокаин действительно способен пробурить проход сквозь непреодолимую преграду, я бы с превеликой радостью засыпал себе в ноздри целые ведра, позволив сколь угодно долго разъедать мою носовую перегородку. Однако от этого шага меня отвратило мое собственное наблюдение — те из моих друзей, кто буквально ведрами сыпал себе в ноздри это белое вещество, были во сто крат невнимательнее, чем я.

Таким образом, в настоящее время приходится констатировать, что мой нос выполняет скорее декоративную, нежели функциональную роль. Подобно космическому телескопу Хаббла, он являет собой внушительное инженерное сооружение, но фактически ни для чего полезного не пригоден, разве что для плоских шуток.

Журнал «Эсквайр»,

лето 1991 года

Книга, которая изменила мой внутренний мир

1. Название:

«Слепой часовщик»

2. Автор:

Ричард Доукинс

3. Когда вы в первый раз прочли ее?

Как только она вышла в свет, примерно в 1990 году, если не ошибаюсь.

4. Почему она произвела на вас столь сильное впечатление?

Это было сродни тому, как распахиваешь окна и двери темной и душной комнаты. Сами знаете, с какой кучей полупереваренных идей мы обычно живем, особенно те из нас, кто имеет гуманитарное образование. Нам кажется, что мы «типа» понимаем, что такое эволюция, хотя в. душе полагаем, что существует в ней и нечто большее. Некоторые из нас даже считают, что существует нечто «типа» бога, который заботится о нас, что мне почему-то кажется крайне маловероятным.

Доукинс обрушивает на нас поток света и свежего воздуха, демонстрируя всю ослепительную ясность эволюционной структуры. Стоит ее уразуметь, как просто дух захватывает. А если мы ее не видим, то как нам знать, кто мы и откуда появились на свет?

5. Вы перечитывали ее? Если да, то сколько раз?

Да, один или два раза. Кроме того, я часто просматриваю ее.

6. Вы воспринимаете ее так же, как и при первом прочтении?

Да. Труды по эволюции так часто противоречат нашим обычным интуитивным предположениям о мире, что всегда возникает новый, свежий шок от понимания.

7. Вы можете порекомендовать ее другим читателям или же это ваше личное пристрастие?

Я бы порекомендовал эту книгу всем и каждому.

Мэгги и трудности

Должен сразу оговориться: я не состою ни в каких формальных отношениях ни с одной собакой. Я не кормлю собак, не предоставляю им ночлег, не ухаживаю за ними, не подыскиваю для них конуру, когда уезжаю из дому, не борюсь с блохами, не настаиваю на насильственном удалении у них внутренних органов, если те вызывают мое неудовольствие. Короче говоря, собаки у меня нет.

Однако, с другой стороны, я состою в тайных, незаконных отношениях с собакой, вернее, с двумя. Вследствие чего, пожалуй, могу утверждать, что мне хорошо известно, что такое быть чьей-то любовницей.

Собаки эти отнюдь не живут по соседству со мной. Они даже не живут на одной со мной улице. Их место жительства — Санта-Фе, штат Нью-Мексико, город, не слишком пригодный для жизни собак, не говоря уже о людях. Если вы никогда не жили в Санта-Фе или не бывали там хотя бы раз, то позвольте вас заверить: вы полный идиот.

Примерно год тому назад я сам был полным идиотом — до тех пор, пока в силу жизненных обстоятельств, в которые не хочу вдаваться, не стал снимать дом одного человека прямо в пустыне к северу от Санта-Фе, имея Целью написание сценария. Чтобы вы получили более наглядное представление о том, что такое Санта-Фе, я мог бы рассказать вам о пустыне, о географической широте, о слепящем солнце, о ювелирных изделиях из серебра и бирюзы, однако будет лучше, если я просто упомяну дорожный знак на шоссе из Альбукерке. Начертанный огромными буквами, он гласит:

Порывистый ветер

А ниже, маленькими:

временами возможен

Я никогда не встречал соседей. Они жили в полумиле от меня, на вершине соседнего песчаного кряжа. Как только я начал совершать на открытом воздухе прогулки и пробежки, то встретил их собак, которые, как оказалось, мгновенно воспылали ко мне горячей симпатией. У меня даже закралось подозрение: не иначе как они вообразили, будто мы с ними встречались ранее, в какой-нибудь общей прошлой жизни. (Что неудивительно. Неподалеку от нас жила Ширли Маклейн, и собаки вполне могли набраться дурацких идей по причине соседства с ней.)

Их звали Мэгги и Труди. Труди была черным французским пуделем чрезвычайно глуповатой наружности. Она двигалась точно так, будто ее только что нарисовал Уолт Дисней: этакая нескладеха, причем впечатление усиливалось огромными висячими ушами спереди и коротеньким хвостом-обрубком с неким подобием фигурной стрижки на самом кончике. Ее одеяние состояло из черных жестких кудряшек, которые дополняли общий диснеевский облик и придавали Труди вид невиннейшего существа. То, как она каждое утро выказывала свое исступленное удовольствие от встреч со мной, можно было принять за кокетство, однако на самом деле это скорее всего был обычный собачий восторг. (Я только недавно обнаружил собственную ошибку и готов мысленно пересмотреть целые пласты жизни, чтобы понять, какую неразбериху я мог натворить или в какое глупое положение вляпаться.) «Кокетство» заключалось в прыжках вперед, при которых Труди отталкивалась от земли всеми четырьмя конечностями одновременно. Мой вам совет: не торопитесь отойти в мир иной прежде, чем увидите, как огромный черный пудель скачет по снегу.

Мэгги выказывала свою не менее исступленную радость от ежеутренних встреч со мной несколько иным образом, который заключался в покусывании Труди за загривок. Это было также проявлением радости от предстоящей прогулки. Такова была именно ее манера выражать радость от прогулки, желание быть впущенной в дом и выпущенной из него на улицу. Короче говоря, постоянное и игривое покусывание Труди за загривок было образом жизни Мэгги.

Мэгги была собакой симпатичной. Явно не пудель, но точно назвать ее породу я долго затруднялся, хотя соответствующее слово давно вертелось у меня на языке. Я не великий знаток собачьих пород, но эта была явно классической: Мэгги смахивала на гладкую, черной масти с желтовато-коричневыми подпалинами гончую. Как же все-таки эта порода называется? Лабрадор? Спаниель? Карело-финская лайка?

Я спросил об этом своего приятеля Майкла, кинопродюсера, — правда, не раньше, чем почувствовал, что уже знаю его довольно хорошо и могу без стыда расписаться в собственном невежестве и неспособности распознать породу Мэгги, несмотря на очевидную совокупность признаков ее экстерьера.

— Мэгги? — переспросил Майк тягучим техасским говорком. — Обычная дворняжка.

Таким образом, каждое утро на прогулку выходили трое: я, немалых размеров английский писатель, пудель Труди и дворняга Мэгги. Я обычно бегал-прогуливался по широкой проселочной дороге, петлявшей среди красноватых песчаных дюн. Труди трусила рядом со мной, то отставая, то забегая вперед, размахивая при этом длиннющими своими ушами. Мэгги, как правило, крутилась где-нибудь рядом, жизнерадостно покусывая загривок своей спутницы более благородных кровей.

Труди отличалась необыкновенной добросердечностью и проявляла к этим укусам величайшее долготерпение, однако время от времени ее толерантности неожиданно наступал конец. В такие моменты она внезапно совершала этакое сальто-мортале, приземлялась на четыре свои конечности и, повернувшись к Мэгги «лицом», удостаивала подругу укоризненным взором. В ответ на это Мэгги обычно садилась и начинала легонько грызть собственную заднюю правую ногу с таким видом, будто Труди и без того ее утомила.

После этого они вновь принимались за старое — бегать, кататься по земле, гоняться друг за дружкой наперегонки, кусаться, устремляться куда-то далеко в глубь песчаных дюн, в заросли жесткой травы и чахлого подлеска. Время от времени обе собаки совершенно неожиданно по какой-то непонятной мне причине застывали на месте, как будто у обеих одновременно отключался источник энергии. В таких случаях они обычно устремляли в пространство растерянные взгляды, прежде чем возобновить свои обычные игры и развлечения.

Но какую роль играл во всем этом я? Ну, практически никакую. В течение всех этих двадцати — тридцати минут собаки полностью игнорировали меня. Что, конечно же, было просто прекрасно, поскольку я не имел ничего против. И одновременно озадачивало. Ведь каждый божий день рано утром они приходили к моему дому и настойчиво скреблись в дверь и стены под окнами до тех пор, пока я не вставал и не отправлялся вместе с ними на прогулку. Если что-то нарушало этот ежедневный ритуал — вроде моих вынужденных поездок в город, необходимости встретиться с кем-то, слетать в Англию и тому подобное, — они превращались в несчастнейших созданий на земле и не знали, куда им деваться.

Несмотря на то что собаки неизменно игнорировали мое присутствие, когда бы мы ни отправились на нашу совместную прогулку, они оказывались просто не в состоянии гулять без меня. Это выявило в не принадлежавших мне лично героинях моего повествования глубокую философскую склонность. Собаки уяснили для себя, что я непременно должен находиться рядом с ними, — для того чтобы у них имелась возможность игнорировать меня должным образом. Ведь невозможно игнорировать того, кого нет.

Вскоре мне открылись новые глубины их мышления. Виктория, подруга Майкла, рассказала мне, как однажды, по дороге к моему дому, она попыталась поиграть с Мэгги и Труди, бросив им мяч. Обе собаки сели, с каменным выражением наблюдая за тем, как мяч взмыл высоко в небеса, а затем упал, ударившись о землю. И Виктория поняла, что, собственно, было написано на их «лицах»: «Мы подобными пустяками не занимаемся. Обычно мы слоняемся по округе в обществе писателей».

Что в общем-то соответствовало истине. Они слонялись вместе со мной с утра до вечера, каждый божий день. Однако, как и сами писатели, слоняющиеся в обществе писателей собаки в действительности не любят заниматься писательским ремеслом. Поэтому они обычно весь день крутились у моих ног, а когда я начинал печатать, вечно норовили подлезть мне под локоть. При этом они норовили положить морды мне на колени и горестными взглядами подсматривали на меня, лелея надежду, что я проявлю-таки разумность и отправлюсь с ними на прогулку, во время которой они могли бы игнорировать меня должным образом.

С наступлением вечера собаки обычно отправлялись к себе домой на вечернюю трапезу, после чего следовало принятие ванны и отход ко сну. Такой распорядок представлялся мне идеальным: потому как день я обычно проводил в их приятном обществе и при этом не нес за них ровно никакой ответственности.

Подобное идеальное мироустройство длилось до того самого дня, пока одним ясным ранним утром Мэгги не оказалась возле моего дома, преисполненная желания игнорировать меня единолично. Одна. Без Труди. Труди с ней не было. Я был в шоке. Я не знал, что случилось с Труди, и не мог выяснить, потому что она не была моей, а принадлежала другим людям. Вдруг она попала под колеса огромного грузовика? Неужели она сейчас истекает кровью где-то у дорожной обочины?

Мэгги показалась мне чем-то обеспокоенной. Она-то точно должна знать, где Труди, подумал я, уж ей-то известно, что произошло с подругой. Пожалуй, мне лучше последовать за ней. Я натянул на ноги кроссовки и поспешил на улицу. Мы шли очень долго, преодолев в поисках Труди по пустыне немало миль, выбирая порой самые запутанные маршруты. В конце концов я понял, что Мэгги и не собирается искать свою спутницу, подругу былых забав, а просто-напросто, по обычаю, игнорирует меня. Своим поведением я лишь усиливал эту ее стратегию, стараясь все время следовать за ней по пятам вместо того, чтобы совершать свою обычную утреннюю прогулку-пробежку.

Поэтому в конечном итоге я вернулся домой, где Мэгги уселась у моих ног и впала в хандру. Я не мог ничего предпринять, не зная телефонного номера хозяев собак, вообще не мог никуда позвонить, потому что Труди была не моя. Все, что я мог, — это, подобно верной любовнице, сидеть и молча страдать. У меня пропал аппетит. После того как вечером Мэгги ушла домой, я плохо спал.

А утром они вернулись. Обе. Однако нечто страшное все-таки произошло. Труди явно побывала в руках парикмахеров. Вся ее роскошная шубка была практически полностью сострижена. Длина шерстки не превышала пары миллиметров. Остались лишь более или менее длинные клочки шерсти — произведения фигурной стрижки — на ушах, голове и хвосте. Я был взбешен. Труди выглядела абсолютно абсурдно. Мы отправились на прогулку и я, откровенно говоря, пребывал в смущении. Труди ни за что не приняла бы такой вид, будь она моей собакой.

Через несколько дней мне пришлось вернуться в Англию. Я попытался объяснить собакам причину моего отъезда, чтобы хоть как-нибудь подготовить их к этому событию, однако они отказали мне в своем внимании. В то утро, когда я уезжал, они видели, как я укладывал чемоданы в багажник джипа. Но почему-то держались на расстоянии, проявляя огромный интерес к еще одной соседской собаке. Теперь они игнорировали меня по-настоящему. Я улетел домой в досаде и растерянности.

Шесть недель спустя я вернулся в Америку для работы над вторым сценарием. Я не мог просто взять и позвать собак. Мне пришлось обойти кругами задний двор, всячески демонстрируя свое присутствие и издавая всевозможные трубные звуки, которые собаки не могли не услышать. Неожиданно они все поняли и устремились мне навстречу через покрытую снегом пустыню — дело было в середине января. Оказавшись у меня дома, они принялись радостно бросаться на стены, но затем нам ничего не осталось, как отправиться на короткую, полезную для здоровья прогулку по снегу, при которой я вновь лишился их благосклонного внимания.

Труди выделывала свои ужимки и прыжки, Мэгги покусывала ее загривок, и все вместе мы совершали привычную прогулку-пробежку. Через три недели мне пришлось снова уехать. В этом году я вернусь в Штаты, чтобы снова увидеться с ними. Хотя, вынужден честно признаться, для них я всего лишь Другой Двуногий. Рано или поздно придется обзавестись собственной собакой.

«Животные страсти», под ред. Алана Корена,

«Робсон букс», сентябрь 1994 года

Правила

В ныне несуществующем Советском Союзе когда-то бытовала следующая пословица: «Что не запрещено, то разрешено». Весь фокус заключался в том, что надо было помнить, что же именно запрещено, а что нет. Мы, люди западного мира, привыкли хвалить самих себя за то, что придерживаемся более спокойного, более трезвого видения окружающего мира, и поэтому нередко забываем, что и здравый смысл подчас бывает сущим деспотом. Нужно всегда знать определенные правила. Особенно, когда путешествуешь.

Несколько лет назад — могу сказать даже точнее: это было в начале 1994 года — у меня произошло небольшое недоразумение с полицией. Я ехал по скоростному шоссе в центральный Лондон, но не один, а с женой, которая находилась на шестом месяце беременности, и выехал на среднюю дорожную полосу.

Честно признаюсь, ехал я абсолютно смирно, ни на йоту не нарушая правил дорожного движения, а выехал на среднюю полосу лишь потому, что того потребовала сложившаяся в тех обстоятельствах дорожная ситуация. Однако совершенно неожиданно для себя я обнаружил, что привлек к себе пристальное внимание полицейского автомобиля, который делал мне знаки съехать вслед за ним с дороги на обочину — видимо, с тем чтобы я вылез из машины и обсудил с представителем властей только что совершенное мною чудовищное преступление.

Меня охватил ужас. Мимо на бешеной скорости проносились автомобили, грузовики и, что хуже всего, белые микроавтобусы, и никто из них — я уверен — не ожидал обнаружить пару автомобилей, фактически припаркованных справа на обочине. Любой из них мог легко врезаться сзади в мой автомобиль, в котором находилась моя беременная жена. Сама ситуация была пугающей и совершенно безумной. Я сразу же сказал об этом полицейскому, который — как это водится среди представителей его доблестной профессии — придерживался совершенно другого мнения.

По мнению полицейского, переезд на внутреннюю полосу являл собой несомненную опасность. Почему же? Потому что так гласит закон. Однако остановка на повороте, при съезде с дороги, не таила в себе ровным счетом никакой опасности, ибо я совершил ее по требованию полиции, что делало ее вполне законной и таким образом — это было чертовски трудно понять — совершенно безопасной.

Я согласился с тем, что совершил — самым безопасным образом — маневр, незаконный с точки зрения британских законов. Однако имел смелость утверждать, что сложившаяся ситуация — а именно парковка автомобиля на съезде с главной дороги, фактически на пути у стремительно мчащегося транспортного потока, — представляет собой явную угрозу человеческой жизни, по причине законов физики, действующих в нашей Вселенной.

Следующее заявление полицейского состояло в том, что, по его мнению, я находился не во Вселенной, а на территории Великобритании, о чем он уже уведомил меня ранее. После чего я отказался от всех попыток продолжать спор и стал во всем с ним соглашаться, чтобы как можно скорее выбраться из этой глупой и опасной ситуации.

Причина же, по которой я излишне легкомысленно переехал на среднюю дорожную полосу, заключалась в том, что, живя в Соединенных Штатах, я привык ездить по любой из дорожных полос, поскольку там на то имеется освященное конституцией право — право перемещаться где угодно. Согласно американским законам, переезд на внутреннюю дорожную полосу — там, где транспортный поток это позволяет, — является вполне легитимным, совершенно нормальным и, таким образом, абсолютно безопасным.

Однако и там далеко не все благополучно, и я объясню вам почему, что и как.

Однажды, будучи в Сан-Франциско, я припарковал машину в единственно доступном в той ситуации месте, которое оказалось аккурат на противоположной стороне улицы. Там и опустилась надо мной суровая длань Фемиды, карающая рука закона.

Понятно ли мне, сколь опасный дорожный маневр я только что совершил? Я туповато воззрился на представителя закона. Что именно я сделал не так?

Я, по мнению закона, припарковался против общего транспортного потока. Я озадаченно посмотрел на улицу. Какой транспорт? Какой поток? Где он?

Транспортный поток, который мог бы быть на этой улице, последовал ответ.

Разговор начал принимать метафизический характер — даже в моем понимании, — поэтому я объяснил, подпустив легкую нотку жалости, что, мол, у нас в Англии мы всегда паркуемся там, где находится свободное местечко, и не очень-то комплексуем по поводу того, на какой оно стороне улицы.

Блюстителя закона мое заявление повергло в шок. Он посмотрел на меня с таким искренним удивлением, едва веря, что мне посчастливилось выбраться живым из дйкой и безумной страны, где существуют столь чудовищные правила парковки, и незамедлительно выписал штраф. Было ясно как божий день, что он с превеликой радостью депортировал бы меня из своей страны прежде, чем декларируемые мной подрывные идеи вызовут хаос на улицах американских городов и приведут к полной анархии там, где всегда легко справлялись с такими пустяками, как пальба из всего, что стреляет. Последнее, как нам всем известно, в Штатах является вполне легальным делом — без огнестрельного оружия Америка подверглась бы небывалым в истории человечества набегам орд северных оленей, наглых правительственных чиновников и незаконных британских экспортеров чая.

Мой ныне покойный друг Грэм Чэпмен, водитель со стажем, активно эксплуатировал обоюдное свое непонимание и неприятие английских и американских автомобилистских привычек, постоянно нося с собой и английские, и калифорнийские водительские права. Если его останавливали на дороге в Штатах, он вытаскивал свои британские водительские права, и наоборот. Он также имел обыкновение сообщать тормознувшему его полицейскому, что как раз направляется в аэропорт, из которого собирается покинуть страну. Всякий раз оказывалось, что подобное известие воспринималось полицейскими с радостью и вздохом облегчения, и те прощальным жестом провожали незадачливого иностранца.

Несмотря на то что между европейцами и американцами часто возникают разного рода недоразумения, всех нас объединяют целые десятилетия просмотра одних и тех же фильмов и телепередач, призванных помочь нам притереться друг к другу. За пределами этих границ невозможно сделать каких-либо предположений вообще. Например, в Китае поэта Джеймса Фентона однажды остановили за то, что горела фара его велосипеда.

— Что же будет, — сурово спросил его полицейский, — если все будут поступать так, как вы?

Однако самый невероятный запрет из тех, что существуют в одной стране, но напрочь отсутствуют в других, — совсем не укладывается у меня в голове, хотя моя кузина клянется, что это истинная правда. Она несколько лет прожила в Токио и рассказывает об одном судебном разбирательстве. Суть его в том, что некий водитель, который заехал на тротуар, врезался в магазинную витрину и убил нескольких пешеходов, потому что в момент сего происшествия был мертвецки пьян, имел наглость потребовать, что последнее должно быть принято во внимание, поскольку является смягчающим обстоятельством. И судьи приняли.

Какие же правила необходимо знать, переезжая из одной стороны в другую? Что допустимо в одной стране и запрещено в другой? Здравый смысл вам этого не подскажет. Приходится справляться у друзей и знакомых.

Воскресный выпуск газеты «Индепендент»

Январь 2000 года

«Прокол Харум» в Барбикане

Вступительное слово

Уважаемые дамы и господа!

Всем, кто знает меня, хорошо известно, как велико мое удовольствие оттого, что я сейчас здесь и имею честь представить вам участников ансамбля. Я большой почитатель творчества Гэри Брукера и группы «Прокол Харум» вот уже тридцать лет. Именно тогда, тридцать лет назад, они неожиданно удивили весь мир тем, что появились практически из ниоткуда, подарив человечеству величайшие песни-хиты, что редко кому удавалось при сходных обстоятельствах.

Позднее они удивили весь мир еще больше, когда выяснилось, что они родом из Саутэнда, а не из Детройта, как все ранее неверно полагали. Затем они удивили мир в еще большей степени своей полнейшей неспособностью выпустить альбом в течение четырех месяцев после записи пластинки-сингла, мотивируя это тем, что-де еще не сочинили для него всех песен.

А затем, движимые потрясающим деловым чутьем и изобретательностью, эти джентльмены ловко не включили в альбом знаменитую песню «Бледнее бледного». Они вообще никогда ничего не делали прямолинейно, как то известно любому, кто хоть раз пытался уследить за аккордами их песни «Ромовая сказка».

Сейчас эти люди влияют на мою жизнь совершенно особым образом. В свое время они написали песню, которую, я надеюсь, присутствующие знают. Она называется «Гранд-отель». Всякий раз, садясь за письменный стол, я стараюсь, чтобы при этом всегда звучала музыка, а в особых случаях ставлю на проигрыватель пластинку с песней «Гранд-отель».

У меня к ней давний интерес. Текст Кейта Рейда повествует о шикарном отеле — со столовым серебром, канделябрами и тому подобным, — и как раз посередине песни совершенно неожиданно, откуда-то из небытия, возникает монументальная оркестровая кульминация, можно сказать, совершенно из другой оперы. Я постоянно удивлялся — что это за монументальная тема, возникающая на заднем фоне песни?

В конце концов в моей голове родилась мысль: «Похоже, будто где-то происходит нечто вроде грандиозного шоу. Нечто необычное, масштабное, вроде конца света, конца всей нашей Вселенной». Именно таким образом у меня и возник замысел моей книги «Ресторан „У конца Вселенной“» — из прослушивания песни «Гранд-отель».

Впрочем, пора закругляться. Сегодня всех нас ждет грандиозный вечер. Другой такой группы, как они, просто не существует. С радостью сообщаю вам, что сегодня вечером вместе с ними выступит Лондонский симфонический оркестр. Поэтому я хочу, чтобы вы сейчас поприветствовали Лондонский симфонический оркестр, хор «Искусство-Хамелеон», группу «Прокол Харум», великого дирижера Николаса Додда и великого джентльмена-ученого-музыканта, а ныне также и вице-адмирала Гэри Брукера.

Благодарю вас.

Концерт группы «Прокол Харум» и Лондонского симфонического оркестра 9 февраля 1996 года

Лечение похмелья

Что мы все обычно пытаемся сделать в субботу утром? Если мы хотя бы наполовину сохранили ясность ума, то, конечно, не станем браться за выполнение новогодних зароков. Собственно говоря, они забываются уже в самые первые дни наступившего Нового года, так что лишь очень немногие из нас могут выразить желание достичь компромиссов с собственным ощущением тщетности, давая Зароки Нового Тысячелетия и не выполняя их намного раньше, чем обычно.

В действительности же — если вы позволите мне на секундочку отвлечься от темы (если же вы не желаете, чтобы я отвлекался от темы, то тогда скорее всего вы просто читаете не ту газетную колонку), — оказывается, что имеется очень даже веская причина, почему нам не удается выполнить то, что мы твердо решили делать или не делать в Новом году, — причем причина иная, нежели обычное слабоволие.

Вот она. Мы просто оказываемся не в состоянии вспомнить, что же именно себе обещали. Вот и все. И даже если мы для памяти записали наше решение на бумажку, то, очевидно, не можем вспомнить, куда эту бумажку подевали. Это, конечно, странно, но порою оказывается, что этот самый бумажный листок выплывает неизвестно откуда ровно год спустя, когда вы предпринимаете отчаянные попытки отыскать хоть какой-нибудь клочок бумаги, дабы начертать на нем то, что представляется вам важным средством придать вашей будущей Жизни хоть какие-нибудь очертания. И это, как выясняется, отнюдь не простое совпадение.

Между прочим, неужели только мне одному выражение «как выясняется» представляется чрезвычайно полезным? Оно позволяет быстро, кратко и весомо связать между собой случайные, несвязанные друг с другом утверждения, не утруждая себя объяснением фактического источника или основания высказывания. Это просто здорово. Это намного лучше, чем родственные выражения типа «Я где-то прочитал, что…» или «Говорят, что…». Ведь тем самым предполагается, что каким бы хлипким фрагментом городской мифологии вы ни пользовались, фактически он-зиждется на совершенно новом, прямо-таки революционном исследовании. Более того, вы сами вовлечены в это исследование самым непосредственным образом. Но, опять-таки, без какой-либо ссылки на чужой авторитет. Однако на чем это я остановился?

Судя по всему, мозг подвержен воздействию алкоголя. Истина общеизвестная, а те, кому это еще неведомо, обязательно узнают. Однако существуют различные градации вышеназванного эффекта, в этом-то и заключается главное затруднение.

Мозг организует воспоминания в виде своего рода голограмм (как выясняется). Для того чтобы воссоздать зрительный образ, вам необходимо воссоздать и точные условия, при которых вы запомнили то или иное событие. Для создания голографического изображения необходим свет, для мозга — необходимое количество алкоголя, чтобы омыть необходимые клетки. То, что происходит с вами, или — что внушает большие опасения — вы сами себе говорите или проделываете с собой под влиянием алкоголя, пробудится в вашей памяти в виде воспоминаний, когда вы снова окажетесь под воздействием точно такого же количества алкоголя. Воспоминания находятся вне пределов досягаемости вашего нормального трезвого разума.

Именно поэтому после какой-нибудь субботней попойки вы будете единственным, кому совершенно неизвестно о совершенно бестактных высказываниях, которые вы допустили в отношении того человека, чувствами которого вы особенно дорожите, ну, даже если и не особенно. Проходят недели, месяцы, а иногда — в случае кануна Нового года — и целый год, когда это досадное происшествие с досадной отчетливостью приходит вам на ум, и вы начинаете понимать, почему люди избегают вас, почему встречают ваш взгляд непонятным стеклянным выражением. Это часто приводит к тому, что вы начинаете громко повторять, адресуя самому себе, фразу: «О Господи!» — и тянетесь за крепким напитком. Это приводит к следующему этапу опьянения, на котором вас ожидают новые чудные открытия.

То же самое верно и в отношении противоположного. Существуют определенные воспоминания, которые будут вновь оживать в вашем сознании от повторения точно такого же состояния обезвоживания организма, как то, в котором первоначальные события происходили. Отсюда и возникает проблема новогодних зароков. Она заключается в том, что вы не помните данных самому себе обещаний и даже не помните, на чем вы их записали, вплоть до той самой минуты в следующем году, когда вам напомнили о полнейшей вашей несостоятельности и полной неспособности придерживаться принятых вами решений более семи минут.

Так все-таки, какой будет ответ на эту ужасную неизбывную проблему? Ну, скорее всего строжайшая, суровейшая самодисциплина. Монашеская приверженность аскетическому режиму употребления варенных на пару овощей, чистой питьевой воды, долгих прогулок, регулярной работы, раннего отбоя и раннего же подъема и, возможно, неких благовонных масел или чего-нибудь другого в этом роде.

Впрочем, серьезно говоря, то, чего нам больше всего хочется в первый день Нового года и что мы мучительно пытаемся вспомнить, так это действенное лекарство от похмелья, особенно такое, какое не подразумевает ныряния в прорубь закованного в лед пруда в Гайд-парке. Беда заключается в том, что нам никак не удается вспомнить его, когда это требуется, и мы не знаем, где его искать. А причина нашей неспособности вспомнить то, что следует, такова: слышали мы о нем тогда, когда в нем уже не нуждались и по вышеупомянутым причинам не видели в нем никакого смысла.

Тошнотворные образы, в которых фигурируют яичные желтки и соус «табаско», бередят ваш воспаленный мозг, однако вы не в состоянии хотя бы слегка организовать собственные мысли. Поэтому нам в срочном порядке нужно организовать их совместными усилиями, пока на то еще есть время. Это призыв снабдить нас хорошими, эффективными методами освежения мозга в первый день Нового года, которые не предполагали бы нейрохирургической операции. Ваши предложения по борьбе с похмельем, несомненно, можно разместить на сайте www.h2g2.com.

И пусть следующая тысяча лет принесет вам и вашим потомкам только радость и счастье.

Воскресный выпуск газеты «Индепендент»

Декабрь 1999 года

Мои любимые алкогольные напитки

Обожаю виски во всех проявлениях этого превосходного напитка. Люблю, как виски выглядит в бутылке, люблю его богатый, золотистый оттенок. Обожаю рассматривать этикетки расставленных строем на полке бутылок — целая галерея шотландских юбок-килтов и мечей-клейморов и слегка смазанных овечек, мирно пасущихся на лугу.

Мне нравится, что напиток этот, в отличие, скажем, от водки из Уоррингтона, несет на себе отпечаток истории и культуры тех мест, где он сделан. Особенно люблю, когда виски чуть отдает дымком. Единственное, чего я не люблю в виски, — так это то, что когда я делаю хотя бы микроскопический глоток этого напитка, меня от задней стенки левого глазного яблока до кончика правого локтя пронзает острая боль и я начинаю разгуливать в особой манере, натыкаясь на людей и обрушивая мебель.

Меня приводит в восторг коктейль «Маргарита», однако из-за него я обычно делаю глупые, ненужные покупки. Где бы я ни употребил несколько «Маргарит», на следующее утро я неизменно пробуждаюсь с чувством ужаса. Я точно знаю, оно обязательно охватит меня, стоит из спальни спуститься вниз. Наижутчайшей утренней находкой пока остается сувенирный карандаш шести футов длиной, а еще гигантский индийский ластик шириной в два фута, которые я купил в Нью-Йорке в результате покупательской лихорадки, вызванной алкогольным опьянением. Самое забавное состоит в том, что эти мои покупки прибыли ко мне домой лишь спустя несколько недель после их приобретения, так что обнаружил их я внизу, на первом этаже моего дома, однажды утром после того, как за вечерней пиццей пропустил стаканчик кьянти.

Вот почему нынче, бывая в Нью-Йорке, я отдаю предпочтение мартини со «Столичной». Не только потому, что считаю этот напиток неизбитым, утонченным и очень нью-йоркским, но и потому — что самое главное, — что он приводит меня в такое состояние, когда я оказываюсь неспособен на глупости, а то и вообще ни на что не способен, хотя под его воздействием мне иногда и удается со знанием дела вещать случайным собеседникам о квантовой хромодинамике или проблемах свиноводства.

Люблю также «Кровавую Мэри», однако потребляю этот замечательный коктейль исключительно в аэропортах. Объяснения этому я дать не могу, потому что его просто-напросто не существует. Мне никогда не приходи! в голову заказать «Кровавую Мэри» при нормальных обстоятельствах в нормальном месте, однако если вы отправите меня в какой-нибудь аэропорт, я тут же брошусь заказывать себе «Столичную» с томатным соком, а спустя несколько часов прибуду на место назначения, весь колотясь от напряжения из-за разницы во времени.

У себя дома я обычно пью все, что обнаруживаю в холодильнике, но, как правило, там мало что можно найти. Мой холодильник имеет одну специфическую особенность: ставишь в него бутылку хорошего шампанского, а обнаруживаешь — когда начинаешь искать — вместо нее и на ее месте лишь бутылку вредного для здоровья дешевого белого вина. Я до сих пор еще не выяснил для себя природы этого уникального явления, но в подобных случаях утешаю себя бокалом самого скучного в мире напитка, единственного, который не производит на меня пагубного похмельного воздействия: джин с тоником.

Воскресный выпуск газеты «Индепендент»

Декабрь 1990 года

Предисловие к радиосценариям

Мне очень нравится эта небольшая болтовня, предшествующая книгам. Однако на самом деле все это полная ложь. В действительности происходит вот что: вы проявляете героические усилия, пытаясь закончить или по крайней мере начать книгу, которую вы пообещали отправить издателю еще семь месяцев назад, а вам начинают поступать факсы с просьбой написать еще одно коротенькое предисловие к книге, в которой вы еще с 1981 года совершенно отчетливо помните слово «Конец». Для этого, обещает факсовое сообщение, вам потребуется не более пары минут. Они чертовски правы, для этого не потребуется и пары минут.

Написание предисловия на деле отнимет у вас не менее тринадцати часов. Но это не главное. Главное, что вы пропустите приглашение на званый ужин, и жена надуется и перестанет разговаривать с вами, а сама книга затянется настолько, что вы будете опаздывать на отдых в Пиренеях. Причем жена не будет разговаривать с вами по той причине, что поездка эта целиком ваша идея, а не се, и она лишь согласилась поехать с вами, и теперь ей приходится ехать одной, а вы прекрасно знаете, что она терпеть не может отдыхать в кемпинге. (Так же как и я, кстати сказать. Подчеркиваю.)

А после этого начинают приходить все новые и новые факсы с требованием написать новые предисловия, на этот раз для сборников моих опусов, к каждому из которых я уже когда-то писал предисловия по отдельности. Спустя какое-то время я обнаруживаю, что написал уже так много предисловий, что кто-то собирает их воедино в книгу и просит меня написать к ним отдельное предисловие. По этой причине я пропускаю очередной званый ужин, а также ныряние с аквалангом на Азорских островах, а заодно обнаруживаю, что причина, по которой жена со мной больше не разговаривает, состоит в том, что теперь она жена совершенно другого человека. (Насколько мне известно, подчеркиваю.)

В те дни, когда я имел обыкновение ходить на всяческие вечеринки, или, иначе говоря, в те дни, когда я только-только написал пару книг и написание предисловий к ним еще не стало главным занятием моей жизни, я понял, что экономлю массу времени, когда, обнаружив, что двое моих друзей незнакомы друг с другом, просто говорю им: «Это Питер, это Пола, почему бы вам не представиться друг другу?» Обычно такой прием срабатывал самым фантастическим образом, и прежде, чем это становилось мне известно, Питер и Пола успевали пожениться и отбывали кататься на лыжах во Французские Альпы с вашей же женой и ее вторым мужем.

Итак. Дорогой читатель. Перед вами юбилейный повторный выпуск радиосценариев цикла «Автостопом по Галактике».

Почему бы вам не представиться друг другу?

Я получил огромное удовольствие от всей этой болтовни.

Предисловие к «Оригинальным автостоповским сценариям» 10-е юбилейное издание

«Хармони Букс», май 1995 года

Что нужно перспективному начинающему автору для того, чтобы стать писателем?

Прежде всего, необходимо понять, что писательское ремесло — дело довольно сложное; писательство — это изнурительное и одинокое занятие, и до тех пор, пока вам в чрезвычайной степени не повезет, еще и очень плохо оплачиваемое. Будет лучше, если вам действительно ну очень захочется стать писателем. Кроме того, необходимо также что-то писать. Прежде чем вы посвятите себя исключительно написанию романов, я предлагаю вам начать с написания радиосценариев. Это относительно простой способ приступить к писательской деятельности; поскольку это дело очень плохо оплачивается. Но если начинать, то начинать лучше именно с этого. Оно проще и легче, потому что здесь главную роль играет воображение.

Незавершенное дело столетия

Остаётся всего лишь несколько дней. Мне думается, что не стоит вступать в новый век, а тем более в новое тысячелетие, хорошенечко не расчистив собственные старые завалы незавершенных дел. Есть точно одно такое, что явно нуждается в срочном завершении. Я предлагаю всему «сетевому» народу попытаться определить суть этого незавершенного дела и выяснить для себя — строго между нами, — сможем ли мы уладить его, с тем чтобы со спокойной душой приступить к празднованию Нового года.

Однако прежде адресуем пару слов педантам.

Да-да, я знаю, все вы полагаете, что тысячелетие наступит не раньше следующего года, как знаю и то, как долго и нудно вы будете мне это доказывать. На самом же деле в своем стремлении доказать миру свою правоту вы не замечаете одной очевидной вещи.

САМА ДАТА НЕ ИМЕЕТ РОВНО НИКАКОГО ЗНАЧЕНИЯ!

Это лишь повод для того, чтобы, когда на всех табло появятся совершенно новые цифры, радостно завопить: «Bay! Посмотрите-ка! Вот это да!»

Какое иное значение это может иметь? Число 10 (вместе с другими, кратными ему) является произвольным. Первое января также является произвольной датой. И если рождение Иисуса Христа — значимое для вас событие, то мы все обязаны дружно признать, что 1-й год нашей эры — совсем не тот год, когда он появился на свет. Так же как и нулевой год нашей эры, если так можно назвать год, предшествующий первому году нашей эры.

Что, как нам всем известно, совсем не так, поскольку педанты усиленно на этом настаивают.

Затем, как говорят нам историки — намного более интересная категория людей, чем педанты, — с календарями ранее производилось столько всевозможных манипуляций, что все расчеты становятся вдвойне бессмысленными.

Задумайтесь вот над чем: мы только относительно недавно научились правильно определять и стандартизировать время при помощи атомных часов и тому подобных штучек. А 1 января 2000 года (если следовать утверждениям всяческих пророков и провидцев) все наши компьютерные системы придут в беспорядочное, хаотическое состояние и отбросят всех нас в каменный век (а может, и нет, будущее покажет).

Так что мне кажется, что 31 декабря — единственно надежная точка во времени, и, возможно, нам стоит этот славный день хорошенько отпраздновать. А вместо всяких там разговоров о том, что, мол, конец тысячелетия (или двухтысячелетия) неправильный, просто скажем, что у наших предков было неправильное начало, а мы лишь исправили создавшуюся ошибку, прежде чем вступить в новый период путаницы и ошибок. А какая вообще-to, черт побери, разница? Это всего лишь повод для хорошей выпивки.

Но давайте все-таки вернемся к нашему незавершенному делу.

Один особенно глупый пример Незавершенного Дела попался мне совсем недавно, когда мы с моей пятилетней дочерью разучивали песни. Это слова «До-ре-ми» из знаменитых «Звуков музыки». Особого отношения к глобальному кризису песня в общем-то не имеет, но тем не менее я удивляюсь всякий раз, слыша ее, хотя довести ее до конца вроде бы и не так уж сложно.

Но тем не менее.

Примите это во внимание.

Каждая строчка стихотворного текста посвящена определенной ноте нотного стана и расшифровывает ее значение: «До» (doe) — олениха, «Ре» (ray) — золотой лучик солнца и так далее. Все это, конечно, замечательно, по крайней мере пока звучат «Ми» (me) — то, как я называю себя — и «Фа» (far) — далеко-далеко.

Прекрасно.

Согласен, сие не тянет на стихотворный шедевр, это вам не Ките, но по крайней мере вполне ясные для понимания строки. А теперь давайте посмотрим, что там дальше: «соль» (sew) — шитье, иголка с ниткой. Тоже неплохо. «Ля» (la) — нота, за которой следуют другие ноты. Что-что? Простите? Что это за объяснение такое?

Ну, наверно, нечто вроде стихотворной строки. Ошибаетесь! На самом деле это не что иное, как строчка-подпорка, или «рыба». Подпорка — это строка или кусок текста, которые автор пишет, когда не уверен в том, что в данную минуту это то, что ему действительно нужно. Нужный же, лучший вариант появится позже и будет внесен в структуру произведения. Так что легко могу себе представить, что Оскар Хаммерстайн просто начертал эту строчку, посчитав, что завтра утром ему в голову придет что-нибудь более вразумительное.

Однако перечитав на следующее утро то, что было написано накануне, он понял, что вряд ли ему удастся сочинить более удачный вариант. По крайней мере сегодня из этой затеи ничего не выйдет. Завтра утром тоже. Ну, давай же, пришпоривал он себя, это же так просто. Разве нет? Ну, как там, в этой строчке? Ля-ля-ля-ля-ля. Так?

Можно себе представить, что перед ним маячили предстоящие репетиции. Не давали покоя сроки работы в звукозаписывающей студии. Может, удастся немного сдвинуть сроки? Может, что-нибудь подскажет кто-либо из артистов? Но нет. Так никто ничего и не придумал. Постепенно строчка-подпорка, строчка-пустышка намертво вросла в текст и формально сделалась частью всего текста, частью всего фильма и так далее.

Неужели это действительно так сложно? Давайте попробуем? Ля-ля-ля… Нет, лично мне в данный момент в голову ничего не приходит, но, может, если всем вместе дружно пошевелить мозгами, смотришь, что-нибудь да нашлось бы? А то как-то неприлично вступать в новое столетие, бросив незавершенной незатейливую, но тем не менее жутко популярную песенку.

Что еще? А что еще, по-вашему? Какие еще дела нам надо довести до ума, прежде чем девятки на электронных часах обнулятся и мы вступим в новое тысячелетие с его новенькими, что называется, с иголочки, проблемами. Что это будет? Голод мирового масштаба? Или что-то еще? Куда сложить старые восьмидорожечные записи, чтобы никто в двадцать первом столетии больше их не увидел?

Предложения и ответы можете отправлять по адресу www.h2g2.com.

Воскресный выпуск газеты «Индепендент»

Ноябрь 1999 года

Команда мечты

ИСПОЛНИТЕЛИ РОЛЕЙ В ФИЛЬМЕ:

Шон Коннери в роли Бога, Джон Клиз — архангел Гавриил, Голди Хоун в роли Труди — младшей сестры Матери Терезы. Боб Хоскинс — гостевое приглашение на роль инспектора Фила Мейкписа.

РОК-ГРУППА:

В идеальном варианте рок-группы моей мечты более не существует, поскольку ее ритм-гитариста застрелили. Но в новый состав я бы обязательно взял ее басиста, потому что, вне всяких сомнений, он лучший в мире. Не отрицаю, что могут быть более темпераментные, зажигательные гитаристы, но в том, что касается музыкальности, изобретательности и драйва, то Маккартни не имеет себе равных. В рок-группе моей мечты он пел бы наряду с Гэри Брукером, величайшим, задушевным вокалом британской рок-сцены и чертовски талантливым пианистом.

Два лидер-гитариста — они легко могут переключаться на ритм-гитару — это: Дейв Гилмор, которого я всегда мечтал видеть на сцене рядом с Гэри Брукером (они оба в равной степени обладают отменнейшим вкусом в отношении мелодики), и Робби Макинтош, который одновременно является и великим блюзовым музыкантом, и превосходно играет на акустической гитаре.

Барабанщик — Стив Гэдд (помните «50 способов»?). Когда в вашем распоряжении окажется такой славный рок-состав, вам уже никуда не деться и обязательно придется ввести в него также и Рея Купера, замечательного ударника, хотя не менее соблазнительным вам покажется и женщина-ударник из группы Вэна Моррисона (чьего имени я, к сожалению, не помню). Струнные? Духовая секция? «Королевский филармонический»? Нью-орлеанский джаз-банд? Для всего этого вам также понадобится виртуоз-синтезаторщик Пол «Уикс» Уикенс. А также огромных размеров грузовик.

ЖЕНЩИНА МЕЧТЫ:

«Дэгенхэм Герл Пайперс».

При всем моем уважении и любви к дражайшей супруге, заявляю, что, при всей любви и нежности, которую она мне дарит, существует нечто такое, что способен дать мужчине только огромный женский духовой оркестр.

ПРОЕКТ МЕЧТЫ:

При условии неограниченных финансов я бы создал фонд по исследованию проблем происхождения человека, его появлению из обезьяны. Пару лет назад я страстно увлекся Гипотезой Акватической Обезьяны, состоявшей в том, что наши переходные предки какую-то часть времени провели в полуводных условиях. Я часто слышал, что эту гипотезу многие высмеивали, но никто не смог полностью убедительно опровергнуть, и мне очень хотелось бы установить истину, тем или иным способом.

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ПРОФЕССИЯ:

Зоолог, рок-музыкант, компьютерный дизайнер.

ОТПУСК МЕЧТЫ:

Ныряние с аквалангом в Австралии, где-нибудь за Большим Барьерным Рифом в восхитительно прозрачных водах Кораллового моря. Посмотреть на акул, останки затонувших судов. Было бы неплохо понырять и у берегов западной Австралии в обществе огромных китовых акул, после чего в Акульей Бухте понырять вместе с дельфинами. Затем на обратном пути пообедал бы в Гонконге.

ДОМ МЕЧТЫ:

Что-нибудь просторное прямо на берегу моря где-нибудь в Квинсленде, в окружении дикой природы, с подключением моего компьютера ко всему остальному миру. С лодкой и грузовичком-пикапом.

КУХНЯ МЕЧТЫ:

Если бы мне было велено выбрать кухню только одной страны и питаться ее блюдами до конца моих дней, я бы остановил свой выбор на японской.

ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ МЕЧТЫ:

Уже был у меня в 1968 году. Мы с приятелем прогуляли занятия в школе и поехали в Лондон, где в «Синераме» днем посмотрели «2001», а вечером в «Альберт-Холле» — концерт Саймона и Гарфанкела.

«Обсервер»,

10 марта 1995 года

Откуда вы черпаете вдохновение для своих книг?

Я мысленно приказываю себе не наливать новую чашку кофе, пока не придумаю что-нибудь дельное для будущей книги.

Предисловие к книге комиксов № 1

Меня часто спрашивают, откуда я беру идеи для моих книг, иногда по восемьдесят семь раз в день. Это таит для писателей огромную опасность, и правильный ответ на вопрос таков: сначала надо сделать глубокий вдох, успокоить сердцебиение, наполнить разум мирными успокаивающими образами птичьего пения и лютиков на весеннем лугу, затем пролепетать что-то вроде: «Вообще-то вы задали очень интересный вопрос…» — после чего впасть в истерику и трагически разрыдаться.

Дело в том, что я просто не знаю, откуда берутся идеи, и совершенно не ведаю, где их отыскать. Как не знает этого и любой другой писатель. Однако в действительности это не совсем так. Если вы пишете книгу о спаривании свиней, то наверняка этому предшествовало посещение, в пластиковом плаще, свинарника и его окрестностей. Но если трудитесь над художественным произведением, то единственно правильный ответ — хорошенько напиться кофе и купить себе крепкий письменный стол, который точно не развалится на части, когда вы будете колотиться об него лбом.

Я, конечно же, преувеличиваю. Это моя работа. Существует ряд идей, происхождение которых я помню с абсолютной точностью. По крайней мере мне кажется, что я это помню. Когда мне нужно что-нибудь написать, я могу раз за разом слушать одно и то же музыкальное произведение. Я вовсе не хочу сказать, что слушаю музыку и одновременно сочиняю. Нет, для этого необходима абсолютная тишина. Но пока я отправляюсь за очередной чашкой кофе, делаю тост, протираю очки, пытаюсь отыскать тонер для своего принтера, или же очищаю стол от кофейных чашек или хлебных крошек, или удаляюсь в уборную, чтобы посидеть там и подумать полчасика, — иными словами, я занимаюсь этим большую часть дня. В результате большая часть моих идей возникает из песен. Ну, по крайней мере из одной или двух. Чтобы быть абсолютно точным, скажу так — одна песня рождает одну идею, но я следую и далее этой привычке на тот случай, чтобы гарантировать хотя бы минимальный успех. Впрочем, не берите в голову.

Так что теперь вы знаете, как это делается. Просто, не правда ли?

Отрывок из книги «Автостопом по Галактике» (сборное издание),

«Ди Си Комикс», май 1997 года

Интервью с Virgin.net

Если и существует человек, который знает толк в путешествиях, это непременно тот, кто уже отведал гамбургеров и жареной картошки в ресторане на краю Вселенной. Мы отыскали писателя Дугласа Адамса в его новом доме в Соединенных Штатах, куда он совсем недавно перебрался для участия в экранизации своей книги «Автостопом по Галактике».

Какое у вас сохранилось из детства самое яркое воспоминание о каникулах?

В детстве мои каникулы были весьма скромными. Самым шикарным отдыхом были две недели на острове Уайт, когда мне исполнилось шесть лет. Помнится, я поймал то, что показалось мне камбалой, хотя эта рыбешка была размером с почтовую марку и вскоре сдохла, когда я попытался поселить ее у себя дома.

Вы возвращались туда после дней своего детства?

Я был на острове Уайт еще как-то раз. Остановился в отеле, где вечернее развлечение сводилось к тому, что в ресторане выключали свет и постояльцы наблюдали, как на лужайке резвится семейство барсуков.

Куда вы отправились на отдых самостоятельно, впервые без родителей?

Когда мне исполнилось восемнадцать, я отправился автостопом по Европе.

Куда же вы отправились? В каких странах побывали?

Я объездил Австрию, Италию, Югославию, Турцию, останавливаясь на ночлег в молодежных общежитиях и кемпингах и дополняя свой скромный рацион, близкий к голодной диете, бесплатными экскурсиями на пивоварни. Особенно прекрасным мне показался Стамбул, но дело закончилось серьезным пищевым отравлением, и я был вынужден поездом вернуться в Англию. Спать пришлось прямо в коридоре вагона, по соседству с туалетом. Ах, волшебные были времена…

Вы после бывали в этих местах?

Как-то раз побывал в Стамбуле. Возвращался самолетом из Австралии и решил сделать там остановку. Но так как я ехал из аэропорта на такси и остановился в хорошем отеле, вместо того чтобы трястись в кузове грузовика и ночевать в задней комнате дешевого общежития, это не дало мне почувствовать истинное очарование древнего города. Пару дней я бродил по его улочкам, пытаясь избегать назойливых торговцев коврами, но в конце концов не выдержал и уехал.

В каком экзотическом месте нашей планеты вам довелось побывать?

Это, конечно же, остров Пасхи, самый далекий на Земле, знаменитый тем, что расположен дальше самых далеких мест. Вот почему звучит совершенно неправдоподобно, что я там оказался совершенно случайно и провел примерно около часа. Из чего извлек очень важный урок: нужно читать, что написано в билете.

Когда это было и как вы там оказались?

Я летел из Сантьяго в Сидней и чувствовал себя порядком подуставшим, потому что две предыдущие недели провел в поисках морских котиков и от недосыпа даже толком не понял, что будет промежуточная остановка. Пока пилот не объявил, что мы проведем час на острове Пасхи. В аэропорту оказалось множество мини-автобусов, которые отвозили желающих к близлежащим статуям, в то время как самолет заправлялся горючим. С досады я ругал самого себя. Ну почему я заранее не поинтересовался маршрутом — ведь легко мог бы поменять билет и задержаться в этом удивительном месте на пару дней.

Какой у вас любимый город? Что вам в нем больше всего нравится?

В моем воображении таким городом является Флоренция, но это исключительно благодаря юношеским воспоминаниям, когда я был студентом и проводил в этом восхитительном городе замечательные дни, наслаждаясь солнцем, дешевым вином и искусством. Последние мои посещения перекрывают их впечатлениями малоприятными — дорожные пробки и смог.

Теперь же в ответ на ваш вопрос я скорее назвал бы совсем небольшой город — Санта-Фе, штат Нью-Мексико. Мне нравится его высокогорный воздух, коктейли «Маргарита» и «гуакамоле», серебряные пряжки для ремней и неповторимое ощущение, что любой, сидящий за соседним столиком в кафе, может случайно оказаться нобелевским лауреатом.

Когда вы в последний раз путешествовали автостопом?

Лет десять тому назад, на острове Родригес, что в Индийском океане. Автостоп там — единственный способ передвижения. Там нет общественного транспорта, но у нескольких людей имеются «лендроверы», и остается только надеяться, что они будут проезжать мимо вас в нужный момент. Я оказался в тамошних джунглях на закате дня в шортах. Кроме того, я забыл захватить с собой средство от москитов. В результате я пережил самую жуткую в моей жизни ночь.

Где находилось ваше любимое место, когда вы работали над книгой «Больше вы их не увидите»?

Это был Мадагаскар, хотя на самом деле это была лишь прелюдия к книге «Больше вы их не увидите». Я получил огромное удовольствие от джунглей, лемуров и добросердечия тамошних жителей.

Что вы считаете самым удивительным сооружением в галактике из тех, что построены руками людей?

Плотину Трех Ущелий на реке Янцзы. Хотя более подходящее слово в данном отношении не «удивительное», а «уму непостижимое». Плотины никогда не выполняют своего предназначения, зато приводят к самым невообразимым разрушениям и бедствиям. Но тем не менее мы продолжаем их возводить, чему я не перестаю удивляться. Я убежден, что если копнуть глубже в историю человечества, то обнаружится, что в гены человеческих особей каким-то образом затесались гены бобра. Это, на мой взгляд, единственно разумное объяснение.

Вы когда-нибудь бывали там?

Я не бывал на Янцзы с тех пор, как началось строительство. Глаза мои не видели бы этой плотины.

А самые удивительные, на ваш взгляд, творения природы?

Гигантская рыбина длиной две тысячи миль на орбите Юпитера, если верить вроде бы как вполне достоверному сообщению в «Уикли Уорлд Ньюс». Фотография показалась мне очень убедительной, и поэтому странно, что более респектабельные журналы, вроде «Нью Сайентист» или даже «Сан», не стали далее развивать эту тему. А хотелось бы.

Если бы вам предложили назвать место, которое «смотрится так, будто его уронили на Землю с высот космоса», какое бы вы назвали?

Фьордленд на Южном острове, в Новой Зеландии. Это невообразимое нагромождение гор, водопадов, озер и льда — самое неповторимое место из всех, которые я когда-либо видел.

Если бы у вас вдруг появилась возможность совершить путешествие в глубины Вселенной, куда бы вы отправились? Каким способом? Кого и что вы захватили бы с собой?

Если поближе к Земле, то, пожалуй, на Европу, один из шестнадцати спутников Юпитера. Это одно из наиболее загадочных небесных тел в Солнечной системе. Любимый объект описаний писателей-фантастов, потому что это одно из немногих мест, где могла бы существовать жизнь, и кроме того, в структуре поверхности Европы имеются некоторые странности, что приводит к самым безумным предположениям о том, что она имеет искусственное происхождение. А еще ночью оттуда, при удачном расположении других спутников Юпитера, можно хорошо разглядеть рыбу.

Дугласа Адамса интервьюировала Клэр Смит,

Virgin. Net, Ltd.

22 сентября 1999 года

Верхом на скатах

Каждая страна похожа на какой-нибудь особый тип человека. Америка подобна драчливому, агрессивному подростку. Канада в моем понимании ассоциируется с интеллигентной тридцатипятилетней женщиной. Австралия напоминает Джека Николсона. Подойдя к вам вплотную, она начинает дерзко и устрашающе смеяться вам в лицо. В действительности это не столько страна, сколько некое подобие тонкого слоя полубезумной цивилизации, вымеченного вокруг огромной нетронутой пустыни, состоящей исключительно из жары, пыли и скачуще-прыгающих существ.

Скажите как можно большему числу австралийцев, что вам нравится их страна, и они в ответ сухо рассмеются и ответят: «Да, больше ничего уже и не осталось». И сразу начинаешь чувствовать себя как-то неловко. Трудно понять, что кроется за загадочной фразой, что говорящий имеет в виду. Но вы подозреваете, что у него есть на то все основания. Отчего вам делается еще более не по себе.

Тревожит уже сам факт, что этот материк затаился далеко, на другом краю Земли, откуда нам его не видно, и я всегда стараюсь найти любой предлог, лишь бы отправиться туда и собственными глазами взглянуть на это удивительное место. Кстати, я просто влюблен в него. Большей части этой страны я до сих пор толком еще и не видел, однако существует один уголок, который я уже давно мечтаю посетить заново, потому что там все еще остается одно незавершенное дело.

И всего несколько недель назад я нашел долгожданный повод.

В это время я находился в Англии. Могу сказать вам, что я находился в Англии потому, что сидел под дождем, укрывшись промокшим насквозь одеялом, посреди раскисшего от грязи поля, слушая в исполнении какого-то идиотского оркестра хиты из саундтреков к американским кинофильмам под покровом некоего подобия красной палатки. Найдется ли еще в мире место, где человек может заниматься чем-то подобным? Где угодно? Может ли такое происходить, скажем, в Италии? Занимаются ли чем-то подобным на Огненной Земле? Или на Баффиновой? Нет. Такое невозможно даже в Японии, где излюбленным времяпрепровождением местного населения является вспарывание ножом живота!

В перерывах между шквалами дождя и оркестровых труб у меня завязался разговор с одним словоохотливым человеком, как выяснилось, соседом моей сестры из Уорвикшира, где, собственно, и находилось вышеупомянутое раскисшее от дождя поле. Его звали Мартин Пембертон, и был он изобретателем и дизайнером. По его словам, среди всего, что он изобрел или придумал, были важные детали для поездов метро, замечательная новая модель умного тостера, а также «Саб Баг».

А что такое, вежливо осведомился я, «Саб Баг»?

«Саб Баг», пояснил он мне, это подводная торпеда с реактивным двигателем. Чем-то напоминающая переднюю часть дельфина. Стоит вам взяться за нее сзади, как она потащит вас за собой в океанские глубины, футов на тридцать под поверхность воды. Помните такую же штуковину из фильма «Шаровая молния» про Джеймса Бонда? Что-то вроде. Замечательная вещь для исследования коралловых рифов!

Я не уверен, что он сказал именно так, слово в слово. Он вполне мог употребить такие выражения, как «лазурное море» или «прозрачные глубины». А может, он вообще обошелся и без них. Но пока я сидел под проливным дождем, наблюдая, как, вырвавшись из чьих-то рук, мимо оркестровой эстрады катится зонтик, моему воображению предстали именно эти поэтические картины.

Я должен был непременно испытать эту штуковину. Я так и сказал об этом Мартину. Если говорить честно, я наверняка мог затеять с ним борьбу прямо на земле и даже надавить коленом ему на дыхательное горло, — все это расплылось для меня в какое-то плохо различимое пятно; но, как бы то ни было, он ответил, что с радостью предоставит мне такую возможность.

Вопрос заключался только в одном — где? Я мог испытать «Саб Баг» где угодно — даже в местном плавательном бассейне. Нет. Весь трюк состоял в том, что опробовать его необходимо было в Австралии, близ Большого Барьерного Рифа. Срочно нужна зацепка. Эх, заручиться бы финансовой поддержкой какого-нибудь журнальчика, чтобы оплатил мне поездку, чтобы я мог опробовать чудо-штуковину, — поверьте, это единственный достойный способ путешествовать.

И тут я вспомнил об одном незавершенном деле в Австралии. Лет десять назад я посетил там один островок у южной оконечности рифа. Это было кошмарное место под названием Хеймен Айленд. Сам остров являл собой типичный образчик райской красоты, чего нельзя было сказать о построенном на нем курорте. Меня занесло туда по ошибке, — дело в том, что я был ужасно измотан авторским туром, во время которого рекламировал собственные книги. Тур тот у меня уже сидел в печенках, вот я и решил отдохнуть.

Страницы брошюрки для туристов пестрели словами вроде «международный», «превосходный» и «первоклассный». Под этим подразумевалось то, что владельцы курорта развесили на пальмах динамики и каждый вечер устраивали тематические костюмированные балы. Днем я обычно сидел за столиком возле бассейна, медленно накачиваясь текилой и слушая разговоры восседавших за соседними столиками отдыхающих, главной темой которых, судя по всему, были дорожные происшествия с участием большегрузного автотранспорта.

По вечерам я возвращался в свой номер, чтобы лишить себя удовольствия лицезреть одуревших от спиртного австралийцев, всю ночь напролет кривлявшихся в травяных юбочках или ковбойских шляпах — в зависимости от темы костюмированного бала, — и смотрел по гостиничному видео фильмы из серии о Безумном Максе. В этих кинолентах, где играл Мэл Гибсон, также имело место некоторое количество дорожных происшествий с участием большегрузного автотранспорта. Разжиться каким-нибудь чтивом мне не удалось. В магазинчике при отеле нашлась лишь жалкая пара достойных книг, авторами которых был ваш покорный слуга.

На пляже я случайно разговорился с одной австралийской парой. Я сказал:

— Привет, меня зовут Дуглас, скажите, вас не раздражает музыка?

— Ничуть, — ответили они. — Наоборот, очень мило, в международном духе и модно.

Сами они жили на овцеводческой ферме в 850 милях к западу от Брисбена, где, по их словам, царит жуткая скука и никакой музыки там нет. Я сказал, что это должно быть очень мило, а мои собеседники в свою очередь сказали, что от этого становится еще более скучно и что немного музыки среди пальм для них как бальзам на душу. Они отказались поддержать мое утверждение, что это скорее похоже на ощущение, будто вам в уши весь день накачивают спам. После этого моего замечания наша беседа быстро сошла на нет.

В конце концов я совершил бегство с Хеймен Айленда и оказался на лодке вместе с группой ныряльщиков-аквалангистов близ рифа, где провел лучшую неделю своей жизни, изучая кораллы, ныряя вместе с рыбами, дельфинами, акулами и даже китом.

Только уехав с Хеймен Айленда, я узнал, что пропустил нечто действительно важное.

На другой стороне острова располагалась бухта, носившая название Бухта Скатов, в которой в изобилии водились гигантские скаты: огромные, грациозные манты, эти подводные ковры-самолеты, одно из самых прекрасных творений природы. Человек, рассказавший мне о них, утверждал, что они — спокойные и добрые создания и обычно позволяют людям кататься под водой у них на спине.

И я упустил такую возможность! За что казнил себя целых десять лет.

Тем временем до меня также дошли и слухи о том, что Хеймен Айленд самым чудесным образом преобразился до неузнаваемости. Его приобрела в собственность австралийская авиалиния «Ансетт», которая потратила несметные миллионы долларов на то, чтобы посрывать с пальм динамики и превратить курорт в нечто такое, что действительно стало международным, превосходным и первоклассным и одновременно ужасно дорогим, но, по общим отзывам, того стоило.

Ага, а вот и зацепка. Напишу-ка я статью о том, как взял с собой на Хеймен Айленд свой «Саб Бап>, нашел понимание у ската и провел сравнительные испытания.

Любой разумный человек с рациональным складом ума скажет, что это совершенно авантюрная затея. Многие действительно так мне и заявили. Тем не менее вот вам тема статьи: сравнительная подводная прогулка-состязание между торпедой с реактивным двигателем, желто-голубым одноместным «Саб Багом» и гигантским скатом.

Получилось ли?

Попробуйте догадаться.

Явная глупость и несомненная нереальность моего замысла дошла до меня на Хеймен Айленде в те минуты, когда мы стояли, разглядывая выгруженный на гудронированную полосу аэропорта огромный сорокакилограммовый контейнер серебристого цвета, в котором находился «Саб Баг».

Я понял, что существует огромная разница между тем, что я рассказывал в Англии относительно предстоящего соревнования подводной торпеды и ската, и тем, что сейчас сообщу австралийцам, — мол-де, прибыл к вам для проведения сравнительного испытания и так далее. Неожиданно я ощутил себя настоящим идиотом-англичанином, которого все без исключения окружающие будут ненавидеть и презирать, в которого станут тыкать пальцем и безжалостно насмехаться.

Моя жена Джейн терпеливо объяснила мне, что я просто еще не отошел от разницы во времени, вызванной долгим перелетом, отчего всегда становлюсь настоящим параноиком, и предложила мне выпить и расслабиться.

Хеймсн Айленд представляет собой классический образец того, чего не следует делать с замечательным субтропическим островом, расположенным на краю одного из чудес природы. Остров застроен жуткого вида сооружениями — отелями и магазинчиками, где продают пиво, футболки и открытки с видами, — не иначе как чтобы мы знали, как остров выглядел до того, как на нем появились эти самые магазинчики с открытками.

Неподалеку от маленького аэропорта нас дожидалась «Солнечная богиня» — белоснежная красавица яхта. Кажется, именно на таком замечательном плавсредстве проводил огромное количество времени Джеймс Бонд. Что вызывает по меньшей мере недоумение, поскольку он был всего лишь государственным служащим. Яхту отправили встречать прибывших на Хеймен Айленд гостей, и это было первым свидетельством того, насколько это место изменилось за последние годы.

Нас элегантно проводили на борт. Один из членов экипажа предложил по бокалу шампанского, тогда как второй стоял у стеклянных дверей, ведущих во внутреннее, кондиционированное помещение. Его обязанности состояли в том, чтобы распахивать двери перед пассажирами, то есть перед нами. По его словам, необходимость в этом возникла потому, что двери, к сожалению, не снабжены фотоэлементом и не открываются автоматически. Пассажиры из Японии часто стоят перед ними по нескольку минут кряду, крайне озадаченные, а случается, даже впадают в панику, — до тех пор, пока кто-нибудь не догадается открыть дверь собственной рукой.

Путешествие заняло около часа. Наша яхта легко и изящно скользила по темной, сверкающей океанской воде в лучах ослепительно яркого солнца. Вдалеке мимо нас проплывали маленькие островки, густо поросшие пышной растительностью. Я наблюдал, как мы оставляем за собой шлейф пены, маленькими глотками потягивал шампанское и думал о хорошо знакомом мне старом мосте в Стерминстер Ньютоне, что в графстве Дорсет. Там до сих пор сохранилась крепко прикрученная табличка чугунного литья, напоминающая всем потенциальным злоумышленникам, вознамерившимся нанести мосту ущерб в какой-либо форме, что за это злодеяние их ожидает высылка в места, весьма отдаленные от берегов туманного Альбиона. То есть в Австралию. Сегодняшний Стерминстер Ньютон — очень милый городок, но больше всего меня умиляет, что мост стоит там и поныне.

Джейн читает всевозможные путеводители гораздо внимательнее, чем я (обычно я читаю их на обратном пути, чтобы выяснить, «до же я пропустил, и это часто вызывает у меня шок), и поэтому обнаружила в книге, которую читала, нечто поистине восхитительное. Известно ли мне, поинтересовалась она, что первоначально Брисбен был построен в качестве исправительной колонии для тех, кто совершил новые преступления уже по прибытии в Австралию?

Я добрых полчаса восторгался сей уникальной информацией. Это было потрясающе! Вот мы, англичане — бледные, серые, промокшие создания, сидели, скорчившись, под нашим серым северным небом, из которого, как из влажного, мерзко пахнущего кухонного полотенца сочилась сырость, и только и делали, что отправляли тех, кого хотели самым суровым образом наказать, в далекие края под ярким солнечным небом, на берег Тасманова моря, к южной оконечности Большого Барьерного Рифа, чтобы °ни там подзанялись серфингом. Неудивительно, что у австралийцев с годами выработалась особая улыбка, предназначаемая исключительно для англичан.

Со стороны открытого моря Хеймен Айленд кажется совершенно пустынным, каким-то огромным зеленым холмом, окаймленным белыми песчаными пляжами, посреди равнины темно-синего моря. Только с очень близкого расстояния можно разглядеть длинный приземистый отель, затаившийся среди пальм. Вряд ли найдется такая точка, откуда можно разглядеть его полностью, потому что он скрыт в самой гуще того, что ужасно похоже на гигантские домашние растения. Отель змеится и петляет посреди всевозможной зелени — колонны, фонтаны, затененные площадки, солярии, приличные магазинчики, торгующие дорогущими сувенирами, при взгляде на ценники которых сердце может остановиться в любую секунду, а также неприлично большие плавательные бассейны.

Место показалось нам сущим раем. Мы тут же влюбились в него. Лет двадцать назад я запрезирал бы любого, кто отдыхал среди подобной роскоши. Но одно из замечательных свойств человеческой зрелости и халявного отпуска состоит в том, что теперь вы можете спокойно заниматься всем тем, на что раньше посматривали с презрительной гримасой. Вы вальяжно восседаете в солярии с солнечными очками на носу, которые стоят годовую студенческую стипендию, делаете изощренные заказы, предусмотренные службой услуг отеля; вас всячески холят и лелеют, прислуга вас просто облизывает и подходит к вам не иначе как на задних лапках.

Кроме того, — и это очень важный составной элемент вашего пребывания на Хеймен Айленде, — официант, который, когда вы благодарите за то, что вам в бокал подливают шампанского, обычно отвечает: «Не стоит беспокойства», — здесь говорит: «Не стоит совершенно никакого беспокойства!» Они совершенно искренне хотят, чтобы вы, именно вы, а не какой-нибудь старый жирный хмырь в соломенной шляпе, развалившийся на солнце, чувствовали бы, что нет ничего лучше в этом лучшем из миров, ради чего вы, собственно, сюда и приехали, и поэтому готовы освободить вас от всех и всяческих забот. В самом деле. Мы даже не будем презирать вас за это. В самом деле. Не стоит совершенно никакого беспокойства.

Ах, если бы это на самом деле было так! Предметом моего истинного беспокойства, конечно же, был «Саб Баг». Огромная штуковина, которую я приволок на расстояние в десять раз превышающее ту дистанцию, которую преодолели сыны Израилевы вместе со старцем Моисеем, просто для того, чтобы сравнить его со скатом в качестве средства плавания под водой. Его, помещенного в исполинский серебристый контейнер, тихонько сняли с яхты и очень вежливо разместили в центре подводного плавания, где Его никто не мог бы увидеть или догадаться о Его назначении.

В нашем гостиничном номере зазвонил телефон. Кстати, номер нам достался чрезвычайно милый. Уверен, что вам будет любопытно услышать, как он выглядел, поскольку мы остановились в нем за ваш счет. Он не был огромен, но в то же время очень удобен, полон солнечного света и со вкусом обставлен в калифорнийских пастельных тонах. Больше всего нам полюбился балкон с видом на море. Балкон был оснащен тентом, который опускался и поднимался нажатием кнопки. Кнопка имела два положения. Можно было нажать на «AUTO», и при этом тент опускался независимо от того, где находилось солнце, или можно было нажать на «MANUEL»[26] (именно так!). В последнем случае, предположили мы, маленький некомпетентный официант-испанец должен прийти и опустить для вас тент вручную. Нам это показалось ужасно забавным. Мы долго-долго смеялись, выпили еще по бокалу шампанского, посмеялись еще, а затем зазвонил телефон.

— У нас ваш «Саб Баг», — сообщил голос в трубке.

— Ах да! — ответил я. — Да-да, э-э-э, «Саб Баг». Огромное вам спасибо. Кстати, с ним все в порядке?

— Все в полном порядке. Никаких оснований для беспокойства, — заверил меня голос. — Совершенно никаких.

— Отлично.

— Если желаете, можете утром подойти к центру подводного плавания. Мы можем протестировать его, проверить, как он работает, посмотреть, что вам может понадобиться, совершить на нем небольшую прогулку, словом, все, что пожелаете.

— Благодарю вас. Огромное вам спасибо.

— Нет абсолютно никаких оснований для беспокойства.

Голос в трубке звучал дружелюбно и успокаивающе. Моя обычная паранойя, вызываемая разницей во времени при долгих перелетах, медленно пошла на убыль. Мы отправились ужинать.

На курорте имелось четыре ресторана, но мы остановили свой выбор на ресторане даров моря. Рыбная кухня в Австралии, похоже, состоит главным образом из барамунди, жуков из Мортон-Бэй и чего-то еще.

— Зуки из Мортон-Бэй, — объяснила нам улыбающаяся официантка-китаянка, — это сто-то вроде омаров, только такой вот велисины. — Двумя указательными пальцами она показала примерно три дюйма. — Мы им отсекаем головы. Осень вкусно. Вам они непременно понравятся.

На самом деле не очень-то они нам понравились. Ресторан был очень мило декорирован в японском стиле в черно-белых тонах, а вот пища в нем на вид была куда аппетитнее, чем на вкус. А еще эта музыка! На какое-то мгновение у меня возникло ощущение, будто я перенесся в прошлое, на старый Хеймен Айленд. Другими из имевшихся в наличии ресторанов были полинезийский, итальянский и еще один, которым владельцы курорта очень гордились, «Лафонтен», французский ресторан, в который мы с женой решили ходить все четыре оставшихся вечера, хотя на сей счет у нас сразу появились сомнения.

Как правило, мне нравится национальная кухня, за исключением тех случаев, когда меня заносит в Уэльс, и поэтому мысль о французской изысканной кухне, перенесенной в столь далекие края, вселяла в меня подозрения. Но я старался сохранять объективность, потому что одно из лучших блюд, которые я когда-либо пробовал, был варенный на пару краб и шатобриан из зебу, приготовленные на южном Мадагаскаре руками повара, который обучался гастрономическому искусству во Франции. Но, с другой стороны, французы прибрали к рукам Мадагаскар на целых семьдесят пять лет, и местному населению от французов по наследству достались как кулинарные умения, так и жуткие бюрократические привычки.

В тот вечер мы решили по крайней мере просто посмотреть, что являет собой этот «Лафонтен». Тайком пробираясь к нему, мы пересекли целые акры дорогих ковров, прошли мимо многочисленных концертных пианино, канделябров и искусной имитации мебели эпохи Людовика XVI. Я поймал себя на том, что усиленно ломаю голову, силясь вспомнить: не случилось ли так, что в восемнадцатом веке какая-то часть раздираемого интригами французского двора тайком, пусть даже ненадолго, исчезла из поля зрения, а затем объявилась в районе Большого Барьерного Рифа? Я спросил Джейн, историка по профессии, и та заверила меня, что это глупейший вопрос из всех, после чего мы отправились спать.

Нас разбудили ровно в семь тридцать утра следующего дня. Как и каждое следующее утро, это делала чайка, клевавшая балконный пол и исполнявшая роль будильника. После завтрака мы отправились в центр подводного плавания, который находился примерно в полумиле ходьбы от нашего отеля, где нас встретил Иэн Грин.

Именно Иэн звонил накануне вечером. Он руководил персоналом, отвечавшим за ныряние на Хеймен Айленде. Более открытого, готового в любую минуту прийти на помощь человека трудно себе представить.

Мы распаковали «Саб Баг» и осмотрели.

Как я уже говорил, он был похож на переднюю часть дельфина. Корпус у него голубого цвета, а ближе к носу расположены два маленьких желтых плавничка, по одному с каждого бока, которые можно повернуть на несколько градусов, чтобы направить «Саб Баг» вверх или вниз. Сзади располагались две большие ручки, за которые следует держаться, когда «Саб Баг» увлекает вас в морские пучины. В пределах досягаемости больших пальцев находились кнопки, приводившие устройство в движение и регулировавшие погружение и подъем на поверхность. Внутри «Бага» находится цилиндр со сжатым воздухом, обычный аквалангистский цилиндр, который дает энергию для двух пропеллеров, толкающих «Саб Баг» вперед. Через него по гибкой трубке поступает воздух к свободно плавающему регулятору. Регулятор — это такая штука, конец которой вы держите во рту, получая необходимый для ныряния воздух. Смысл всего устройства заключается в том, что вам нужны только маска и ласты. Вам не нужно таскать на спине акваланг, потому что воздух поступает непосредственно из «Саб Бага». Эта торпеда сконструирована таким образом, что вы можете устанавливать максимальную глубину, ниже которой она не погрузится. Самый максимум не превышает тридцати футов.

Иэн Грин получил от Мартина Пембертона целый ворох факсов относительно установки и приведения в предстартовое состояние этого подводного аппарата и поэтому чувствовал себя в этом деле спецом.

— Ровным счетом никаких проблем, — заверил он меня и поинтересовался, что я намерен делать.

Я ответил, что, может, стоит вытащить эту штуковину куда-нибудь на мелководье для предварительного испытания, прежде чем выводить ее на настоящую глубину.

— Никаких проблем, — заверил меня Иэн.

Я сказал, что в таком случае мы могли бы захватить ее в настоящую глубоководную экспедицию, которая отправлялась с острова следующим утром.

— Без проблем, — повторил он.

— Так, значит, я немного займусь этой штукой, опробую ее, привыкну к ней и поплаваю с ней вокруг рифа.

— Никаких проблем, — сказал он.

— А после этого, — сказал я, — в интересах статьи, написанием которой я сейчас занимаюсь и которая некоторым образом является сравнительным испытанием, мне хотелось бы сделать то же самое — прокатиться верхом на скате.

— Исключено, — ответил Иэн. — Абсолютно исключено.

Наверное, мне все-таки следовало это предвидеть.

Или, возможно, это также было как раз то, чего я не мог предвидеть. Если бы я это предвидел, то не стоял бы на берегу Тасманова моря, наполовину натянув на себя водолазный костюм, глядя на лазурные воды и тихо ругаясь: «Черт побери!» А сидел бы в своем кабинете в Ислингтоне, размышляя над тем, достаточно ли я сегодня поработал, чтобы заслужить право сходить в паб и пропустить рюмочку с трудов праведных.

Ведь все было предельно просто. Два года проработав над экологическими проектами, я должен был знать, что тревожить животных нельзя. Желание прокатиться верхом на скате можно было оправдать лет десять назад, когда я впервые услышал о том, что в принципе такое возможно, но не сейчас. Исключено, и точка. Нельзя прикасаться к рифам. Вообще ничего нельзя трогать. Ни ракушек, ни кораллов. Нельзя трогать рыб, за исключением тех, кого дозволено кормить. И конечно же, нельзя, черт побери, даже думать о том, чтобы прокатиться верхом на скате.

— Боюсь, у вас не получится даже приблизиться к скату, — заявил Иэн. — Они ужасно пугливые. Вполне допускаю, что в прошлом кому-то и удалось прокатиться верхом на скате, хотя и тогда это было сопряжено с трудностями. Но сейчас мы просто не допустим подобных вещей.

— Вы правы, — промямлил я, сгорая от стыда. — Я все отлично понимаю. Видимо, я просто не подумал как следует.

— Но это не значит, что вам нельзя прокатиться на вашем «Саб Баге», — сказал Иэн. — Никаких проблем. Можно сделать кучу потрясающих фотоснимков. Вон у вас какой классный фотоаппарат.

Теперь самое время сказать пару слов еще об одной, довольно грустной части моего повествования, о которой я до сих пор предпочитал не распространяться. Добрые души из британского представительства фирмы «Никон» на время моей поездки одолжили мне совершенно новый фотоаппарат для подводной съемки «Nikonos AF SR» с системой самонаведения, стоимостью ни много ни мало 15 тысяч фунтов стерлингов. Фотоаппарат этот и впрямь замечательный, истинная жемчужина высоких технологий. На самом деле. Если вы хотите снимать под водой, то лучшей камеры вы ни за что не найдете. Короче говоря, штуковина просто восхитительная. Но почему я так подробно на этом остановился? Видите ли, дело в том, что я провожу очень много времени, работая на компьютере, и поскольку привык пользоваться «Макинтошем», то редко читаю инструкции по пользованию техникой и поэтому даже не поставил себе в труд узнать, как следует обращаться с чудо-камерой.

Я понял это, когда получил проявленные пленки.

Честное слово, я не хочу сказать ничего, кроме как «большое спасибо», фирме «Никон». Это действительно великолепный фотоаппарат, и я очень надеюсь, что когда-нибудь вы позволите мне воспользоваться им еще раз. Далее здесь я больше ни слова не скажу об этом фотоаппарате.

Мы спустили на воду небольшую надувную лодку и направились к крохотному необитаемому островку, до которого плыли минут десять. Там мы с Иэном провели добрый час, забавляясь с «Саб Багом». Пришлось столкнуться с парой проблем — то песчинка забьется в клапан, то произойдет что-то еще в этом роде. Вскоре выяснилось, что «Баг» не слишком подходит для мелководья, когда ему приходилось двигаться против прилива. Что ж, завтра опробуем его на больших глубинах.

Джейн загорала на пляже и читала книгу.

Спустя какое-то время мы вернулись на нашу надувную шлюпку и поплыли обратно на Хеймен Айленд. Рассказывать туг вроде особенно не о чем, однако я все-таки рассказываю, потому что отчетливо все это помню. Как мне кажется, один из недостатков таких мест, как Ислингтон, — нехватка близлежащих островков, где можно с удовольствием провозиться целый день с такой штукой, как «Саб Баг». Впрочем, это я к слову, просто саркастическая мыслишка. У нас даже нет приличного моста, которому при желании можно было бы причинить ущерб. Обидно.

На следующее утро на катере для ныряния нас собралось человек десять. Наш отель оказался таким обширным и беспорядочно застроенным, что не всегда возникала возможность часто видеть остальных постояльцев. Я с интересом для себя обнаружил, как много среди них японцев. И не просто японцев, а японцев, которые держались за руки и подолгу заглядывали друг другу в глаза. Мы обнаружили, что Хеймен Айленд — излюбленное место проведения медового месяца японскими новобрачными.

«Саб Баг» гордо возвышался в задней части катера. Пока мы в течение часа плыли к рифу, я сидел и в задумчивости смотрел на него. На самом рифе вам не сыскать ни одного из островов Барьерного Рифа, за исключением разве что острова Цапель. Добраться до него можно лишь на катере. Я уже предвкушал удовольствие. Если не считать того, что, мучимый жарой, я пару раз нырял в бассейнах, это было первое настоящее ныряние с аквалангом за последние годы.

Нырять я люблю больше всего на свете. Я принадлежу к числу людей, что годами терзаются, мечтая о своем любимом занятии. Для того, чей рост составляет не менее шести футов пяти дюймов и кто отнюдь не похож на изящную женщину вроде принцессы Уэльской, ощущение невесомости при погружении под воду сравнимо с самым настоящим экстазом. Кроме того, при выныривании меня обычно рвет, так что это неплохой способ нагулять аппетит.

Мы добрались до островка, встали на якорь, облачились в водолазные костюмы и приготовились к нырянию. Во время отлива риф появляется над поверхностью воды. По нему можно даже ходить, хотя теперь от этого следует воздерживаться из опасений повредить сие чудо природы. И даже во время прилива ныряние здесь вряд ли можно отнести к разряду глубоководного спорта. Большая часть того, что достойно исследовательского интереса, лежит в первом подводном слое, глубина которого не превышает тридцати футов, и поэтому крайне редко возникает необходимость погружаться глубже, чем на шестьдесят футов. Самая большая глубина, на которую опустится профессиональный ныряльщик, — девяносто футов, но в этом вряд ли есть смысл. На такой глубине увидишь разве что обычные подводные скалы, а не кораллы. Согласно закону Бойля, запас воздуха на такой глубине истощается гораздо быстрее. Кроме того, если вы не собираетесь подхватить кессонную болезнь, в перерывах между погружениями надо проводить больше времени на поверхности. «Саб Баг» же удерживает вас на максимально безопасной глубине в тридцать футов.

Для начала мне захотелось совершить обычное погружение, чтобы немного определиться на подводной местности. Разбившись по двое, мы натянули на лица маски, отодвинули «Саб Баг» подальше к корме катера и, подняв фонтан брызг, кувыркнулись в воду. Болтающийся на якоре катер привлекает к себе внимание рыб, которые вполне справедливо надеются, что люди их покормят. В таких ситуациях^ если вам, конечно, посчастливится, можно увидеть губанов-маори. Это чрезвычайно забавные создания бледной оливково-зеленой расцветки размером с самсонайтовский[27] чемоданчик. У них огромные мясистые рты и массивные выпуклые лбы, а маори они потому — как объяснит вам с виноватой улыбкой любой австралиец, — что на лбу у них есть похожие на татуировку цветные полосы. Совсем как у маори. Австралийцы теперь не расисты.

Вокруг катера кружило всего несколько таких симпатичных рыбех, и я допустил ошибку, нырнув между парой из них и кусочками хлеба, которые кто-то из моих спутников бросил в воду. Маори решительно бросились мимо меня за добычей.

Я погрузился в пронизанную солнцем лазурную глубину как раз под нашим катером и без особых усилий поплавал под ним кругами, чтобы понемногу обвыкнуться под водой. Затем вернулся на борт, сбросил акваланг и занялся сборкой «Саб Бага». Вместе с Иэном мы стащили его в воду. Я занял место позади торпеды и привел ее в действие. Удивительная вещь! Подводный костюм и акваланг кажутся на суше громоздкими и практически неподъемными — а это больше всего отпугивает новичков, решивших заняться подводным плаванием, — однако стоит спуститься под воду, как все удивительным волшебным образом становится почти невесомым. Главное — помнить вот о чем: как можно меньше напрягаться, чтобы не тратить понапрасну драгоценный кислород. Иными словами, аэробика под водой совершенно неуместна. Никакой пользы она вам не принесет.

Поначалу я испытал сильное разочарование оттого, что «Саб Баг» оказался не в состоянии двигаться быстрее, чем я плаваю. Мы неторопливо погружались в глубину. Но когда я стал вновь привыкать к той медлительности, с какой все происходит под водой, то начал получать удовольствие от плавных, размеренных движений, похожих на балетные «па», позволяющих нормально передвигаться, вытянувшись в полный рост. Вам не надо раскидывать руки или загребать ими перед собой, как при обычном плавании.

Моя подводная прогулка вокруг рифа, когда медленно огибаешь его очертания, чем-то напоминала катание на лыжах в ультразамедленном темпе — этакий дзен на снегу, то есть в воде. Я почувствовал, что испытываю от этого несравненное блаженство, но уже спустя минут пятнадцать ощутил желание вернуться к нормальному способу, когда надо грести самому. Подозреваю, что машина эта скорее предназначена для тех, кто желает понырять, не утруждая себя надеванием всяких там спасательных жилетов и так далее.

Я вернулся к катеру. Мы вытащили торпеду из воды и перегрузили ее на борт. Что ж, вот я и покатался на «Саб Баге». Однако после ленча меня стали одолевать сомнения — неужели мне так и не удастся провести сравнительное испытание? Я поспешил поделиться моими сомнениями с Джейн и Иэном.

— Считаю, нам следует подвести под сравнительное испытание некое подобие концептуальной основы, — сказал я. — И кроме того, присудить очки. «Саб Баг» скорее всего наберет некоторое количество очков за то, что он до известной степени портативен. Его можно взять с собой в самолет, чего нельзя сделать со скатом. По крайней мере этого нельзя сделать со скатом, который вам поправился, к тому же в принципе нам вообще-то нравятся все скаты, верно? Наш скат должен быть быстрее и маневреннее, чем торпеда, к тому же отпадает необходимость каждые двенадцать минут менять резервуар. Однако максимальное количество очков «Саб Баг» набирает за то, что на нем можно прокатиться. В этом смысле, если думать о нем как о плавсредстве, на него можно рассчитывать. А теперь давайте посмотрим на это дело под иным углом. Почему на скате нельзя кататься верхом? Причина — исключительно экологического свойства, и по экологическим критериям скат только набирает очки. Ведь любой вид транспорта, которым вы не в состоянии воспользоваться, идет на пользу экологии. Верно?

Иэн понимающе кивнул.

— Могу я немного почитать? — поинтересовалась Джейн.

Иэн сказал, что во второй половине дня хотел бы взять меня в другое место, то есть сплавать в другом направлении от катера. Я поинтересовался, в чем причина такого желания, но Иэн был явно не склонен отвечать. Я погрузился вслед за ним в воду, и мы поплыли к этому самому месту. Когда мы добрались до него, плоская поверхность рифа находилась на расстоянии примерно четырех футов под поверхностью воды и солнечный свет нежно ласкал необычных форм и расцветок кораллы, морские папоротники и анемоны. Как часто то, что мы видим под водой, бывает похоже на безумную пародию того, что вытаскивают на поверхность. Помню мысль, что посетила меня, когда много лет назад я впервые нырял в водах Барьерного Рифа: неужели это и есть та самая ерунда, которую люди выставляют у себя дома на каминных полках? Мне потребовалось определенное время и усилие, чтобы избавиться от впечатления, будто риф — огромная куча китча.

Я так и не узнал названий многих рыб. Я неизменно пытаюсь вызубрить их названия, но уже через неделю намертво забываю. Наблюдая захватывающее дух разнообразие форм и красок подводного мира, я впадаю в транс на долгие часы, по крайней мере на то время, пока хватает кислорода. Не будь я атеистом, скорее всего стал бы католиком, — не появись эти восхитительные рыбы благодаря естественному отбору, я наверняка бы счел их творением рук какого-нибудь гения-итальянца.

Я медленно плыл вперед по мелководью. В нескольких футах передо мной риф постепенно переходил в обширную подводную ложбину. Дно ее было широким, темным и плоским. Иэн помахал рукой в сторону ложбины. Не знаю, почему. Там вообще не было кораллов, достойных внимания. И пока я глазел в указанном направлении, черное дно подводной ложбины медленно взмыло вверх и начало плавно удаляться прочь от нас. При этом края дна слегка колыхались, и я смог разглядеть, что снизу они совсем белые.

Я пришел в оцепенение, — до меня дошло, что я вижу перед собой гигантского ската, шириной в восемь футов!

Скат неспешно кружился, погружаясь в глубину. Мне казалось, что он движется фантастически медленно, меня так и подмывало пуститься вслед за ним. Я даже спустился ближе к краю рифа, но Иэн знаком показал мне, чтобы я не беспокоил это удивительное творение природы. Я моментально понял, что размеры ската обманчивы и что он движется гораздо быстрее, чем может показаться. Он снова обогнул риф, и я смог разглядеть его уже лучше.

Скат был почти ромбовидной формы, а хвост не такой длинный, как у электрического. Но самым поразительным в нем была голова, точнее, ее отсутствие. То место, где полагалось быть голове, производило впечатление, будто эту голову кто-то ненароком откусил. В двух местах из внешнего края «откуса» — если вам понятно, что я имею в виду, — вниз загибались два рога. И на каждом из этих рогов сидело по большому черному глазу. Скат расправлял гигантские крылья, распластываясь в воде во всю свою величину, и до меня дошло, что передо мной самое красивое, прямо-таки неземное существо из всех когда-либо виденных мною. Кто-то — из числа тех, кому довелось видеть скатов — окрестил их живыми бомбардировщиками «стеле». Убежден, грешно сравнивать столь величественное, трепетное и доброе существо с орудием убийства.

Я следовал за скатом, пока он огибал внешнюю оконечность рифа. Мне не удавалось плыть слишком быстро, но он совершал столь широкие размашистые повороты, что я мог двигаться только относительно короткими интервалами, чтобы не потерять его из виду. Он дважды или даже трижды обогнул риф вокруг, после чего исчез окончательно, и я подумал, что больше никогда его не увижу. Я остановился и огляделся по сторонам. Нет. Скат все-таки исчез окончательно. Мне сделалось грустно, но одновременно чертовски приятно — ведь я только что лицезрел настоящее чудо. Затем боковым зрением я заметил, что по морскому дну движется тень. Я тотчас поднял глаза, совершенно не готовый к тому, что увидел в следующую секунду.

Скат «парил» над вершиной рифа прямо над моей головой, однако на этот раз не один; с ним, чуть в отдалении, были еще двое. Все вместе эти три огромных существа двигались почти синхронно, один за другим, почти в идеально гармоничном строю, как будто скользя по рельсам невидимой карусели, постепенно удаляясь от меня, пока окончательно не исчезли в темных океанских глубинах.

В тот вечер, когда мы укладывали «Саб Баг» обратно в огромный серебристый контейнер, я хранил грустное молчание. Затем поблагодарил Иэна за то, что тот показал мне скатов. И добавил, что понял, почему нельзя кататься верхом на этих удивительных созданиях.

— Никаких проблем, дружище, — ответил Иэн. — Абсолютно никаких проблем.

1992 год

Кто ваши любимые — писатели?

— Чарльз Диккенс, Джейн Остин, Курт Воннегут, П.Г. Вудхаус, Рут Ренделл.

Закат в Блэндингсе

Это — последняя и незавершенная книга П. Г. Вудхауса. И дело не в том, что она не закончена и, к досаде тех, кто любит этого человека и его произведения, неожиданно обрывается на самой середине. А в том, что она не завершена с самого начала, сама по себе. На первом этапе создания произведения для Вудхауса было важно, как сливаются воедино жизненно важные книгообразующие элементы — костяк сюжета, персонажи, их поведение и поступки, горы, на которые они взбираются, и утесы, с которых они срываются вниз. Но именно второй этап работы — неустанная переделка, шлифовка и лакировка стиля — превращал книги писателя в чудеса языка и стиля, которые мы прекрасно знаем и любим.

Трудясь над книгой, он обычно развешивал написанные страницы по стенам своего рабочего кабинета. Страницы, написанные, по его мнению, хорошо, он помещал очень высоко, под самый потолок; страницы, которые все еще нуждались в доработке, прикнопливал ниже. Цель, которую он перед собой ставил, состояла в том, чтобы поднять всю рукопись к моменту ее сдачи на одинаково высокий уровень.

Большая часть «Заката в Блэндингсе» была скорее всего скрыта верхней частью спинки стульев. Это была вещь, нуждавшаяся в доработке, ее следовало, что называется, «довести до ума». Многие из строк книги — всего лишь ребра каркаса, которые при последующих исправлениях и переписываниях обрастут нужными словами, — Удивительные образы и идеи, которым еще предстояло взмыть под самый потолок.

Однако можно ли тем не менее найти среди них достаточно свидетельств великого писательского гения Вудхауса? Если быть честным, то нет. Хотя бы потому, что это незаконченное произведение. Не следует также забывать, что он работал над ней, когда ему стукнуло девяносто три. В подобном возрасте лучшие книги, как правило, уже написаны. В некотором смысле, самим фактом своего долголетия (он родился в год, когда умер Дарвин, и продолжал работать еще многие годы после того, как распались «Битлз») Вудхаус был обречен выступать в роли Пьера Менара по отношению к собственному Сервантесу.

Я никоим образом не собираюсь разжевывать сказанное. Если вам не понятно, что я имею в виду, то прочтите рассказ Хорхе Луиса Борхеса «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“». В нем всего шесть страниц текста. Вот увидите, вы непременно захотите поблагодарить меня за этот совет почтовой открыткой.

Но для полноты картины вам захочется прочитать и «Закат», и впечатление, которое вы получите от той самой незаконченности, — словно вас неожиданно допустили к занятому работой мастеру, — будет сродни тому, как если воочию увидеть, как из Сикстинской капеллы выносят и обратно приносят строительные леса и горшки с краской.

Мастер? Великий гений? Безусловно.

Одна из восхитительнейших радостей, которые способен подарить нам английский язык, состоит в том, что среди прочих виртуозов пера верхнюю ступеньку пьедестала занимает непревзойденный мастер острот. Хотя, кто знает, это вас особенно и не удивит. Кого еще можно поставить с ним рядом? Джейн Остин, конечно, Диккенса и Чосера. Единственный, кто так и не смог сострить, чтобы спасти репутацию, был Шекспир.

Что ж, давайте на какой-то миг проявим честность и мужество.

Нет ничего ужаснее, нежели смотреть на то, как, скажем, в пьесе «Много шума из ничего» английский драматический актер героически пытается изобразить нечто, из чего не выходит ничего, кроме скверного наигрыша. Безнадежное дело, скажу я вам. Мы же стыдливо набрасываем вуаль на все это вульгарное действо, называя комический инструментарий, которым в данном случае он пользуется, малапропизмом — от имени шеридановской героини миссис Малапроп, которая в «Соперниках» делает то же самое, только гораздо забавнее. И не говорите мне, что все это оттого, что Шекспир творил в шестнадцатом веке. Какая, в сущности, разница? Чосер ведь не становится менее смешным из-за того, что жил в четырнадцатом, когда орфография была еще хуже?

Очевидно, потому, что наши гениальные писатели не умели шутить, мы и решили, что умение писать смешно и сочинять веселые произведения не имеет значения. Что жестоко по отношению к Вудхаусу (надеюсь, он не обиделся), потому что весь его писательский гений нацелен на то, чтобы быть смешным. И не просто смешным, а умно и утонченно, не выпячивая истинную поэтичность, пряча ее в тени. Точность, с которой он одновременно обыгрывает каждый аспект бытия — значение, тембр, ритм, диапазон идиоматических связей и метафор, — заставила бы Китса присвистнуть. Ките наверняка бы возгордился, написав, что «улыбка исчезла с его лица подобно дыханию из перерезанного бритвой горла» или что смех Онории Глоссоп был подобен «стуку конских копыт на жестяном мосту».

Кстати, коль о том зашла речь. Шекспир, которому принадлежат такие слова «Человек может улыбаться и улыбаться и быть при всем при том злодеем», наверняка бы по Достоинству оценил такую вудхаусовскую фразу, как «Очень многие могут выглядеть весьма респектабельно и в то же время, при случае, спрятаться за винтовой лестницей».

То, что пишет Вудхаус, можно считать настоящей словесной музыкой. И не имеет значения, что он пишет нескончаемые вариации на тему воровства свиней, надменных лакеев и комичных надувательств. Он величайший музыкант английского языка, а чем еще занимаются музыканты, как не вечными поисками новых вариаций хорошо знакомого материала.

На самом деле то, что определяется словосочетанием «О чем?», для меня совершенно не важно. Красота не должна отвечать вопросам «о чем?» и «зачем?» О чем эта ваза? О чем закат или цветок? О чем моцартовский Двадцать третий фортепьянный концерт? Считается, что все виды искусства тяготеют к состоянию музыки, а музыка не может быть о нем-то, если, конечно, это хорошая музыка. Музыка к кинофильмам — вот она о чем-то. «Марш прорывателей плотин» — это о чем-то. Фуги Баха, с другой стороны, это чистая форма, фантазия, красота. Я вообще не вполне уверен, найдется ли хоть что-нибудь — я имею в виду достижения человеческого духа и искусства, — что можно поставить выше их. Разве что квантовую электродинамическую теорию света. А может, «Дядя Фред просвистел мимо». Не знаю.

Ивлин Во, если не ошибаюсь, сравнивал мир Вудхауса с Раем до грехопадения. И действительно, в Блэндингсе Пламу — если я могу назвать его так — удалось создать и поддерживать совершенно невинный и добрый Рай. Эта задача, как мы помним, не удалась Мильтону, который скорее всего прилагал слишком много усилий. Подобно Мильтону, Вудхаус выходит за границы своего рая, желая создать метафоры, которые сделают его осязаемым для читателей. Однако если Мильтон — причем довольно хаотично — черпает свои образы в мире классических богов и героев (подобно сценаристу, черпающему вдохновение из других телепередач), Вудхаус добивается неподдельной убедительности.

«Она внимательно изучала содержимое сейфа, нежно дыша, подобно гренке с сыром, которая вот-вот должна разогреться до нужной температуры».

«Усы герцога вздымались и опадали подобно водорослям во время прилива».

Когда дело доходит до создания метафор (ну хорошо, хорошо, сравнений, если настаиваете), лучше не спорьте с Мастером. Вудхаус не ставил перед собой задачу оправдания Бога перед человеком; главным для него было, чтобы Человек — пусть всего на несколько часов — ощутил безграничную радость бытия.

Вудхаус лучше Мильтона? Конечно, это совершенно абсурдное сравнение, но я не берусь сказать, кого из них я бы оставил с собой в корзине воздушного шара, и не просто ради компании, а за его искусство.

Мы, поклонники творчества Вудхауса, обожаем перезваниваться и сообщать друг другу об открытиях и изысканиях, сделанных нами в его книгах. Однако мы оказали бы автору дурную услугу, если бы вынесли на общественное обозрение такие наши излюбленные цитаты, как «Лед образовывался на верхних склонах лакея», или «…подобно многим основательным американцам, он женился в юном возрасте и продолжал снова и снова жениться, перескакивая с одной блондинки на другую, подобно тому как альпийская серна грациозно перескакивает со скалы на скалу», или (опять я за свое) моя любимая цитата: «Он как-то виновато обернулся, подобно танцору адажио, которого застали, когда он лил воду в кошачье молоко», потому что, несмотря на всю свою восхитительную прелесть, они напоминают чучела рыб, которыми во многих домах уставлены каминные полки. Их нужно видеть в действии, в движении, чтобы они произвели должный эффект. Что особенного в вырванной из контекста строчке Фредди Трипвуда «У меня в этом мешке лишь несколько обыкновенных крыс». Она покажется вам превосходной лишь в контексте — только в этом случае вы поймете, что перед вами одна из вершин английской литературы.

Шекспир? Мильтон? Ките? Смею ли я произнести на одном дыхании с этими великими именами и имя автора книг «Жемчужины, девушки и Монти Бодкин» и «У свиней есть крылья»? Да он же несерьезный автор!

А ему и не нужно быть серьезным. Он выше этого. Он парит в стратосфере — в тех высях, куда только способен воспарить человеческий разум, воспарить и возвыситься над трагедией и напряженной мыслью, воспарить туда, где вы обнаружите Баха, Моцарта, Эйнштейна, Фейнмена и Луи Армстронга, обитающих в высях чистой, созидательной фантазии и несерьезности.

Отрывок из предисловия к «Закату в Блэндингсе»

Издательство «Пингвин Букс»

Чай

Пара американцев задала мне вопрос — почему англичане так любят чай, который, как им кажется, является довольно безвкусным напитком.

Чтобы понять, что такое чай, его необходимо как следует заварить.

В основе приготовления чая лежит один очень простой принцип — чтобы у чая получился хороший аромат, заваривать его, точнее, обливать чайные листья, необходимо кипящей, а не вскипевшей водой. Если вода просто горячая, то заварка выйдет не слишком крепкой и ароматной. Вот поэтому-то мы, англичане, соблюдаем при заваривании чая настоящий ритуал, пусть даже и кажущийся кому-нибудь странным. Это касается прежде всего нагревания заварочного чайника (чтобы кипяток не охлаждался слишком быстро, отдавая часть тепла при соприкосновении со стенками чайника).

Именно поэтому американский способ приготовления чая, заключающийся в том, что на стол подается чайный пакетик, чашка и горячая вода, идеален для приготовления жиденькой, водянистой и какой-то воистину сиротской чашечки чая, — чая, который ни один человек, если он в здравом уме, не захочет пить. Все без исключения американцы заблуждаются относительно того, почему англичане с такой серьезностью относятся к чаю. Причина состоит в том, что американцы НИКОГДА НЕ ПРОБОВАЛИ НАСТОЯЩЕГО ЧАЯ. Вот поэтому-то они ничего в нем не понимают.

В действительности, суть дела заключается в том, что большинство англичан также утратило навыки удивительного искусства правильного заваривания чая. Вместо этого большинство моих соотечественников пьют дешевый растворимый кофе. Этот факт, к моему величайшему сожалению, создает у американцев впечатление, будто англичане не имеют абсолютно никакого представления о настоящих горячих стимуляторах.

Поэтому всем приезжающим в Англию американцам я даю следующий совет: сходите в магазин «Маркс энд Спенсер» и купите упаковку чая «Эрл Грей». Вернитесь туда, где вы временно остановились, и вскипятите чайник воды. Пока вода будет закипать, раскройте упаковку с чаем и понюхайте чайные листья. Будьте осторожны — У вас может закружиться голова, но, на ваше счастье, это абсолютно легально. Когда вода закипит, налейте немного кипятка в чайник и хорошенько его ополосните. Затем положите в него два или три чайных пакетика — в зависимости от размеров заварочного чайника. (Если бы я Действительно пытался наставить вас на путь истинный, то посоветовал бы вам использовать для заваривания чая чайные листья, но все-таки лучше начинать с того, что попроще.) Снова снимите чайник с огня, затем максимально быстро залейте кипяток в заварочный чайник. Отставьте его настаиваться на две-три минуты, после чего перелейте получившийся в результате ваших манипуляций чай в чашку.

Возможно, кто-нибудь станет заверять вас, что с чаем «Эрл Грей» молоко совершенно несовместимо, лишь ломтик лимона. Чушь! Мне лично нравится чай с молоком. Если вы считаете, что готовы рискнуть и последовать моему примеру, то плесните немного молока на дно чашки и лишь затем долейте чай[28]. Если вы наливаете молоко в чашку с горячим чаем, то ошпариваете молоко. Если вам нравится чай с лимоном, что ж, добавьте в него ломтик лимона.

Выпейте чай. Через несколько секунд вы начнете думать, что страна, в которую вы прибыли, в конце концов, не такая уж странная и безумная.

12 мая 1999 года

Восхождение носорога

От гудронированной дорожки аэропорта на меня накатывался экваториальный жар. Сейчас в Кении недолгий сезон дождей, однако жгучее солнце испаряет утреннюю влагу в считанные минуты. Я густо намазан лосьоном от загара, дорога уходит вдаль, в струящуюся жаркую дымку. Мои ноги привыкли к долгой ходьбе. Впереди и позади меня по дороге движутся и другие пешеходы. Некоторые из них идут энергично, другие словно шагают легкой походкой иноходца, однако на самом деле все движутся с одинаковой скоростью.

На одном из пешеходов надето огромное, серое скульптурное сооружение, изготовленное из раскрашенной пластиковой ткани, натянутой на металлический каркас. Перед ним в такт шагам покачивается массивный рог. Все это выглядит как весьма гротескная, но в то же время на редкость симпатичная карикатура на носорога, движущегося быстрыми деловитыми шагами. Солнце палит немилосердно. Кривобокие грузовички пролетают в опасной близости от нас. Водители что-то кричат, с улыбкой поглядывая на носорога. Когда мы проходим мимо — а нам постоянно приходится это делать — грузовиков, которые явно перевернулись и сползли с дороги на обочину, то задаем себе вопрос, не имеем ли мы к этому какое-нибудь отношение.

Другие пешеходы находятся в пути вот уже несколько дней. Они начали свое путешествие на побережье, в Момбасе, и вот добрались по главному шоссе до стоянки грузовиков в Вуа, здешнем центре вселенной. Прошлой ночью я именно здесь присоединился к ним, притащившись на «лендровере» из Найроби вместе с моей сестрой Джейн, выполняющей кое-какую работу для международного фонда «Спасем носорога», поддержать который мы и прибыли под знойное небо Кении. Отсюда мы направим наши стопы далее по гудронированному шоссе, которое ближе к танзанийской границе постепенно сменяется пыльным проселком.

За границей находится знаменитая гора Килиманджаро, самая высокая в мире. Наша экспедиция намеревается предпринять восхождение к ее вершине. Мы — это немногочисленная горстка англичан, самоотверженно преодолевающая по жаре милю за милей по дорогам Кении и по очереди надевающая на себя «костюм» носорога. Где вы еще такое увидите?

А при чем тут, удивитесь вы, самая высокая гора в мире? Разве Эверест заслуживает меньшего уважения? Видите ли, все зависит от точки зрения на данный вопрос. Всем известно, что Эверест горделиво возвышается на 29 028 футов над уровнем моря, что, конечно же, не может не вызывать уважения. Но если бы вы собирались покорить Эверест, то вам пришлось бы начать восхождение где-нибудь в Гималаях. Но «где-нибудь в Гималаях» означает высокогорную местность, что само по себе уже чертовски высоко и, по мнению многих, до вершины Эвереста остается разве что добежать трусцой. А чтобы не было скучно, это можно сделать без кислородных баллонов, в одних трусах или что-то в этом роде.

С точки зрения геологии условия возникновения Килиманджаро совершенно иные, нежели Эвереста. Прошло немало времени, прежде чем люди сумели определить, какая из гималайских вершин — самая высокая, и открытие было сделано, если мне не изменяет память, за письменным столом в одном из лондонских домов. С Килиманджаро дело обстояло иначе. Это гора вулканического происхождения, которая стоит сама по себе, окруженная немногочисленными холмами. Если вам когда-нибудь доведется увидеть «Килли», выискивая ее среди сбивающих с толку облаков на горизонте, вы почувствуете, что у вас в жилах стынет кровь. «Ох, — ахнете вы, — так ты же выше облаков!» Вам также придется задрать голову вверх и воскликнуть: «О Боже!»

По своей высоте от подножия до вершины Килиманджаро действительно самая высокая гора в мире. Так что можете себе представить, что это за занятие — карабкаться на ее вершину в костюме носорога.

С этой безумной идеей меня несколько месяцев тому назад познакомили основатели фонда «Спасем носорога» Дэвид Стирлинг и Джонни Роберте, и я не сразу понял, что они имели в виду. Они были готовы прыгать от радости, что раздобыли целый комплект костюмов носорога, которые Ральф Стедмен создал для оперы и которые будут замечательным подспорьем при восхождении на вершину Килиманджаро. Кроме того, Джон заверил меня, что эти костюмы уже побывали в употреблении, поскольку их использовали в нью-йоркском марафоне.

— Они произвели огромное впечатление, — сообщили мне основатели фонда. — Честное слово!

Суть авантюры начала доходить до меня, когда мы приблизились к первой за этот день деревушке. Сейчас, пожалуй, наступил самый подходящий момент для того, чтобы объяснить цель нашей экспедиции. В наши планы отнюдь не входил сбор денег непосредственно для дела спасения и приумножения носорогов. Носороги, которые ранее в изобилии водились на равнинах Восточной Африки, теперь сделались здесь настоящей редкостью. Однако в Кении сохранилось относительно неплохое их поголовье. Кенийская «Служба охраны дикой природы» Ричарда Лики состоит из восьми тысяч прекрасно обученных, превосходно экипированных, хорошо вооруженных и убежденных в правоте своего дела солдат и представляет собой грозную силу. Слишком грозную, как считают их противники.

Официально браконьерство в Кении «не является проблемой». Однако охрана природы — дело тонкое и непростое. Мы поняли это, как только ступили на африканскую землю и принялись убеждать местное население, что нельзя делать с природой то, что сделали с ней мы, европейцы, и вот-де, теперь мы прибыли на их землю, дабы убедиться, что они ничего подобного с ней не делают.

Человеческие сообщества, обитающие по периметру великих национальных парков, переживают сейчас нелегкие времена. Здешние жители бедны и страдают от голода, их земли ограничены территориями заповедников, и когда время от времени какой-нибудь случайный лев или слон вырывается за пределы заповедника, первыми страдают именно они.

Аргументы в пользу сохранения генетического разнообразия планеты могут показаться несколько абстрактными для тех, кто только что потерял весь свой урожай, необходимый для прокорма семьи, или же лишился кого-нибудь из родных. В конце концов, охрана природы не может быть навязана местному населению чужаками, не принимающими жизненных нужд этого самого местного населения. Если кто и будет заботиться о первозданности природы, так это именно местные жители. А кто-то другой должен позаботиться и о них самих.

Намеченный нами маршрут пролегал время от времени по землям великих национальных парков «Восточный Тцаво» и «Западный Тцаво», и именно к людям, обитающим по их периметру, мы и держали путь, желая увидеться с ними и помочь. Сто тысяч фунтов стерлингов, которые мы намеревались собрать в ходе нашей экспедиции, должны были пойти на строительство классных комнат, библиотек и благоустройство поселков. Мы хотели пробудить в местных жителях заинтересованность в деле охраны природы, показать, что, если это создает для них проблемы, мы готовы помочь с решением, предложив проекты, способные принести местному населению конкретную материальную выгоду.

Когда мы приблизились к первой же деревушке, во главе нашей процессии шел одетый носорогом Тодд Джонс. Все участники экспедиции по очереди наряжались носорогом, шествуя в таком оригинальном костюме по часу. Мы очень быстро научились распознавать, кто же в тот или иной момент расхаживает в носорожьей шкуре. Это определялось по специфической походке «носорога». Если носорог шел медленно, то им был Джайлз.

Внешне Джайлз был похож на актера Хью Гранта и последние несколько лет автостопом путешествовал по Африке, причем весьма оригинальным способом — с собственным парашютом за спиной. Его методика путешествий автостопом заключалась в том, что он появлялся на каком-нибудь летном поле с этим самым парашютом, напрашивался на борт самолета, вылетавшего в подходящем для него, Джайлза, направлении, а затем, когда какое-нибудь местечко под крылом самолета казалось ему достойным внимания, прыгал вниз, раскрыв над головой купол. Его подруга вроде бы была топ-моделью. Раз в несколько месяцев она выясняла, где он находится, вылетала туда на самолете, приводила своего приятеля в порядок (это только мое предположение) и отправляла его в свой гостиничный номер.

Если носорог двигался этакой иноходью, то не оставалось никаких сомнений в том, что под его личиной скрывается не кто иной, как Том. Том был высок и вызывал у меня такое чувство, будто только что сошел со страниц книг Вудхауса, с цветом лица, совершенно не соответствующим Африке. Его отличала дружелюбная аура, присущая британскому мелкопоместному дворянству. На мой вопрос, откуда он родом, Том ответил: «Шропшир».

Если же носорог шагал деловой походкой, это означало, что удивительным африканским животным оделся Тодд. Он не относился к числу безумных англичан, потому что был валлийцем. Тодд отвечал за носорожьи костюмы и первоначально носил их в опере, специально для которой они и были сшиты. Во время оперных спектаклей ему приходилось таскать на спине тяжеленных дамочек-сопрано. Тодд рассказал мне, что когда-то давным-давно мечтал стать ветеринаром, но в конечном итоге стал исполнителем ролей различных животных. Каждый раз, когда на телеэкране вы видите фильм, передачу или рекламу с участием актера, наряженного животным, знайте, что скорее всего это Тодд.

— Я участвовал в постановке «Льва, колдуньи и платяного шкафа», — сообщил он мне. — Угадайте, кого я там играл?

Вечером Тодд показал мне фотографии членов своей семьи. Среди них был прекрасный снимок жены, а также младшей дочери, малютки-сына и, конечно, его самого. Тодд позировал, причем очень убедительно, в наряде ярко-голубого кентавра.

Когда носорог-Тодд прошествовал впереди нас близ какой-то деревушки, невесть откуда вывалила целая толпа африканских ребятишек. Они устремились прямо к нам, что-то напевая, пританцовывая и скандируя: «Но-со-рог! Но-со-рог!»

Скоро дети облепили нас со всех сторон и несколько последних сотен ярдов эскортировали до того самого места, где они приготовили для нас встречу со всем населением деревушки на главной ее площади. Встречать нас вышла вся деревня. Мы сидели и наблюдали за местными жителями, тяжело дыша от жары и обливаясь водой из бутылок. Юное поколение устроило нам настоящее импровизированное представление — танцы и хоровое пение. Все это исполнялось с предельной искренностью и непосредственностью.

Когда я говорю о детях, я имею в виду не только семилетних, но также и тех, кому семнадцать. Странно, что в английском языке нет подходящего слова для обозначения всего этого возрастного диапазона — семь — двенадцать лет. Подростки? Слишком покровительственно. Детишки? Конечно же, нет. Молодежь? Нет, это слово ассоциируется лично у меня с такой ситуацией, будто ты ворвался на склад и стибрил там что-нибудь. Что ж, остается слово «дети». Пусть дети.

Дети сочинили песню про носорогов, которую тут же исполнили для нас. Под шумок Джайлз перехватил носорожью эстафету у Тодда и вскоре присоединился к молодежному, то есть детскому танцевально-песенному ансамблю, закружившись в вихре неподдельного веселья, прежде чем тайком улизнуть за ближайшее дерево, чтобы по-быстрому курнуть сигаретку.

После этого все мы — уже с меньшим энтузиазмом — высидели ряд выступлений-спичей местных начальников, которые те решили толкнуть в нашу честь. Впоследствии, где бы мы ни оказывались, местные патриархи с великим удовольствием устраивали такие вот официальные встречи.

Постепенно до меня стал доходить истинный смысл использования костюма носорога. Прибытия «носорога» и «Носорожьей альпинистской экспедиции» в каждой следующей деревушке уже ждали и порою задолго готовились к ее встрече. Это было величайшее событие года, карнавал, фестиваль, праздник. Встреча с нашим «носорогом» запоминалась на долгие годы. Особо памятным событием она становилась для детишек, которые еще долго вспоминали ее. Не будь носорога, кто бы запомнил встречу с какими-то там англичанами в шляпах.

Затем нас отвели в местную школу. Подобно большинству африканских деревенских школ, она была собрана из шлакобетонных блоков и достроена лишь наполовину. Окна и двери являли собой просторные зияющие отверстия. Мебель также не отличалась замысловатостью — несколько рахитичных скамеек и пара столов, установленных на козлах, заваленных десятками картинок с изображениями диких животных — работы здешних юных художников. Нам была отведена роль компетентного жюри и спонсоров, одаривающих призами талантливые работы. Призами были бейсболки с эмблемой нашей экспедиции, и хотя лауреатами нашей премии становились далеко не все, такие шляпы получили все без исключения жители деревни. Как только нам удастся собрать необходимое количество денег, мы сможем завершить обустройство классной комнаты.

Когда мы наконец покинули деревню, дети еще долго — несколько миль — танцевали, идя вместе с нами, смеялись и распевали свои импровизированные песенки — один из них начинал, а другие тут же подхватывали.

Слова кажутся какими-то старомодными, верно? Что за сентиментальная наивность — говорить о детях танцующих, поющих и смеющихся, когда все мы прекрасно знаем, что в реальной жизни наши юные особи огрызаются и принимают наркотики. Однако эти дети-малыши-подростки и все остальные, с кем мы встретились во время нашей экспедиции, радовались так, как мы, люди западной цивилизации, просто стесняемся веселиться.

Наконец из виду скрылся последний африканский ребенок. Сопровождающий нас «лендровер» медленно проезжает мимо нас, раздавая «фанту» и «колу». Наш фотограф Джим, сидящий на «корме» автомобиля, фотографирует нас своим «Кэноном EOS 1», которым я пожелал завладеть с первого взгляда. Голландец Кейс, наш видеооператор, устанавливает на своем плече легкую видеокамеру «Сони», чтобы тоже запечатлеть нас. Сомневаюсь, что где-нибудь на Западе вам удалось бы найти целую сотню ребятишек, так азартно отплясывающих и так искренне, от души поющих и веселящихся.

На следующий день я дебютировал в костюме носорога. Я для него слишком велик, и мои ноги совершенно абсурдно торчали из-под брюха носорогого животного. Поэтому я скорее всего был похож на гигантскую креветку. Внутри костюма стояла жара, духота и неистребимый аромат застарелого пота. Все это малоприятно лишь до поры, пока не приступишь к делу. Тодд шагает рядом, решительно вознамерившись вовлечь меня в долгую беседу. Спустя какое-то время до меня доходит, что он просто проверяет, в каком я состоянии и не грохнусь ли от духоты в обморок. Тодд славный человек, и я ему очень симпатизирую. Он любит заботиться о людях, но еще больше заботится о сохранности костюма носорога.

Я делаю очень короткую остановку, чтобы влить в рот и на лицо немного воды и поглядеть на себя в стекло нашего «лендровера». Вид у меня невообразимо глупый, и я задумываюсь над тем, что есть нечто странное в подобных пеших экспедициях. Они всегда предпринимаются ради благих целей: исследований в области борьбы с раком, спасения голодающих, охраны природы и тому подобного, однако суть их сводится примерно к следующему:

«Ну, хорошо. Вы пытаетесь собрать деньги для этого весьма благородного начинания, кроме того, я понимаю, что оно очень важно для всего человечества, что жизни отдельных особей и даже отдельных видов находятся под угрозой исчезновения, и ради этого необходимо что-то срочно предпринять, но, видите ли… я не знаю… Вот что вам скажу — сделайте что-нибудь действительно бессмысленное, дурацкое и даже чуть-чуть опасное, и тогда я отвалю вам немного денег».

В пешей экспедиции я провел всего лишь неделю. Мне не довелось совершить восхождение на Килиманджаро, хотя я все-таки увидел эту гору. Мне было очень жаль, что я не поднялся на ее вершину, но, увидев ее, Должен сказать, я был не очень-то огорчен. Я видел одного носорога, правда, очень коротко, одного из тысяч, которые бродят по африканским равнинам, и задумался вот над чем: ну почему все так неправильно в этом мире? Человеческие существа обитают на Земле вот уже около миллиона лет, и за это немалое время мы столкнулись со всеми разновидностями угрозы нашему существованию: голод, чума, война, СПИД. Носороги обитают на нашей планете примерно сорок миллионов лет, и только одна угроза их существованию нависла над ними — угроза со стороны людей. Мы, люди, — не единственный вид живых существ, наносящий урон остальному миру, но в нашу пользу можно сказать следующее: мы — единственные, кто осознает последствия своего поведения и пытается что-то сделать.

Тем не менее, когда я поправляю на себе костюм, чтобы в нем было легче идти, щурясь в прорезь на лбу поверх прыгающего перед глазами пластмассового рога, то не могу избавиться от мысли, что выбираем мы для этого какие-то странные способы.

Журнал «Эсквайр»,

Март 1995 года

Только для детей

Во-первых, следует знать разницу между пятницей (Friday) и яичницей (fried egg). Разница совершенно проста, но знать ее нужно. Пятница приходит к нам в конце недели, тогда как яичницей мы обязаны курице. В то же время, подобно большинству вещей, все не так просто. Яичница становится жареным яйцом лишь после того, как оказывается на сковородке и приобретает вследствие термической обработки особые свойства. Зато всего этого нельзя сделать с пятницей, хотя, конечно, это можно сделать в пятницу. Яичницу можно поджарить также и в четверг, и в скороварке. Все это довольно сложно, однако имеет хоть какое-то подобие смысла, если немного задуматься.

Неплохо также знать разницу между ящерицей (lizard) и пургой (blizzard). Все достаточно просто. Хотя два этих слова звучат одинаково, их можно отыскать в столь непохожих частях света, что отличить одно от другого становится элементарно просто. Если вы находитесь на Северном полюсе, то скорее всего ваши мысли постоянно крутятся вокруг пурги, тогда как в жарком и сухом месте, на Мадагаскаре или в Мексике, вероятнее всего, их будут занимать ящерицы.

Есть такое животное — лемур. На свете существует великое множество разновидностей лемура, и почти все они обитают на Мадагаскаре. Мадагаскар — остров, причем очень большой остров, который по своим размерам намного превышает размеры вашей шляпы, но, конечно же, меньше спутницы Земли, Луны. Луна намного больше, чем кажется. Это стоит запомнить, потому что когда вы в следующий раз посмотрите на Луну, то сможете изречь низким и загадочным голосом ученого человека:

— Луна намного больше по своим размерам, чем кажется.

Ваши собеседники поймут, что вы — личность интересная и много размышляли над данной темой.

Этот особый вид лемура называется «лемур кольцехвостый». Никто не знает, почему его называют так, а не иначе. Многие поколения ученых уже давно ломают голову над этим названием. Однажды какая-нибудь очень мудрая личность, видимо, все-таки выяснит, почему лемура называют кольцехвостым. Если эта личность действительно ну очень-очень мудра, то расскажет о своем открытии по секрету только очень-очень близким друзьям, потому что иначе все об этом узнают, и тогда никто не сможет понять, насколько мудр был этот человек.

Следует также понимать разницу и между двумя следующими вещами: дорогой (road) и вайдой (woad). Первое — это то, по чему вы едете в автомобиле, на велосипеде или идете пешком. Второе — разновидность синей краски, которую жители Британских островов многие тысячи лет тому назад наносили на тело вместо одежды. Два этих слова обычно легко отличить друг от друга, однако если вы произносите звуки невнятно, то ваша оговорка может привести к серьезному конфузу. Представьте себе, ваша машина или велосипед катят по тоненькой полоске синей краски, или же вы перекапываете целую улицу — и все для того, чтобы вам было во что нарядиться, если вы вдруг замыслили провести вечер в компании друидов.

Друиды населяли наши земли несколько тысячелетий тому назад. Они обычно носили длинные белые одеяния и отличались непоколебимым мнением относительно того, каким замечательным небесным телом является Солнце. Вы не знаете, что значит «мнение»? Полагаю, у кого-то из членов вашей семьи оно наверняка имеется, так что задайте этот вопрос ему. Интересоваться мнением окружающих вас людей — верный способ подружиться с ними. Для достижения этой цели может также сработать высказывание вашего мнения им, однако такое происходит далеко не всегда.

Сегодня большому числу людей известно, насколько прекрасно наше Солнце, и хотя друидов вокруг нас осталось не так уж много, кое-где они еще есть, просто на тот случай, если мы про них неожиданно вспомним. Если вы встретите какого-нибудь человека в длинном белом одеянии, который очень много говорит о Солнце, то он вполне может оказаться друидом. Если выяснится, что его возраст превышает пару тысяч лет, то это еще один верный признак того, что вы не ошиблись.

Если на обнаруженном вами человеке окажется белый халат чуть меньшей длины с пуговицами спереди, то не исключено, что он астроном, а не друид. Если он астроном, то вы можете спросить его, на каком расстоянии от нас находится Солнце. Ответ может вас сильно удивить. Если нет, то скажите ему, что он не слишком хорошо все вам объяснил. После того как он сообщит вам расстояние до Солнца, поинтересуйтесь у него расстоянием до некоторых других звезд. А вот это действительно удивит вас. Если вы не сумеете найти астронома сами, попросите родителей разыскать для вас хотя бы одного представителя этой славной профессии. Далеко не все астрономы носят белые халаты, без которых их иногда очень трудно обнаружить. Некоторые из них носят джинсы или даже костюмы.

Когда мы говорим, что нечто поражает нас, мы имеем в виду, что нас это сильно удивляет. Когда же мы говорим, что нечто — скворец, то имеем в виду то, что означает перелетную птицу. «Птица» — это слово, которое мы очень часто употребляем в речи. Вот поэтому-то оно так легко произносится. Большинство слов, которые мы часто произносим — такие как «дом», «машина» и «дерево», — очень просто выговорить. Слово «перелетный» мы употребляем в речи гораздо реже, и поэтому при его произнесении язык во рту порой цепляется за зубы. Если бы птицы назывались «пернатыми путешественниками», а не «птицами», мы, пожалуй, не разговаривали бы о них с такой легкостью, как сейчас.

Мы все обычно говорим просто. Например — «Вон бежит собака!» или «Там кошка». Однако если мимо нас пролетит перелетная птица, то скорее всего мы произнесем что-то вроде «А не пора ли выпить чаю?», а про саму птицу ничего не скажем, как бы эта птица ни выглядела.

Однако слово «перелетный» вовсе не от слова «прилипать» и не означает липучей конфетки-ириски, хотя в обоих словах есть нечто общее — хотя бы буква «Р». Оно означает, что нечто или некто проводит часть года в одном месте, а другую часть — в другом месте.

Бранденбургский концерт № 5

В какие бы глубины и дали ни завели нас наши открытия, оказывается, что там до нас уже побывал Бах. Стоит нам узреть гротескные образы математических химер, затаившиеся в глубинах сердца нашего мира, — созданные дробями ландшафты, бесконечные завихрения спиралей Мандельброта, ряды Фибоначчи, с помощью которых можно вычислить порядок листьев на стебле растения, Странные Аттракторы, что бьются в сердце самого хаоса, — как тотчас приходят на ум головокружительные пассажи Баха.

Порой можно услышать, будто математическая сложность убивает в произведениях Баха эмоции. По-моему, верно противоположное. Когда я слушаю переплетение партий баховской полифонии, каждая такая музыкальная нить создает у меня в голове свое собственное настроение; вместе же они то резко скользят вниз, то столь же резко взмывают ввысь по американским горкам настроения. Одна партия может что-то тихо напевать себе под нос, другая — неистовствовать от прилива энергии, третья — рыдать в углу, четвертая — кружиться в танце. Они то и дело спорят между собой, хохочут, негодуют. То вдруг восстановят мир и согласие. Партии могут быть совершенно непохожи одна на другую, и в то же время их нельзя разъединить. Они как члены семьи — то ссорятся, то мирятся, разные по характеру и одновременно части неделимого целого.

И вот теперь, когда нам известно, что мозг каждого из нас — в сущности, такая же самая семья, что он состоит из частей, которые, действуя по отдельности, вместе создают мимолетные образы, которые мы именуем сознанием, вновь оказывается, что до нас это уже сказал Бах.

Когда слушаешь Пятый Бранденбургский, не надо быть музыковедом, чтобы понять, что происходит нечто доселе неслыханное. Даже сегодня, почти три столетия после того, как произведение это прозвучало впервые, чувствуешь напор бьющей через край энергии — Бах на гребне своей творческой мощи творит нечто дерзкое и безумное, причем ничуть не сомневаясь в собственных силах. Когда композитор писал Бранденбургский концерт, он вместо привычной виолы, на которой играл в ансамбле, засел за клавесин. То было счастливое, плодотворное время его жизни, когда он наконец оказался в окружении хороших музыкантов. В ту пору клавесин играл в ансамбле вспомогательную роль, но внезапно все изменилось. Бах совершил переворот.

Когда слушаешь первые такты, понимаешь, что рождается нечто новое, непривычное и пугающее. Или, может, это проснулся некий гигантский мотор, или это исполинский конь, которого готовят к исполнению великого подвига (когда пишешь о подобных вещах, невольно нагромождаешь метафоры, чтобы поспеть за вечно ускользающей мелодией) в окружении целой когорты суетящихся вокруг конюхов. Слышишь, как он перебирает ногами, побрякивает, поскакивает туда-сюда, как позволяет себе посвоевольничать, а затем, подбадриваемый конюхами, пускается в галоп, как несется вперед, как надрывно дышит. Как возвращается назад, и все повторяется еще раз и… тогда другие инструменты умолкают.

И только он стоит, свободный и одинокий, весь в пене, роет землю копытом, собирается с силами, чуть пробегает вперед…

И вновь устремляется в галоп — и несется, и скачет, и летит, все выше и выше, спотыкаясь, задыхаясь, надрываясь, превозмогая себя, гулко стуча о землю копытами — та-тах, та-тах, та-тах, — вдруг резко бросается в сторону и в полном отчаянии несется все дальше и дальше, и затем, когда неожиданно вступают басы, он наконец дома, он обрел вожделенную свободу. И тогда, ликуя и рыдая, на вас торжественными звуками обрушивается главная тема (я имею в виду вторую и третью части).

Впечатление, будто Бранденбургские концерты нам хорошо известны, обманчиво. Мы склонны забывать об их величии. По моему глубочайшему убеждению — Бах величайший гений из тех, кто жил среди нас, а Бранденбургскими концертами мы обязаны счастливейшим минутам его жизни.

Мировая музыкальная классика, том 27

И.С. Бах

Бранденбургские концерты №№ 5 и 6,

Скрипичный концерт в ля миноре (в исполнении Английского камерного оркестра под управлением Бенджамина Бриттена)

Вселенная

Вандал Фрэнк

«Макинтош» появился у меня пять лет назад; примерно в те самые дни ко мне в дом пришли строители. Помнится, кто-то даже поинтересовался, дескать, что они у меня забыли, и я объяснил, что сам пытаюсь собраться с духом и задать им тот же вопрос.

Дело осложнялось тем, что один из них был электриком и звали его Вандал Фрэнк. Вернее, те из его друзей, кто в тот момент не находился на больничной койке, называли его Фрэнком. Я же называл его Вандалом Фрэнком — ибо всякий раз, когда ему требовалось добраться до нужного участка электропроводки, он решительно прокладывал себе путь через все, что угодно, будь то штукатурка, дерево, сантехника, телефонный провод, мебель или даже куски электропроводки, которые он сам проложил в моем доме во время своих предыдущих рейдов.

Я ничуть не сомневаюсь, что он неплохой электрик, хотя как человек — кто его знает. Однако здесь я отвлекаюсь от избранной темы. Не исключено, что я утратил нить повествования, потому что после того, как я в последний раз сохранил текст в памяти компьютера, Фрэнк отключил электричество. Так о чем это я? Ах да.

Когда я купил дом, тот пребывал в состоянии, близком к последствиям стихийного бедствия. Или, правильнее сказать, являл собой пустую коробку, которой еще только предстояло обрасти внутренностями — стенами, полами, сантехникой и всем прочим. Однако после того, как в нем побывал Фрэнк, там все перевернулось вверх дном.

Когда необходимо возвести стены, к вам приходит каменщик-профессионал (по крайней мере мне так говорили, в отношении себя лично я не столь уверен) и берется за работу, то есть возводит стены. Вскоре у меня возникает необходимость в полах, лестницах, кухонных шкафах и тому подобном, и в доме, насвистывая веселую плотницкую песенку, появляется плотник, который обходит мои пенаты и принимается за дело. Затем очередь доходит до такого нужного специалиста, как сантехник. После чего в доме появляется Вандал Фрэнк — исключительно для того, чтобы протянуть электропроводку.

В результате повторные визиты в мой дом наносят и плотник, и сантехник, и прочие мастера по обустройству жилища и заново делают то, что уже давно выполнили. Но теперь я все-таки оставлю Вандала Фрэнка в покое, потому что не он является элементом той аналогии, которую я понемногу пытаюсь самым элегантным образом выстроить. Беда в том, что мне никак не удается выбросить его из головы; и вообще, разве усидишь спокойно, зная, что он бродит где-то, круша все на своем пути, под одной с вами крышей. Так что забудьте о Фрэнке. Могу только позавидовать вам. Забыть о нем вам будет легче, чем мне.

А теперь к делу. Вот он, мой дом. Строительство дома — главная цель всего мероприятия. Если я желаю внутрь него что-то сделать, то набираю телефонный номер (если, конечно, Фрэнк не перерезал телефонный провод, пробираясь к рубильнику), и соответствующий специалист-ремонтник придет ко мне и выполнит требуемую работу.

Если я хочу, чтобы у меня на кухне поставили кухонные шкафы, то мне нет необходимости делать следующее: не нужно полностью, до последней дощечки разбирать дом, не нужно отправлять его в Бирмингем, где живет плотник, там собирать его вторично в том порядке, который представляется плотнику правильным, затем заставлять плотника выполнить необходимую работу, снова разбирать дом и перевозить его обратно в Ислингтон, заново его здесь собирать, чтобы привести в тот вид, который пригоден для проживания.

Но какое отношение все это имеет к компьютеру? Позвольте объяснить то же самое несколько иначе, чтобы вам стал понятен смысл моего рассказа. Почему, когда я работаю над документом в одном текстовом редакторе, то постоянно выясняется, что если мне надо сделать с этим документом что-нибудь, то этот документ следует виртуальным образом демонтировать, чтобы перебросить его в другой текстовый редактор, обладающий необходимыми мне характеристиками, которые отсутствуют в первом редакторе.

Почему бы сразу не использовать второй редактор? Да потому, что он не обладает теми характеристиками, которыми обладает первый.

Или, если я хочу вставить в текст картинку, то почему для этого мне приходится полностью переключаться на другую программу, чтобы эту картинку создать, а вдобавок пройти через пытку совершенно бессмысленных головоломок, прежде чем уяснить для себя простую истину, состоящую в том, что редактор, которым я пользуюсь, не знает, как перевести графическое изображение в нужный формат, или уверяет меня, что сделал требуемое, но при этом заливает экран монитора радикально черным цветом.

Когда же я сам обращаюсь к нему с подобной просьбой, компьютер лишь жалобно звякает. В конце концов я вынужден клеить все фрагменты a «PageMaker», который затем отказывается по какой-то неведомой мне причине их распечатать. Конечно, с «MultiFinder» все идет полегче, но на самом деле это равнозначно облегчению возможности добираться до Бирмингема, если вы внимательно следите за ходом моих мыслей.

Я не желаю ничего знать о файлах с расширением PICT. Я ничего не желаю знать о файлах TIFF. (Честное слово. Мне от них делается дурно.) Я не желаю заморачиваться по поводу того, в каком виде сохранить файлы в «MacWrite II», чтобы они смогли открыться в «Nisus», дав мне возможность запустить один из его бесконечных макросов. Боже мой, я ведь всего лишь пользователь «Макинтоша»! Разве компьютеры созданы не для того, чтобы облегчить наш труд?

Первые «Маки» являли собой техническое воплощение идеи удобства и простоты (дайте им такую маленькую память, чтобы они вообще ничего не могли делать). Теперь самое время перенести подобную степень простоты на куда более мощные и сложные машины, каковым теперь стал и «Макинтош».

Лично мне хотелось бы следующего:

1. Включать компьютер.

2. Работать на нем.

3. Иметь возможность немного развлечься — при условии, что я сделал кое-что из того, что предусмотрено пунктом 2, что бывает крайне редко, но это уже иная тема для разговора.

Когда я говорю о работе, то имею в виду возможность напечатать нечто, что появится на экране монитора, или, при желании, что-либо на том же экране нарисовать. Или же вывести на экран что-то такое, что я отсканировал на моем сканере, или послать изображение с моего экрана на чей-то еще. Или заставить «Макинтош» воспроизвести мелодию, которую я только что написал на встроенном синтезаторе.

Вообще-то список этот практически бесконечен. Или, если мне нужен какой-то особый инструмент, чтобы сделать что-то более сложное, я просто-напросто этот инструмент запрашиваю. Причем я вовсе не имею в виду что-то сверхсложное. Поверьте, я ни за что на свете не стал бы откладывать то, над чем работаю, пока эту работу не закончил бы (говори-говори, ворчат мои издатели) или пока мне не захотелось бы заняться чем-то новым.

Поясню вам свою мысль — я имею в виду смерть «приложений». Причем я имею в виду не тот момент, когда они «неожиданно» отказывают; я хочу лишь сказать, что от них давно пора избавиться. И получить в руки необходимые инструменты должно стать не сложнее, чем добавить кнопку в «HyperCard».

Ох эта «HyperCard»!

Знаю, говорить об этом сейчас не модно, потому что очень многим людям кажется, что «HyperCard» просто не хватает мощи для эффективной работы. В сущности, это первый удар по идее, будто она пока еще якобы находится в поре своего младенчества. Список того, чего нельзя сделать с ее помощью, столь же велик, что и список макросов в «Nisus». (И что же все это такое? Одно лишь вытаскивание меню макросов способно вырубить свет во всем Северном Лондоне.)

Но при всем при том это непревзойденная вещь, и я все на свете отдал бы за то, чтобы увидеть, как она станет единой рабочей средой для «Мака». Желаете испытать сокрушительную мощь «Excel»? Добавьте его! Жаждете анимации? Добавьте «Director»! Ах, вам не нравится, как работает «Director»? (В таком случае вы просто сошли с ума, он ведь превосходно работает!) Тогда добавьте любые прибамбасы для анимации, какие только окажутся у вас под рукой.

Или возьмите да и перепишите все.

Если все будет ясно прописано, то это будет не сложнее, чем самому написать «HyperTalk». (Ну, хорошо, хорошо. Вы не можете сами написать «HyperTalk». Так это будет даже проще, чем написать «HyperTalk». Просто наведите курсор туда, куда вам надо, и щелкните мышкой.)

Мы вовсе не обязаны подчиняться тирании разработчиков, которые не имеют ни малейшего понятия о том, как нормальные, реальные люди делают нормальную, реальную работу. Мы должны лишь уметь выбрать то, что нам действительно нужно, и добавить в софт.

Я уже писал об электриках. Теперь пришло время написать пару строк о стенных шкафах. Об одном особенном шкафчике. Том, что притаился в углу моего кабинета. Я не осмеливаюсь заглядывать в него, потому что знаю, что стоит засунуть в него нос, как из него не вылезти до конца дня. Я появлюсь из него подавленным и озлобленным, человеком, который вступил в схватку с гигантским черным змеем и проиграл. Черный змееподобный монстр — это стопка кабелей высотой в три фута. Он одновременно и насмехается надо мной, и неотвязно преследует. Он насмехается надо мной, потому что знает: какой бы кабель ни понадобился мне для подсоединения особо хитроумного устройства к другому особо хитроумному устройству, мне никак не удается отыскать его конец в запутанных змееобразных внутренностях. А неотвязно преследует он меня потому, что я знаю, что так оно и есть.

Как я ненавижу кабели! Они меня ненавидят не меньше, потому что знают: в один прекрасный день я наберусь мужества и заявлюсь к вышеозначенному шкафчику с огнеметом, чтобы наконец избавиться от этих гаденышей. А пока этого не произошло, они вознамерились доконать меня, выжать до последней капли остатки духа и сил. Не нужны нам эти гады-кабели! Как-нибудь обойдемся без них!

Возьмите, к примеру, мою нынешнюю ситуацию. Для того чтобы обезопасить себя от Вандала Фрэнка, я перекачал эту статью на мой переносной «Мак».

Знаю, знаю, вы меня возненавидите. Но послушайте. Обещаю вам, в конце концов все мы всенепременно обзаведемся такой вот переносной игрушкой. Цены на них обязательно снизятся, вот увидите. Поверьте мне. Ну, если хотите, не мне, а фирме «Эппл». Да-да, я понимаю, к чему вы клоните. Но можно мне все-таки продолжить свою мысль?

Предпринял дополнительные меры предосторожности и перевез его в дом моего друга. Дом полностью оснащен изолированной электропроводкой, на тот случай, если Фрэнк доберется и туда.

Когда же я вернусь домой с завершенным отрывком текста, то либо перекопирую его на флоппи-диск, при условии, конечно, что сумею отыскать таковой под развалинами полузаконченных глав на моем столе. Затем я засуну его в мой главный «Макинтош» и распечатаю — если, конечно, там не побывал Фрэнк со своей электропилой. Или же могу вступить в схватку с обитающим в шкафчике змеем, и, возможно, мне посчастливится отыскать в его внутренностях нужный мне коннектор. Имеется еще одна возможность — хорошенько поползать под моим письменным столом и, отыскав шнур от стационарного компьютера, присоединить к переносному. Впрочем, сами видите, какая дурацкая получается картина. Диккенсу не было нужды ползать под письменным столом, пытаясь отыскать нужную розетку. Стоит лишь посмотреть на книжную полку, уставленную полным собранием его сочинений, и вы поймете, что ему действительно не приходилось тратить время на такую ерунду.

Единственное, что мне нужно, — это спокойно печатать на моем переносном компьютере. (О, мой бедняжка!) Впрочем, это не единственное, что мне нужно в жизни. Я хочу иметь возможность регулярно перебрасывать мою адресную книжку и материалы из дневника с переносного компьютера на стационарный. А также все мои текущие, наполовину готовые главы книги. А также все прочее, над чем я сейчас ковыряюсь и что является причиной того, почему мои наполовину готовые главы являются лишь наполовину готовыми.

Иными словами, я хочу, чтобы содержимое моего переносного компьютера появлялось на рабочем столе компьютера стационарного. У меня нет абсолютно никакого желания вступать в схватку с монстрами, обитающими в стенных шкафах, после чего возиться всякий раз с настройкой. Я скажу вам, что мне хотелось бы делать, чтобы содержимое моего переносного компьютера появлялось на рабочем столе стационарного.

Я всего лишь хочу принести его в ту же самую комнату.

Вот. Принес. Теперь он на моем Рабочем Столе.

Это называется инфракрасным портом. Или микроволновым. Мне, собственно, без разницы, как без разницы все эти PICT, TIFF, RTF, SYLK и прочие аббревиатуры, которые на самом деле значат одно: «У вас сложные проблемы, вот на них наш не менее сложный ответ».

Позвольте мне внести ясность. Я обожаю мой «Мак» или, вернее, все семейство «Маков», которое накопилось у меня за последние годы. Я влюбился в него с первого взгляда еще в 1983 году в Бостоне, когда попал в офис «Инфокома». Причем в восторг, если не в транс, меня неизменно приводила и приводит идея, что лежит в основе его устройства: «Нет такой, даже самой сложной, проблемы, на которую нельзя было бы найти самый простой ответ. Главное — под каким углом на нее посмотреть».

Или иными словами: «Будущее компьютеров — за простотой».

Вот почему два моих пожелания девяностым годам таковы:

Первое — пусть разработчики «Макинтошей» заглянут в это самое будущее.

Второе — пусть Вандал Фрэнк уберется из моего дома.

Журнал «Мае User», 1989 год

Создайте его, и мы придем

Помнится, как я впервые увидел персональный компьютер. Было это в магазине на Тотнэм Корт Роуд, и назывался он «Commodore РЕТ». Это была внушительных размеров пирамида, которую венчал крохотулечный экранчик — размером с шоколадку. С полчаса я ходил вокруг да около, дивясь на него. И вместе с тем компьютер показался мне совершенно бесполезной вещью. Как я ни напрягал воображение, все равно не мог себе представить, каким образом это чудо техники могло бы пригодиться, скажем, в моем писательском труде. Тем не менее в меня закралось подозрение, пусть поначалу совсем слабое, что эта зверь-машина вскоре придаст совершенно иной смысл понятию «свободные деньги».

Причина, почему я не мог представить себе, каким образом мне может пригодиться эта штуковина, заключалась в самом компьютере, в том, чем он тогда представлялся большинству из нас. Тогда я был искренне убежден, что это просто усовершенствованный арифмометр. Собственно, «персональный» (понятие, несколько сбивающее с толку, потому что в принципе применимо к любой технике, которую мы до этого имели) компьютер поначалу именно так и задумывался — как усовершенствованная счетная машина, способная в считанные мгновения выдавать результат, с длинным перечнем функций.

Затем, после того как мы научились, выполнять на нем самые мудреные операции, нам в голову закрался вопрос: а что, если использовать числа не сами по себе, а в качестве символов чего-то еще, например, букв алфавита?

Эврика! Ведь это же настоящий прорыв, способный изменить всю нашу жизнь! Нам тотчас стало ясно, сколь близоруки мы были до сих пор, не видя дальше собственного носа. Нет, компьютер — это не усовершенствованный арифмометр, это нечто более удивительное. Это пишущая машинка!

И мы взялись ее усовершенствовать. И действительно получили — усовершенствованную пишущую машинку с длинным перечнем функций. Те, кто пользуется программой «Microsoft Word», знают, что я имею в виду.

Следующий прорыв наступил, когда мы заставили все эти числа, что на сумасшедших скоростях носятся внутри компьютера, взять на себя роль символов графических элементов. Пикселей.

Ага! Подумали мы. Оказывается, эта машина еще более удивительна! На ней можно не только считать или писать. Она еще и телевизор! Вернее, гибрид телевизора и пишущей машинки.

И вот теперь у нас появилась мировая компьютерная сеть, WWW (единственная аббревиатура, произнести которую занимает в три раза больше времени, чем сами слова, ее составляющие, — World Wide Web), и теперь мы имеем новую, еще более удивительную модель. Это рекламный буклет. Гигантский, напевающий, пританцовывающий, подпрыгивающий, насвистывающий, попискивающий, подмигивающий рекламный буклет.

Разумеется, компьютер — это ни то, ни другое, ни третье. Он одновременно все то, с чем мы до этого сталкивались в реальном мире и что нами смоделировано в нем, чтобы можно было этой чертовой штуковиной пользоваться.

Что наводит на интересные размышления.

Выходит, компьютер — не что иное, как моделирующее устройство.

Стоит это понять, как тотчас становится ясно, что на нем можно смоделировать все, что угодно. Не только то, с чем мы имеем дело в реальном мире, но и то, что реальный мир не позволяет нам делать.

Например, что нам не позволяет сделать рекламный буклет?

Прежде всего, его задача состоит в том, чтобы убедить как можно больше людей купить то, чем торгует выпустившая его компания, и он делает это при помощи своих ярких, глянцевых страниц, говоря нам лишь то, что выгодно компании. Буклету не задашь вопрос. Многие корпоративные веб-сайты устроены по такому принципу. Возьмем, к примеру, веб-сайт «БМВ». Он такой шикарный, такой навороченный, но на нем вы не найдете ответа ни на один ваш вопрос. Здесь вам никогда не скажут, что думают о своем приобретении те, кто купил себе «БМВ», какие недостатки у той или иной модели, насколько она надежна, во что вам обойдется ее эксплуатация, как она ведет себя на мокрой дороге, и массу других полезных вещей. Иными словами, все то, что вам было бы небезынтересно узнать. Можно, конечно, спросить по электронной почте, но ваш вопрос — равно как и их ответ — никогда не появится на вебсайте. Разумеется, есть немало веб-сайтов, где люди обмениваются подобного рода информацией, и обычно эти веб-сайты отделяют от вас лишь несколько щелчков мышью, но на сайте «БМВ» вам никогда не найти на них ссылок. Поэтому, если вам нужна исчерпывающая информация о компании «БМВ», я бы не советовал вам пытаться искать ее по адресу www.bmw.com. Это тот же рекламный буклет.

То же самое с «Бритиш Эруэйз». Сайт компании расскажет вам все, что угодно, о ее рейсах, кроме одного: кто еще, кроме них, летает по тем же маршрутам. Поэтому, если вы хотите выяснить, из чего можно выбрать, придется посетить добрую дюжину других сайтов и посмотреть, что они вам скажут. Что отнюдь не на руку все той же «Бритиш Эруэйз», потому что ей никогда не узнать, что, собственно, вам нужно, в чем их слабость, а ведь они запросто могли бы использовать эту информацию в борьбе с конкурентами. А поскольку это весьма ценная информация, они то и дело вынуждены отправлять команды по изучению спроса, вооружив их карандашами и блокнотами, — несмотря на то что мало кто говорит им правду.

По-моему, на сегодняшний день ситуацию правильно оценили лишь парни из Amazon.com. К ним на сайт приятно заглянуть, он всегда полон самой разнообразной информации. Чем больше на сайте полезного, тем чаще заглядывают туда люди, чем больше информации предоставляется клиенту, тем больше книг они продают. В отличие от «БМВ» там не боятся критики, потому что в принципе не несут ответственности за то, чем торгуют. Так что понадобится какое-то время, прежде чем до «БМВ» или «Бритиш Эруэйз» наконец дойдет: они тоже часть общества, которому продают свой товар или услугу.

Но даже на Amazon.com еще не узрели всей полноты картины. Как любой другой магазин, они лишь регистрируют, сколько и какого товара продано. А как быть с тем, что могло бы быть продано, но им ничего не известно об этом, потому что товар продан не был?

Как-то раз я заглянул на их сайт в поисках DVD с фильмом Дзеффирелли «Ромео и Джульетта». Выяснилось, что такового в природе не существует. Нет, я, конечно, мог бы купить его на видеокассете, но не хочу. Я хочу именно DVD. Так что сделка не состоялась. Но обидней всего, что нигде не осталось информации о том, что я заглянул сюда в поисках конкретного товара и что этот конкретный товар отсутствовал. Нам лишь предлагается выбрать (или не выбрать) из того, что имеется в наличии, но мы лишены возможности сказать, что, собственно, мы ищем. Я написал на Amazon письмо, и — представьте себе! — теперь такая возможность появилась. Нет, на Amazon действительно работают светлые головы. Теперь они снабжают записывающие студии информацией о том, на какие вещи имеется спрос. А на основе еще одного моего предложения (каюсь, не бескорыстного!) они теперь намерены проводить опросы, какие книги народ хотел бы увидеть экранизированными. Сбором информации такого рода до них еще никто не занимался.

Но давайте сделаем еще один шаг вперед. Как часто вы заглядывали в рекламный буклет или каталог, и вас посещала мысль вроде: «Эх, вот если бы кто написал книгу о…», или «Вот если бы кто сконструировал велосипед с…», или «Ну почему никому не пришло в голову сделать такую отвертку, которая бы…», или «Ну почему бы не выпустить то же самое, но только синего цвета?» Рекламный буклет бессилен дать ответ на ваш вопрос, а вот компьютерная сеть может.

Какую вещь вам бы хотелось иметь, если бы нашелся кто-то, кто бы мог ее сделать? Предложения присылайте по адресу: www.h2g2.com.

Воскресный выпуск газеты «Индепендент»

Ноябрь 1999 года

Недавно мне в голову пришла одна закономерность — как мы реагируем на новинки технического прогресса.

1. Все, что существует в мире на момент вашего рождения, — нормально и обычно, в порядке вещей и является частью мироздания.

2. Все, что изобретено в промежуток времени от ваших пятнадцати до тридцати пяти лет, — удивительно, способно перевернуть мир, и в этой области стоит сделать карьеру.

3. Все, что изобретено после того, как вам стукнуло тридцать пять, — от лукавого, ненужно и противоестественно.

Интервью журналу «Американские атеисты»

«Американские атеисты»: Господин Адамс, вы называете себя «радикальным атеистом». Это верное определение?

ДНА: Да, хотя определение «радикальный» я использую в самом широком смысле ради большего эффекта. Ведь когда называешь себя просто атеистом, всегда найдется кто-то, кто спросит «Вы хотите сказать, агностиком?» И тогда я вынужден еще раз подчеркнуть: нет, именно атеистом. Я не верю в существование Бога — более того, я убежден, что его не существует (надеюсь, вы уловили разницу). Я не вижу ни малейших доказательств его существования. Вот почему проще назвать себя радикальным атеистом, чтобы сразу стало понятно, что я имею в виду, о чем не раз задумывался и что стало моим твердым убеждением.

Просто удивительно, как часто люди отказываются верить, когда я откровенно говорю им об этом. У себя в Англии мы проделали путь от туманного, толкуемого и так и эдак англиканства к не менее туманному и толкуемому и так и эдак агностицизму. Причем, по-моему, и то, и другое свидетельствует о нашей склонности не утруждать себя глубокими размышлениями.

Мне часто говорят: «Все-таки лучше оставаться агностиком, хотя бы на всякий случай». Мне это представляется страшной глупостью и полной неразберихой в голове, и я, как правило, стараюсь не дать себе оказаться втянутым в дальнейший разговор.

А если все же окажется, что я не прав и Бог все-таки есть, и ему, между прочим, по душе все эти якобы глубокомысленные разглагольствования, когда говорящий, в духе Клинтона, держит на всякий случай за спиной скрещенные пальцы, — что ж, мне тем более не хочется молиться такому Богу.

Другие спрашивают меня, откуда мне известно, что Бога нет. Неужели вера в то, что Бога нет, не такая же иррациональная, не такая же самонадеянная и т. д., как и вера в то, что он есть? На что я отвечаю: нет, не такая, причем по ряду причин. Более того, я не верю в то, что Бога нет. Я вообще не понимаю, какое вера имеет ко всему этому отношение. Допустим, я могу верить или не верить моей четырехлетней дочери, когда она пытается, убедить меня, что не хотела устраивать в комнате кавардак. Я верю в справедливость и честную игру (хотя и не знаю, какими средствами их можно достичь, разве что бесконечно стремясь к ним, несмотря ни на что). Я также верю, что для Англии лучше вступить в общее европейское валютное пространство. Я, конечно, не экономист, чтобы твердо отстаивать эту точку зрения в споре с профессионалом, но то немногое, что я знаю, — плюс так называемое шестое чувство — подсказывают мне, что вступление в валютный союз пошло бы нам только на пользу. Конечно, я вполне могу оказаться не прав, и отдаю себе в том отчет.

Вот те случаи, где я считаю правомерным оперировать понятием «вера». Когда же вера выступает в качестве панциря, защищающего иррациональные суждения от вполне законных вопросов, думаю, слово это несет в себе изрядную долю лукавства. Так что я не говорю, что не верю в существование Бога. Я убежден, что его нет. Что отнюдь не одно и то же, и тут я перехожу к моему второму доводу.

Я отказываюсь принимать модное ныне воззрение, будто любая точка зрения хороша, имеет право на существование и сама по себе достойна уважения. Например, моя точка зрения такова, что Луна состоит из камня. И если кто-то скажет мне: «Но ты же там не был, откуда тебе знать, из чего она состоит? Я, например, утверждаю, что Луна — это кусок сыра, и будь добр, уважай мое мнение», я даже не стану вступать в спор с таким человеком.

Существует такая вещь, как бремя доказательства, и в случае с Богом, как и в случае с геологическим составом Луны, оно несколько необычное. До сих пор Бог являлся для нас универсальным объяснением. Теперь же в нашем распоряжении есть другие, гораздо более убедительные. Бог нам больше ничего не объясняет, но зато сам превратился в нечто такое, что само нуждается в объяснении, причем не простом. Вот почему я считаю, что убеждение, что Бога нет, отнюдь не назовешь иррациональным или самонадеянным — в отличие от веры в него. Так что в этом споре точки зрения отнюдь не равны.

«Американские атеисты»: Как давно вы утратили веру в Бога, и что привело вас к этому?

ДНА: Знаете, это довольно забавная история. Ребенком я был убежденным христианином. Уж так было заведено в нашей семье. Я даже помогал в школьной часовне. И вот однажды — мне тогда исполнилось восемнадцать — я шел по улице и, неожиданно услышав речь уличного проповедника, остановился, чтобы послушать. И пока я его слушал, мне постепенно стало ясно, что он несет полнейшую чушь и мне обязательно надо будет обо всем этом на досуге поразмыслить.

Нет, конечно, все не так просто. Когда я говорю, что мне стало ясно, что он несет полнейшую чушь, я имею в виду следующее. За годы, проведенные мной за изучением истории, физики, латинского, математики, я научился (ценой великих трудов) логике доказательства, научился выстраивать доводы. Кстати, нас тогда как раз научили распознавать различные виды ложной аргументации, и неожиданно мне стало ясно, что эти логические стандарты просто неприменимы к вопросам «веры. На уроках закона Божьего мы должны были безмолвно сидеть и слушать все, что нам говорят, и не пытаться оспаривать доводы учителя. Причем такие, что попробуй их применить в любой другой области — истории или физике, — как их наверняка подняли бы на смех, такими детскими, такими наивными предстали бы они с точки зрения формальной логики и правил доказательства. Да нет, попросту ошибочными! Но почему?

При изучении истории, когда мы пытаемся понять причины и следствия тех или иных событий, многое мы просто интерпретируем, но даже если эта интерпретация очень часто бывает субъективна, тем не менее наше, пусть даже ошибочное, мнение зиждется на процедуре доказательств, мы находимся под постоянным перекрестным огнем доводов и контрдоводов, и те, которые выдерживают испытание на обоснованность и весомость, позднее могут вновь ему подвергнуться со стороны нового поколения историков. И так далее. Мнения отнюдь не равны. Некоторые из них оказываются куда более здоровыми и жизнеспособными, более глубокими и более обоснованными с точки зрения логической аргументации, чем другие.

Тогда я уже был хорошо знаком с мнением (и разделял его), что логика физики неприменима к логике религии, ибо они имеют дело с совершенно несопоставимыми «истинами» (теперь мне это кажется полной чушью, но ладно, рассказываю дальше). Что поразило меня, однако, так это то, что доводы в защиту религии оказывались какими-то хилыми и хлипкими по сравнению с вескими и полнокровными аргументами такой в высшей степени субъективной сферы, как история. Более того, они были откровенно детскими. Их никто никогда не оспаривал, не испытывал на прочность — что в порядке вещей в любой другой сфере интеллектуальной деятельности. Но почему? Потому что им попросту не выстоять.

Так я стал агностиком. Я думал, и думал, и думал. Но мне все равно чего-то не хватало, и я так и не смог сделать для себя окончательных выводов. Я был исполнен сомнений относительно существования Бога, но слишком мало знал, чтобы как-то обосновать мои сомнения, чтобы выработать иную модель, способную дать ответ на такие вопросы, как «Что есть жизнь, вселенная?», которая бы расставила все по своим местам. Но я не отступался. Я продолжал читать и размышлять.

Когда мне было около тридцати, я открыл для себя эволюционную теорию — спасибо книгам Ричарда Доукинса «Ген-эгоист» и «Слепой часовщик» — и неожиданно (кажется, после того, как я во второй раз прочитал «Ген-эгоист») все стало на свои места. Теория эта обладала такой поразительной простотой и ясностью и, главное, объясняла удивительную и бесконечную сложность живого мира. По сравнению с благоговейным трепетом, который она вселила в меня, благоговейный трепет, который некоторые испытывают, говоря о Боге, показался мне детским лепетом. Что ни говори, но трепет невежества тускнеет перед трепетом понимания.

«Американские атеисты»: Вы коснулись атеистической темы, выступая перед поклонниками вашего творчества («…то был один из редких моментов, когда я действительно верил в Бога»). Вашим поклонникам, друзьям или коллегам известно, что вы атеист? Многие ли из тех, с кем вы близки или вместе работаете, тоже причисляют себя к атеистам?

ДНА: Признаюсь, этим вопросом вы поставили меня в тупик. И, как мне кажется, причиной тому — несходство наших культур. В Англии атеизм не воспринимается как нечто из ряда вон выходящее. Просто у нас не принято громко и настойчиво отстаивать ту или иную точку зрения, считается приличнее облечь свои доводы в туманные, расплывчатые словеса. Отсюда — предпочтение агностицизму. Шаг от агностицизма к атеизму требует — по моему убеждению — более смелых интеллектуальных усилий, нежели люди готовы сделать. Но в целом никто не придает этому особого значения. Среди моих знакомых немало ученых, и в их среде атеизм норма. Остальные же, из тех, кого я знаю, в подавляющем большинстве агностики, но есть и атеисты. И если бы я попытался отыскать верующих среди моих друзей, родственников или коллег, то, наверно, проводил бы мои поиски среди тех, что старше по возрасту и (будем до конца откровенными) менее образованны. Найдутся, конечно, одно или два исключения (обычно я по привычке именую их «достойными исключениями», хотя на самом деле так не думаю).

«Американские атеисты»: Как часто ваши друзья, почитатели вашего творчества или коллеги пытались «спасти» вас от атеизма?

ДНА: Ни разу. Дело в том, что у нас в Англии отсутствует тот фундаментализм, с которым на каждом шагу сталкиваешься в Америке. Нет, это, конечно, не совсем так. Наверное (и здесь я позволю себе ужасную самонадеянность) мне просто не встречались такие люди — вернее, я сам предпочитаю держаться подальше от таких людей, точно так же как предпочитаю держаться подальше от тех, кто смотрит мыльные оперы или читает «Нэшнл Экуайрер». Как я реагирую на их попытки обратить меня? Просто не обращаю внимания.

«Американские атеисты»: Вам приходилось сталкиваться с препятствиями в вашей профессиональной карьере по причине вашего атеизма? Вас преследовали? Часто ли это случалось? И как вы боролись с этим?

ДНА: Никогда. Даже не могу себе этого представить.

«Американские атеисты»: В ваших книгах можно встретить довольно легкомысленные замечания в адрес Бога и религии (например: «…через две тысячи лет после того, как Бога пригвоздили к дереву»). Повлиял ли ваш атеизм на ваше творчество? Где (в каких персонажах или эпизодах) наиболее ярко отразились ваши личные религиозные убеждения?

ДНА: Я всегда испытывал неподдельный интерес к религии (что, подчеркиваю, не одно и то же, что верить в Бога). Ведь она, как ничто другое, оказала на всю нашу жизнь мощнейшее влияние! Но в чем ее суть? Что она собой представляет? Зачем она нам понадобилась? И почему оказалась такой живучей? Я большой любитель поломать голову над этими вопросами. Я размышлял на эти темы долгие годы, и неудивительно, что плоды этих размышлений проникли и на страницы моих книг.

Американские атеисты»: Что бы вы хотели сказать своим поклонникам-атеистам в Америке?

ДНА: Привет! Как дела?

Из интервью журналу Американские атеисты» 37, № 1

Беседовал Дэвид Силверман

В чем преимущества общения с поклонниками посредством электронной почты?

Это быстрее, проще и, главное, не надо ничего лизать.

Предсказывая будущее

Пытаться предсказать будущее — безнадежное дело. Это все равно что делать ставки, заранее зная, что проиграешь. Но мир меняется буквально на наших глазах, и нам не терпится узнать, каким оно будет, наше будущее, ведь оно наступит уже очень скоро, может, даже всего через неделю.

Как ни странно, промышленность — причем та, что является главным двигателем всех перемен, компьютерная промышленность — на самом деле не в состоянии ничего предсказать. Есть две вещи, которые она не смогла предвидеть: во-первых, появление Интернета, в удивительно короткие сроки ставшего главным объектом компьютерной промышленности, и, во-вторых, тот факт, что столетию скоро наступит конец.

И теперь, когда мы стоим на пороге нового тысячелетия, разглядывая сияющий каменный лик ожидающих нас перемен — как те обезьяны из фильма Кубрика, невнятно бормочущие что-то перед огромным черным монолитом, — можем ли мы надеяться разгадать грядущее? Молекулярные компьютеры, квантовые компьютеры — что мы осмелимся обо всем этом сказать? Мы ошиблись относительно поездов, относительно самолетов, относительно радио, относительно телефонов, относительно… Список можно продолжать до бесконечности. А еще лучше возьмите книгу Кристофера Серфа и Виктора Наваски «Говорят эксперты».

Это собрание сделанных в прошлом авторитетных предсказаний, которые оказывались абсолютно неверными, обычно практически сразу. Да вы сами знаете.

Ирвинг Фишер, профессор экономики Йельского университета, заявил 17 октября 1929 года, что «котировки акций высоки и останутся такими еще долгое время».

В 1962 году представитель звукозаписывающей компании «Дека» сказал про «Битлз»: «Нам не нравится их звук. Гитарные группы теряют популярность». И так далее.

А вот еще один пример: «Билл Клинтон проиграет любому республиканцу, который не пускает слюни на публике» — это было написано в 1995 году в «Уолл-стрит джорнэл».

Словом, это очень толстая книга, которую можно с удовольствием часами читать в туалете.

Самое странное, что до сих пор ничего так и не изменилось. Мы снисходительно улыбаемся, когда слышим, что в 1897 году лорд Келвин сказал: «У радио нет будущего». Но еще более удивительно узнать заявление Кена Ольсена, президента корпорации «Digital Equipment»: «Гражданам нет надобности иметь дома компьютер».

Даже Билл Гейтс, который полностью опроверг эти слова, говорил, что не может представить, чтобы кому-то понадобилось больше 640 килобайт памяти. Попробуйте-ка поработать в «Ворде», если у вас даже в двадцать раз больше означенной цифры.

Интересно было бы вести журнал предсказаний и посмотреть, найдутся ли среди них заранее обреченные, как говорится, попасть пальцем в небо. Одно такое я недавно заметил. Это было заявление, сделанное в феврале неким мистером Вейном Люком, вице-президентом американской телефонной компании «USWest». Выступая против развертывания высокоскоростных беспроводных соединений, он сказал: «Безусловно, их можно использовать в вашей машине, едущей со скоростью 60 миль в час, однако сомневаюсь, что это кому-либо понадобится». Но погодите. Это утверждение еще долго будет преследовать его, как кошмарный сон. Спутниковая навигация. Беспроволочный Интернет. Как только мы прочно свяжем наше положение в пространстве физическом с общим информационным пространством, я гарантирую вам очередной рывок в области применения Интернета.

По меньшей мере это мои предсказания. Естественно, они могут оказаться совершенно ошибочными. Стюарт Бранд в своей замечательной книге «Часы этого долгого сегодня» предлагает вести учет общественных предсказаний и споров в течение десяти тысяч лет, но интересно также будет посмотреть, что произойдет и в более короткие сроки.

В начале каждого нового года в средствах массовой информации полно предсказаний, что же произойдет в предстоящем году. Уже через два дня они, конечно же, напрочь забыты, и никто их никогда не проверяет. Поэтому мне бы хотелось предложить читателям высказать свои собственные предсказания — или чьи-нибудь еще, которые им попадутся, — что произойдет в последующие пять лет и когда именно.

Ступит ли нога человека на Марс? Наступит ли мир в Ирландии или на Ближнем Востоке? Лопнет ли мыльный пузырь виртуальных магазинов?

Мы поместим предсказания в Интернете, где они и будут находиться все это время, и мы сможем сравнить их с реальными событиями. Предсказывать будущее — игра, обреченная на поражение. Но любая игра хороша, если игроки ведут счет.

Воскресный выпуск газеты «Индепендент»

Ноябрь 1999 года

Начинает появляться новое поколение офисных стульев без кнопок и рычагов. Всякие там пружины пока остаются, но мебель автоматически приспосабливается к позе и движениям, и ничего не приходится объяснять. Хорошо, вот вам предсказание: когда появится софт, работающий точно так же, мир вокруг нас станет лучше и счастливее.

Малыш, которому многое по плечу

Самый любопытный, на мой взгляд, факт — то, что Брэнвилл Бронте, брат Эмили и Шарлотты, умер стоя, прислонясь к камину, лишь бы доказать, что такое возможно.

Хотя нет, это не совсем верно. Мой самый любимый факт — это то, что молодые ленивцы настолько глупы, что вместо ветвей цепляются за собственные лапы и падают вниз с деревьев. Правда, это никак не связано с тем, о чем я сейчас думаю, потому что речь идет о ленивцах, в то время как факт о Бронте касается писателей и ощущения смерти, а также стремления во что бы то ни стало доказать, что нечто возможно. Все это с устрашающей точностью подходит к моей теперешней ситуации.

Я писатель, и ощущаю себя живым трупом. На моем месте вы бы чувствовали себя точно так же, если бы ни свет ни заря прилетели в Грэнд Рэпидс, штат Мичиган, и обнаружили, что попасть в свой номер сможете только через три часа. Вообще-то достаточно уже того, что вы прилетели в Грэнд Рэпидс, штат Мичиган. Если вы житель Грэнд Рэпидс, штат Мичиган, пожалуйста, сочтите это за шутку. А вот все остальные наверняка решат, что я отнюдь не шучу.

Идти мне некуда, вот я и стою, прислонившись к камину. Ну, или к чему-то вроде камина. На самом деле я даже не знаю, что это. Сделано оно из меди и какого-то пластика; по всей видимости, проект принадлежит архитектору с большого бодуна. Что тотчас вызывает в памяти еще один любопытный факт. В одном месте Транссибирская магистраль делает большой крюк — и все потому, что когда царь (не помню, какой именно, ведь я не у себя дома в кабинете, а стою, прислонясь к какому-то безвестному «шедевру» в штате Мичиган, и книг здесь нет) объявил, что надо проложить магистраль, он взял карандаш и линейку и с их помощью провел на карте линию. Линейка оказалась неровной.

Я пишу эту статью, опираясь на какую-то безымянную ошибку архитектора, и, главное, не на «Макинтоше». Писал бы, но мой «PowerBook» разряжен (подумайте только — назвать вещь в честь ее главного недостатка; это из той же оперы, что и Гренландия). У меня есть с собой зарядное устройство, но я, даже при большом желании, не могу его никуда воткнуть. Оно может работать от любого напряжения, но у него нет универсальной вилки. Зато есть большая балбышка в английском стиле, с тремя штырями, которая напоминает вам о том, что если вы не купили переходник до того, как вылетели из Хитроу, вам, мягко говоря, не повезло. За пределами Британии невозможно приобрести переходник для британских вилок. Уж мне-то известно. Я пытался, когда столкнулся с подобной проблемой со старым «Мае Portable». (Я не собираюсь отпускать шуточки в адрес «Мае Portable», в этом достаточно преуспела фирма «Apple». Черт побери. Я же сказал, никаких шуточек.) В конце концов мне пришлось купить американское зарядное устройство. То есть пришлось попытаться купить. Ничего не вышло. Они продавались лишь в комплекте с новыми «Мае Portable». Я десять дней носил мертвый «Мае Portable» и иногда использовал его как подставку для бутербродов, потому что это все-таки легче, чем носить с собой стол. (Черт, опять шучу.)

Хотя с моим «PowerBook» у меня совсем другая проблема. Я еще не совсем дурак. На этот раз я взял с собой переходник. Хотя все же немного сглупил, потому что он в моем чемодане, который я только что отдал гостиничному портье, в то время как сам жду здесь битых три часа, пока моя комната будет готова.

Так что же я сейчас делаю? Пишу от руки? Вы что, шутите? После десяти лет работы на компьютере я вообще разучился писать. Я знаю, что окончательно разучиться невозможно. Это примерно то же самое, что есть палочками: привыкнув к этому, вы уже не утратите навык. Но дело в том, что я чаще пользовался палочками, нежели ручками. Так что нет, я не пишу от руки. И я не говорю в эти ужасные маленькие диктофоны, которые неумолимо записывают ваше молчание, пока вы отчаянно пытаетесь придумать, что сказать. Но как только вы его выключаете, ваши мозги вновь начинают работать.

Нет. Сейчас я сижу на каком-то стуле и пишу все это на новом карманном компьютере «Psion Series За». Я приобрел его в беспошлинном магазине в Хитроу, можно сказать, скорее шутки ради, чем для дела, но должен сказать, что он неплох. Он работает.

Можно мне сначала сказать кое-что о беспошлинных магазинах, прежде чем я продолжу рассуждать о моем малыше? Дело не в том, что товары в них не дешевле. Они дешевле. Слегка. Делая там покупки, вы все же экономите небольшую сумму денег. Конечно, затем вы потеряете, и уже кругленькую сумму, на налогах, если забудете, что вам нужно декларировать таможенникам все, что вы приобрели беспошлинно, когда возвращаетесь обратно в страну.

Товар можно назвать беспошлинным только в том случае, если вы собираетесь провести остаток дней своих в самолете. Так что же случается, если вы покупаете что-нибудь в беспошлинном магазине незначительно дешевле, чем если бы вы купили то же самое в крупном универмаге? Это значит, что большая часть денег, сэкономленных на пошлинах, идет в сундуки этих магазинов, а не на нужды здравоохранения (или, в конце концов, на ядерные подводные лодки). Так зачем же я приобрел мой «Псион» в беспошлинном магазине? Только потому, что я полный идиот.

Ну да Бог с ним. Мой статус повысился. Мне нашли комнату. Я распаковал вилку переходника. Мой «PowerBook» заряжается. Я пока еще не пользуюсь им, потому что в данный момент лежу в ванне. Поэтому я продолжаю пользоваться «Псионом». До этого я ни разу ничего не писал в ванне. Бумага размокает, ручки не пишут в вертикальном положении, пишущую машинку неудобно держать на животе, и если вы готовы пользоваться «PowerBook» в ванной, могу предположить, что это не ваш собственный «PowerBook».

Но такое вполне возможно. Вы можете писать на карманном компьютере — раньше я даже не представлял, что это такое. Однажды я пытался воспользоваться «Sharp Wizard», но ничего не вышло, потому что клавиатура была расположена в алфавитном порядке, а это никуда не годится. Просто недоразумение какое-то — располагать буквы в алфавитном порядке. Думаю, что основания для этого были таковы: не каждый знает qwerty (довольно странно печатать qwerty как слово; попытайтесь сами, и тогда поймете, что я имею в виду), но уж алфавит-то знают все. Это правильно, но совсем не важно. Люди представляют алфавит как одну цепочку букв, а не как две. Так что все равно приходится отыскивать каждую букву. Так почему бы не использовать qwerty во благо людей, которые его знают?

Я также пытался работать на «Sharp Wizard-8200», который побольше размером. Там клавиатура в виде qwerty, но отсутствуют переносы. Можете себе это представить? Сейчас даже в «Etch-a-Sketch» есть переносы слов.

Еще одна трудность в использовании карманных компьютеров — слишком маленькие клавиши. Вот где загвоздка. Вы в любом случае проигрываете. Если машинка мала настолько, чтобы уместиться в вашем кармане, она слишком мала и для того, чтобы на ней печатать. Ладно, я нашел выход. Не судите строго, если вам это уже известно; возможно, я последний, кто до этого додумался. В общем, так: сжимаете компьютер ладонями и печатаете большими пальцами. Серьезно. Это работает. Поначалу довольно непривычно, руки болят, потому что мышцы не тренированы, но привыкаешь быстро. Я уже написал тысячу слов.

Теперь возникает несколько любопытных вопросов. (По крайней мере для меня. Вы же как хотите.) Например, как быть с вводом информации? Я, например, пришел едва ли не в телячий восторг, узнав, что не за горами возможность ввода информации с голоса или написанной от руки. Но ведь вам известно не хуже меня — да что там, любому, кто пытался работать с «Windows» или чем-то вроде того, — что на деле все обстоит не так гладко, как бывает в теории, или по крайней мере пока еще обстоит. Большая часть времени и усилий, которые уходят на то, чтобы заставить работать технику, которая пока еще отказывается работать, попросту не окупают себя и бесполезны для пользователей, хотя мы, со своей стороны, бываем рады всем этим штучкам-дрючкам.

Пока еще далек тот день, когда вы, например, скажете: «Хэл, открывай посадочный люк № 2» — в полной уверенности, что Хэл поймет, что вам не терпится сгинуть где-нибудь на задворках системы Юпитера. Подозреваю, что мне еще долго ждать, прежде чем я смогу надиктовать компьютеру заметку вроде этой и в результате получить что-то хоть мало-мальски членораздельное, не говоря уже о точности.

Сколько раз мне на глаза попадались старые карикатуры, на которых секретарша судорожно записывает буквально все, что ей говорит босс, в том числе и такие фразы, как «Это можете не записывать» или «Последнее предложение вычеркните». Боюсь, что и с компьютером, прежде чем тот поймет, чего мы от него хотим, придется хлебнуть того же горя, что и с дурой-секретаршей. Что касается ввода написанного от руки, как я уже сказал выше, десять лет клацанья по клавиатуре довели мой почерк до такого состояния, что я сам не понимаю, что пишу. Поэтому не берусь судить, каковы шансы компьютера разобрать мои каракули. Чего не знаю, того не знаю. Так стоит ли попробовать поискушать судьбу? Думаю, лучше не стоит.

Так что пока нам не остается ничего другого, как пользоваться клавиатурой, а пользоваться клавиатурой — значит работать с qwerty. Но ведь такое расположение клавиш было изобретено как раз для того, чтобы машинистки работали медленнее и клавиши не цеплялись одна за другую. То есть qwerty по определению неэффективно. Тем не менее все попытки заменить ее чем-то другим, например, клавиатурой Дворака, до сих пор заканчивались неудачей. Ведь те, кто печатает, уже набили руку на qwerty и им нет никакого смысла переходить на другую систему.

Так что пусть даже система Дворака и лучше, но к qwerty все привыкли, и, кажется, она всех устраивает. «Зачем чинить то, что еще работает» представляется мне вполне разумным принципом, даже несмотря на то что всю свою жизнь я поступал вопреки нему.

Думаю, однако, что мы наконец достигли той точки, когда самое время все-таки придумать новую клавиатуру. И для этого как ничто другое подходят карманные компьютеры. Такие гиганты, как «Apple» и «Microsoft», и не только они, кажется, заинтересовались этими крошечными личными секретарями, да и я, поработав со своим карманным малышом всего несколько часов, тоже. Это удивительное изобретение и, главное, начало того момента, когда хитроумная штуковина перестает быть просто очередной игрушкой и превращается в нечто такое, чем можно серьезно воспользоваться, даже лежа в ванне.

Уже давно было известно, что qwerty, как говорится, не фонтан. Теперь же мы достигли того момента, когда ясно как божий день, что она никуда не годится. Ясно, как божий день, что она никуда не годится (Именно так, напечатано мною дважды!) Надеюсь, что неудача, которая постигла клавиатуру Дворака, не охладила пыл разработчиков. Смею предположить, что они внимательно изучают, каким образом народ берет в руки карманные компьютеры, куда сами по себе ложатся пальцы и каким образом можно переосмыслить сам принцип расположения клавиатуры. Как бы я был им благодарен, если бы мои большие пальцы не затекали и не болели, как сейчас. Я доказал себе, что на карманном малыше печатать можно, но, как и Брэнвилл Бронте, боюсь, не смогу с тем же успехом повторить этот эксперимент завтра.

Мы замечаем вещи тогда, когда те не работают. Исправные проходят мимо нашего сознания. Мы замечаем компьютеры, но не замечаем ручки. Замечаем электронную почту, но игнорируем письма в конвертах.

Хвостатые довески

По-моему, пора объявлять войну хвостатым довескам. Сегодня, например, очередная их партия пришла вместе с утренней почтой. Я заказал себе в одном американском посылторге новый оптический привод для компакт-дисков, а так как я живу в странном и далеком месте под названием «Заграница», а еще потому, что имею привычку странствовать вроде почтового голубя, мне ужасно не терпелось узнать, когда я его заказывал, работает ли он от универсального питания.

Универсальное питание — это такая штука, которая позволяет вам пользоваться электроприборами независимо от того, в какой вы стране. Более того, даже если вам известно, в какой стране вы находитесь (что, между прочим, может оказаться куда большей проблемой, чем вы подозреваете), — просто втыкаете себе вилку в розетку, и ваш старый добрый «Макинтош» сам делает выбор. Этот принцип называется «Воткни и Пляши»[29]. По крайней мере, так его называет «Майкрософт», потому что он еще не обзавелся тем, что есть у «Макинтоша». В мире же «Макинтоша» принцип этот работает так давно, что никому и в голову не пришло давать ему какую-то кличку. Сейчас уже никого не удивишь тем, что компьютерная периферия выпускается в расчете на универсальное питание — правда, не вся. Вот почему мне и было любопытно узнать.

— Да-да, не беспокойтесь, — заверил меня продавец по имени Скотт.

— Вы уверены? — все-таки переспросил я.

— Да, — повторил Скотт. — Техника рассчитана на универсальное питание.

— Вы точно уверены?

— Да.

Сегодня утром я получил мой заказ. И первое, что увидел, — что заказанный мною проигрыватель не имеет адаптера универсального питания. Зато вместо него я обнаружил «хвостатый довесок». Моя квартира уже полным-полна этим хламом, и я не знаю, куда мне его девать. Более того, я не в состоянии понять, каким приборам предназначается добрая половина этих хвостатых довесков. И, что еще важнее, я не знаю, куда подевались хвостатые довески у половины имеющейся у меня техники. И, что самое противное, почти все из этих хвостатых довесков, включая и тот, что прибыл ко мне сегодня утром, это хвостатые довески, работающие исключительно от американского напряжения в 120 вольт, что означает, что их нельзя использовать в такой стране, как «Заграница» (или «Загр» на бланке заказа). Но я все равно хранил их, на тот случай, если возьму штуковину, к которой они подходят, — при условии, что я знаю, к какой штуковине они подходят, — с собой в США.

Вы можете спросить: о чем это он?

Хвостатые довески, которые так действуют мне на нервы (кстати, они не единственный вид хвостатых довесков, заполонивших собой мир микроэлектроники), — это переходники для ноутбуков и карманных компьютеров, всяких там проигрывателей, кассетных магнитофонов, автоответчиков, акустических колонок и прочих чрезвычайно нужных прибамбасов, которые необходимо переключать с напряжения в 120 или 240 вольт на 6 вольт, постоянного тока. Или 4,5 вольт постоянного тока. Или 9 вольт. Или 12. При пятистах миллиамперах. Или трехстах. Или тысяче двухстах. Обычно у них на вилках положительные концы и отрицательное покрытие, если, конечно, они не принадлежат к тому типу, у которого все наоборот. К тому моменту, когда вы наконец перемножите все эти переменные, убедившись, сколько, однако, выпускается всякой всячины, я сумею набить кладовки у себя дома хвостатыми довесками, которые для меня все на одно лицо, то есть хвост; проверить же, что к чему подходит, можно только методом научного тыка. Но чаще, однако, я просто иду и покупаю себе другую такую штуковину по цене, от которой воздух в буквальном смысле слова покидает мое тело.

Возникает вопрос: зачем? Нет, у меня, конечно, имеется на сей счет одна теория, а именно: довески — это что-то вроде «Ксерокса», который только для того и существует, чтобы продавать нам картриджи с тонером. Вот и «Сони» на самом деле торгует хвостатыми довесками.

Другая возможная причина заключается в чистой воды идиотизме. Трудно поверить, согласитесь. Просто не укладывается в голове, как это самые золотые из золотых мозгов человечества, заправившись от самой вкусной пиццы, которую только можно купить за деньги, вдруг в какой-то момент не выдали мысль вроде: «А не лучше ли перевести всю технику на стандартное напряжение постоянного тока?»

Нет, я по образованию, конечно, не инженер-электрик, и то, чего мне хотелось бы, невозможно по определению. Может, и в самом деле оптический привод или проигрыватель для компакт-дисков должен в обязательном порядке потреблять 600 миллиампер и никак не меньше. Например, 500. Или же иметь отрицательный полюс на конце вилки, а не на покрытии. И будь хоть что-то чуть-чуть не так, он или расхнычется, или зажарит сам себя. Но я почему-то никак не могу отделаться от подозрения, что если запереть создателя этой чудо-техники где-нибудь в чулане и поизводить сутки-другие ароматами пиццы, глядишь, и нашелся бы способ приспособить любой прибор (может, даже эту новую штуковину под названием «Pro», о которой говорят так много хорошего) под стандартное напряжение постоянного тока.

Собственно говоря, стандарт уже более или менее существует, хотя и довольно странный. Сейчас мало кто курит за рулем, а углубление в приборной доске, в которое когда-то вставлялась зажигалка, теперь чаще всего служит источником питания для мобильного телефона, проигрывателя компакт-дисков, факса и даже, если верить недавней и совсем уж фантастической телерекламе, кофеварки. Но так как эта розетка первоначально имела совершенно иное назначение, у нее совершенно не те размеры и ужасно неудобное место для подключения тех приборов, которыми мы пользуется сейчас. Так что самое время заняться и довести ее до ума.

Самое важное, чем мы обязаны этому удивительному и, главное, совсем неожиданному решению, это возможный стандарт напряжения постоянного тока. Разумеется, выбран он наобум, но может, нам все-таки стоит поблагодарить судьбу, что в кои веки своим существованием он обязан безвестному автомеханику, а не Комитету по компьютерным стандартам? Сохраните уровень напряжения и создайте новый, компактный адаптер — вот вам и новый стандарт!

Польза очевидна — вам понадобится всего один-единственный адаптер для всего, что у вас есть! Подумайте только! Нет, разумеется, не один, а целая дюжина, но зато совершенно одинаковых! Целая коробка, и все как один! Они станут для вас чем-то вроде, скажем… лампочек. Нет, не то, лампочки все же бывают разного напряжения и формы. Главное преимущество универсального адаптера в том, что лампочкам до него далеко.

Вы не только будете избавлены от лишней головной боли и прочих неудобств. Нет, введение нового стандарта повлечет за собой новые усовершенствования. Розетки там, где удобно вам, а не автопроизводителям. Розетки постоянного тока в квартирах и на работе, они же в подлокотниках самолетных кресел…

Вынужден буду признаться: несмотря на всю мою любовь к «PowerBook», который сейчас делает примерно 97,8 % того, что когда-то делал мои старый громоздкий динозавр, я перестал пользоваться им в самолетах. Знаю-знаю, наслышан обо всех этих уловках, позволяющих продлить жизнь батареи, — все эти режимы пониженного потребления энергии, диски ПЗУ, передышки в работе процессора и т. д. и т. п.

Проблема в том, что мне все это особенно ни к чему. С меня достаточно, если я попытаюсь читать журнальчик, из тех, что раздают пассажирам, — тот же заряд отрицательных эмоций. А вот будь в подлокотнике розетка постоянного тока, я бы смог немного поработать, или по крайней мере мне было бы чем заняться. Уверен, что представители авиакомпаний наверняка скажут: «Да, но если мы на это пойдем, наши самолеты начнут падать с небес на землю». Но они всегда так говорят. Более того, мне известно, что их самолеты и без того падают с небес на землю, с той разницей, что не так часто, как то можно предположить из слов представителей авиакомпаний. Так что я, например, рискнул бы. В великой войне против хвостатых довесков любые жертвы оправданны.

Журнал «Mac User»

Сентябрь 1996 года

Мы почему-то терпим неудобства от современных приборов, хотя нам надо, чтобы они просто работали. А как узнать, какой из них современный? Такие обычно снабжают руководством по эксплуатации.

Что нам терять?

Самые революционные идеи, как правило, осеняют нас тогда, когда мы задумываемся, как бы нам избавиться от чего-то старого, а не когда ломаем голову, пытаясь изобрести нечто новое. Взять, например, аудиоплейер. Собственно говоря, что он прибавил к кассетному магнитофону? Наоборот, он избавил нас от усилителя с колонками, породив таким образом совершенно новый способ слушать музыку и новую промышленность. А новая камера от «Сони», «Handycam», с блеском решила проблему крупного плана — оказалось, что эта в общем-то ненужная функция стоит немалых денег, делает камеру громоздкой, а самое главное, любительские съемки, сделанные с ее помощью, совершенно невозможно смотреть.

Не исключено, что таким же самым образом «Сони» выкинет на рынок новый хитроумный видеоплейер, который только записывает, но не воспроизводит, и видеокомпании будут вынуждены выпускать кассеты, записанные в режиме скоростной перемотки вперед.

Чип RSCP устроен по гениальному принципу, позволяющему быстро расправляться с легкими вещами, оставляя решать те, что позаковыристее, кому-то другому. (Я, конечно, преувеличиваю, но согласитесь, в этой идее что-то есть.) Отлично приготовленный сухой мартини тоже основан на замечательном принципе — готовить его так, чтобы от мартини осталось одно название.

Технологические прорывы случаются и тогда, когда вы замечаете, что можно избавиться от части проблемы. Возьмем, к примеру, алгебру (а значит, и все компьютерное программирование), которая основана на том, что можно попросту избавиться от всех этих вечно сбивающих с толку чисел. Или новую, усовершенствованную Британскую справочную службу. Пару лег назад, или около того, там ввели нечто доселе неслыханное — стоило вам набрать 192, как вам сразу же, и причем вежливо, давали ответ, и как! С сочным шотландским акцентом.

Оказывается, справочную службу взяли и одним махом перевели в Абердин, где там у них полным-полно вежливых и воспитанных людей, которым не нужно платить высокую лондонскую зарплату. Какая-то умная голова в «British Telecom» сочла, что место — не самое главное, а проблема расстояния и связанных с ним издержек легко решаема, если на нее попросту закрыть глаза (правда, им все-таки придется учесть эту немаловажную деталь). Протянув еще несколько сотен миль кабеля, они могли с тем же успехом перевести справочную службу куда-нибудь с глаз подальше, на остров Святой Елены или Фолклендские острова, решив заодно проблему занятости в тех краях, где до этого единственной отраслью было разведение овец. Фолкленды, например, могли бы также заявить о своем праве на Аргентинскую справочную службу, глядишь — министерствам иностранных дел обеих стран было бы чем заняться.

В Интернете, что ни возьми, обязательно отыщется нечто такое, чем можно пожертвовать, и положение в пространстве — тому пример. Бродить по мировой паутине — все равно что оказаться в мире, где каждая дверь на самом деле сродни волшебным штучкам-дрючкам научной фантастики, пройдя через которую, попадаешь в совершенно иное измерение. Нет, не сродни, а именно такая. И попытаться до конца осмыслить все, что это влечет за собой, подобно тому как в самом начале эры кинематографа киношники пытались понять, к чему приведет возможность перемещать камеру. Что еще может выпасть из нашей модели?

В последние годы кто только время от времени не загонял меня в угол своими вопросами — и суетливые издатели, и журналисты, и радиорепортеры, и кинопродюсеры. Причем все как один донимали меня вопросом: как, по-моему, повлияют компьютеры на область их деятельности? В течение длительного времени большинство из них тешило себя надеждой, что я скажу в ответ нечто не совсем вразумительное, что может быть истолковано как «не очень». (Людям нравится запах типографской краски, им нравится запах попкорна, им нравится смотреть программу, которую в данный момент смотрят и их соседи, им нравится, что газеты полны статей, которые они могут с полным правом не читать, и т. д.)

Но ответ на этот вопрос не так прост, потому что сам вопрос зиждется на неверной модели. Это все равно что попытаться объяснить Амазонке, Миссисипи, Конго и Нилу, как изменится их жизнь, если они отныне будут не впадать в Атлантический океан, а вытекать из него. Главное — понять, что правила поведения обычных рек будут к ним больше не применимы.

Давайте задумаемся, что произойдет, если журнал перестанет быть полноправной рекой, а будет всего лишь потоком в общем информационном океане. В мировой сети уже начали появляться журналы, но по сути своей это ряд взаимосвязанных страниц, а в мире взаимосвязанных страниц границы между «журналом» и «не-журналом» или «журналом А» и «журналом Б», особенно с точки зрения пользователя Интернетом, весьма расплывчаты. Как только мы избавимся от идеи листов глянцевой прессованной целлюлозы, переплетенной в отдельные книжки, так же, по отдельности, продаваемых, то что, собственно, у нас остается? Я имею в виду, что полезного?

С точки зрения читателя, веб-журнал полезен в той же мере, что и бумажный, — это собрание интересных для нас фактов в легко доступной форме, плюс такое преимущество, что он дает нам возможность быстрого и беспрепятственного доступа к другим фактам из той же области, чего бумажный журнал лишен. Пока все идет гладко.

Но как быть с издателями? Что, собственно, им продавать? Что им вообще делать, коль теперь у них нет пачек глянцевой бумаги, за которые любопытный читатель готов выложить свои кровные? Нет, конечно, все зависит от того, в какой области они работают. Но сколько людей занимаются совсем не тем, что вы о них думаете.

Например, «Ксерокс» на самом деле торгует картриджами с тонером. А все эти разговоры о том, что они якобы разрабатывают и продвигают на рынок современную копировальную технику, — обыкновенное очковтирательство, потому что на самом деле они гребут огромные бабки, торгуя картриджами с тонером.

Телекомпании занимаются отнюдь не трансляцией телепрограмм для зрителей — на самом деле они поставляют зрителей рекламе. Именно поэтому на «Би-би-си» сейчас у всех болят головы — ведь они занимаются совсем не тем, чем их конкуренты.

Вот и с журналами то же самое — каждый проданный экземпляр в действительности не что иное, как попытка покрыть кошмарные издательские расходы на печатание этой макулатуры и, что еще важнее, очередная циферка в объеме проданного тиража. А полные сведения об объеме проданного тиража издатель передает рекламодателям.

На мой взгляд, реклама на страницах периодики — это целая проблема. Лично я ее ненавижу. Она заслоняет собой текст; в конце концов тот превращается в унылую серую речонку, терпеливо прокладывающую себе русло между огромными, кричащими, напоминающими рекламные щиты разворотами, пока те наперегонки друг с другом пытаются привлечь ваше внимание к тому, что вам совершенно не нужно.

Первое, что приходится делать, покупая журнал, — это энергично потрясти его над мусорной урной, чтобы из него вылетели все эти навязчивые купоны, пакетики, компакт-диски и бесплатные щенки-лабрадоры, от которых сам журнал нещадным образом раздувается и делается похож на амбарную книгу вашей бабушки. Ну а потом, когда вы все-таки чем-то заинтересовались и хотите купить, информацию о нужной вам вещи уже не найти, потому что она содержалась в номере за прошлый месяц, который вы давным-давно выбросили.

В прошлом месяце я купил себе новую фотокамеру, а к ней целую кучу журналов о фотокамерах, надеясь найти в них рекламу и отзывы о тех моделях, которые меня заинтересовали. Как видите, хотя я обычно и пропускаю мимо своего внимания 99 % попадающейся мне рекламы, иногда я все же интересуюсь ею, чтобы сделать правильный выбор. Вот вам очередная неувязка — нечто такое, что само так и просится выпасть из системы.

Если побродить по вебовским журналам (например, по «Hot Wired»), вы обнаружите то там, то здесь не слишком бросающиеся в глаза спонсорские иконки, на которые при желании можно кликнуть мышкой. Сначала вам просто хочется взглянуть, что там, а если заинтересуетесь, то ссылка за ссылкой доберетесь до исчерпывающей и весьма полезной информации об интересующем вас продукте. И для рекламодателя куда полезнее найти одного потенциального покупателя, чем своей назойливостью выводить из себя 99 тех, кому она не нужна. Более того, рекламодатель получает на редкость точную обратную связь. Теперь он безошибочно знает, сколько людей заглянули на его сайт, как долго они по нему бродили. И если окажется, что реклама оставила народ равнодушным, если на яркую иконку так никто и не клюнул, ее быстро уберут. Те же, что пользуются популярностью, будут еще долго привлекать к себе потенциальных покупателей.

Рекламодатели платят веб-журналу за возможность размещать свои ссылки на наиболее посещаемых страницах — и, смотришь, идея заработала. Она оказалась — мне это нередко приходится слышать от других, причем всякий раз брови удивленно ползут вверх, — на редкость плодотворной. И можно легко пожертвовать расхожим заблуждением, будто реклама всенепременно должна быть кричащей и навязчивой.

Это лишь одна из моделей, по которой устроены веб-журналы, и она предоставляет читателям полную свободу. Есть и другая, которая вскоре вступит в действие, как только станет возможным наводнить Интернет виртуальными деньгами. Идея такова — взимать с читателя за просмотр популярных веб-страниц символические суммы. Гораздо меньшие по сравнению с теми, которые вы тратите на покупку бумажных газет и журналов, — ведь вам больше не придется из своего кармана оплачивать рубку всех тех деревьев, которые затем были пущены на изготовление целлюлозы, оплачивать бензин для грузовиков, которые эти журналы и газеты развозят, плюс жалованье спецам из отдела маркетинга, которые любят превозносить себя за то, какие, мол, они умные. Читательские денежки теперь пойдут непосредственно автору статьи и еще немного издателю веб-журнала, а деревья пусть себе и дальше растут в лесу. Что до умников из отдела маркетинга, то им ничего не останется, как помалкивать в тряпочку, пропустив вперед тех, кто действительно того заслуживает.

«Но почему автору пойдут не все читательские деньги?» — слышу я, как вы (да и я сам) спрашиваете меня. Возможно, и все, если он согласен просто скинуть свои творения в веб-океан, в надежде, что кто-то проявит к ним интерес и выудит оттуда. Но, как и любой океан, веб-пространство то и дело завихряется течениями и водоворотами. Вот тут-то и нужен издатель, задача которого как раз и состоит в выуживании интересных материалов. Обнаружив, он помещает их в те потоки и течения, в которые чаще всего ныряют читатели в поисках нужной им информации, — собственно говоря, этим издатель занимается и сейчас. Разница в том, насколько быстро реагирует рынок, с какой скоростью будут возникать и распространяться эти течения и в какой степени контроль за ними переместится от тех, кто лишь создает видимость бурной деятельности, к тем, кто создает нечто действительно нужное.

И тогда можно будет спокойно избавиться от тонн мертвой древесины.

Британское издание журнала «Wired» № 1

1998 год

Путешествие во времени

Путешествие во времени? Я просто уверен, что существуют люди, которые регулярно переносятся назад из будущего, вечно вмешиваясь в наши повседневные дела. За подтверждением не надо далеко ходить. Я говорю вот о чем: всякий раз, пытаясь получить компенсацию по страховке, мы неожиданно обнаруживаем, что то, чего мы добиваемся, бесследнейшим образом исчезло из страхового полиса.

Предатель

Мне нередко задают вопрос, не чувствую ли я себя чем-то вроде предателя. Двадцать лет назад, в своей книге «Автостопом по Галактике» я загубил свою репутацию, отпуская шпильки в адрес науки и техники: чего стоили все эти скорбные роботы, вечно застревающие лифты, двери с дурацкими электронными интерфейсами (неужели их нельзя просто открыть рукой) и тому подобное. И вот теперь я превратился едва ли не в главного апологета технического прогресса, как, например, видно из серии радиопередач, подготовленных мной для «Радио 4» — «Автостопом в будущее».

Название, конечно, получилось не подарок, но иногда события выходят из-под нашего контроля и развиваются сами собой.

Есть две вещи:

Первое, не переборщили ли мы в наши дни с комедиями. В детстве я любил спрятаться под кровать со стареньким, купленным на распродаже радиоприемником, и с восторгом слушал тогдашние радиокомедии: «За гранью познания», «Хэнкок», «Морской жаворонок» или даже «Малыш Клисэро», — все, что казалось мне смешным. Это было подобно проливному дождю с радугой в пустыне. Затем пришел черед «Простите, я прочту это снова», а через несколько лет появился «Монти Питон» во всей своей красе.

Что больше всего поразило меня в «Питонах» — и мне все равно, если это попадет в «Уголок Умника», — так это то, что комедия была средством, с помощью которого очень умные люди выражали вещи, которые невозможно выразить никаким иным образом. В уэссексской глуши, в частной школе, где я учился, это было подобно глотку свежего воздуха. Интересно, что Питоны появились как раз тогда, когда другие кумиры молодежи — например, «битлы» — начали постепенно терять популярность. Это напоминало передачу эстафетной палочки. Кажется, Джордж Харрисон однажды сказал нечто подобное.

Но сейчас каждый в своем роде комик, даже девушки, объявляющие прогноз погоды, или дикторы — ведущие передачу. У нас все вызывает смех. Мы теперь смеемся неумно, без внезапного шока, удивления или откровения, а просто безжалостно и бессмысленно. Нет больше ливней в пустыне, только грязь и моросящий дождик, иногда перемежаемый вспышками камер папарацци.

Творческое возбуждение проникло повсюду — в науку и технику: мы по-новому смотрим на вещи, по-новому понимаем вселенную, постоянно появляются новые откровения о том, как устроен мир, как мы думаем, как воспринимаем, как общаемся. Это и есть второе.

Тридцать лет назад мы давали старт рок-группам, теперь даем старт новым отраслям техники, и экспериментируем с новыми способами общения друг с другом, и играем с информацией, которой обмениваемся. И когда одна идея оказывается нежизнеспособной, сразу же появляется другая, еще лучше прежней, а за ней еще и еще. С такой же скоростью в шестидесятые годы рок-группы выпускали свои альбомы.

Всегда наступает момент, когда ты понимаешь, что разлюбил — не важно, человека ли, идею или любимое ранее дело. Даже если ты рассказываешь об этом только себе по прошествии лет: сущий пустяк, неверное слово, фальшивая нота — и ничто уже не будет прежним. Для меня это было высказывание телевизионного комика:

«Вы только посмотрите на этих ученых. Какие же они идиоты! Надеюсь, вы слышали про черные ящики, которые устанавливают на самолетах? Знаете, что по идее их невозможно разрушить? Обычно они не разбиваются. Так почему бы и самолеты не производить из того же материала?»

Публика держалась за животы, хохоча над глупостью ученых, не способных увидеть, казалось бы, очевидную вещь, а вот я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Был ли я чересчур педантичен, чтобы почувствовать бессмысленность этой шутки, — ведь черные ящики сделаны из титана, и если самолеты производить из титана, а не из алюминия, они будут слишком тяжелы и просто-напросто никогда не взлетят в небо.

Я начал размышлять над этой шуткой. А если бы так ляпнул Эрик Моркамб? Было бы тогда смешно? Думаю, не очень, но все зависело бы от публики, от того, поняла бы она, что Эрик туп как слоновья задница, — другими словами, им пришлось бы знать кое-что об относительной массе титана и алюминия. Переделать эту шутку, чтобы она не зависела от рассказчика и публики, настроенной против того, кто знает больше, чем они сами, невозможно (если вы думаете, что это навязчивый синдром, проверьте это на собственном опыте).

У меня мурашки по спине побежали и бегут до сих пор. Я почувствовал себя преданным комедией, подобно тому как черный рэп заставляет меня чувствовать себя преданным рок-музыкой. Я даже начинаю задумываться о том, сколько моих шуточек были, скажем так, невежественными.

Мой поворот в сторону науки случился году в 1985-м, когда я гулял по лесу на Мадагаскаре. Моим спутником в этой прогулке был зоолог Марк Карвардайн (с которым я впоследствии сотрудничал в написании книги «Больше вы их не увидите»), и я спросил его:

— Объясни-ка мне, что такого особенного в тропических лесах, раз мы должны так о них заботиться?

И он объяснил мне. Объяснение заняло около двух минут. Он рассказал о разнице между лесом умеренных широт и тропическим, и почему в последнем такое разнообразие видов, но в то же время он такой уязвимый. Какое-то время я молчал, и до меня начало доходить, что новое понимание в корне изменило мое видение мира. Словно я только что ухватился за ниточку, которая поможет распутать клубок запутанных связей и зависимостей вокруг нас. В течение нескольких последующих лет я с жадностью поглощал любую новую информацию об эволюционной науке и понял, что полученные в школе знания не подготовили меня ко всему тому, что попадалось мне на глаза. Что касается эволюции — если она не вывернула ваш мозг наизнанку, значит, вы так ничего и не поняли.

Затем, к собственному величайшему удивлению, я обнаружил, что это имеет немало точек соприкосновения с моим все возрастающим интересом к компьютерам. Этот энтузиазм не отличался глубиной — я просто очень люблю играть с разными штуковинами. Сходство заключается в наблюдении за тем, как сложные вещи являются результатом простых, повторенных бессчетное количество раз. Очень просто понять это на примере компьютера. Какие бы сложные вещи ни делались на компьютере — моделирование турбулентности ветра, экономические прогнозы или блик света в глазу воображаемого динозавра, — все эти вещи получаются из простых кодовых линий, которые начинаются с прибавления единицы к единице, проверки результата и затем снова то же самое. Способность видеть сложные вещи, вытекающие из вещей простых, — одно из величайших чудес нашего века, более великое, чем шагающий по Луне человек.

Намного труднее заметить это в эволюции жизни — временные шкалы широки, а наши перспективы осложняются тем, что мы изучаем самих себя. Однако изобретение компьютера впервые позволило нам почувствовать, как это работает, — точно так же, как изобретение гидравлического насоса помогло понять механизм работы сердца и кровообращения.

И вот еще почему невозможно отделить науку в чистом виде от техники: они питают и стимулируют друг друга. Так, последнее чудо компьютерной мысли — передача звука в формате mpЗ из одного компьютера на другой через все континенты. Если заглянуть в его внутренности и породившую его инфраструктуру, которая, в свою очередь, стала его частью, — чудо это не менее интересно, чем механизм деления клетки, чем формирование мысли в мозгу, или жук, пожирающий в чащобе тропического леса Амазонии свою добычу.

Все это часть одного и того же общего процесса, и мы, в свою очередь, тоже его часть — вот где генерируется наша творческая энергия, и она в любое время победит комиков, телевидение и футбол.

Октябрь 2000 года

Дайте людям заполнить вопросник, и они начнут завираться. Один мой друг как-то раз готовил анкеты для заполнения в Интернете. По его словам, полученная информация о положении дел в мире оказалась весьма обнадеживающей. Например, известно ли вам, что почти 90 % населения — главы собственных компаний и зарабатывают более миллиона долларов в год?

Существует ли искусственный Бог?

Поначалу об этом было заявлено как о дискуссии, потому что я очень волновался, не зная, принимать или не принимать участие. Времени на подготовку у меня почти не оставалось, а кроме того, оказавшись в зале, где было полным-полно знаменитостей, я подумал: «Ну что я, любитель, собственно, могу сказать?» Поэтому лучше ограничиться дискуссией. Но проведя здесь пару дней, я понял, что все остальные в принципе тоже люди. Главное, что идеи рождались прямо на глазах. Я тоже выдал немало свежих мыслей, разговаривая с людьми или слушая, что они скажут. В конце концов я подумал, а не стоит ли мне устроить дебаты с самим собой? Встану с места, заведу речь, скажу что-нибудь эдакое, чем расшевелю сонную публику, глядишь, в конце концов дело дойдет до бросания стульев.

Но прежде, чем я заведу речь о том, о чем мне хотелось бы порассуждать, должен вас предупредить, что я могу уйти в сторону от темы или начну повторяться, поскольку многое из того, что я скажу, пришло мне в голову после того, что мы сегодня слышали, поэтому если я вдруг… Ну, да ладно…

Я уже говорил кому-то сегодня, что у меня есть четырехлетняя дочь. Мне ужасно нравилось наблюдать за ее лицом, когда ей было всего две-три недели от роду, и неожиданно до меня дошло — о чем, наверно, никто никогда не задумывался! — что она перезагружалась, словно компьютер!

Позвольте попутно сказать еще одну вещь. На первый взгляд совершенно бессмысленную, но я ею горжусь! Я родился в Кембридже в 1952 году, и мои инициалы, — ДNА![30]

Тема, на какую мне хотелось бы порассуждать, предмет нашей сегодняшней дискуссии — которая, по всей видимости, так и не состоится, — звучит несколько глупо: «Существует ли искусственный Бог?» Вы, наверное, немало удивлены, но погодите, посмотрим, куда она нас заведет. Уверен, что большинство присутствующих в этом зале разделяют эту точку зрения, но даже самый закоренелый атеист — и тот признает, что идея Бога оказала огромное влияние на человеческую историю на протяжении многих веков. Интересно было бы выяснить, откуда эта идея взялась и что она значит в современном, пронизанном научным знанием мире — ну или по крайней мере в мире, который мы таковым считаем.

Я уже размышлял об этом сегодня утром, когда Ларри Ейгер рассуждал на тему «Что такое жизнь?». В конце своей речи он упомянул нечто такое, чего я совсем не знаю, а именно такую вещь, как распознавание почерка. И тогда меня посетила довольно странная мысль: пытаться понять, что есть жизнь, а что нет, и где пролегает граница, в некотором роде похоже на распознавание почерка. Прекрасно известно: когда мы с чем-то сталкиваемся — будь то комочек плесени в углу холодильника или что-то еще, — мы инстинктивно знаем, что нечто есть живой организм, а нечто другое — нет. А вот дать научное обоснование подчас бывает чертовски трудно.

Помню как-то раз, уже давно, мне в речи понадобилось дать определение жизни. Решив, что таковое существует, я заглянул в Интернет и был ошеломлен тем количеством определений, которые там обнаружил, причем самых разных! И как все они вдавались в мельчайшие подробности, дабы обязательно упомянуть «это», но не дай бог включить «то». Вы только задумайтесь! Это нечто вроде коллекции, в которую входят и навозная муха, и Ричард Доукинс, и Большой Барьерный Риф — то есть совершенно несопоставимые вещи! Но мы всегда пытаемся обнаружить правила, причем такие, что являлись бы самоочевидными и были применимы всегда и везде.

А теперь сравните это с такой вещью, как распознавание, что есть «А», или «В», или «С». Процесс тот же самый и одновременно совсем иной, потому что вы можете сказать о чем-то, что вы «не совсем уверены, считать ли это формой жизни или не считать, скорее это нечто переходное, на грани живой и неживой природы, а если все-таки живое, то на самой низкой ступени организации, или лучше сказать, почти живое. А может, и вообще нет».

То же самое вы можете сказать и о чем-то из области цифровых технологий: «Считать это живым или нет?» То есть — если воспользоваться фразой, сказанной кем-то до меня, — запищит оно, если на него наступить, или нет? Задумайтесь о вызвавшей столько споров гипотезе Геи. Некоторые спросят: «Жива ли целиком вся планета?» или «Экосфера, жива она или нет?» Все зависит от того, какое определение жизни вы взяли за основу.

А теперь сравните это с распознаванием почерка. В конце концов вы зададите вопрос: «Это А или Б?» Люди пишут буквы А и Б по-разному — кто-то размашисто, кто-то коряво, кто-то мелко. Так что бессмысленно говорить: «Это что-то вроде А, а вон там просматриваются элементы Б» — ведь, если так пойдет, буквы попросту утратят смысл, не напишешь даже такое простое слово, как «арбуз». Так что А, каким бы оно ни было, всегда А, а Б — Б. Но как определить, что есть что? И если вы занимаетесь распознаванием почерка, в ваши задачи не входит распознавание степени соответствия написанного кем-то А или Б. Фактически вы пытаетесь определить намерения автора письма. То есть: А это или Б. Ага, все-таки А! Потому что автор использует его для написания слова «арбуз» — именно это он и хотел написать. Вот и выходит, в конечном итоге, что в отсутствие обладающего намерением творца трудно сказать, что есть жизнь, а что нет, ибо ответ зависит от количества частных определений, которые вы намерены включить в определение всеохватывающее. Без Бога жизнь — вопрос субъективного мнения.

А сейчас я хочу затронуть еще несколько вещей, о которых говорилось сегодня. На меня произвела огромнейшее впечатление речь Ларри (опять Ларри!), когда он говорил о тавтологиях. Дело в том, что мне в свое время задали вопрос, на который у меня тогда не нашлось ответа. Помнится, вопрос застал меня врасплох; я ужасно растерялся и не сразу сообразил, что на это сказать. В общем, как-то раз подошел ко мне один тип и спросил: «Не кажется ли вам, что вся идея эволюции построена на тавтологии? Выживает тот, кто выживает».

Поскольку довод этот построен на тавтологии, он ровным счетом ничего не значит. Я тогда над этим задумался, и наконец до меня дошло, что тавтология — это нечто такое, что ничего не значит, в нее не заложена никакая информация, и поэтому из нее ничего не следует. Вот так мы ненароком и наткнулись на самый главный ответ: это единственная вещь, единственная сила, возможно, самая мощная из всех нам известных, которая не требует, чтобы к ней что-то добавили, не требует никакой внешней поддержки, она самоочевидна и потому тавтологична. И тем не менее порождает на удивление мощное воздействие.

Трудно найти что-либо равное тавтологии, вот почему я поместил ее в начало одной из моих книг. Я свел ее — как мне казалось — до минимума, что весьма похоже на то, с чем вы уже сталкивались ранее, например: «Все, что происходит, происходит; все, что при этом становится причиной чего-то еще, что происходит, становится причиной чего-то еще, что происходит, и все, что становится причиной того, что само происшедшее повторяется, становится причиной того, что само происшедшее повторяется».

Собственно говоря, вам не требуются вторые два определения, поскольку они вытекают из первого, которое само по себе очевидно и к нему больше нечего прибавить. Ибо все вытекает из первого. По-моему, мы наконец нащупали некую фундаментальную истину, против которой невозможно возразить. И обнаружил ее тот самый тип, который назвал ее тавтологией. Верно, так оно и есть, но это уникальная тавтология, которая не нуждается ни в каких добавлениях, зато из нее вытекает удивительный объем информации. Вот почему я считаю ее первопричиной всего сущего во вселенной.

Ну, вот это замахнулся, скажете вы. Но мне почему-то кажется, что я выступаю перед понимающей публикой.

Откуда взялась идея Бога? Как мне кажется, у нас весьма перекошенный взгляд на многие вещи, но давайте попробуем разобраться, откуда он, этот взгляд. Вообразите себе древнего человека — как и все другое, результат эволюции, — он существует в мире, который постепенно начинает прибирать к рукам. Вот он научился производить орудия труда и теперь при помощи этих орудий преобразует свою среду обитания. Вот он производит орудия специально для того, чтобы преобразовывать свою среду обитания.

Для наглядности давайте посмотрим, как человек действует в сравнении с другими животными, посмотрим, как происходит обособление, которое, как нам известно, имеет место тогда, когда небольшая группа — будь то вследствие геологического катаклизма, недостатка корма, перенаселенности — оказывается изолированной от остальных, причем в совершенно иной среде обитания, где идут совершенно другие процессы.

Можно рассмотреть совсем простой пример — группа животных неожиданно оказывается в холодной местности. Нам известно, что всего через несколько поколений гены, отвечающие за густой волосяной покров, выйдут на первый план, и у животных появится густой мех. Древнему человеку, который уже умел производить орудия труда, это уже ни к чему — он расселился по самым разным хабитатам, от тундры до пустыни Гоби. Сейчас он способен выжить даже в таком месте, как Нью-Йорк, и ничего! И все потому, что, стоит ему оказаться в новой среде обитания, он не ждет, что там произойдет через несколько поколений, а сразу берется за дело. Если человек оказывается там, где холодно, и видит животных, чьи гены снабдили их густым мехом, то говорит себе: «Ага, сдерем его!»

Орудия труда научили нас ставить цели, производить вещи и вообще делать то, что помогает нам приспособить мир к нашим потребностям. А теперь вновь представьте древнего человека, который обозревает мир под вечер дня, который он провел за изготовлением орудий. Он смотрит вокруг и видит мир, который ему нравится: позади него горы, в которых имеются пещеры. Эти горы — замечательная вещь, потому что в пещерах можно спрятаться, переждать ливень, и вас там не достанет медведь. Перед ним простирается лес — а в нем полно орехов, ягод и других вкусностей, а еще там течет река, полная воды, такой приятной на вкус, по которой можно плавать на лодках и которая нужна буквально во всем. А рядом родственник Уг, он только что одолел мамонта — мамонты тоже замечательная вещь, их мясо можно съесть, из шкуры сделать одежду, а из костей — оружие, при помощи которого охотиться на других мамонтов. Нет, мир вокруг поистине замечателен, он просто чудо, а не мир!

Но тут у древнего человека находится минута, чтобы поразмыслить, и он думает про себя: «Да, в интересном мире я, однако, живу!» После чего задает себе коварный вопрос, вопрос совершенно бессмысленный и ошибочный, но он возникает потому, что такова уж человеческая природа, таким уж человек стал в результате эволюции, оттого он и процветает, что привык задавать вопросы. Человек — производитель вещей смотрит на мир и спрашивает себя: «А кто его сотворил?» Действительно, кто его сотворил? — вам понятно, почему это коварный вопрос.

И древний человек берется рассуждать: «Существует лишь одно-единственное известное мне существо, которое производит вещи. Поэтому тот, кто сотворил этот мир, должен быть гораздо больше, гораздо сильнее и обязательно невидим, но похож на меня, и раз я силен и тоже делаю вещи, то этот кто-то — мужчина, как и я». Вот мы и получили идею Бога. В общем, потому, что мы делаем вещи, и не просто так, а чтобы с их помощью сделать что-то еще, древний человек спросил себя: «Но раз он это сделал, то зачем?»

Вот тут-то мы и рискуем угодить в настоящий капкан, не случайно древний человек подумал: «Этот мир так хорошо мне подходит. В нем есть все для жизни, он кормит и оберегает меня. Нет, этот мир мне здорово подходит!» И человек делает неизбежный вывод: кто бы ни сотворил этот мир, он сотворил его ради человека.

Это все равно как если представить лужу, которая просыпается однажды утром и думает: «Какой, однако, интересный мир вокруг меня, и какая интересная ямка! Как, однако, она мне подходит! Нет, она просто потрясающе мне подходит; не иначе как она сделана специально для меня!» Признайтесь, это такая мощная идея, что даже несмотря на то, что солнце встает в небе, и воздух прогревается, и лужа постепенно усыхает, становясь все меньше и меньше, она тем не менее продолжает цепляться за убеждение, что все идет к лучшему, потому что этот мир создан специально для нее, построен специально для нее, и потому никак не ожидает того момента, когда исчезнет окончательно.

Как мне кажется, мы всегда должны быть начеку, ожидая этого момента. Нам ведь прекрасно известно, что в один «прекрасный» момент в будущем наша вселенная перестанет существовать и что в другой «прекрасный» момент, гораздо ранее первого, хотя пока еще и отдаленный от нас, наше Солнце взорвется.

Кто-то скажет, что впереди у нас еще уйма времени, но, с другой стороны, утверждать такое довольно опасно. Задумайтесь, какие катаклизмы могут произойти 1 января 2000 года! Давайте не будем притворяться, будто нам неизвестно, что грядет конец века. Как нам кажется, следует в ином масштабе взглянуть на то, кто мы такие, что мы здесь делаем — если, конечно, нам хочется и дальше жить в этом мире.

Есть кое-какие несуразности в том, под каким углом мы смотрим на мир. То, что мы с вами обитаем на дне гравитационного колодца, на поверхности укутанной газом планеты, которая вращается вокруг термоядерной печки, расположенной от нее всего в девяноста миллионах миль, и считаем это в порядке вещей, указывает на то, что угол нашего зрения какой-то кривой. Правда, следует признать, что в ходе развития человеческой мысли мы все-таки кое-что сделали, чтобы угол этот исправить. Как ни странно, многим из этого мы обязаны песку, так что давайте поговорим о четырех столетиях песка.

Из песка мы делаем стекло, из стекла — линзы, и из линз строим телескопы. Когда первые великие астрономы, такие как Коперник и Галилей, обратили свои телескопы к небесам, обнаружилось, что вселенная отнюдь не такая, какой ее представляли раньше, и что Земля отнюдь не ее пуп и вовсе не занимает большую часть пространства, пока вокруг нее вращаются несколько ярких пылинок. Оказалось — хотя на то, чтобы это уразуметь, потребовалось немалое время, — что Земля сама не более чем пылинка, вращающаяся вокруг небольшого ядерного реактора, который, в свою очередь, один из многих миллионов ему подобных, а вместе взятые они составляют нашу галактику. Да и галактика тоже — одна лишь из нескольких миллионов или миллиардов, что составляют нашу вселенную. И кто рискнет утверждать, что вселенная эта одна-единственная, вдруг на самом деле их миллиарды, что, признайтесь, заставляет несколько по-новому взглянуть на нашу собственную. С чего это мы решили, что вселенная принадлежит исключительно нам?

Лично мне такая идея по душе. Я уже упомянул в разговоре с кем-то сегодня утром, что недавно прочел одну книгу, которая мне ужасно понравилась, «Ткань Бытия» Дэвида Дойча. Дойч ярый сторонник гипотезы множественных вселенных, что и доказывает в своей книге. Гипотеза эта зиждется на пресловутой дихотомии волн и частиц в световом потоке — невозможно измерить волну, когда свет ведет себя как волна, и частицу, когда он ведет себя как поток частиц. Но почему? Дэвид Дойч указывает, что если представить нашу вселенную как всего один слой, с обеих сторон которого простираются бесчисленные другие вселенные, это не просто решает проблему природы света, а вообще снимает ее. В этом случае свет может вести себя только так, но не цначе. Квантовая механика на том и основана, что вселенная якобы ведет себя так, как если бы на самом деле существовало множество других. Правда, нам в это верится с трудом.

Что вновь отсылает нас назад к Галилею и Ватикану. Собственно, что сказали ученому в Ватикане?

«Мы отнюдь не оспариваем ваши данные, но мы не согласны с тем, какое объяснение вы им предлагаете. Нет ничего дурного в том, когда вы утверждаете, будто Земля и другие планеты якобы вращаются вокруг своей оси и вокруг Солнца. Пожалуйста, утверждайте, но лишь с оговоркой «якобы». Но вы не имеете права заявлять, что так оно и есть на самом деле, потому что право на истину принадлежит нам. И вообще, то, что вы говорите, с трудом укладывается в голове».

Вот и я о том же — идея множественности вселенных пока что с трудом укладывается в голове, но вполне может оказаться, что это просто очередная идея, которая поначалу плохо укладывается в голове, но к которой постепенно привыкаешь. Кстати, в прошлом таких было немало, и ничего, привыкли же.

Второе, что проистекает из такого взгляда на вселенную, — это то, что, по сути дела, она состоит из пустоты. Даже как-то представить страшно. Куда ни посмотришь — пустота, и лишь кое-где малюсенькая пылинка вещества или лучик света. И вместе с тем, наблюдая, как ведут себя эти пылинки в черной бескрайней пустоте, мы начинаем улавливать определенные принципы, определенные законы, например, закон всемирного тяготения и так далее. В общем, это, если хотите, макроскопический взгляд на вселенную, который возник в первую эру песка.

Следующей эре песка мы обязаны микроскопическим взглядом. Мы вставили стеклянные линзы в микроскоп и принялись изучать вселенную микроскопическим взглядом. И до нас стало доходить, что стоит оказаться на субатомном уровне, как мир осязаемого вещества, в котором мы существуем, вновь куда-то исчезает, и мы вновь оказывается посередине «ничего». И даже если мы обнаруживаем «что-то», это «что-то» оказывается совсем не тем, к чему мы привыкли на нашем уровне бытия, скорее это вероятность того, что в данный момент в этой точке пространства «что-то» есть.

Так или иначе, наша вселенная полна неприятных сюрпризов. Куда ни глянь, везде обнаружишь нечто малоприятное, нечто такое, что заставляет критическим взглядом посмотреть на самих себя — а ведь мы привыкли считать, что мы, мол, сильные, способные, умные и обитаем во вселенной, которая была создана специально для нас. И вдруг оказывается, что все не так! Правда, мы все еще выводим из этого нового взгляда разного рода фундаментальные принципы. Например, пытаемся уяснить, что такое гравитация, каково действие сильных и слабых сил в атомном ядре и так далее, но, разработав эти фундаментальные принципы, мы все еще далеки от того, чтобы понять, как все это работает, потому что математика — вещь коварная. И нам ничего не остается, как смотреть на эти вещи как на своего рода часовой механизм; собственно, это все, что нам способна дать математика.

Нет, я ни в коей мере не пытаюсь принизить значение Ньютона; по-моему, он был первым, кто понял, что существуют законы, которые действуют вопреки тому, что мы видим вокруг. Взять, к примеру, его первый закон — что пока на тело не воздействует никакая сила, оно либо находится в состоянии покоя, либо движется с постоянной скоростью. Кто из нас, живущих на дне гравитационного колодца посреди газовой оболочки, когда-либо наблюдал нечто подобное? Ведь мы знаем, что любое движущееся тело рано или поздно остановится. Лишь только путем скрупулезных наблюдений, измерений и попыток уразуметь лежащие в их основе принципы Ньютон сумел сформулировать хорошо известные нам ныне законы движения, которые мы и не думаем оспаривать. И тем не менее это тоже в своем роде взгляд на вселенную как на часовой механизм. Повторяю, у меня и в мыслях нет принижать заслуги Ньютона, ведь то, что он сделал, сродни монументальной глыбе. Но с другой стороны, многое из этого с трудом укладывается у нас в голове.

Теперь у нас имеется много разных вещей, о которых нам в принципе известно, — частицы, силы, столы, стулья, камни и так далее, — но которые практически невидимы для науки. Практически невидимы потому, что науке практически нечего о них сказать. Я говорю и о собаках, и о кошках, и о коровах и о нас с вами. Мы, то есть живые существа, до сих пор остаемся вне пределов досягаемости научных выводов, вне пределов досягаемости собственного разума — с трудом верится, что в ближайшее время наука сумеет сказать о нас с вами что-либо вразумительное.

Я легко могу представить себе Ньютона. Вот он сидит и пытается разработать законы движения, пытается вычислить, каким же образом устроена вселенная, а тем временем вокруг него бродит кот. Причина, почему нам не приходило в голову, а как же устроен кот, заключается в том, что, начиная с самого Ньютона, мы придерживались того простого принципа, что, если мы хотим в чем-то разобраться, нам надо это что-то разобрать. И если мы вздумаем разобрать кота, чтобы понять, как он устроен, первое, что мы получим, это, увы, «неисправный» кот.

Жизнь представляет собой тот уровень сложности, что лежит практически за пределами нашего зрения, он вне пределов нашего разумения и средств этого разумения. Вот почему мы и считаем, что кот принадлежит к другому классу объектов, к другому классу вещества. «Жизнь» это нечто такое, что имеет привкус мистики, что дано самим Богом — кстати, единственное имевшееся у нас объяснение.

Но в 1859 году разорвалась бомба — Дарвин опубликовал свою книгу «Происхождение видов». Понадобилось несколько десятилетий, пока мы не примирились с этой идеей и до нас окончательно не дошел ее смысл. Потому что она на первый взгляд кажется не только невероятной, но к тому же и унизительной. А кроме того, в который раз оказалось поколеблено наше твердое убеждение в том, что мы — центр мироздания. Мы отнюдь не сотворены по образу и подобию, а начинали наше существование в виде комочка слизи и стали теми, кто мы есть, через промежуточную ступень пребывания в шкуре обезьяны. Нет, это просто возмутительно. А главное, мы не имели возможности наблюдать все эти якобы имевшие место метаморфозы.

В некотором смысле Дарвин подобен Ньютону; как и великий физик, он первым узрел основополагающие принципы, которые на первый взгляд отнюдь не очевидны, по крайней мере в том мире, в котором протекала его ежедневная жизнь. Нам пришлось как следует поднапрячь мозги, чтобы разобраться в том, что же происходит вокруг нас, и при этом в нашем распоряжении не было ясных, наглядных примеров эволюции, на которые можно было бы сослаться. Даже сегодня это продолжает оставаться проблемой, особенно если вы возьметесь убедить противника идеи эволюции в ее состоятельности. Первое, над чем вам придется поломать голову, — это убедительный пример, а их сегодня у нас нет, и никакое наблюдение не поможет.

И так мы вступаем в третью эру песка. В течение этой третьей эры мы научились делать из песка еще одну вещь — силикон. Мы сотворили силиконовый чип — и нам мгновенно открылось, что вселенная состоит не только из частиц и сил. Нам открылось то, чего раньше недоставало, что объяснило бы принцип их устройства. Силиконовый чип открыл нам процесс. Силиконовый чип позволяет нам производить математические вычисления с головокружительной скоростью, моделировать те самые что ни на есть простейшие процессы, которые — как оказалось — аналогичны жизни в своей простоте: повторение, ответвление, замыкание на самом себе, петля обратной связи — все то, что лежит в основании всего, что происходит в процессе эволюции. Иными словами, все, что является выводом информации в одном поколении, становится ее вводом в поколении следующем. Неожиданно мы имеем рабочую модель — не сразу, конечно, потому что теперешние машины пока еще слишком медлительны и громоздки, — но постепенно мы выработаем рабочую модель той самой вещи, которую мы могли поначалу только угадать или вычислить. К тому же надо обладать поистине первоклассными мозгами, чтобы разглядеть, что это уже происходит, когда на самом деле все еще совсем не так очевидно, как хотелось бы, и порой противоречит всякой логике, — особенно для таких разумных существ, как мы, гордых своей способностью логически мыслить.

Компьютер породил третью эпоху и новый угол зрения, потому что мы наконец видим, по какому принципу устроена жизнь. И это в высшей степени важный вывод, ибо стало очевидным, что жизнь, во всем своем многообразии и сложности, течет не сверху вниз, а снизу вверх, и это сродни той грамматике, которую знает любой, кто имеет дело с компьютерами. То есть эволюция перестала быть уникальным явлением, и любой, кто мало-мальски знаком с компьютерным программированием, скажет вам, что простейший повторяющийся код, каждая строчка которого проста и понятна, порождает в компьютере вещи умопомрачительной сложности — а под вещами умопомрачительной сложности я понимаю и текстовый редактор, и многое другое.

Помню, как много-много лет назад я впервые взял в руки пособие по программированию. Мое знакомство с компьютерами началось где-то году в 1983-м, и мне захотелось чуть больше о них узнать. Вот я и решил немного изучить программирование. Я купил пособие и прочел первые две или три главы, на что у меня ушла примерно неделя.

В самом конце пособия было написано: «Поздравляем! Вы написали на экране букву А!» И я подумал: нет, это какое-то недоразумение, потому что если ради этого А пришлось проделать воистину титанический труд, то что меня ждет, чтобы написать букву Б? Процесс программирования, скорость и средства, при помощи которых простота порождает удивительную сложность результатов, тогда еще плохо доходили до меня, не были частью моей умственной грамматики. Но в конечном итоге стали. И они все в большей мере становятся частью нашей с вами умственной грамматики, потому что мы постепенно привыкаем к тому, как работает компьютер.

И неожиданно эволюция перестает быть проблемой, и все становится на свои места. Сценарий примерно таков. Однажды во вторник на улицах Лондона некий человек был замечен за криминальными действиями. Дело расследуют два детектива, они пытаются выяснить, что же все-таки произошло. Один из них детектив из двадцатого века, второй — скажем спасибо научной фантастике — из девятнадцатого. Проблема же вот в чем. Человек, которого видели на лондонской улице во вторник, в тот же самый день был замечен — и тому есть достоверные свидетельства — на улице в Санта-Фе. Как такое возможно? Детектив из девятнадцатого века решил бы, что здесь не обошлось без вмешательства потусторонних сил. Детектив из века двадцатого мог бы сказать следующее: «Преступник улетел рейсом сначала компании „Бритиш Эруэйз“, затем пересел на рейс компании „Юнайтед“». Правда, было бы сложно вычислить, какой конкретно компании и каким конкретно рейсом, но это не главное. Собственно, это детектива мало волнует, вот почему он скорее всего скажет: «Преступник улетел самолетом. Не знаю, правда, каким рейсом и сумеем ли мы это выяснить, но в принципе ничего непонятного в этом деле нет».

Мы привыкли к тому, что можно путешествовать с континента на континент. Пусть мы не знаем, летел ли преступник рейсом № 178 компании «Бритиш Эруэйз», или рейсом № 270 компании «Юнайтед», или каким-то еще, главное, мы представляем себе, что произошло. Подозреваю, что по мере того, как мы все сильнее осознаем, какую роль в нашей жизни играет компьютер и как он на основе простейших элементов моделирует процесс порождения сложных результатов, нам станет легче воспринять идею жизни как возникновения сложного из простого. Пусть нам никогда не узнать, каковы они были — те, самые первые шаги, которые жизнь сделала на нашей планете в своей колыбели, но в принципе это перестало быть тайной.

В общем, мы с вами пришли вот к чему — хотя первая ударная волна обрушилась на нас в 1859 году, только появление компьютера со всей очевидностью дает нам ответ на вопрос: «Существует ли вселенная, которая не была «спущена» нам сверху вниз, а выстроена снизу вверх от самого основания? Может ли сложность уровней верхних быть следствием простоты низших уровней?»

Мне всегда казалось невероятным, почему идея Бога как творца всего сущего воспринималась достаточной для объяснения того разнообразия форм, что мы видим вокруг нас. Ведь она не объясняет, откуда взялся сам творец. Ведь если мы вообразим себе творца, то это предполагает и некий план творения, и всякая вещь, которую он творит или причиной творения которой является, находится на уровень ниже его (или ее) самого, и тогда у нас возникает вопрос: «А что тогда собой представляет уровень выше его?»

Например, существует такая модель вселенной, у которой в самом низу находятся черепахи, а в самом верху — боги. Нет, это, конечно, совершенно негодная модель, зато обратное решение, которое зиждется на невероятно мощной тавтологии «все, что происходит, происходит», дает простой и, главное, весомый ответ, который не требует более никаких пояснений.

Но есть еще кое-что. Я уже говорил, что мне хотелось задать вопрос: «А существует ли искусственный Бог?», и вот тут-то позвольте порассуждать о том, почему идея Бога оказалась такой живучей и действенной. Я уже пояснил, откуда, по-моему, взялась эта идея. Своим появлением она обязана искаженному взгляду на мир; ведь люди склонны не принимать во внимание тот факт, что они возникли в результате эволюции, в конкретном ландшафте, в конкретных природных условиях, приобретя конкретный набор умений, навыков и взглядов на мир, которые позволили им не только выжить, но даже процветать. Но существует и еще более мощная идея, нежели эта, и ее-то я и осмелюсь высказать. Заключается она вот в чем — место на вершине пирамиды, откуда, как нам казалось раньше, все и проистекает, действительно не пустует, хотя бы потому, что в противном случае этот поток действительно бы иссяк.

Позвольте пояснить, что я имею в виду. В нашем мире мы создали огромное количество самых разнообразных вещей. Мы изменили наш мир самыми разнообразными способами. Вряд ли кто станет с этим спорить. Например, построили этот зал, в котором мы с вами сейчас находимся, и многое другое, гораздо более сложное, например, компьютеры. Но мы также создали и бессчетное количество фиктивных сущностей, которые, однако, не менее мощны, чем те, что действительно существуют. И поэтому разве мы скажем: «Что за дурацкая идея, нужно от нее избавиться!»?

Возьмем, к примеру, такую фикцию, как деньги. Деньги — это целиком и полностью фиктивная сущность, но зато какую огромную роль играют они в нашем мире. У каждого из нас есть при себе бумажник, в котором лежат цветные фантики. Но на что эти самые фантики способны? Они не размножаются, подобно домашней живности, их не поджаришь на обед, но между тем нам без них никуда, без них не прожить, а ведь все, что с ними можно делать, это обмениваться ими между собой, и тогда, глядишь, начинают происходить самые удивительные вещи. Потому что деньги — это фикция, с которой мы все соглашаемся. Мы не ломаем голову над тем, хорошо это или плохо, правильно или нет. Но в том-то и дело, что исчезни деньги, как вся структура нашей взаимозависимости моментально рухнет. Но если мы с вами исчезнем как вид, то вместе с нами исчезнут и деньги. Вне нас деньги не имеют никакого смысла. Они — нечто такое, что породили мы с вами, причем нечто, наделенное мощнейшей способностью менять окружающий мир. И все потому, что мы — все до единого — согласны с этой фикцией.

Хочется надеяться, что кто-нибудь когда-нибудь напишет эволюционную историю религии, ведь то, как она развивалась, во многом демонстрирует разные виды эволюционной стратегии. Задумайтесь, например, о том, какая «гонка вооружений» имеет место в животном мире, где видам приходится постоянно отстаивать свое право на среду обитания. Взять, к примеру, такую гонку между ламантинами, обитающими в водах Амазонки, и определенным видом тростника, которым эти ламантины питаются. Чем больше тростника поедают ламантины, тем больше тот вырабатывает кремнезема, который призван поразить зубы ненасытных обжор. Но чем больше кремнезема в тростнике, тем крепче и крупнее становятся зубы ламантинов. Как только одна сторона предпринимает оборонительные меры, другая тотчас находит способ их преодолеть.

Известно, что в ходе эволюции, да и человеческой истории тоже, «гонка вооружений» играла роль своеобразного локомотива, причем весьма мощного. Как вы можете видеть, нечто подобное постоянно происходит и в мире идей.

Так вот, создание научных методов, науки вообще — и я думаю, вы все со мной согласитесь — это мощнейшее достижение разума, самая мощная на сегодняшний день система координат для исследования, осмысления и преобразования окружающей нас действительности. Зиждется же она на том принципе, что любая идея может быть подвергнута критике, и если эту критику выдерживает, то остается жить, если нет, то будет попросту отброшена.

Религия устроена совершенно не так. В ее основе лежат некие идеи, которые мы обычно называем святыми или священными. Нам всем это так хорошо знакомо — независимо от того, разделяем мы их или нет, — что мы никогда особо не задумываемся, что же это, в сущности, значит. Потому что, в сущности, это значит следующее: «Вот некая идея или воззрение, о которых нельзя сказать ничего дурного. Нельзя и все тут. Почему нельзя? Сказано нельзя, значит, нельзя».

Если кто-то голосует за партию, с которой вы не согласны, вы можете спорить, сколько вам угодно. У каждого найдутся свои доводы, и все равно никому от этого спора не станет хуже. Если кто-то считает, что налоги надо увеличить или, наоборот, снизить, вы вольны высказать свою точку зрения по этому поводу. Но вот кто-то сказал, что по субботам грешно включать свет, и вы говорите в ответ: «Что ж, надо уважать чужие взгляды». Признайтесь, что это странно, но даже я, когда сейчас говорю это, думаю про себя: «А вдруг в зале сидит ортодоксальный иудей? Вдруг его оскорбят мои слова?» При этом, заметьте, когда я говорил о деньгах, мне и голову не пришло спросить себя: «А вдруг в зале сидит представитель левых или, наоборот, правых взглядов, имеющий те или иные воззрения на экономические проблемы?» Нет, я просто подумал: «Что ж, пусть каждый останется при своем мнении». Но стоит завести речь о том, что так или иначе касается чьих-то религиозных (тут я даже рискну, боязливо высунув из воротника голову, сказать иррациональных) воззрений, как мы тотчас начинаем осторожничать и спешим возразить: «Нет-нет, на это покушаться нельзя. Пусть это и иррациональная идея, но ее следует уважать».

Все это — если провести сравнение с эволюцией в животном мире — ужасно напоминает мне животное, которое обзавелось непробиваемым панцирем, например, черепаху. Поистине непревзойденная стратегия выживания, хотя бы потому, что панцирь ограждает его владельца от любых посягательств извне.

Или взять, к примеру, ядовитую рыбу, к которой никакая другая живность не смеет даже приблизиться и которая благодаря этому живет и здравствует. Когда же мы имеем дело с идеями, то рассуждаем примерно так: «Вот идея, которая окружена святостью». Но что это значит? Почему мы считаем нормальным поддерживать лейбористскую или консервативную партию, республиканцев или демократов, быть сторонниками той или иной модели экономического развития, почему мы вольны выбирать между «Макинтошем» или «Windows»? Но мы почему-то лишены права голоса по такому вопросу, как: с чего началась Вселенная, кто ее творец. Нет, только не это, нельзя покушаться на святыни.

Но что это значит? Почему мы окружаем эти идеи непробиваемым панцирем только потому, что привыкли это делать. Ведь других причин попросту нет, мы прибегаем к подобной тактике лишь потому, что уж так повелось, ведь стоит чему-то войти в привычку, как бороться с ним бесполезно. Точно так же и мы с вами приучены, что нельзя подвергать религиозные идеи сомнению. И стоит кому-то рискнуть, как поднимается немыслимый шум. Все почему-то тотчас, надрывая голос, принимаются доказывать, что, мол, нельзя иметь по этому поводу свое, особое мнение. И все же, если отрешиться от этой риторики, возникает вполне законный вопрос: а почему, собственно, нельзя, почему невозможно устроить открытую дискуссию, как и на любую другую тему? Но, как мы видим, вся разница в том, что мы условились, что подобные темы не обсуждаются.

Есть одна любопытная книжица — не знаю, читал ли ее кто-нибудь из вас, — называется она «Человек на Земле». Ее автор — антрополог Джон Ридер, некогда работавший в Кембридже. Так вот, в этой книге он пишет о том… Нет, сначала мне придется немного рассказать о самой книге. Она представляет собой серию исследований различных культур, которые, словно в пробирке, развивались в изоляции от остального мира — например, на острове, или высоко в горах, или где-то еще, поэтому их до известной степени можно рассматривать в качестве объекта чистого лабораторного опыта. На их примере хорошо видно, в какой мере на формирование культуры народа оказали воздействие окружающая среда и непосредственные условия жизни.

Это» замечательнейшее исследование. Но в данный момент я хотел бы остановиться лишь на одном примере, а именно на исследовании культуры и хозяйственной жизни Бали. Как вы знаете, это крошечный густонаселенный остров, где основным продуктом питания является рис. Так вот, рис на редкость продуктивная сельскохозяйственная культура, можно снимать огромные урожаи с довольно ограниченного пространства. Но с другой стороны, его выращивание требует громадных физических затрат и, главное, согласованности в действиях людей, особенно когда требуется прокормить уйму народа на крошечном острове.

Те, кто изучал способы ведения сельского хозяйства на Бали, всякий раз приходили в недоумение — настолько тесно выращивание риса здесь соприкасается с религиозной практикой. Общество Бали таково, что религия проникла здесь во все сферы человеческой деятельности. В соответствии с ее предписаниями каждый житель острова точно знает, кто он такой, каков его статус, чем ему надлежит заниматься, какова его роль в жизни общины. То есть все это определено их религией. У жителей острова свой календарь и четкий набор строго прописанных обычаев и ритуалов. И что самое главное, все это поразительным образом способствует получению на редкость высоких урожаев риса.

В семидесятые годы на остров приехали иностранцы. Первое, что им бросилось в глаза, — что сроки посадки и сбора урожая риса определяются храмовым календарем. Что, разумеется, показалось им полнейшей бессмыслицей. И они принялись поучать местных жителей: «Да отбросьте вы всю эту ерунду. Мы научим вас снимать высокие урожаи риса, даже больше тех, к которым вы привыкли. Вот вам пестициды, вот вам удобрения, используйте то, используйте это». И жители, клюнув на их посулы, принялись все это использовать. И первые два или три года действительно снимали фантастические урожаи.

Но, увы, первоначальная цепочка — хищник/жертва/ вредители — вышла из равновесия. Вскоре урожаи риса начали катастрофически снижаться, и жители острова сказали: «Да ну вас с вашими пестицидами, уж лучше мы вернемся к храмовому календарю». И восстановили старый порядок вещей. И все вновь заработало, как часы. Нет, можно, конечно, сказать, что глупо ставить выращивание риса в зависимость от чего-то столь иррационального и бессмысленного, как религия. Мол, жителям острова следовало бы поставить сельхозпроизводство на более разумную основу. Кстати, нам с вами жители Бали вполне могли бы посоветовать следующее: «Ваша культура и общество основаны на денежном обращении, но ведь деньги — это фикция. Почему бы вам от них не избавиться и вместо этого не научиться согласовывать свои действия». Но мы-то знаем, что из этого просто ничего не вышло бы!

Так что существуют некие высшие метасистемы, которые мы возводим над нашим каждодневным бытием и которые призваны занять место, первоначально отводимое нами для некоего творца (даже если такового на самом деле и нет). Поэтому мы — а под этим словом я понимаю не только тех, кто сидит в этом зале, но человечество как вид — сами себе его создаем и ведем себя так, как если бы тот на самом деле существовал. И тогда, глядишь, начинают происходить самые удивительные вещи, которые иначе просто бы не произошли!

Позвольте мне проиллюстрировать, что имеется в виду. Пример, конечно, слишком умозрительный. Но я это делаю нарочно, хотя сам имею об этом довольно-таки смутное представление. Поэтому прошу вас отнестись к нему скорее как к эксперименту, нежели как к настоящему объяснению. Мне бы хотелось поговорить с вами о такой вещи, как фэн шуй. Как я уже сказал, я не специалист в этой области, но последнее время об этом только и говорят, особенно когда речь заходит о том, как надо планировать жилище, как его строить, как обустраивать изнутри. Так вот, согласно этой системе о жилище следует думать так, как если бы в нем обитал дракон. И планировать его с таким расчетом, чтобы в нем было удобно передвигаться дракону. И если почему-то ваш дом пришелся этому дракону не по душе, следует, например, поставить в одном углу аквариум с рыбками и проделать в стене окно.

Что за чушь, скажете вы. Какие еще драконы! Что за бред! Ведь коль на самом деле нет никаких драконов, то любая теория, основанная на их поведении, — полнейшая бессмыслица. И что делают эти глупые люди, воображая, будто дракон может подсказать вам, как надо строить и обустраивать дом?

И все-таки я позволю себе утверждать, что, если отрешиться от самого объяснения, можно обнаружить весьма любопытные вещи. Например, нам по собственному опыту известно, что некоторые дома, в которых нам случалось жить, работать, бывать, останавливаться, как-то более приятны, более комфортны, чем другие. И главное, порой бывает очень трудно объяснить почему. Правда, в нашем столетии развелось пугающее число архитекторов, которые почему-то вообразили, что ими найдены готовые ответы. Это им мы обязаны чудовищной идеей дома как машины для проживания. Признайтесь, мы с вами вдоволь насмотрелись на творения Ван дер Роэ и ему подобных, на все эти стеклянные кубышки и скособоченные артефакты, которые якобы представляют собой последние достижения творческой мысли. Все они самым тщательным образом продуманы и разработаны, но только вот почему-то в них не хочется жить.

Какое только не пытались дать всему этому теоретическое обоснование! Но если усадить архитектора рядом с собой (а я лично прошел через эту, скажем прямо, изматывающую процедуру, как, наверное, и многие из вас) и обговорить с ним до малейших деталей, какая вам нужна комната, то, по сути дела, это будет попыткой органичным образом соединить в ней такие вещи, как освещение, углы, занятое мебелью и свободное пространство и многое другое — кстати, все равно очень многое останется вне поля зрения. Вы не знаете, в какой мере важна для вас та или иная вещь, но упорно, и причем сознательно, пытаетесь решить для себя проблему, даже не имея четких ориентиров. Есть, например, вот такая теория и такая, вот такое инженерное решение и такое архитектурное. И вам трудно сказать, чему отдать предпочтение.

Сравните это с тем, как если бы кто-то бросил вам теннисный мяч. Нет, можно, конечно, остаться сидеть, рассуждая при этом: «Он летит под углом в семнадцать градусов», после чего взять карандаш, бумагу и набросать кое-какие вычисления. И кто знает, может, через неделю после того, как мяч просвистел у вас перед носом, вы вычислите его положение в пространстве и то, как вы будете его ловить. С другой стороны, можно просто протянуть руку и поймать мячик, потому что мы с вами наделены удивительными способностями, встроенными в нас ниже уровня нашего сознания, которые и позволяют нам без особых заморочек производить самые сложные действия. Вот почему вместо того, чтобы тратить время на расчеты, мы просто крикнем «Лови мяч!»

Я это говорю к тому, что фэн шуй и тому подобное на самом деле позволяют так же быстро и красиво решать проблемы. Существует немало такого, что мы знаем, как делать, хотя не обязательно отдаем себе отчет в том, что мы делаем. Просто делаем, и все тут.

Давайте вернемся к нашей комнате или дому. Так вот, вместо того чтобы тратить драгоценное время, стараясь вычислить углы, а заодно решая для себя, чем из этих новомодных архитектурных решений можно пожертвовать без ущерба для будущего жилища, а в чем есть рациональное зерно, достаточно задаться вопросом: «А будет ли здесь уютно дракону?» Мы ведь привыкли сравнивать многое вокруг нас с живыми существами. А живое существо подчас представляет собой невероятно сложную систему с множеством переменных, и решить все эти уравнения одновременно нам просто не под силу. Зато мы знаем, что такому существу нужно для жизни. И пусть мы никогда не видели живого дракона, но у нас имеется представление о том, как он выглядит. Вот почему мы скажем: «Если дракон попытается войти в эту дверь, он наверняка застрянет. А вот тут рассердится, потому что отсюда ему плохо видно. И начнет махать хвостом, и разобьет вазу». Вы пытаетесь понять, что понравилось бы дракону, и — о чудо! — неожиданно ваш дом уже удобен не только ему, но и другим живым существам, например, вам самим. И в нем хочется жить.

Иными словами, мой довод заключается в следующем. Хотя мы с вами становимся все более грамотными в научном плане, не следует забывать, что те фантомы, которыми мы прежде населяли наш мир, были не так уж и бессмысленны. И нам, вместо того чтобы вместе с водой выплескивать младенца, стоит попытаться их понять и сохранить те из них, что еще могут сослужить нам добрую службу. Потому что, даже если мы не приемлем объяснений, которые давались им раньше, вполне возможно, остались чисто практические соображения, почему их все-таки надо сохранить.

Мне почему-то кажется, что по мере того, как мы все дальше и дальше движемся навстречу искусственному интеллекту и искусственной жизни, то все чаще и чаще сталкиваемся с совершенно неожиданными сторонами тех явлений, что происходят вокруг нас. И это точная параллель тех сущностей, которые мы сознаем вокруг себя, позволяющих нам преобразовывать нашу жизнь и позволяющих нам жить и трудиться вместе. Вот почему я убежден, что, хотя Бога как такового нет, существует искусственный Бог, и об этом никогда не следует забывать. Согласен, это спорная точка зрения, но я готов ее отстаивать. Так что вполне можете начать кидаться в меня стульями.

Вопрос: Наступит ли четвертая эра песка?

Позвольте мне сделать небольшое отступление и поговорить о том, как мы общаемся друг с другом. В принципе мы имеем для этого несколько способов. Первый из них — общение один на один, когда мы разговариваем с одним собеседником. Другой способ — обращение одного человека сразу к нескольким, к аудитории, как, например, делаю я в данный момент. Или, допустим, кто-нибудь из вас мог бы сейчас встать и исполнить для нас песню или объявить, что мы должны идти на войну. Но есть и другой вид общения — когда сразу несколько человек обращаются к одному. Этот довольно-таки неудобный, суматошный и неэффективный вид общения мы называем демократией. В примитивном обществе я мог бы просто подняться и сказать: «Ладно, на войну так на войну», а другие накинулись бы на меня: «Никуда мы не пойдем!»; так бы мы и продолжали спорить, сразу несколько с несколькими, стараясь перекричать друг друга.

Но в нашем веке (или в предшествующем) мы изобрели еще один способ общаться один на один — по телефону, с которым все присутствующие здесь, надеюсь, хорошо знакомы. Есть у нас еще и способы обращения одного сразу ко многим — господи, и не один! — радио, телевидение, книги, журналы. Информация обрушивается на наши головы буквально отовсюду, причем ей совершенно безразлично, в чью голову она может попасть. Странно, однако, но нам нет нужды углубляться далеко в прошлое, чтобы обнаружить то время, когда любая информация, что доходила до нас, была для нас важна. И поэтому все, что происходило, — любая новость, касалась ли она того, что произошло непосредственно с нами, или с нашими соседями, или с соседней деревней, или в нашей округе или даже за ее пределами, — происходило в нашем мире, и если мы на нее реагировали, то реагировал и наш мир.

Нам было важно, например, если кто-то угодил в беду. Мы, соседи, могли собраться вокруг и попытаться помочь. Сегодня же, из-за того обилия коммуникаций, обращенных сразу ко многим, мы, конечно, можем посочувствовать, если где-нибудь, скажем, в Индии разбился самолет, но наше сочувствие в принципе останется с нами. Теперь мы почти не видим разницы, постигла ли беда кого-то, кто живет на другом конце мира, или же нашего соседа. Мы так привыкли принимать близко к сердцу далекие от нас трагедии, что искренне расстраиваемся и даже льем слезы из-за какой-то голливудской мыльной оперы, и при этом можем вполне проявить черствость, когда дело коснется нашей родной сестры. Мы утратили ориентиры, утратили связь друг с другом, и неудивительно, что нас постоянно мучает чувство одиночества и усталости — ведь мир постоянно обрушивает на нас все новую и новую информацию, в то время как сами мы бессильны что-либо в нем изменить. Есть, конечно, и способ общения многих с одним, но он еще далек от совершенства, и поэтому сказать о нем в общем-то нечего. В принципе, наша демократия устроена именно по этой модели, и хотя сама модель не без недостатков, улучшения заметны уже невооруженным глазом.

Но четвертую модель — общение многих одновременно со многими — мы получили совсем недавно благодаря Интернету, который, как известно, невозможен без волоконной оптики. Именно этот способ общения и можно называть четвертой эрой песка. Задумайтесь над тем, что я только что сказал о том, что мир не реагирует на нас, когда мы реагируем на него. Мне вспоминается, как несколько лет назад я впервые столкнулся с Интернетом и тотчас понял, что это серьезная вещь. Хотя поначалу мало кто принимал его всерьез.

Просто был один парень, компьютерщик из «Карнеги-Меллон», большой любитель газировки «Доктор Пеппер». Через пару этажей от него стоял автомат с напитками, к которому он регулярно наведывался, чтобы отовариться очередной банкой любимой газировки. Но частенько машина бывала незагруженной, и выходило, что он проделывал свое путешествие по этажам напрасно. И тогда в голову ему пришла одна идея: «Ага, в автомате имеется чип, я работаю на компьютере, в здании имеется локальная сеть, так почему бы к ней не присоединить автомат, и тогда со своего рабочего места я смогу проверить, загружена машина или нет, и мне не придется понапрасну бегать по этажам». Так он и поступил — подсоединил машину к локальной сети, а та была подсоединена к Интернету — и неожиданно из любого конца света можно было узнать, загружен автомат для продажи напитков или нет. Может, от этой информации мало толку, но было в ней нечто притягивающее. Народ стал интересоваться, что же происходит с автоматом для продажи газировки.

И что тогда началось! Ведь машина давала отчет не только о том, сколько у нее осталось банок «Доктора Пеппера», но и обо всем остальном: «Остается семь баночек простой «Кока-колы» и три диетической, которые хранятся при такой-то температуре. Последний раз загрузка автомата производилась тогда-то и в такое-то время». В общем, она выдавала массу сведений, причем кое-что было даже небесполезным. Оказалось, что если кто-то опускал в прорезь пятьдесят центов, но забывал нажать кнопку, то есть машина получала деньги, а банка с газировкой продолжала оставаться внутри, то с вашего компьютера — где бы вы ни находились, хоть в Австралии, хоть в Африке! — можно было подсоединиться к машине и заставить ее выплюнуть баночку! Представляете? Идет кто-то по коридору, и у него на глазах машина ни с того ни с сего — бац! — выплевывает из своего машинного нутра банку «Кока-колы»! С чего это она? Наверно, потому, что кто-то на другом конце света щелкнул мышкой.

История, конечно, ужасно глупая, но есть в ней своя прелесть. И как мне сказали, таким образом у нас снова появилась возможность влиять на мир. Кто-то скажет, подумаешь! Не велика важность, если с расстояния в пять тысяч миль можно дотянуться до университетского коридора в другом полушарии, чтобы заставить машину выплюнуть банку «Кока-колы»! Но это первый пушечный залп в войне, которая принесет нам совершенно иной способ коммуникации. Это и будет, по-моему, четвертой эрой песка.

Спонтанная речь на конференции по цифровым технологиям

Кембридж, сентябрь 1998 года

Печенье

Эта история произошла с реальным человеком, и этот человек — я. Мне нужно было ехать поездом. Дело было в Кембридже, в апреле 1976 года. Я пришел на вокзал раньше, чем нужно, потому что перепутал время отправления поезда. Купил газету, чтобы убить время за разгадыванием кроссворда, чашку кофе и пачку печенья и сел за столик. Постарайтесь представить себе эту картину, потому что это очень важно для дальнейшего повествования.

Вот столик, газета, чашка кофе и пачка печенья. Напротив меня сидит какой-то человек совершенно обычной наружности — в строгом костюме и с дипломатом. Такого вряд ли заподозришь в каких-то странностях. Но вот что он сделал: наклонился вперед, взял пачку печенья, надорвал упаковку, взял одно и съел.

Надо сказать, в таких ситуациях англичане теряются, не знают, как поступить. Ни наш исторический опыт, ни воспитание или образование не способны подсказать нам, что делать, если кто-то среди бела дня прямо у вас на глазах слопал ваше печенье. Совсем другое дело, случись это в цветных кварталах Лос-Анджелеса. Сразу завязалась бы перестрелка, вертолеты, «Си-эн-эн» и все такое прочее… В конечном итоге я поступил так, как поступил бы на моем месте любой истинный англичанин: притворился, что ничего не произошло. Я уставился в газету, сделал глоток кофе, начал ломать голову над кроссвордом, но думал только об одном: «Что же мне делать?»

Затем я все-таки решил: «А чем я хуже? Возьму и я себе». При этом я сделал вид, будто не замечаю, что пачка уже открыта. И взял себе одно печенье. Это его остановит, подумал я. Как бы не так! Через пару мгновений тип напротив взял еще одно печенье. Уж если я в первый раз ничего не сказал, то во второй и подавно ничего не получится. «Извините, но я не мог не заметить…» Бесполезное дело.

Вот так мы и съели всю пачку. Когда я говорю «всю пачку», то подразумеваю, что там было всего восемь печений, хотя мне показалось, что прошла целая вечность. Он берет одно, я беру одно; он берет одно, я беру одно. Когда пачка опустела, он встал и ушел. То есть вначале мы обменялись многозначительными взглядами, а затем он ушел. Я же вздохнул с облегчением и откинулся на спинку стула.

Через пару минут объявили мой поезд. Я быстро допил оставшийся кофе, встал, поднял газету и… под ней лежала моя пачка печенья.

Вот что мне особенно нравится в этой истории: я точно знаю, что где-то в Англии живет человек, который наверняка рассказывает своим знакомым ту же историю, что и я. За исключением того, что ее конец известен только мне.

Из речи для «Embedded Systems», 2001 год

И все остальное

Интервью с клубом «Onion A.V.»

По-моему, идея искусства губительна для творчества.

ДНА

Вопрос: Вы занимаетесь одновременно самыми разными вещами. О нем бы вы хотели поговорить для начала?

ДНА: По-моему, существуют две главные вещи. Первое — мы, кажется, скоро закончим то, над чем трудились вот уже два года. Это компьютерный диск под названием «Звездный корабль „Титаник“». Он выйдет примерно через пару месяцев. Второе — я только что дал согласие Диснею на экранизацию «Автостопа». Так что на ближайшие пару лет это то, чем я буду занят. Я буду снимать фильм.

Вопрос: Расскажите подробнее о компьютерном диске.

ДНА: Это диск с игрой, и, что самое главное, он был изначально задуман как диск с игрой. Меня просили сделать игру по «Автостопу», но я подумал: «Нет, только не это!» Мне не хотелось переделывать для компьютера уже написанную мною книгу. По-моему, компьютерные диски хороши сами по себе, и если что-то придумывать, то специально для них. Потому что, стоит вам в голову прийти интересной идее, как вслед за ней тотчас возникает вопрос: «А что это будет? Книга? Фильм? Или что-то еще? Это короткий рассказ или сериал?»

И от того, как вы ответите на этот вопрос, зависит вся дальнейшая судьба проекта. Поэтому, если придумывать что-то специально в расчете на компьютерный диск, результат будет совершенно иной, чем если бы вы взялись за написание книги. Нет, я тут, конечно, слегка покривил душой, потому что идея как таковая, в виде небольшого абзаца, уже присутствовала в одной из моих книг — кажется, в «Жизни, Вселенной и всем остальном». Потому что стоит взяться за разработку сюжета для «Автостопа», как мне тотчас в голову приходит еще пара-тройка других сюжетов, и я отдаю их на обсуждение.

Вот так у меня в голове застряла одна идейка, и люди сказали мне: «Тебе стоит развить ее в роман». На мой взгляд, до романа она никак не дотягивала, и я упорно отказывался следовать данному мне совету. Но потом понял, что существует очень даже веская причина, почему мне не хотелось делать из нее книгу. Ведь по сути своей это история одной вещи. Просто мне эта идея не давала покоя, и люди не имели к ней ни малейшего отношения. А как напишешь приключенческую книгу, в которой отсутствуют люди? Таких не бывает.

И тогда я подумал: «А не выпустить ли на ее основе компьютерный диск? Надо же мне как-то оправдать тот факт, что я просиживаю уйму времени перед компьютером». В общем, мне хотелось, чтобы из моей задумки получился серьезный проект. И я постоянно спрашивал себя, как лучше поступить. А затем неожиданно вспомнил, почему мне ужасно не хотелось, чтобы «Звездный корабль „Титаник“» вышел в виде книги. Ведь это история вещи, история корабля, — и неожиданно то, что раньше казалось недостатком идеи, превратилось в ее главное достоинство. Поэтому, когда имеешь дело с компьютерным диском, собственно, тем и занимаешься, что строишь корабль.

Вопрос: И таким образом сам становишься действующим лицом?

ДНА: Верно. Как только корабль начинает обретать формы, вы постепенно населяете его действующими лицами. Но суть не в них, суть в самом корабле. Мне тогда хотелось сделать вот что… Знаете, это может показаться либо ужасно старомодным, либо слишком радикальным, смотря как на это взглянуть. Я мечтал встроить в игру возможность вести разговор. Много лет назад я вместе с компанией «Инфоком» делал игру по мотивам «Автостопа», кстати, это очень даже приличная компания. Они создавали ужасно интересные, изобретательные, грамотные игры, основанные на тексте.

Ведь не секрет, что за несколько тысячелетий своего существования человеческая культура подарила нам немалое количество возможностей, как использовать текст, и, добавив интерактивный элемент, мы эти возможности приумножили. Вы превращаете компьютер в рассказчика, а сами становитесь слушателем, как в старые добрые времена, когда рассказчик реагировал на свою аудиторию. Я получил громадное удовольствие, работая над созданием такой игры. Мне ужасно нравилось создавать виртуальные диалоги между игроком и машиной. И я подумал тогда: а не попытаться ли расширить возможности игры, добавив к диалогам современную графику? Потому что мне было ужасно любопытно взглянуть, можно ли взять старую, основанную на диалоге, технологию и заставить персонажи на самом деле заговорить. Поместить их в какую-нибудь среду и посмотреть, что из этого выйдет.

Вот мы и взялись за решение проблемы: как сделать так, чтобы игрок мог общаться с персонажами. Конечно, все, что имеет отношение к языку, моментально вырастает в проблему. Прежде всего, нам хотелось, чтобы речь базировалась на тексте, что дает такое существенное преимущество, как конструирование на лету самых разных предложений. С другой стороны, в таком случае ваши персонажи разговаривают словно полуобморочные норвежцы, что скорее недостаток, нежели преимущество. И я подумал: «Нет, это просто ужасно, ведь число возможных ответов ограничено. Получается что-то вроде… А с чего, собственно, я это взял?»

В общем, в конце концов мы решили эту проблему, или, вернее, постепенно решили эту проблему, правда, объем предварительно записанной речи раздулся до угрожающих размеров. Как-то утром мы в который раз в течение двух часов занимались записью. Теперь у нас имелось около шестнадцати часов коротеньких фрагментов разговора: фразы, предложения, половинки предложений, и все это машина должна была на лету соединять в осмысленные реплики в ответ на то, что вы ей напечатаете.

Какое-то время это давалось со скрипом. И вот теперь, в последние две или три недели работы, начало происходить нечто совершенно пугающее. Заглядывая к нам, любопытные только качали головами: «Да-да, интересненько, а вы уверены, что оно у вас заработает? Что будет, если, к примеру, спросить?..» И задают вопрос, а когда слышат ответ, у них отваливается челюсть.

Получилось все замечательно. Народ заходил к нам и просиживал часами, болтая с компьютерными персонажами. Спешу добавить, что шестнадцать часов диалога явились результатом трудов всего нескольких человек. Какую-то их часть написал лично%я, кое-что добавили другие, а затем мы все это соединили. Просто удивительно, как все здорово получилось. Неожиданно возник целый мир, населенный самыми разными персонажами. Повсюду ползают какие-то странные, поврежденные роботы, и у каждого из них собственное мнение, собственные взгляды, предрассудки, своя биография и, главное, они разбираются подчас в прямо-таки неожиданных вещах. Беседовать с ними — одно удовольствие.

Вопрос: А вы не опасаетесь, что, несмотря на все ваши труды, кое-кто отнесется к этому несерьезно, в отличие, скажем, от фильма или книги? Что люди откажутся воспринимать игру как разновидность искусства?

ДНА: В принципе, буду этому только рад. Восприятие искусства как чего-то серьезного вселяет в меня тревогу. Я сам когда-то окончил университет с дипломом по литературе и с тех пор всеми силами старался не иметь с искусством никаких дел. По-моему, идея искусства губительна для творчества. Именно по этой причине мне ужасно хотелось создать диск с йгрой: никто не станет воспринимать его серьезно, и поэтому можно на пузе пролезть под забором, втихаря протащив за собой совершенно невероятные вещи.

Диву даешься, как часто это получается. Думаю, что когда человек только начинал писать романы, большинство из них были откровенной порнографией. Как мне представляется, большинство средств коммуникации начинались именно как порнография и уже потом доросли до их нынешнего состояния. Спешу добавить, что мой диск не имеет к порнографии ни малейшего отношения. Кстати, до 1962 года все дружно считали, что поп-музыка тоже своего рода… Ни у кого тогда язык не повернулся бы назвать ее искусством, но потом появился кто-то, наделенный редкостным даром творчества, и глядишь, мир перевернулся — народ уже сходит от поп-музыки с ума и видит в ней непревзойденный способ оттянуться.

Проходит всего несколько лет, и вот вам «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера», и все в один голос величают это искусством. Но мне почему-то кажется, музыка или литература интересны именно тогда, когда их еще не величают искусством, — наоборот, когда для большинства они все еще остаются кучей дерьма.

Вопрос: Вы бы хотели, чтобы лет этак, скажем, через двадцать вас называли одним из основоположников искусства создания компьютерных дисков?

ДНА: Мне бы хотелось другого: чтобы люди их покупали. Одна из причин очевидна. Другая же заключается в том, что если что-то пользуется популярностью, если действительно нравится людям, если приносит им радость, вы чувствуете, что ваш труд не пропал даром. А если кто-то при этом воскликнет «Да ведь это же подлинное искусство!», что ж, так тому и быть. В принципе я не против. Но я убежден, что решать должен кто-то другой, а не я. Сам же создатель просто не должен ставить перед собой таких целей.

Нет ничего хуже, если кто-то, берясь, скажем, за роман, произнесет: «Ну что ж, попытаемся создать нечто, что имело бы высокую художественную ценность». Звучит по-дурацки. Недавно я тут прочитал одну вещь, просто так, из любопытства. А именно «Шаровую молнию», роман про Джеймса Бонда, — конечно, такое впору читать, когда вам лет этак четырнадцать, не больше, когда мусолишь страницы с одной только мыслью, эх, поскорее бы обнаружить эту сцену, где он кладет левую руку ей на правую грудь и говорит: «Господи, до чего восхитительно!»

Но теперь я подумал только — за последние сорок лет Джеймс Бонд превратился для нас в икону массовой культуры. Интересно было бы узнать, а как было в самом начале. А натолкнуло меня на эту мысль следующее — не считая, конечно, того, что мне под руку попалась валявшаяся в комнате книжка, — я прочитал чьи-то слова, сказанные про Иэна Флеминга: он-де отнюдь не стремился к художественности, а просто пытался писать грамотно. Что, признайтесь, не одно и то же. И я подумал тогда: надо проверить, как у него это получилось. Тем более интересно, потому что, хотя с самого начала его романы задумывались как литературная поделка, они написаны мастерски. Флеминг умел пользоваться языком, знал, как заставить его работать, и добился своего. Но никому и в голову не пришло назвать это литературой.

По-моему, наиболее интересные результаты получаются именно там и тогда, когда люди не ставят перед собой цель создать произведение искусства, а просто делают то, что умеют делать, то есть работают как хорошие ремесленники. Быть грамотным писателем значит уметь хорошо писать, досконально знать свое ремесло, уметь правильно пользоваться имеющимися в твоем распоряжении средствами — так, чтобы ненароком их не повредить. Когда я читаю романы — те, что с «большой буквы», — то нахожу в них немало полнейшей чепухи.

Так что если вам хочется узнать что-то действительно интересное о человеческих существах, о том, как они устроены, как относятся друг к другу, как общаются между собой, то здесь нет равных писателям-женщинам, пишущим детективные романы, таким как, например, Рут Ренделл.

Если же мне хочется почитать что-то серьезное, нечто такое, что, если хотите, можно назвать пищей для ума, например, в чем смысл нашего существования в этом мире, что происходит вокруг нас, то в таких случаях я предпочитаю что-нибудь научное, в духе книг Ричарда Доукинса. Как мне кажется, рассуждения по ключевым, философским вопросам перешли от писателей-романистов к тем, кто пишет на научные темы, хотя бы потому, что ученые знают больше.

Я с большим подозрением отношусь к чему бы то ни было, что объявляется произведением искусства уже на стадии создания. Что же до выпущенного мною компьютерного диска, я просто старался добросовестно делать свое дело и получал от этого громадное удовольствие. Как мне кажется, получилось удачно. Конечно, всегда остается что-то такое, что хотелось бы переделать, но с другой стороны — переделывать можно до бесконечности. А этот диск получился на славу.

Вопрос: Говорят, вы пробовали силы в кино. До нас вот уже сколько лет доходят слухи, что по вашему роману снимается фильм.

ДНА: Это точно. Слухи об этом возникают постоянно, но главных источников два. Во-первых, лет пятнадцать назад я продал права на экранизацию Ивану Райтману — тогда он был еще не так знаменит, как сейчас. Правда, из этой затеи ничего не вышло, потому что, как только мы занялись ею вплотную, у нас с Иваном возникли непреодолимые разногласия. Более того, оказалось, что он даже не читал книгу, которую собрался экранизировать, а только ознакомился с цифрой проданного тиража. Мне кажется, это было вообще не его, вот он и пытался сделать что-то такое, с чем я был в корне не согласен. В конце концов мы остались каждый при своем мнении и разошлись каждый своим путем.

Затем права перешли студии «Колумбия», а Иван приступил к съемкам «Охотников за привидениями», и можете себе представить, как я был зол на него. «Колумбия» же положила права на экранизацию моей книги в долгий ящик. Если не ошибаюсь, Райтман тогда нанял кого-то написать по ней сценарий, и худшего я не видел за всю свою жизнь. К сожалению, на нем стояло мое имя и имя этого сценариста, хотя лично я не поставил там даже запятой. Причем выяснилось это лишь тогда, когда сценарий уже лежал в сценарном отделе, или как он у них там называется, и пролежал довольно долго, и все считали, что он — моих рук дело и что я ужасный сценарист. Что, разумеется, меня отнюдь не радовало.

Затем, несколько лет назад, меня представили одному человеку, который впоследствии стал моим другом. Это Майкл Несмит. Чем он только не занимался за свою жизнь! Он не только продюсер, представьте себе, он когда-то начинал в группе «Monkees»! Во что, признаюсь, поначалу верится с трудом, потому что он какой-то такой серьезный, такой тихий, хотя иногда его прорывает, и тогда он мастер приколов. Он мне предложил, чтобы нам вместе заняться этим проектом — он как продюсер, а я как сценарист и т. д. Нам так здорово работалось вместе! Но, поговаривают, что в какой-то момент кому-то в Голливуде показалось, будто вещь устарела. В общем, мне, и при том не раз, было сказано примерно следующее: «Научная фантастика с юмором в кино не пройдет». И вот почему: «Если бы прошла, кто-нибудь уже давно бы это снял».

Вопрос: Не кажется ли вам, что логика эта, мягко говоря, хромает?

ДНА: На самом-то деле в этом году на экраны вышли «Люди в черном» — значит, кто-то все-таки это снял. А «Люди в черном»… Как бы это поделикатнее выразиться? Скажем так — есть в этой картине нечто такое, что кажется до боли знакомым. И неожиданно научно-фантастическая комедия, сделанная примерно в том же духе, что и «Автостоп», становится едва ли не событием года. Неожиданно всем захотелось увидеть на экране юмор в обличье фантастики. А наш с Майклом проект… Нам с ним так и не удалось довести дело до съемочной площадки, но расстались мы друзьями. Каковыми до сих пор и остаемся. Можно только надеяться, что в будущем у нас возникнут новые совместные проекты и мы добьемся больших успехов. Ведь работать с ним одно удовольствие. И еще, чем больше времени я провожу в Санта-Фе, тем лучше.

И вот теперь диснеевский проект, вернее, не с самим Диснеем, со студией «Караван» — на сегодняшний день это одна из крупнейших независимых компаний, — но сейчас она работает в одной упряжке с Диснеем. Жаль, конечно, что за последние пятнадцать лет так ничего и не удалось сделать. Зато сейчас я чувствую прилив творческой энергии, хотя бы потому, что в наши дни технические возможности позволяют снять гораздо лучшую картину, нежели пятнадцать лет назад. Но это, опять-таки, техническая сторона дела — как она будет смотреться, как ее снимать. На самом деле качество картины зависит от качества сценария и актерской игры, от режиссерского таланта и тому подобных вещей. А они за последние пятнадцать лет не стали ни лучше, ни хуже. Зато в одном существенном отношении — а именно, какие эффекты теперь возможны — прогресс просто фантастический.

Вопрос: Режиссером, насколько известно, будет Джей Роун?

ДНА: Он. Это очень интересный режиссер и человек. Я провел немало времени за разговорами с ним. В некотором смысле дело сдвинулось с мертвой точки именно тогда, когда я его встретил. Мы сразу нашли общий язык, и я еще подумал: «Какой умный, какой проницательный человек». Нет, он не только умный и проницательный человек, но в высшей степени умный и проницательный — он хочет, чтобы я работал вместе с ним. Что, знаете, всегда располагает автора к режиссеру. Ведь когда я делал радиосериал, еще не было принято, чтобы автор вмешивался в работу. Написал — и будь здоров. Я же постоянно влезал со своими идеями на протяжении всей работы. Продюсер, он же режиссер, сначала ужасно этому удивился, но потом начал принимать как нечто само собой разумеющееся. Вот почему я тоже приложил руку к тому, как шла работа над сериалом.

То же самое хотел от меня и Джей при съемках фильма. И я подумал: «Наконец-то! Нашелся кто-то, с кем можно работать!» По первоначальным прикидкам, на съемки потребуется года два. Ведь кто поручится, что может произойти! А на данный момент единственное, что можно с уверенностью сказать, — пока вроде бы все идет так, как надо. Я полон оптимизма и надеюсь, что фильм получится.

Вопрос: А радиосериал, кажется, вышел лет двадцать назад?

ДНА: Да-да, почти двадцать. Двадцать будет через месяц.

Вопрос: Скажите, а в чем причина такого неувядающего интереса к вашему произведению?

ДНА: Честно говоря, не знаю. Скажу лишь одно — я серьезно над ним работал, очень за него переживал и даже сам себе на какое-то время отравил жизнь. И даже имей я возможность отнестись к работе над книгой не так серьезно, то, наверное, все равно бы не выдержал и пошел по трудному пути. Подозреваю, что степень читательской любви к этому произведению несоизмерима с тем трудом, какой я в него вложил. Это, конечно, упрощение, но, с другой стороны, лучше не скажешь.

Вопрос: Фильм снимается только по первой книге?

ДНА: Да, только по ней. Я тут недавно заглянул в Интернет, чтобы узнать, что народ говорит по этому поводу. И знаете, что я там увидел: «Он собирается засунуть туда все пять книг!» Люди просто не понимают, каким образом из книги делается кино. Кто-то как-то раз, и причем совершенно верно, заметил, что лучшим материалом для фильма является короткий рассказ. Поэтому и ответ на ваш вопрос очевиден — да, только по первой книге. При этом я должен добавить, что как только я сажусь за создание очередной версии «Автостопа», она тотчас вступает в противоречие со всем написанным ранее. А о фильме могу сказать лишь одно — он тоже будет противоречить книге, но особым образом.

Вопрос: И какой из версий «Автостопом по Галактике» вы остались довольны?

ДНА: Во всяком случае, не телевизионной. В зависимости от настроения, отдаю предпочтение либо радиосериалу, либо книге, собственно говоря, других больше и нет. И к каждой у меня особое отношение. С одной стороны, все и началось-то с радиосериала. Именно на радио вещь зародилась, потихоньку обрастала плотью. Кроме того, именно на радио у меня было чувство, что я, да и все другие, кто работал вместе со мной — продюсер, звукоинженеры и так далее, — создавали нечто для той поры революционное. Или, если взглянуть на это иначе, у нас у всех временами ехала крыша.

Помню, как я просиживал в студии под землей, слушая три часа подряд, как кит на скорости триста миль в час выбрасывается на землю, и все пытался получить нужный мне звук. После долгих часов работы, день за днем, — как-то начинаешь сомневаться в ясности собственного рассудка. Ведь еще неизвестно, что народу понравится. Но, с другой стороны, мы гордились тем, что до нас за такое никто не брался. Это было просто здорово, мы прямо-таки ощущали прилив творческой энергии. А с третьей стороны — книга хороша тем, что она только моя. Моя и больше ничья. Никто другой не имеет к ней отношения. Хотя нет, это, конечно, не совсем так, потому что, прежде всего, книга выросла из радиосериала и в некотором смысле все, кто участвовал в его создании, так или иначе причастны и к книге. И тем не менее я вижу в ней исключительно плод моих трудов. И, конечно, рад, что она нашла своего читателя. Она легко читается, такое ощущение, что написана она на одном дыхании. И только мне известно, каких трудов мне это стоило.

Вопрос: И она вам ни разу не надоела?

ДНА: Был момент, когда она сидела у меня буквально в печенках. И я больше не желал о ней слышать. Я орал на тех, кто решался при мне процитировать что-нибудь из нее. К тому же, я уже занимался другими вещами. Например, сочинял книги про Дирка Джентли. А наиболее теплые воспоминания у меня остались о том, что я сделал лет десять назад.

Вместе со знакомым зоологом я отправился в кругосветное путешествие в поисках исчезающих видов животных и растений, после чего написал книгу «Больше вы их не увидите», она моя самая любимая. «Автостоп» же — дело прошлое, хотя я и люблю его. Он чертовски здорово получился, им можно гордиться и он до сих пор мне не разонравился. Я тут недавно разговаривал с Питом Таушендом из «The Who». Помнится, я тогда сказал: «Господи, неужели я войду в историю исключительно как автор «Автостопом по Галактике»?» Пит тогда слегка одернул меня, сказав: «Послушай, у меня та же история с «Томми», какое-то время я тоже так думал. Просто все дело в том, что стоит создать нечто стоящее, как перед тобой тотчас открываются двери. Ты получаешь возможность делать то, о чем раньше и мечтать не мог. Люди это помнят. И за это нужно быть благодарным.

Вопрос: А как обстоят дела с Дирком Джентли?

ДНА: Я начал еще одну книгу о нем и потом бросил. Сам не знаю почему, но дело застопорилось, и мне пришлось на время ее забросить. Я просто не знал, что мне делать дальше. Но год спустя вновь просмотрел, что написал, и неожиданно мне в голову пришла мысль: «Собственно говоря, все дело в том, что герои и замысел не стыкуются. Я пытался положить в ее основу не те идеи. Они куда лучше подходят для «Автостопа», но сейчас мне не хочется писать очередную книгу из этой серии». Вот я и отложил их в сторонку. Кто знает, вдруг я еще засяду за очередную часть «Автостопа», а до той поры у меня еще остаются груды неиспользованного материала.

Но вот возьмусь ли я снова за Дирка Джентли — это вопрос. Два-три месяца назад студенческий театр в Оксфорде поставил по нему спектакль, и я съездил посмотреть. Сюжет, конечно, ужасно сложный. Причем частично эта сложность нужна для того, чтобы скрыть от зрителя, что сюжет, собственно, не ахти. Было забавно увидеть все это на сцене, а затем я принялся размышлять: «Ага, это у них получилось, а вот это надо было сделать иначе, а вот это — так-то и так». И тогда уже не остановиться, мысли так и крутятся в голове. Мне также показалось любопытным вот что: пока я там сидел, я мысленно критиковал спектакль, а вот публика была от него в полном восторге. То есть ситуация складывалась довольно комичная.

Неожиданно я подумал: «Интересно, а какой бы получился из этого фильм? Потому что сейчас я смотрю свежим взглядом и вижу, что из этого можно сделать картину, и весьма неплохую». Так что, уж если «Автостопом по Галактике» попал на театральные подмостки, где можно обратить внимание совсем на другие детали, было бы неплохо за это дело взяться. Если замысел этот удастся осуществить, надеюсь, что, как только съемка пойдет полным ходом, в будущем это откроет новые двери. Я с удовольствием взялся бы и за другие проекты. Правда, это говорит тот, кто за всю свою жизнь не снял ни одного фильма.

Интервью брал Кит Фиппс, 1998 год

Письмо Дэвиду Фогелю

14 апреля 1999 года

Дэвиду Фогелю

Студия «Уолт Дисней Пикчерс»

Дорогой Дэвид.

Пару раз пытался дозвониться до тебя по телефону. Наверное, мне стоило объяснить, зачем ты понадобился. Я несколько дней был в Штатах, и мне пришло в голову, что неплохо было бы заехать в Лос-Анджелес, чтобы нам с тобой поговорить. Но связаться с тобой не удалось, и я возвращаюсь в Англию и пишу тебе это письмо прямо в самолете.

Кажется, мы подошли к тому моменту, когда проблемы разрослись до таких размеров, что начали заслонять собой положительные стороны проекта. Не знаю, прав ли я в этом моем предположении, но на сей день я имею лишь затянувшееся молчание, а других источников информации у меня попросту нет.

Мне кажется, что мы или скатимся до привычных штампов: ты у нас глава студии, которому постоянно приходится решать массу конкретных проблем, в то время как я — всего лишь писатель, для которого самое главное, какое воплощение находят на экране его идеи, и ему глубоко наплевать, во что это воплощение обходится, — или же мы все-таки признаемся, что нас объединяет общая цель, заключающаяся в том, чтобы сделать по возможности хороший фильм. И тот факт, что мы несколько по-разному смотрим на то, как достичь этой цели, что нам есть о чем поспорить, что обсудить, на мой взгляд, только способствует достижению конечного результата. Но я сильно сомневаюсь, что одностороннюю связь, когда я посылаю тебе свои «мысли по поводу» после чего следует очередной и, признаюсь, пугающий период твоего молчания, можно назвать плодотворным сотрудничеством.

Я знаю, у тебя имеется богатый опыт доведения до ума крупных кинопроектов. У меня же богатый опыт доведения до ума «Автостопа» только не в кино, а на радио и на бумаге. Понимаю, тебя раздражает моя непонятливость, когда я отказываюсь взять в толк, какие проблемы возникают у тебя в связи с нашим проектом. Но и меня раздражает, что у меня с «Диснеем» еще не состоялось ни одного конструктивного диалога по этому поводу. Вот почему я предлагаю следующее: почему бы нам не встретиться с тобой и не поговорить?

Я буду в Лос-Анджелесе в следующий понедельник (19 апреля) или в начале следующей нежели. Был бы признателен, если бы «Дисней» взял на себя расходы по этой поездке. К письму прилагаю список телефонов, по которым можно связаться со мной. И если не получу от тебя звонка, то буду знать, что ты просто не пытался со мной связаться.

С наилучшими пожеланиями,

Дуглас Адамс

Адрес электронной почты: dna@tdv.com

Личный секретарь (Софи Остин): 555 171 555 1700 (звонить с 10 утра до 6 вечера по летнему времени)

Факс (офис): 555 171 555 1701

Домашний телефон: 555 171 555 3632

Домашний факс: 555 171 555 5601

Сотовый телефон в Великобритании: 555 410 55 098

Сотовый телефон в США: (310) 555 555 6769

Домашний телефон во Франции: 555 4 90 72 39 23

Джейн Белсон (жена), рабочий: 555 171 555 4715

Боб Букман (представитель, в США): (310) 555 4545

Эд Виктор (литагент, в Великобритании): 555 171 555 4100 (в рабочие часы)

Эд Виктор (литагент, в Великобритании), рабочий: 555 171 555 4112

Эд Виктор (литагент, в Великобритании), домашний: 555 171 555 3030

Роджер Бирнбаум, продюсер: (818) 555 2637 Джей Роуч, режиссер («Эвримен Пикчерс»): (323) 555 3585

Джей Роуч, домашний: (310) 555 5903 Джей Роуч, сотовый: (310) 555 1279

Шона Робертсон («Эвримен Пикчерс»): (323) 555 3585

Шона Робертсон, домашний: (310) 555 7352

Шона Робертсон, сотовый: (310) 555 8357

Робби Стэмп, исполнительный продюсер (Великобритания), рабочий: 555 171 555 1707

Робби Стэмп, исполнительный продюсер (Великобритания), домашний: 555 181 555 1762

Робби Стэмп, исполнительный продюсер (Великобритания), сотовый: 555 7885 55 8397

Джэнет Срифт (мать): 555 19555 6227

Джейн Гарнье (сестра), рабочий: 555 1300 555 684

Джейн Гарнье (сестра), домашний: 555 1305 555 034

Джекки Келлоуэй (няня дочери): 555 171 555 5602

Ангус Дейтон и Лиза Мейер (соседи, при необходимости примут сообщение), рабочий: 555 (145) 555 0464; домашний: 555 (171) 555 0855

Рестораны, где меня в принципе можно застать:

«Плющ» (Великобритания): 555 171 555 4751

«Грушо-Клуб» (Великобритания): 555 171 555 4685

«Гранит» (Великобритания): 555 171 555 3222

«Сейнсбери» (супермаркет, где я обычно делаю покупки, они всегда могут отправить мне сообщение на пейджер): 555 171 555 1789

Веб-сайт: www.douglasadams.com./forum

[Примечание редактора: Это письмо произвело желаемый эффект. Дэвид Фогель ответил его автору, и вскоре у них состоялась встреча, которая способствовала прогрессу в осуществлении проекта.]

Частная жизнь Чингисхана

Последние всадники исчезли в дыму, стук их копыт постепенно раздавался все глуше и глуше.

Над землей вился дым. Сквозь него тускло просвечивало, повиснув на западном небосклоне зияющей раной, кроваво-красное солнце.

В звенящей тишине, наступившей после битвы, лишь изредка с поля сражения доносились жалобные стоны — их издавали окровавленные останки тех, что еще недавно были людьми.

Из леса появились призрачные фигуры и застыли от ужаса. Но затем, стряхнув с себя оцепенение, со стенаниями устремились вперед. Это женщины разыскивали своих мужей, братьев, отцов, возлюбленных — сначала среди умирающих, затем среди мертвых. Дорогу им освещало зарево пожара. Горела их деревня — несколько часов назад она официально вошла в состав монгольской империи.

Монголы.

Подобно смертоносному смерчу, они налетели из степей Центральной Азии — неукротимая сила, и мир не был готов противостоять ей. Они были подобны гигантской косе, которая, не зная пощады, без разбору косила все на своем пути и называла это завоеванием.

И во всех землях, где слова «монгол» уже боялись пуще огня или вскоре начнут бояться, ничье имя не вызывало такого ужаса, как имя их предводителя Чингисхана. Величайший полководец Азии, он стоял особняком, и воины почитали его как бога. Им внушал страх холодный свет его серо-зеленых глаз, зловеще нахмуренные брови и тот факт, что он мог запросто оставить мокрое место от любого из них.

Позднее той ночью взошла луна, и в тусклом лунном свете из монгольского лагеря, который раскинулся на соседнем холме, с факелами в руках бесшумно выехала небольшая группа всадников. Обычный наблюдатель не нашел бы ничего примечательного в человеке, ехавшем в ее центре, — закутанный в тяжелый плащ, напряженный, пригнувшийся к шее лошади, как будто под грузом тяжелой ноши. Обычного наблюдателя просто не было бы в живых.

Стараясь придерживаться дорог, всадники проехали несколько миль через залитые лунным светом леса. Наконец они прибыли к небольшой поляне, приостановили лошадей и подождали своего предводителя.

Он медленно подъехал к спутникам и оглядел несколько крестьянских хижин, теснившихся в центре поляны. На первый взгляд их можно было посчитать заброшенными.

Из неказистых дымоходов почти не струился дым. Окна были темны, ни звука не доносилось из-за дверей, и лишь за одной детский голос шепнул: «Тише…»

Казалось, на какой-то момент глаза предводителя монголов сверкнули странным зеленым огнем. В его редкой бороденке промелькнула улыбка — если так можно назвать мрачный, зловещий оскал. Обычно эта странная «как бы» улыбка означала — особенно для того, кто совершил непростительную оплошность посмотреть в его сторону, — что нет для монгольского полководца большей радости, чем, устав кромсать людей на мелкие куски, сбросить с себя напряжение битвы.

Дверь распахнулась под ударом монгольского сапога, и его обладатель ворвался в хижину подобно ураганному порыву. В то же мгновение двое детей с криком бросились к матери. Та, застыв от ужаса, сидела в углу крошечной комнаты.

Залаял пес.

Монгол ткнул факелом в тлеющий очаг, после чего бросил в огонь собаку. Это ей наука. Пусть знает, кто к ним пришел. Последний мужчина в семье, седовласый старик, сверкая очами, поднялся навстречу незваным гостям. Раздался свист меча, и голова старика, упав с плеч, со стуком покатилась по полу и остановилась у ножки стола. Несколько мгновений обезглавленное тело сохраняло вертикальное положение, словно не зная, что делать дальше. А затем медленно, если не царственно, опустилось вперед. Но туг в хижину шагнул сам хан и оттолкнул его в сторону. Взгляду его предстала домашняя сцена, и он не мог сдержать зловещей улыбки. Хан подошел к большому стулу и сел на него, словно проверяя, насколько тот удобен. Наверное, сидеть на стуле ему понравилось, потому что хан издал тяжкий вздох и устало откинулся на спинку, глядя на очаг, в котором теперь пылали останки верного пса.

Воин схватил испуганную женщину, грубо оттолкнул в сторону детей, а ее, дрожащую как осиновый лист, подтащил к всесильному хану.

Она была молода и хороша собой, с длинными, хотя и спутанными, черными волосами. Грудь ее вздымалась, лицо было искажено ужасом.

Хан смерил ее презрительным взглядом.

— Известно ли ей, — наконец спросил он негромким хрипловатым голосом, — кто я такой?

— Ты… всесильный хан! — в страхе воскликнула женщина.

Хан в упор посмотрел ей в глаза.

— А знает ли она, — прошипел он, — чего я от нее хочу?

— Я… я сделаю для тебя что угодно, — выдавила из себя женщина, — только пощади моих детей.

— Тогда начинай, — тихо ответил хан.

Он опустил глаза и задумчиво посмотрел в огонь.

Женщина же, трясясь от страха, в нерешительности шагнула вперед и положила холодную ладонь на руку хану.

Воин грубо убрал ее руку.

— Не это, — рявкнул он.

Женщина отшатнулась, не зная, что делать. Наверно, от нее ждут чего-то большего. По-прежнему дрожа всем телом, она опустилась на колени и осторожно раздвинула хану ноги.

— Не смей! — взревел монгол и грубо повалил ее на спину.

Женщина съежилась на полу — в ее глазах читалась растерянность, смешанная с ужасом.

— Давай, пошевеливайся, — подгонял ее монгол, — расспроси хана, как прошел у него день.

— Что? — испуганно переспросила она. — Я не понимаю… что я должна…

Монгол грубо схватил ее, резко развернул и прижал к горлу острие меча.

— Я сказал, расспроси его, — прошипел он, — как прошел у него день.

Женщина лишь простонала от испуга и удивления. Но в горло ей тотчас вновь уперлось острие меча.

— Говори!

— Э… как у тебя… прошел день, — запинаясь на каждом слове, пролепетала женщина. — Ты остался дово…

— «Дорогой», — прошипел монгол, — надо говорить «дорогой».

— Как у тебя прошел день… дорогой? — повторила женщина вопрос.

Хан на мгновение поднял глаза.

— Как обычно, — отозвался он, — в сражениях.

И снова уставился в огонь.

— Вот так, — одобрительно отозвался воин-монгол, — продолжай.

Женщина немного расслабилась. Судя по всему, она только что выдержала нечто вроде испытания. Может, теперь ей дадут понять, чего, собственно, от нее ждут, и тогда она сможет как можно скорее пройти через этот ужас. Она нервно подалась вперед и вновь принялась ласкать хана.

Монгол грубо отшвырнул ее через всю комнату, злобно пнул сапогом, после чего рывком заставил подняться.

— Я же сказал, не смей! — проревел он.

После чего поднес к ней вплотную лицо, обдав тяжелым дыханием — изо рта у него воняло прокисшим вином и прогорклым козлиным салом. Женщине от этого лучше не стало — наоборот, почему-то до боли напомнило теперь уже бывшего мужа, который проделывал с ней каждую ночь то же самое. Она разрыдалась.

— Будь с ним ласкова, — прорычал монгол и выплюнул ей в лицо качающийся зуб. — Спроси, как у него идут дела!

Женщина в растерянности уставилась на своего истязателя. Кошмар возобновился. Теперь увесистый удар пришелся ей по щеке.

— Чего тянешь, — вновь рявкнул монгол, — спроси: как идут твои дела, дорогой?

С этими словами он грубо подтолкнул ее вперед.

— Как идут твои дела… дорогой, — выдавила из себя несчастная.

Но монгол лишь снова тряхнул ее.

— С чувством, тебе говорят!

К горлу женщины вновь подступили рыдания.

— Как идут у тебя дела… дорогой, — вновь пролепетала она, но на этот раз в ее голосе послышалось нечто вроде нежности.

Всесильный хан вздохнул.

— В принципе неплохо, — устало ответил он. — Мы прошлись по Маньчжурии, попроливали там немало крови. Но это было утром, день у нас прошел за мародерством и грабежами, хотя где-то в половине четвертого пришлось вновь немного поработать мечом. А как у тебя прошел день?

С этими словами он вытащил из складок одежды несколько свернутых трубочкой карт и принялся рассеянно рассматривать их в тусклом свете догорающего пса.

Воин-монгол вытащил из огня раскаленную кочергу и с угрожающим видом приблизился к женщине.

— Говори! Немедленно!

Та с ужасом подпрыгнула на месте.

— Говори!

— Мой муж и отец… были убиты, — произнесла она.

— Неужели, дорогая? — рассеянно отозвался хан, не отрывая глаз от карты.

— Собаку мою сожгли.

— Вот как?

— Вот, пожалуй, и все…

Монгол с раскаленной кочергой сделал еще один шаг в ее сторону.

— А надо мной издевались! — выкрикнула женщина.

Хан поднял на нее глаза.

— Что? — переспросил он задумчиво. — Извини, дорогая, но я здесь читаю…

— Верно, — подбодрил ее монгол, — поприставай к нему.

— Что?

— Скажи, например: «Чингис, отложи эти свои карты, неужели ты не видишь, что я тут, перед тобой. Стою и жду, после того как провела весь день у раскаленного оча…»

— Но он же меня убьет!

— Еще как убьет, если не скажешь!

— Я не могу! Это выше моих сил! — всхлипнула женщина и рухнула на пол. Как раз у ног великого хана. — Только не мучайте меня! — стенала она. — Если ты хочешь надругаться надо мной, надругайся, но только не…

Великий хан поднялся на ноги и злобно посмотрел на нее.

— Нет, — прошипел он свирепо, — ты будешь лишь смеяться, как и другие до тебя. Вы все одинаковы.

И Хан, громко топая, вышел из хижины в темноту ночи. Он так пылал гневом, что даже позабыл, перед тем как уехать отсюда, сжечь деревню.

После очередного кровавого дня последние всадники исчезли в дыму, постепенно стук их копыт раздавался все глуше и глуше.

Над землей вился дым. Сквозь него тускло просвечивало, повиснув на западном небосклоне зияющей раной, кроваво-красное солнце.

В звенящей тишине, наступившей после битвы, лишь изредка с поля сражения доносились жалобные стоны — их издавали окровавленные останки тех, что еще недавно были людьми.

Из леса появились призрачные фигуры и застыли от ужаса. Но затем, стряхнув с себя оцепенение, со стенаниями устремились вперед. Это женщины разыскивали своих мужей, братьев, отцов и возлюбленных — сначала среди умирающих, затем среди мертвых.

Вдали, за серой завесой дыма, в лагерь под топот копыт, с гиканьем и лязгом оружия, вернулись тысячи всадников. Бахвалясь друг перед другом подвигами, они спешились с коней и тотчас принялись за обильные возлияния, заедая дешевое вино прогорклым козьим жиром.

Перед роскошным императорским шатром, весь забрызганный кровью, со своего скакуна устало спешился великий хан.

— И что за битва была сегодня? — спросил он у своего сына Угэдея, который подъехал к шатру вместе с ним.

Угэдей был молод и полон амбиций, и его, как начинающего полководца, больше всего на свете интересовали разного рода зверства. В душе он лелеял надежду, что в один прекрасный день побьет все рекорды Поднебесной по числу крестьян, зараз пронзенных острием меча, и намеревался сегодня же ночью поупражняться в этом искусстве.

Угэдей подъехал к отцу.

— Битва за Самарканд, о хан! — объявил он и для пущей вящести грозно поразмахивал мечом.

Хан сложил на груди руки и прислонился к коню, глядя на кровавое месиво из человеческих тел где-то вдали, в долине под ними.

— Я уже не вижу никакой разницы, — вздохнул он. — И мы победили?

— О, конечно же! — воскликнул Угэдей со свирепой гордостью. — Это была великая победа!

— Еще какая великая! — добавил он, чуть помолчав.

А затем с воодушевлением потряс мечом и сделал несколько выпадов, словно разя воображаемого врага. Сегодня вечером, решил про себя Угэдей, он обязательно одним разом проткнет шестерых.

Хан поморщился, глядя на сгущавшиеся сумерки.

— О Господи, — устало произнес он, — я провел в сражениях вроде этого целых двадцать лет, но у меня такое чувство, что жизнь не сводится только к ним, в ней должно быть что-то еще. — Хан повернулся и, задрав подол расшитого золотом, но теперь порванного и окровавленного платья, уставился на свой волосатый живот. — Вот, пощупай, — обратился он к сыну. — Не кажется ли тебе, что я начинаю обрастать жиром?

Угэдей посмотрел на живот великого хана со смешанным чувством благоговейного трепета и нетерпения.

— Ничуть, — ответил он.

С этими словами он велел слуге принести карты. Как только тот их принес, Угэдей пронзил его мечом и, пока несчастный падал, поймал из его ослабевших рук планы новой грандиозной кампании.

— А теперь, о хан, — произнес он, разворачивая свиток на спине другого слуги, который ради этого вынужден был пригнуться, — мы должны совершить рывок в Персию, откуда нам откроется весь остальной мир! Мы покорим его в два счета.

— Погоди, — перебил его хан, — ты лучше пощупай вот это. — Он двумя пальцами собрал на животе жировую складку. — Тебе не кажется, что…

— Хан! — нетерпеливо прервал его сын. — Еще немного — и весь мир будет у наших ног!

От злости и раздражения он пронзил карты кинжалом, угодив несчастному слуге прямо в левое легкое.

— Когда? — нахмурился хан.

Угэдей раздраженно замахал руками.

— Завтра! — сказал он. — Мы начнем с завтрашнего дня!

— Ну, видишь ли, завтра вряд ли получится, — ответил хан. Он надул щеки и на какое-то мгновение задумался. — Дело в том, что на следующей неделе я должен читать в Бухаре лекцию по технике кровопролития и хотел завтра к ней подготовиться.

Угэдей удивленно уставился на отца, слуга с картой на спине тем временем медленно осел на землю.

— А ты не мог бы это дело отложить? — воскликнул он.

— Понимаешь, они уже заплатили мне, так что я вынужден сдержать обещание.

— А как насчет среды?

Хан вытащил из складок одежды какой-то свиток и просмотрел его, медленно кивая головой.

— Насчет среды я не уверен…

— Тогда в четверг?

— Нет, четверг однозначно занят. Угэдей с женой придут на обед, я уже пообещал…

— Но ведь Угэдей — это я!

— Ну, значит, ты здесь. В четверг и у тебя не получится.

Угэдей молчал. Тишину нарушали лишь дикие вопли тысяч волосатых монголов. Одурманенные победой, они пили, дрались и громко выясняли отношения.

— Послушай, — тихо сказал он наконец, — а в пятницу ты будешь готов к завоеванию мира?

Хан вздохнул.

— В пятницу по утрам приходит секретарша.

— Правда?

— Отвечать на письма. Ты просто не представляешь, как много внимания люди требуют от меня к своим делам. — Чингисхан устало привалился к лошади. — Подпишу ли я то, появлюсь ли я там. Устрою ли благотворительную битву. Эти дела продлятся как минимум часов до трех. А затем мне хотелось бы пораньше начать уикэнд. Так… понедельник, понедельник…

Он снова заглянул в свиток.

— Боюсь, что и в понедельник не выйдет. Отдых и восстановление сил — я просто настаиваю на этом. Может, вторник?

Тут издалека донесся странный пронзительный звук. Его можно был принять за обычные ежедневные причитания женщин и детей, оплакивающих убитых мужчин, и хан не обратил на него внимания. На горизонте замерцал какой-то огонек.

— Вторник… Утром я свободен. Нет, погоди, я вроде как договорился встретиться с одним интересным парнем, который абсолютно все знает о понимании — чего мне так не хватает. Как жаль, что вторник — единственный свободный день на следующей неделе. Возможно, следующий вторник — или же в этот день я…

Звук не умолкал, наоборот, даже стал громче, но вечерний ветер заглушал его, и поэтому он не вызвал у хана особого беспокойства. Приближавшееся свечение было таким слабым, что его было невозможно различить в лунном свете, который в ту ночь был особенно ярким.

— Боюсь, что март практически весь у меня занят, — вздохнул хан. — Очень жаль.

— Тогда апрель? — вяло спросил Угэдей.

Он ловко вырезал печень у проходившего мимо крестьянина, но это не принесло ему радости, и он просто выбросил ее в темноту. Собака, за годы растолстевшая из-за одного только пребывания с Угэдеем, бросилась к добыче.

— Нет, апрель тоже отпадает, — сообщил хан. — В апреле я еду в Африку. Я уже пообещал себе.

Свет, приближающийся к ним в ночном небе, наконец-то привлек внимание еще нескольких монгольских военачальников. От удивления они прекратили размахивать мечами и тузить друг друга и подъехали ближе.

— Слушай, — сказал Угэдей, все еще не зная, что ожидает их впереди. — Может, мы все-таки договоримся, что завоюем мир в мае?

Великий хан в задумчивости закусил губу.

— Знаешь, давай не будем наперед загадывать. Если все распланировать заранее, то чувствуешь себя связанным по рукам и ногам. А я бы хотел посвятить время чтению — Господи, неужели я не смогу выкроить на это даже минутки? Ну ладно… — Чингисхан вздохнул и нацарапал ногтем на свитке: «Май — возможная дата завоевания мира». — Это я так, на всякий случай, — продолжил он, — не вздумай принять это за что-то решенное. Просто время от времени напоминай мне, чтобы я не забыл, и мы посмотрим, получится у нас или нет. Ой, а это еще что?

С грацией красавицы, готовой погрузиться в ванну, на землю плавно опустился длинный серебряный корабль, от которого струился мягкий мерцающий свет. Открылся люк, и из него вышла высокая стройная фигура. Лицо незнакомца имело нежный серовато-зеленый оттенок. Пришелец медленно шагнул навстречу хану.

У него на пути валялась темная груда — это крестьянин горько плакал, глядя, как пес поедает его печень, и ужасно страдал, зная, что новой у него уже никогда не будет. И как только его бедная жена со всем управится, ведь какой без печени из него работник! И тут он предпочел навсегда удалиться из этой юдоли страданий.

Высокий инопланетянин окинул его взглядом, полным отвращения и — хотя, чтобы это понять, вам бы пришлось внимательно вглядеться в его лицо — зависти. Он быстро кивнул обоим монгольским предводителям и вытащил из-под тяжелой металлической туники небольшой блокнот.

— Добрый вечер, — произнес он негромким, но довольно противным голосом. — Меня зовут Чудодей, или иначе — Бесконечно Продолженный. Я не стану утруждать вас объяснением причин почему. Приветствую вас.

С этими словами он повернулся к великому хану. Тот от удивления онемел и вытаращил глаза.

— Если не ошибаюсь, вы и есть Чингисхан? Чингис Темучин Хан, сын Есыгея?

Свиток-дневник выскользнул из рук великого хана на землю. В бледном сиянии, исходившем от корабля, черты его лица казались размытыми, скрывая от посторонних глаз удивление, усталость и печать забот. Как будто во сне, могущественный правитель мира сделал шаг вперед навстречу пришельцу.

— Можно проверить, как это пишется? — спросил инопланетянин, протягивая хану блокнот. — Очень не хотелось бы в самом начале сделать ошибку и потом заново все переделывать.

Хан едва заметно кивнул.

— Я правильно записал? — спросил пришелец.

И вновь хан, которого было трудно узнать, слегка наклонил голову, тараща от удивления глаза.

— Отлично, — удовлетворенно произнес Чудодей и, поставив галочку в блокноте, перевел взгляд на хана. — Чингисхан, ты импотент, ты кусок дерьма и полнейшее ничтожество. Благодарю.

Сказав это, он вернулся на свой корабль и улетел.

Наступила неприятная тишина.

Позднее в тот год Чингисхан ворвался в Европу с такой яростью, что едва не забыл перед этим сжечь Азию.

На основе первоначального наброска, сделанного Грэмом Чэпменом

Написано совместно Чэпменом и Адамсом для телевизионного шоу Грэма Чэпмена «Из-за деревьев»,

1975 год

Отрывок взят из книги «Чрезвычайно безмерно смешная комически-облегчительная Рождественская книга»,

1986 год

Юный Зафод спасает ситуацию

Огромный корабль стремительно летел над поверхностью необычайно прекрасного моря. С самого утра он носился туда-сюда, всякий раз описывая широкую дугу, и наконец привлек внимание жителей острова — мирного народа, питавшегося дарами моря. Столпившись на берегу, они принялись всматриваться в слепящее солнце, стараясь разглядеть, что же там такое.

Любой опытный, образованный человек, который хоть сколько-нибудь повидал в этой жизни, наверняка заметил бы, что корабль похож на шкаф с папками — вместительный шкаф, где недавно кто-то порылся, опрокинутый ящиками вверх и летящий по воздуху. Островитяне, не имевшие, такого опыта, подумали иначе: как мало у него сходства с омаром.

Они возбужденно обсуждали полное отсутствие клешней, негнущуюся спину и тот факт, что предмет должен был постоянно находиться в воздухе. Именно это и казалось им особенно смешным. Островитяне принялись прыгать, желая продемонстрировать глупому предмету, что ощущать под ногами землю — самая простая в мире вещь. Вскоре это развлечение им наскучило. В конце концов, поскольку им стало ясно, что предмет не является омаром, а последних в их мире предостаточно (кстати, к островитянам приближалось с полдюжины этих сочных созданий), они сочли, что нет резона тратить драгоценное время на загадочный летающий объект, куда полезнее заняться ловлей омаров для предстоящего обеда.

И в тот момент загадочный корабль неожиданно на мгновение застыл в воздухе и, приняв вертикальное положение, на всех парах рухнул в морскую пучину, подняв мощный фонтан брызг, отчего островитяне в ужасе завопили и бросились врассыпную в прибрежные заросли. Когда же спустя несколько минут, нервно дрожа и озираясь по сторонам, они вновь вышли на берег, их взгляду предстали лишь остатки кругов на воде да несколько поднимающихся из глубины пузырьков.

«Надо же, — сказали они себе, даже не удосужившись прожевать сочных омаров, которых больше нигде не сыщешь в Западной Галактике, — это уже второй случай за год».

Корабль же, который не был омаром, нырнул прямехонько на глубину двухсот футов и повис там среди плотной бирюзы, словно ожидая, пока наконец вокруг него не успокоятся огромные массы воды. Где-то наверху, там, где море оставалось спокойным и прозрачным, в сторону метнулась, переливаясь чешуей, стая рыб. Внизу царил непроглядный мрак — там синева постепенно сливалась с пугающей чернотой океанских глубин.

Ну а здесь, на глубине двухсот футов, солнце еще тускло пробивалось сквозь толщу воды. Рядом с кораблем лениво проплыло, поблескивая шелковистой кожей, какое-то морское млекопитающее. Оно покосилось на невесть откуда взявшуюся здесь диковинку, словно в принципе уже ожидало увидеть нечто подобное, и, удовлетворив любопытство, взмыло вверх, туда, где играли блики солнечных лучей.

Корабль подождал минуты две, проверяя показания датчиков, после чего опустился еще на сотню футов. Еще мгновение, и он отключил огни, и в течение нескольких секунд, прежде чем подводный мрак пронзили лучи мощных прожекторов, единственным источником света служила тусклая розовая табличка, на которой при желании можно было прочесть следующее: «Библброкс и Ко. Спасение всякой всячины и прочие чудные штучки».

Мощные лучи прорезали толщу черной воды, высветив стайку серебристых рыбок, которые тотчас в панике бросились наутек.

В полумраке капитанской рубки над компьютером склонились четыре головы. Машина же в данный момент анализировала слабые, едва слышимые сигналы, что исходили откуда-то с самого океанского дна.

— Это он, — произнес наконец обладатель одной из голов.

— Ты уверен? — недоверчиво спросил хозяин другой.

— На все сто процентов, — ответил хозяин первой.

— То есть ты на сто процентов уверен, что корабль, который рухнул в океанскую пучину и теперь покоится на дне морском, это тот самый, который якобы — кстати, не вы ли были в этом на все сто процентов уверены? — никогда не потерпит аварию, — произнес обладатель двух оставшихся голов. — Эй, я всего лишь спрашиваю. — И он в примирительном жесте поднял свои обе руки.

Оба представителя «Администрации по обеспечению безопасности и гражданского спокойствия» отреагировали на замечание колючими взглядами, но человек с несколько необычным числом голов — как говорится, одна хорошо, а две лучше — не обратил на них внимания. Вместо этого он развалился в командирском кресле, открыл пару банок пива — одну для себя, вторую тоже для себя — и, забросив ноги на панель управления, произнес сквозь толстый иллюминатор проплывавшей мимо рыбе:

— Эй, привет!

— Мистер Библброкс, — несмело обратился к нему тот из представителей Администрации, что был пониже ростом.

— Да? — отозвался Зафод, швырнув слишком быстро опустевшую банку на какой-то сверхчувствительный прибор. — Вы готовы к погружению? Тогда начали.

— Мистер Библброкс, давайте сразу условимся, что…

— Давайте, я не против, — ответил Зафод. — Например, для начала вот о чем. Почему бы вам честно не сказать мне, что там было на борту корабля.

— Мы уже вам сказали, — возразил представитель. — Отходы производства.

Зафод обменялся усталым взглядом с самим собой.

— Отходы производства. Какого, хотел бы я знать?

— Отходы технологического процесса, — ответил официальный представитель.

— Какого процесса?

— Совершенно безвредного и безопасного.

— Святая Донна-Мадонна! — одновременно воскликнули обе Зафодовы головы. — Настолько безвредного и безопасного, что вы построили эту чертову летающую крепость, чтобы доставить эти отходы в ближайшую черную дыру и бросить их там! Но они туда не попали, потому что пилот решил сделать крюк — верно я говорю? — чтобы половить омаров? О’кей, он, конечно, парень крутой, но сейчас не до кайфа, дела обстоят хреново, можно сказать, дерьмо достигло критической массы, и… в общем, словарный запас исчерпан!

— Заткнись, — прикрикнула правая голова на левую. — Ближе к делу.

И Зафод вновь переключил внимание на остатки пива.

— Вот что я вам скажу, — продолжил он, немного поразмыслив и поостыв.

Двое представителей Администрации промолчали. Вести разговор на таких тонах не входило в их планы.

— Мне нужно знать только одно, — продолжал гнуть свою линию Зафод, — во что я с вами вляпаюсь?

Он ткнул пальцем в вереницу данных на компьютерном экране. Они мало что ему говорили, но даже вид их почему-то ужасно Зафоду не нравился. Было в них что-то скользкое, словно вся эта цифирь для того и требовалась, чтобы заморочить ему голову, вернее, головы.

— Ваши «отходы производства» разлагаются, признайтесь честно? Там у вас внизу целые горы радиоактивного топлива или чего-то в этом роде, способного изжарить этот сектор вселенной так, что от него и в помине ничего не останется. У вас там аористовые стержни, и они разлагаются! Верно я говорю? Их-то поисками мы с вами и занимаемся? Интересно, а не вырастет ли от этих ваших поисков у меня еще одна голова?

— Уверяю вас, контейнер не получил повреждений, мистер Библброкс, — возразил один из официальных представителей. — Я гарантирую, что корабль не представляет опасности. Никакой утечки там нет.

— Тогда зачем вам туда надо?

— Чтобы еще раз убедиться, что все в порядке.

— Так я вам и поверил!

— Мистер Библброкс, — терпеливо произнес официальный представитель, — вынужден напомнить вам, что сейчас вы заняты выполнением поручения.

— А вам не пришло в голову, что я могу неожиданно расхотеть? Кто я, по-вашему, такой — совершенно аморальный тип, без этих, как их там… моральных качеств, или как их еще называют?

— Принципов?

— Да-да, принципов, благодарю за подсказку. Так что вы скажете?

Оба официальных представителя тянули резину — в надежде, что он окончательно остынет, — и только время от времени покашливали.

Зафод вздохнул, вложив в этот вздох все свое отчаяние и словно тем самым снимая с себя ответственность за происходящее, и развернулся в кресле.

— Корабль! — позвал он.

— Слушаю! — отозвался корабль.

— Делай то, что и я.

Корабль несколько миллисекунд обдумывал это распоряжение, после чего проверил на прочность мощные переборки и в тусклом сиянии огней начал медленно погружаться в морские глубины.

Пятьсот футов.

Тысяча.

Две тысячи.

Здесь, под давлением почти в семьдесят атмосфер, в ледяном холоде непроницаемого придонного мрака природа поселила свои самые безумные творения. На мгновение перед смотровым объективом возникли какие-то кошмарные существа и, поболтав длинными извивающимися конечностями, вновь растворились в кромешной тьме.

Две с половиной тысячи футов.

В тусклом свете корабельных огней мимо проплыли еще несколько монстров с глазами на выступающих вперед отростках.

Постепенно на экране все четче начали вырисовываться очертания океанического дна, и глазу вскоре предстала полная картина того, что покоилось по соседству с ними под толшей воды. Это была слегка перекошенная, громадная цилиндрическая крепость — где-то посередине она резко расширялась по всей оставшейся длине корпуса с тем, чтобы вместить тяжелую обшивку, которая толстым щитом покрывала трюм и которая, по мнению ее создателей, представляла собой самую надежную и неуязвимую защиту, какую только можно придумать. Прежде чем состоялся запуск корабля, как только эту обшивку не испробовали на прочность — ее таранили торпедами, пытались взорвать, прорубить, пробить всеми мыслимыми и немыслимыми способами, какие только были в распоряжении строителей, — и все с единственной целью: продемонстрировать, что нет ничего такого, чему она была бы не в состоянии противостоять.

Вскоре молчание в рубке стало откровенно гнетущим — еще бы, выяснилось, что корабль аккуратно разломился пополам.

— Не вижу Никакой опасности, — бодро заявил один представитель. — Конструкция судна такова, что даже в случае, если оно и треснет, грузовые трюмы не пострадают.

Три тысячи восемьсот двадцать пять футов.

Из открывшегося люка спасательного судна появились четыре силуэта в водолазных костюмах и медленно двинулись вдоль луча прожектора к зловещим очертаниям потерпевшего крушение корабля, едва видневшимся на фоне непроглядного мрака. В движениях водолазов сквозила неуклюжая грация, словно под давящей толщей воды они обрели невесомость.

Правой своей головой Зафод всматривался в высившуюся над ними темную махину, и на какое-то мгновение его объял неподдельный ужас. Но, взглянув на левую свою голову, он слегка успокоился — та с деловым видом разглядывала передаваемую на шлем с внешней камеры картинку. Чуть сзади и слева от него двигались оба официальных представителя «Администрации по обеспечению гражданского спокойствия и безопасности». А впереди вышагивал пустой скафандр, который нес необходимые инструменты и измерительное оборудование.

Вскоре они миновали трещину в корпусе космического грузовоза, на ходу посветив в нее фонариками. В растерзанном чреве корабля между мощными, толщиной в два фута, переборками виднелась его начинка — груды покореженного оборудования. Теперь там обитало семейство огромных прозрачных угрей — новое жилище пришлось им по вкусу. Пустой скафандр шел впереди на протяжении всего пути вдоль темного гигантского корпуса, время от времени пробуя на прочность люки. Третий по счету люк со скрипом, словно нехотя, открылся. Спасатели смогли проникнуть в промежуточную камеру, но им пришлось еще несколько минут ждать, пока насосы, борясь с нечеловеческим давлением, откачивали изнутри океанскую воду, а затем с тем же нечеловеческим трудом нагнетали внутрь смесь воздуха и инертных газов. Наконец внутренняя дверь отъехала в сторону, и они шагнули в темноту корабельного трюма.

Прежде чем добраться до цели, им пришлось преодолеть еще несколько мощных титановых дверей, каждую из которых официальный представитель отмыкал специальным кварковым ключом — их у него имелось несколько. Вскоре спасатели оказались в засекреченном секторе. Картинки на экранах шлемов начали постепенно меркнуть, и Зафод был вынужден включить одну из видеостанций. В принципе, все, что хотелось увидеть, теперь было у них прямо перед глазами.

Наконец распахнулась последняя дверь, и они оказались в огромном пещерообразном помещении. Зафод направил на противоположную стену луч фонаря, и… светлое пятно упало на чье-то перекошенное в крике лицо.

Зафод и сам вскрикнул, правда, едва слышно. От перепуга он уронил фонарь и осел на пол, вернее, на чье-то тело, которое лежало здесь, никем не потревоженное, вот уже около полугода. Отреагировало же оно на то, что на него кто-то сел, тем, что взорвалось со страшной силой. Зафод гадал, как ему самому на все это реагировать, и после бурных, хотя и непродолжительных мысленных дебатов решил, что самое лучшее в такой ситуации — это вырубиться.

Он пришел в себя через несколько минут и притворился, будто не понимает, кто он такой, где находится и как вообще сюда попал. Увы, хитрость не сработала — убедить никого не удалось. Поэтому пришлось притвориться, будто к нему неожиданно вернулась память и от пережитого шока он вновь лишился чувств. И вновь без особого успеха. Пустой скафандр бесцеремонно поднял его на ноги — Зафод уже начал испытывать к этому настырному типу подспудную неприязнь, — и ему ничего не оставалось, как все-таки примириться с действительностью.

Та была темной и мрачной, лишь кое-где мерцал тусклый зеленоватый свет. В общем, она показалась Зафоду омерзительной, хотя бы потому, что части бывшего главного навигатора судна теперь валялись разбросанные по полу, гирляндами висели по стенам и потолку и, что самое главное, налипли на нижнюю половину его, Зафода, скафандра. Эффект получился настолько омерзительный, что мы до окончания нашего повествования воздержимся от упоминания о нем. Ограничимся лишь тем, что скажем, что беднягу вырвало прямо внутри водолазного костюма, отчего ему пришлось в срочном порядке поменяться с пустым скафандром, произведя предварительно соответствующую подгонку головной части. К сожалению, стоявшего в трюме зловония (плюс вид собственного скафандра, разгуливающего по дну морскому в гирляндах из чьей-то гниющей требухи) было достаточно, чтобы вновь извергнуть содержимое желудка внутри нового костюма, с чем, увы, пришлось мириться, ибо третьего в запасе не было.

Ну вот и все. Точка. Давайте поговорим о более приятных вещах.

Или по крайней мере менее противных.

Хозяин перекошенного в крике лица, кажется, немного успокоился и теперь, пуская пузыри, нес что-то невразумительное, сидя в огромном баке, наполненном желтоватой жидкостью. Это был специальный аварийный контейнер.

— Нет, это безумие! — верещал он. — Полнейшее безумие! Я же говорил ему, что мы всегда успеем полакомиться омарами на обратном пути. Но этот псих и ухом не повел! Он же упертый! Не понимаю, как вообще можно сходить с ума из-за каких-то омаров? Вы сходите? То-то же, вот и я нет. Согласитесь, резина резиной, и вкус под стать. Я, например, предпочитаю морских гребешков. Так ему и сказал. О Боже, я так ему и сказал!

Зафод уставился на странное видение, размахивавшее руками, сидя в баке с желтоватой жидкостью. Человек этот был обмотан трубками искусственного дыхания. Усиленный динамиками, его голос громогласно разносился по всему кораблю, жутковатым эхом возвращаясь откуда-то из глубин трюма.

— Зачем я только это сделал! — вопил безумец. — Зачем я сказал ему, что предпочитаю морских гребешков? В ответ он сказал мне, что я за всю свою жизнь просто не пробовал настоящих омаров — таких, какие водятся на планете, откуда родом его предки. То есть здесь, и он решил мне это доказать. Он сказал, что проблем не будет, сказал, что здешние омары стоят того, чтобы махнуть рукой на все наше задание, не говоря уже о том, чтобы сделать небольшую остановку и на время заняться чем-то более приятным. Он поклялся, что возьмет на себя корабль, пока тот будет находиться в атмосфере. Но это безумие, чистой воды безумие! — продолжал кричать обитатель контейнера с желтоватой жидкостью. На мгновение он умолк и вытаращил глаза, словно что-то припоминая. — Корабль вышел из-под контроля! Я поверить не мог, что мы на такое решимся — подумать только, ввязаться в авантюру, и все ради того, чтобы доказать, будто эти чертовы омары и впрямь так хороши, как о них трезвонят. Извините, я, наверное, совсем заколебал вас этими омарами, сейчас закончу, но они вот уже несколько месяцев не дают мне покоя, пока я сижу в контейнере. Но можете себе представить, что значит сидеть в корабле несколько месяцев кряду, каждый день видеть одни и те же рожи, питаться одним и тем же консервированным дерьмом, когда он при этом заладил: «Омары! Омары!», — а потом еще шесть месяцев пропадать здесь, один-одинешенек, и эти омары никак нейдут из головы. Обещаю, я постараюсь закрыть рот и больше слова не скажу про омаров. Клянусь. Омары! Омары! Омары! Сколько можно. Кажется, спасся только я один. Только мне удалось добраться до аварийного контейнера еще до того, как мы рухнули в океан. Я едва успел послать сигнал бедствия, и в следующее мгновение корабль ухнул в воду. Катастрофа! Полнейшая катастрофа! И все потому, что кто-то питал слабость к омарам. Вы хоть понимаете, о чем я? Поверьте, мне нелегко сохранять спокойствие.

Обитатель контейнера бросил на них умоляющий взгляд, и неожиданно до него словно дошло, что, собственно, происходит. Будто упавший с дерева лист, он вернулся на грешную землю и, растерянно заморгав, как-то странно посмотрел на нежданных гостей. В этот момент он стал похож на обезьяну, удивленно уставившуюся на диковинную рыбу. Снедаемый любопытством, он корявыми пальцами поскреб о стеклянную стенку контейнера. Изо рта и ноздрей вырвались крошечные желтые пузырьки и устремились вверх, на мгновение застряв в его спутанных волосах.

— О Боже, о Небеса! — бормотал он себе под нос. — Меня нашли! Я спасен!

— Допустим, — тотчас поспешил вставить слово официальный представитель, — что вас по крайней мере нашли.

Представитель с решительным видом подошел к главному компьютеру в середине помещения и быстро пробежал пальцами по клавиатуре, желая получить данные о характере и размерах причиненного судну ущерба.

— По крайней мере аористовые стержни не пострадали.

— Гром небесный! — воскликнул Зафод. — Так, значит, тут все-таки есть аористовые стержни!

Эти самые аористовые стержни некогда использовались для получения энергии методом, теперь устаревшим и, к счастью, почти забытым. Давным-давно, когда поиски новых источников энергии в какой-то момент фактически зашли в тупик, одна молодая и светлая голова додумалась искать их там, где этой энергии было немерено, но куда прежде никто не заглядывал, — а именно в прошлом. Испытав, как бывает в подобных случаях, внезапный прилив крови к вместилищу дум, он в ту же ночь изобрел способ ее добычи, и уже в течение года значительные участки прошлого были подчистую вычищены и, истощенные, доживали свой век.

Тех же, кто считал, что прошлое лучше оставить в неприкосновенности, просто-напросто обвинили в непозволительной сентиментальности и желании пожить за чужой счет. Прошлое в изобилии обеспечило дешевую и безопасную энергию. Для тех же, кто видел в этом разграбление бесценных ресурсов, были созданы несколько Заповедников Прошлого — при условии, что найдутся желающие раскошелиться на их содержание. Что до заявлений, что, мол, истощая прошлое, мы обкрадываем настоящее, — может, так оно до известной степени и есть, однако эффект от использования дешевой энергии был несопоставим с возможным ущербом, и поэтому будет лучше, если критики посчитают его с калькулятором в руках.

Однако позднее все же стало очевидно, что настоящему наносился колоссальный ущерб, и причиной тому — что где-то в будущем обитали точно такие же беспринципные, алчные до сиюминутной выгоды эгоисты, выкачивавшие из настоящего все соки точно так же, как эгоисты из настоящего выкачивали соки из прошлого. И тогда все до единого поняли, что все до единого аористовые стержни — и та тайна, какой окутано их производство — должны быть уничтожены, и чем скорее, тем лучше. Утверждалось, что, мол, это якобы надо сделать ради дедов и внуков, хотя в действительности все делалось ради внуков их дедов и дедов их внуков.

Официальный представитель «Администрации по обеспечению безопасности и гражданского спокойствия» только пожал плечами.

— Стержни не представляют ровно никакой угрозы, — произнес он и, покосившись на Зафода, добавил с неожиданной откровенностью: — Здесь есть кое-что похуже. По крайней мере хотелось бы надеяться, что груз все еще здесь.

В ответ на что второй официальный представитель одарил коллегу укоризненным взглядом.

— Что ты несешь? — рявкнул он.

Первый лишь вновь пожал плечами.

— Какая разница, — равнодушно произнес он. — Пусть что хочет, то и говорит, все равно ему никто не поверит. Иначе зачем мы его выбрали? Можно ведь было провести официальное расследование. Но чем больше несусветных баек он станет рассказывать, тем лучше. Народ решит, что у парня не все в порядке с головой, и только посмеется. Пусть он даже скажет, что узнал это от нас, — нам же лучше: сразу видно, что этот малый параноик.

С этими словами официальный представитель как ни в чем не бывало улыбнулся Зафоду, который был готов взорваться от возмущения внутри своего облеванного скафандра.

— Если хочешь, можешь пойти с нами, — предложил ему представитель.

— Вот видишь, — произнес представитель, разглядывая толстую титановую обшивку трюма, где хранились аористовые стержни. — Им ничего не грозит.

Представитель повторил эти свои слова, когда они прошли через отсеки, где хранилось химическое оружие, причем такой невероятной мощности, что одной чайной ложки хватило бы, чтобы отравить целиком всю планету.

Представитель повторил эти свои слова, когда они прошли через отсеки, где хранились зета-активные компоненты такой невероятной мощности, что одной чайной ложки хватило бы, чтобы взорвать целиком всю планету.

Представитель повторил эти свои слова, когда они прошли через отсеки, где хранились тета-активные компоненты такой невероятной мощности, что одной чайной ложки хватило бы, чтобы взорвать целиком всю планету.

— Какое счастье, что я не планета, — пробормотал себе под нос Зафод.

— Тебе нечего опасаться, — заверил его официальный представитель «Администрации по обеспечению безопасности и гражданского спокойствия». — Планете ничего не угрожает. При условии… — добавил он и сделал многозначительную паузу.

Тем временем они приблизились к той части трюма, что располагалась ближе всего к трещине в корпусе судна. Коридор, которым они шли, был искривлен и перекорежен, пол — местами мокрый и склизкий.

— Так-так, — произнес представитель, — вот так-так.

— Что здесь хранится? — потребовал ответа Зафод.

— Отходы производства, — сухо прокомментировал официальный представитель.

— Отходы производства? — тихо, но твердо спросил Зафод. — Какого?

Оба официальных представителя пропустили его вопрос мимо ушей. Зато с особой тщательностью осмотрели ведущую в отсек дверь. Увы, сила удара был такова, что переборки перекосились или обрушились. Официальный представитель слегка прикоснулся к двери. Та открылась. Внутри было темно, и лишь где-то в глубине отсека слабо мерцали две тусклые желтые лампочки.

— Какого? — прошипел Зафод.

Один официальный представитель повернулся к другому.

— Здесь, по идее, должна находиться аварийная капсула, — произнес он. — Предполагалось, что экипаж воспользуется ею перед тем, как вместе с грузом сбросить корабль в черную дыру. По-моему, следует проверить, на месте ли она.

Второй официальный представитель кивнул и, не говоря ни слова, удалился. Тогда первый поманил Зафода к себе. Где-то в паре десятков футов от них тускло мерцала большая желтая лампа.

— Знаете, почему на этом корабле все пока вроде бы как в целости и сохранности? Объясняю: потому что никому из них не пришло в голову чем-то воспользоваться. Никому. По крайней мере никому из тех, у кого хватило бы безумства приблизиться к грузу. Такие безумцы опасны, и это заставляет нас всегда быть начеку. Да, люди бывают глупы, но не настолько, чтобы рисковать собой и всем миром.

— Отходы производства? — вновь прошипел Зафод. Он был вынужден шипеть, чтобы не выдать, что на самом деле голос его дрожит. — Какого?

— А, людей по индивидуальным спецзаказам.

— Что-что?

— Корпорация «Сириус кибернетике» получила громадный грант на разработку и создание искусственных людей по индивидуальным спецзаказам. Результаты оказались, мягко говоря, катастрофическими. Все эти «люди» или «личности», как они именовались, представляли собой сочетание качеств, несовместимых в природе. Большинство из них вышли жалкими хлюпиками, но были среди них и опасные, более того, на редкость опасные особи. Опасные, потому что другие люди не могли заподозрить в них эту червоточину. Они, подобно призракам, что проходят сквозь стену, могли пройти сквозь любую ситуацию и выйти из нее сухими, как гусь из воды, и все потому, что никто не догадывался, насколько они опасны.

А наиболее опасны были трое, похожие между собой как две, то есть три капли воды. Их поместили в этот отсек, чтобы раз и навсегда убрать, вместе с кораблем, из этой вселенной. Нет, они отнюдь не злы, а по-своему даже милы и симпатичны. Тем не менее они самые страшные создания из тех, что когда-либо знал этот мир, потому как если им что-то разрешить, они никогда не станут этого делать, и наоборот, все, что им не разрешено.

Зафод посмотрел на тусклый желтый свет, на два тусклых желтых огонька. По мере того как его глаза привыкли к освещению, он сумел разглядеть, что два светлых пятна обрамляют участок пространства, где что-то явно было разбито. А на полу растеклось что-то липкое.

Вместе с официальным представителем он осторожно направился к огням. В этот момент у них в шлемах раздались слова второго официального представителя.

— Капсулы нет, — произнес он коротко и ясно.

— Проследи, куда она делась, — распорядился первый представитель. — Куда могла улететь. Мы обязаны это выяснить!

Зафод приблизился к двум оставшимся контейнерам. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: в них плавают два совершенно одинаковых существа. Зафод присмотрелся внимательнее. В густой желтоватой жидкости плавало тело пожилого мужчины. Лицо у него было доброе и улыбчивое, с веселыми морщинками вокруг глаз. Волосы выглядели подозрительно густыми и темными для его возраста, кисть правой руки то и дело ходила туда-сюда, вверх-вниз, словно он раздавал рукопожатия сонму невидимых призраков. Лицо мужчины при этом светилось искренней улыбкой, и он что-то невнятно гулил, словно полусонный младенец. Время от времени все тело его начинало подрагивать, словно от смеха, как будто он только что рассказал сам себе новый анекдот, ну, если не новый, то порядком подзабытый. Вот так, покачиваясь, улыбаясь, усмехаясь, пуская ртом небольшие желтые пузыри, незнакомец, казалось, обитал в только ему ведомом мире сладких грез и сновидений.

В шлемах вновь раздались четкие слова второго официального представителя. Удалось установить планету, к которой держала курс аварийная капсула. Она находится в галактическом секторе ZZ9 Plural Z Alpha.

Зафод обнаружил рядом с контейнером небольшой динамик и включил его. Человек внутри контейнера что-то лепетал о сияющем городе на холме.

А еще в шлеме было слышно, как официальный представитель «Администрации по обеспечению безопасности и гражданского спокойствия» довел до сведения начальства, что пропавшая без вести аварийная капсула, на борту которой находится некий «Рейган», в настоящий момент держит курс к планете в галактическом секторе ZZ9 Plural Z Alpha. После чего отдал распоряжение принять все необходимые меры по обеспечению ее «безопасности».

Отрывок взят из книги «Чрезвычайно безмерно смешная комически-облегчительная Рождественская книга»,

1986 год

Отрывки из интервью с Мэттом Ньюсомом

ДНА: Что касается Дирка Джентли, то у меня возникло ощущение, будто я утратил связь с этим моим персонажем, и поэтому книга мне никак не давалась. Вот почему я сказал себе: «Что ж, тогда займемся чем-то другим». И вот, оглядываясь назад на все те идеи, которые я тогда пытался вложить в «Лосося сомнений», — а это случилось где-то через год после того, как я пытался за него взяться, — я неожиданно понял, что, собственно, было не так. Оказалось, что эти мои идеи больше в духе «Автостопа», нежели в духе Дирка Джентли.

Сильно подозреваю, что в будущем наступит такой момент, когда я засяду за шестую книгу из серии «Автостопом по Галактике». Но мне хочется сделать ее не такой, как остальные, чтобы она получилась свежо и необычно. Потому что люди мне не раз говорили — и причем совершенно правильно, — что «В основном безвредна» получилась какая-то тоскливая. Причина тому проста: год у меня выдался на редкость неудачный, главным образом по причинам личного характера, о которых я не хотел бы здесь распространяться. В общем, год был действительно хреновый, я же взялся сочинять книгу несмотря ни на что. Так что нечему удивляться, что книжка вышла какая-то тоскливая!

Мне же хотелось бы завершить «Автостоп» на более оптимистичной ноте. К тому же пять — какое-то незавершенное число, шесть вроде как-то лучше. Как мне кажется, многое из того, что первоначально было в «Лососе сомнений», что задумывалось для «Лосося сомнений» и что совершенно в него не вписалось, можно оттуда выкинуть и заново соединить, прибавив что-нибудь новое.

МН: Хотя бы потому, что до многих уже дошли слухи, что «Лосось сомнений» будет очередной вещью из серии «Автостопом».

ДНА: В некотором смысле я просто хочу дать вторую жизнь кое-чему из того, что у меня плохо вписалось в книгу про Дирка Джентли, но что, по-моему, неплохо впишется в серию «Автостопом». Конечно, по ходу дела кое-что придется поменять, подогнать к другой книге. Хотя в знак того, что я не зря потратил время, ее можно назвать «Лосось сомнений», ну, или как-то еще — поживем, увидим!

Лосось сомнений

[Примечание редактора: Представленная здесь версия книги «Лосось сомнений» собрана из нескольких, над которыми работал автор. Убедительная просьба ознакомиться с примечанием редактора в начале книги, где говорится о том, как она была собрана воедино. На следующей странице я поместил факс, посланный Дугласом его лондонскому редактору, в котором автор описывает общую схему повествования, что дает нам возможность представить себе, каково могло быть дальнейшее развитие сюжета.]

Факс

Получатель: Сью Фристоун

Отправитель: Дуглас Адамс

Тема: «Лосось сомнений», описание книги

Дирк Джентли получает весьма расплывчатое задание от человека, которого ни разу не видел в лицо, и начинает наугад следить за разными людьми. Расследование приводит его через носовые мембраны носорога в Лос-Анджелес отдаленного будущего, в котором заправляют агенты по продаже недвижимости и тяжеловооруженные кенгуру. Проводимое Дирком умопомрачительное расследование развивается на фоне разных приколов, слегка вареного лосося и возникающих едва ли не на глазах новых сложных систем.

Глава 1

Обычно рано утром Дэйв поднимался на гору, в известный только ему укромный уголок, чтобы сделать небольшое подношение к алтарю святого Клайва, покровителя агентов по торговле недвижимостью. Принесенное им сегодня, насколько он мог разобрать, было частью прибора для чистки бассейнов — большая, сделанная из пластика штуковина, чем-то напоминающая омара.

Дэйв осторожно положил свой дар и отступил назад, чтобы полюбоваться результатом.

Святилище представляло собой небольшую кучку камней; то здесь, то там в беспорядке были набросаны вещи, которые появлялись тут время от времени: гаражный ключ с дистанционным управлением, деталь соковыжималки и маленькая игрушка с подсветкой, изображавшая Лягушонка Кермита. Омароподобная чистилка для бассейнов неплохо вписывалась в эту картину, и Дэйв поставил ее так, чтобы два фута сломанной пластиковой трубки свисали над Кермитом наподобие слоновьего хобота.

Его утренние походы к святилищу отчасти были развлечением, но одновременно давали возможность побыть одному и поразмышлять о разных вещах. Поначалу Дэйв приходил сюда просто так, развлечения ради, но вскоре это место стало для него чем-то большим. Ему понадобился уединенный уголок для раздумий. Временами в Дэйва вселялась тревога. А когда в него вселялась тревога, он начинал тихо посмеиваться; когда же тревога становилась совсем невмоготу, он начинал мурлыкать себе под нос любимые мелодии группы «Карпентерс» — до тех пор, пока тревога не покидала его.

Но сегодня у него не было особых поводов для беспокойства. Наоборот, душа пела. Дэйв снял с плеч брезентовую торбу и кинул ее на землю.

Вид с горы открывался потрясающий. С каждой стороны Дэйвлэнд окружали густые леса, в которых водились самые разные животные, произрастали самые разные растения. Через лес протекала речка Дэйв, которая, извиваясь между горных склонов, в пятистах милях отсюда впадала в огромный океан, который до недавнего времени он называл Океаном Дэйва, но затем из чувства скромности переименовал в Океан Карен. Дэйв всегда считал, что Тихий — дурацкое название. Он там был. Никакой этот океан не тихий. Но теперь он исправил ошибку.

Дэйвлэнд, его владения, тоже были немаленькими. Да нет, если призадуматься, очень даже внушительными. Дэйв пробежал рукой по волосам, обозревая округу, и, не удержавшись, усмехнулся.

Дэйвлэнд занимал около девяноста акров склона горы. Кстати, и на соседних холмах уже начали появляться новые отпочкования. И какие! Куда более красивые, чем его воображаемый патрон, святой Клайв, мог себе представить. Никаких тебе банальностей в духе старых западных ранчо. Нет, его дома были совершенно другими, ни на что не похожими.

Начать хотя бы с того, что они построены с умом. Ну, например, такая простая на первый взгляд вещь, как куда выходят окна. В общем, в его домах все было на своем месте — и окна, и стены, и вода, и растения в кадках, так что воздух двигался беспрепятственно, когда нужно — теплый, когда нужно — прохладный. Повинуясь законам физики и ничему больше.

Большинство архитекторов ничего не смыслят в физике, сделал для себя вывод Дэйв. Они знают только свои чертежи. А вот в его домах стеклянные призмы и волокна приносили свет туда, где он был вам в тот момент нужен. Теплопроводы забирали тепло у продуктов, которые вы ставили в холодильник, и отдавали тем, что в духовке. Просто, как дважды два. Те, кто приходил посмотреть дома Дэйва, тотчас рассыпались комплиментами: «Ух, как здесь здорово! А почему другие не додумались так строить?»

Ответ? Потому что им не хватает мозгов.

А телефоны? У Дэйва покупатели его домов получали в свое распоряжение такие телефоны, которые им и не снились, просто чудо, а не телефоны. А теперь им захотелось еще и телевизоров, что, по мнению Дэйва, было совершенной глупостью, как вообще, так и в данных обстоятельствах. Но, с другой стороны, было бы ужасно интересно взяться за решение этой проблемы, и, разумеется, Дэйв в конце концов решил и ее. Но, с другой стороны, он решил уже столько проблем, что, сам того не подозревая, создал новую. В Дэйвлэнде сейчас проживало около тысячи человек, и это накладывало на Дэйва обязательства. А это то, к чему он меньше всего стремился.

Дэйв сорвал пучок травы и принялся им помахивать. Лучи восходящего солнца поблескивали, отражаясь от Дэйв-Плейс. Дейв-Плейс — это самый большой и самый красивый дом в Дэйвлэнде, если не во всем мире. Его белые стены и огромные пространства окон венчают собой вершину холма. Сама же вершина превращена в японский сад, откуда через весь дом, журча, стекали горные ручьи.

А чуть ниже, на том же склоне и за тем же забором (Дэйв сам не мог поверить, что теперь ему понадобилась служба безопасности, охрана, сигнализация и все такое прочее. И вообще, сорок — сорок! — из девятисот с хвостиком обитателей Дэйвлэнда были адвокаты), располагался Ноздревой Проход.

Ноздревой Проход — это, пожалуй, самая хитроумная из выдумок Дэйва. Даже он сам, человек, привыкший считать многое из того, что другие находили гениальным, на самом деле не заслуживающим внимания, и то считал его потрясающим решением. В принципе все остальное на этом холме обязано своим существованием Ноздревому Проходу. Именно поэтому Дэйв сейчас напевал старый добрый мотивчик из «Карпентерс», ну, может, еще и из-за адвокатов.

Солнце над Дэйвлэндом уже светило вовсю. Нет, как все-таки здесь красиво, подумал Дэйв, хотя, с другой стороны, Дэйвлэнд нравился ему и тогда, когда это был просто клочок его собственной земли, куда было приятно наведаться, хотя бы потому, что никому другому это бы и в голову не пришло. Но, одно за другое, и вот результат как на ладони. И вот он сам — всего двадцать пять, а ощущение такое, что все тридцать.

Ладно, к черту. Сегодня он намерен немного развлечься. Дэйв поднял большую холщовую сумку и закинул ее через плечо. Сэма наверняка хватит припадок. А адвокаты поднимут хай. И пусть себе. Дэйв повернулся и принялся взбираться еще выше. Гора эта называлась Крыша Мира, и была названа так в честь одной песни «Карпентерс». Когда у тебя есть свой мирок, преимущество заключается в том, что тут можно делать все, что вздумается, — например, назвать что-то в честь мелодии «Карпентерс».

Тропинка была каменистой и ужасно крутой, причем чем выше, тем круче и каменистее, и Дэйву приходилось порой карабкаться, чтобы попасть туда, куда ему нужно.

Минут через двадцать он уже изрядно взмок и взопрел, но зато уже почти добрался до вершины, или по крайней мере до последнего плоского участка горы — скалистого выступа, — где сел и скинул с плеча сумку. Ему понадобилась еще пара минут на то, чтобы отдышаться, после чего он принялся извлекать содержимое сумки. Вытащил из нее алюминиевые распорки, вытащил оранжевые веревки, вытащил небольшие фиолетовые куски искусственного шелка.

Минут через десять то, что он собирался сделать, было готово — нечто вроде насекомого с огромными полупрозрачными крыльями. Кусочки ткани между алюминиевыми полосками каркаса были совсем махонькими и неправильной формы. Дэйв рассчитал, что ткань, используемая в обыкновенных дельтапланах, не нужна в таком количестве, вот он от нее и избавился.

Дэйв тщательно осмотрел творение своих рук и, удовлетворившись, что все вышло как нужно, решил, что иначе и быть не может, на то он и Дэйв, непревзойденный мастер.

На мгновение он бросил с горы нервный взгляд, но только на мгновение. Нет, он не отступится от задуманного. Какая глупость — нервничать! Осторожно приподняв дельтаплан, Дэйв поднес его к самому краю выступа и сам встал рядом. Взгляду открылась дух захватывающая картина — Дэйвлэнд лежал перед ним как на ладони.

Дэйв с удовлетворением отметил про себя, что хотя его дельтаплан и напоминает скорее сушилку для шелковых бикини, конструкция получилось прочная, и поэтому в воздухе придется немного поднапрячься, чтобы задать аппарату нужное направление.

Отсюда до Дэйв-Плейс по прямой около мили, разница в высоте над уровнем моря около двухсот метров. С горы Дэйву был прекрасно виден поблескивавший в лучах восходящего солнца бассейн, спрятанный от посторонних глаз в глубине японского садика на вершине Его Холма. Расстояние и солнечные лучи не позволяли рассмотреть более мелкие детали, но Дэйв был уверен, что Сэм уже поджидает его в бассейне. По расчетам, он должен был приземлиться, вернее, приводниться, в самую его середину. Дэйв посмотрел на часы. Начало девятого, а встреча с Сэмом назначена на восемь. Значит, Сэм уже точно его ждет.

Сэм считал, что все эти планы и аферы, которые то и дело посещали голову Дэйва, — сплошное безумие, если не безответственность, порой граничащая с откровенным идиотизмом. Плюхнуться с небес в воду — разве идиот на такое способен? И вообще, найдется ли еще один такой смельчак, как Дэйв? Ну, Сэм, что ты на это скажешь?

Дэйв еще раз проверил направление ветра, надел на себя ремень, затянул, застегнул пряжку, нацепил на себя дельтаплан, продел руки в петли, схватил направляющие распорки и приготовился прыгнуть.

Осталась самая малость — броситься в бездну у себя под ногами.

Ух! Ну давай, прыгай!

Главное — не трусить. Все нормально. И Дэйв с легким сердцем устремился вперед, в пустоту. Воздух тотчас подхватил его, несколько бесцеремонно подтолкнув вверх. Дэйв поначалу весь напрягся, затем немного расслабился, затем расслабился еще сильнее, стараясь держать равновесие, прикладывая к этому минимум усилий. Получилось. Он в полете. Он парит в воздухе. Он совсем как птица.

Черт, как здорово! Поначалу было страшновато ощутить себя в пустоте, но это был приятный страх, даже нет, щекотка нервов — примерно то же самое, что и рано утром броситься в бассейн. К тому же воздух не был пуст. Ощущение было такое, будто ты упал на невидимую подушку, причем не простую, а с руками, которые тянут тебя во все стороны, ерошат волосы, полощут и раздувают футболку. Когда сознание наконец привыкло к огромной пустоте вокруг, Дэйв ощутил себя крошечной игрушкой, подвешенной за нитку к гигантскому подъемному крану, медленно вращавшемуся над его, Дэйва, миром. Дэйв плавно описал в воздухе огромную дугу, сначала чуть-чуть вправо, затем, немного переместив вес, чуть-чуть влево, но ощущение было такое, будто он кружит, и мир, его мир, медленно тоже вращается где-то под ним — полный сочной зелени лугов, полный красок, живой и яркий.

Примерно 1,2 миллиона лет назад человеческий род внезапно вымер, и за это время мир преобразился. В геологических масштабах миллион лет — не более чем мгновение, но силы эволюции, неожиданно получив пространство, где можно разыграться вовсю, решили наконец заполнить старые дыры, и все вокруг принялось плодиться и размножаться. Когда-то только и говорили о том, что мир надо спасать. Что ж, Дэйв его спас. И теперь этот мир процветал. Нет, мир действительно был классный. Его, Дэйва, Мир.

Теперь он уже довольно уверенно плыл по воздуху, не боролся с ним, а именно плыл, как по течению. Постепенно до него стало доходить, что плюхнуться с небес в бассейн может оказаться не так-то просто. Но Дэйв даже любил, когда все оказывалось чуточку сложнее, чем он ожидал.

А может, даже и не чуточку, а гораздо сложнее, понял он. Одно дело парить в вышине, следуя воздушным потокам, постепенно спускаясь кругами все ниже и ниже, и совсем другое — устремиться вниз по собственному усмотрению. Дэйв попытался резко развернуть дельтаплан, но его «воздушная этажерка» тотчас затряслась и загрохотала, причем явно не к добру.

Глава 2

— Я не занимаюсь котами, — заявил Дирк Джентли.

Тон его был резок. Он чувствовал, что пора заявить о себе во весь голос. У Дирка не было для этого никаких доказательств, он просто почувствовал, что пробил его час. Он также страдал несварением желудка, но оно не имело к происходящему никакого отношения.

Женщина — как там ее? Какая-то Мелинда. Он записал ее имя на клочке бумаги, но клочок этот где-то затерялся — наверно, под кипой нераспечатанных банковских уведомлений в дальнем углу его письменного стола. Посетительница стояла напротив, негодующе выгнув левую бровь.

— В вашем объявлении говорится…

— Это объявление давно устарело, — оборвал ее Дирк. — Я не занимаюсь котами.

Он отмахнулся от нее рукой и сделал вид, что занят перебиранием бумаг.

— Чем же тогда вы занимаетесь? — не унималась посетительница.

Дирк резко поднял голову. Эта особа не понравилась ему с первого взгляда. Не только из-за того, что застала его врасплох, но и потому, что была потрясающе красива. Дирк не любил красивых женщин. Они вечно расстраивали его — их грация, их обаяние, эффектная внешность, а также отказ пообедать с ним.

Как только эта Мелинда вошла к нему кабинет, Дирк моментально понял, что даже останься он последним мужчиной на всей планете и будь у него при этом розовый «кадиллак», она ни за что не согласится пообедать с ним. Поэтому решил нанести опережающий удар. Если она не собиралась с ним пообедать, значит, он позаботится о том, чтобы ей не пришлось обедать с ним.

— Это вас не касается, — отрезал Дирк.

В животе у него неприятно забурчало.

Женщина подняла и вторую бровь.

— Может быть, я пришла в неудобное для вас время?

«Да», — подумал Дирк, хотя и не сказал это вслух.

Худших месяцев за всю свою жизнь он не мог припомнить. Дела шли скверно, нет, не просто скверно, а совсем никак. Что обычно было мелкой речушкой заказов, превратилось в жалкий ручеек, а затем и вообще окончательно пересохло. Ничего. Никого. Вообще никакой работы, если не считать ненормальной старухи, которая заявилась к нему из-за пса, чью кличку она не могла вспомнить. Она пострадала, сказала старуха, — легкий удар по голове, вот и забыла кличку пса, в результате чего пес не откликается. Не может ли господин Джентли узнать, как зовут собаку? Она бы спросила мужа, объяснила старуха, но тот недавно умер, раскачиваясь на «тарзанке», — неудивительно в таком возрасте. Но это был его семидесятый день рождения, и супруг заявил, что в этот день будет делать все, что взбредет ему в голову, даже если это и сведет его в могилу — что, собственно говоря, и произошло. И хотя старуха пыталась связаться с покойным мужем при помощи медиума, единственное сообщение, которое она получила от супруга, сводилось к тому, что он не верит во всю эту спиритическую чушь, поскольку все это блеф и сплошное надувательство. Старуха решила, что это очень грубо с его стороны и ставит медиума в неловкое положение. И так далее.

Дирк взялся за дело. К этому все и шло.

Конечно же, вслух он ничего такого не сказал. Он просто холодно взглянул на эту Мелинду и произнес:

— Это уважаемое частное детективное агентство. Я…

— Уважаемое, — переспросила дама, — кем уважаемое?

— Что вы имеете в виду?

Обычно Дирк делал более резкие выпады, но, как сказала сама посетительница, она застала его не в самое лучшее время. После выходных, занятых опознанием собаки, вчера вообще ничего не произошло, за исключением одного неприятного момента, после чего Дирк начал подумывать, не сходит ли он с ума.

— Большая разница, — продолжала Мелинда. — Как и разница между тем, что в принципе надувное, и тем, что действительно можно надуть. Между тем, что может казаться небьющимся, и тем, что действительно останется целым и невредимым даже после сильного удара о стену.

— Что? — спросил Дирк.

— Я имею в виду, что каким бы уважаемым ни было ваше агентство, если бы его и вправду уважали, вы смогли бы позволить себе приобрести ковер, покрасить стены и, может, даже поставить еще один стул — для клиентов.

Дирк не имел ни малейшего представления о том, куда подевался второй стул из его офиса, но, естественно, не собирался в этом признаваться.

— Вам не нужен стул, — сказал он. — Боюсь, что вы здесь оказались по ошибке. Нам с вами нечего обсуждать. Всего доброго, леди. Я не собираюсь искать вашего пропавшего кота.

— А я и не говорила о пропавшем коте.

— Простите, — сказал Дирк, — вы же ясно…

— Я сказала, что это был вроде как пропавший кот. Он пропал наполовину.

Дирк окинул ее бессмысленным взглядом. Кроме того, что посетительница была очень миловидна, этакая стройная блондинка, она была хорошо одета в стиле «мне-все-равно-что-надевать-и-я-надеваю-первое-что-попадется-под-руку», и очень осторожна в выборе того, что попадается под руку. Женщина оказалась остроумной, возможно, у нее была хорошая работа. Она вполне могла возглавлять какую-нибудь текстильную или телекоммуникационную компанию, хотя на вид ей никак не больше тридцати двух. Другими словами, посетительница принадлежала к тому Лшу людей, которые не теряют котов, и, естественно, не обращаются в маленькое частное детективное агентство.

Дирк чувствовал себя не в своей тарелке.

— Пожалуйста, говорите по существу, — резко произнес он. — Мое время ценно.

— Да? И во сколько же вы его оцениваете?

Посетительница презрительно осмотрела офис. Дирку пришлось признаться самому себе в том, что помещение выглядит не лучшим образом, но, будь он проклят, он не собирается просто так сидеть здесь, воспринимая это как должное. Если ему позарез нужны деньги, нужны заказы, если в данный момент ему нечем заняться, потому что он сидит без работы, это еще не значит, будто он готов лететь выполнять поручение первой встречной смазливой бабенки, что заявилась к нему в офис, у которой водятся деньги, чтобы заплатить за его услуги.

Дирк чувствовал себя оскорбленным.

— Я не говорю о расценках за мои услуги, хотя они, должен сказать вам, ужасно высоки. Я просто думал о том, что время идет. Время, которое не повернуть назад.

Он подался вперед.

— Вы же знаете, что время — субстанция конечная. Солнце взорвется уже примерно через четыре миллиарда лет. Конечно, сейчас кажется, что четыре миллиарда — это очень много, но они пролетят незаметно, если мы потратим их на всякие глупости и бессмысленные разговоры.

— Бессмысленные разговоры! Мы же говорим о половине моего кота!

— Мадам, я не знаю, кого вы подразумеваете под «мы», но…

— Послушайте. Когда вы узнаете детали этого дела, право решать остается за вами. Вы можете отказаться, потому что случай, признаюсь, немного странный. Но я договорилась о встрече с вами на основании того, что говорится в вашем объявлении, в частности, что вы находите пропавших котов, и если вы откажетесь на основании того, что якобы не ищете пропавших котов, то я буду вынуждена напомнить вам о существовании такой вещи, как «Реестр видов предпринимательской деятельности». Я точно не помню, что там говорится, но готова доспорить на пять фунтов, что там сказано, что так поступать нельзя.

Дирк вздохнул. Он взял карандаш и придвинул к себе блокнот.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Я запишу детали.

— Благодарю.

— А затем откажусь.

— Как хотите. Дело ваше.

— Я и пытаюсь вам втолковать, — сказал Дирк, — что не мое. Итак, как зовут кота?

— Ветрусик-Порывусик.

— Ветрусик-Поры?..

— Да. Сокращенно от Порывистый Ветер. Дирк взглянул на женщину.

— Ладно, обойдемся без лишних вопросов, — сказал он.

— Смотрите, потом пожалеете.

— Решать мне. Женщина пожала плечами.

— Это кот? — спросил Дирк. — Или кошка?

— Кот.

— Возраст?

— Четыре года.

— Опишите его.

— Ну… это довольно сложно.

— Неужели? Он черный? Белый? Рыжий? Полосатый?

— Он… Сиамский.

— Хорошо, — сказал Дирк, записав в блокнот «сиамский». — И когда вы видели его в последний раз?

— Примерно три минуты назад.

Дирк отложил карандаш и удивленно уставился на посетительницу.

— Ну, наверное, даже, четыре, — уточнила та.

— Что-то я вас не понимаю, — сказал Дирк. — Вы хотите сказать, что потеряли вашего кота, пока стояли тут и разговаривали со мной?

— Нет, я потеряла его — то есть наполовину потеряла — две недели назад. Но последний раз я видела его — это я отвечаю на ваш вопрос — перед тем, как войти в ваш офис. Я решила проверить, все ли с ним в порядке. И с ним вправду все в порядке. Ну, отчасти. Если это можно так назвать.

— И… ну, где именно он был в тот момент, когда вы удостоверились, что с ним все в порядке?

— В его корзине. Принести его сюда? Он здесь.

Женщина вышла из комнаты, а затем вернулась с плетеной кошачьей коробкой среднего размера и поставила ее на стол Дирка. В коробке что-то замяукало. Посетительница закрыла за собой дверь.

Дирк нахмурился.

— Извините, если я чего-то недопонимаю, — сказал он, глядя то на коробку, то на посетительницу. — Скажите мне, что я понял неправильно? Кажется, вы просите меня использовать мои профессиональные навыки для поисков вашего кота…

— Да.

— …который сейчас находится в этой коробке?

— Ну, до какой-то степени это верно.

— И до какой же?

— Взгляните сами.

Она открыла металлический засов, удерживающий крышку, засунула руку в корзину, вытащила кота и поставила на стол Дирка, рядом с корзиной.

Дирк посмотрел на кота.

Кот — Ветрусик-Порывусик — посмотрел на него.

Есть во взгляде сиамских кошек нечто презрительное. Если кому-то из вас доводилось случайно застать королеву за чисткой зубов, он знаком с этим ощущением.

Ветрусик посмотрел на Дирка и явно счел его в некотором роде не заслуживающим внимания. Кот отвернулся, зевнул, потянулся, почистил усы, привел в порядок взъерошенную шерстку, затем легко спрыгнул со стола и начал внимательно изучать трещину в полу, которую счел более интересной, чем Дирка.

Дирк уставился на кота, не в силах произнести ни слова.

В принципе дамочка права — на вид Ветрусик (или Порывусик?) самый обыкновенный сиамский кот. Вернее, до известной степени. Вернее, до талии. До талии это действительно был обыкновенный сиамский кот. Талия же была помечена тонким серым ремешком.

— Его передняя часть вроде бы на месте, — негромко сказала Мелинда, или как ее там. — Гладкая и здоровая, как обычно.

— А задняя? — поинтересовался Дирк.

— Вот ее-то я и прошу вас найти.

И верно, за серым ремешком кот обрывался. Его задняя часть словно растворялась в воздухе. Все, чему полагалась быть ниже, э-э-э, девятого ребра, напрочь отсутствовало.

Но самое странное заключалось в том, что самому коту было от этого, что называется, ни жарко, ни холодно. Нет, я не хочу сказать, что бедняга-кот как-то приспособился к своему увечью и мужественно сносил все вытекавшие из этого неудобства. Нет, он его просто не замечал, и все тут. Более того, кот не только не страдал от отсутствия жизненно важных анатомических частей, но к тому же явно игнорировал законы физики. Он расхаживал, прыгал, сидел — и все точно так же, как если бы задняя часть была на месте.

— Не подумайте, что ее просто не видно, — сказала Мелинда и как-то неловко взяла кота за шкирку. — Ее там нет.

Для убедительности она поводила рукой в воздухе, демонстрируя полное отсутствие кошачьего зада. Кот принялся извиваться и возмущенно мяукать. В конце концов ему удалось вывернуться и он, прыгнув на пол, принялся расхаживать, сердито выгнув спину.

— Да, странно, странно, — пробормотал Дирк и задумался, подперев пальцами подбородок. — Чудеса, да и только.

— Так, значит, беретесь?

— Нет, — решительно ответил Дирк и оттолкнул от себя блокнот. — Вы уж меня извините, но за такое я не возьмусь. Уж если мне не хочется браться за поиски целого кота, то за поиски половины и подавно. Допустим, я ее найду? И что потом? Как, по-вашему, я должен их склеить? Нет-нет, котами я не занимаюсь, увольте меня. И уж тем более не стану браться за вещи, от которых попахивает чем-то сверхъестественным или паранормальным, Нет, я привык иметь дело с земными вещами… Прошу меня извинить^

В это мгновение раздался телефонный звонок и Дирк снял трубку. И тотчас вздохнул. На том конце провода был Тор, древний скандинавский бог грома. Дирк сразу понял, что это он — по длительному, ничего хорошего не предвещавшему молчанию, за которым последовали негромкие раскаты раздражения, а за ними чей-то истошный, хотя и приглушенный расстоянием, рев. Тор, как его ни учи, не умеет по-человечески обращаться с телефоном. Обычно он становится метра за три от аппарата и зычным голосом орет в трубку. Пока дело касается соединения, все идет более или менее гладко, но разговора, увы, не получается.

Тор недавно съехался с одной американкой из числа знакомых Дирка. И из его варварских исландских восклицаний, громовыми раскатами рокотавших по всему проводу, Дирк понял, что Тор просто приглашает его сегодня к себе на чай.

Да, да, пролепетал Дирк, спасибо за напоминание, он непременно будет в пять и вообще ждет с нетерпением встречи, так что сегодня они увидятся, но Тор, который, как известно, стоял от телефона метра за три, ничего не услышал и поэтому уже начинал злиться и принялся орать еще громче.

Дирку ничего не оставалось, как закончить этот дурацкий разговор, и, немного поколебавшись, он положил трубку в надежде, что Тор не разнесет вдребезги крошечную квартирку Кейт. Дирк знал, что она научила вспыльчивого бога срывать свой гнев на пакетах с чипсами, а не на диване или мотоцикле. Но все равно случалось, что Тор начинал психовать, и тогда его уже было не остановить.

Дирк чувствовал себя в дурацком положении. Он поднял глаза. Ах да.

— Нет, — сказал он, — уходите. Я отказываюсь заниматься подобными вещами.

— Но, мистер Джентли. Я наслышана о вашей репутации как частного детектива. Говорят, вам нет равных.

— Это именно то, от чего я хотел бы избавиться, от моей репутации. Прошу вас покинуть мой кабинет, и не забудьте захватить с собой оставшуюся половину представителя семейства кошачьих.

— Что ж, если вы заняли такую позицию…

С этими словами дама взяла плетеную корзину и гордо удалилась. Вслед за ней столь же гордо удалилась и половина кота.

Дирк остался сидеть за столом еще минуты две, размышляя, почему у него сегодня все так по-дурацки складывается. Бросив взгляд в окно, он увидел ужасно симпатичную и загадочную клиентку, которую только что бесцеремонно выставил из своего кабинета, и все потому, что был не в духе. Нет, как она все-таки хороша собой, какая у нее грациозная походка, как красиво она перешла улицу, направляясь к черному лондонскому такси.

Дирк бросился к окну, рывком открыл его и высунулся наружу.

— Послушайте, может, поужинаем вместе? — крикнул он ей вслед.

Глава 3

— Тебе не повезло, Тор только что ушел, — сказала Кейт Шехтер. — На него неожиданно напал приступ нордического страха, не помню, из-за чего именно.

И Кейт помахала рукой в сторону зиявшей в окне дыры. Края у нее были неровными, а само окно выходило на Примроз-Хилл.

— Наверно, снова отправился в зоопарк таращиться на своих лосей. Ничего, через несколько часов явится назад, накачавшись пивом и полный раскаяния. И еще притащит новое стекло, только, как всегда, не того размера. После чего опять распсихуется, что стекло не влезает в раму, и разобьет что-нибудь еще.

— Боюсь, мы с ним не совсем поняли друг друга по телефону, — пояснил Дирк. — Как ни стараюсь, вечно у нас с ним возникает недопонимание.

— Ничего удивительного, — успокоила его Кейт. — Тору тоже не сладко. Ведь это не его мир. И ему никогда здесь не привыкнуть.

— И что ты намерена делать?

— Не волнуйся, дел хватает. Вечно приходится что-то ремонтировать.

Дирк имел в виду, конечно, не это. Кейт тоже наверняка поняла его правильно, и он оставил эту тему. В любом случае, в тот момент Кейт пошла на кухню принести чаю, а Дирк опустился в старое кресло и обвел взглядом крошечную квартирку. От него не скрылось, что на рабочем столе Кейт выросла целая стопка книг по скандинавской мифологии, причем из всех до одной торчали закладки и карточки с комментариями. Кейт наверняка изо всех сил пыталась освоиться с ситуацией. Но одна книга, вдавленная в стену дюймов на сорок — не иначе как ее швырнули с нечеловеческой силой, — служила наглядным свидетельством, с какими неимоверными трудностями приходилось сталкиваться бедняжке Кейт.

— Даже не спрашивай, — сказала она, неся чай. — Лучше скажи, как ты.

— Днем у меня было одно дело, — ответил Дирк, помешивая бледный, безвкусный чай — чему удивляться, ведь американцы не имеют ни малейшего понятия о том, как правильно готовить этот напиток. — Ужасно глупое.

— Мне сразу показалось, что выглядишь ты мрачновато.

— Возможно, дело тут в причине, а не в следствии. Неделька выдалась просто жуткая, плюс к тому несварение желудка. Неудивительно, что я немного…

— Можешь не продолжать. Ты встретил привлекательную, просто потрясающую женщину, но вел себя с ней на редкость высокомерно и даже грубо.

Дирк уставился на свою собеседницу.

— Откуда тебе известно? — вздохнул он.

— Ты всегда такой. И со мной тоже.

— Нет! — запротестовал Дирк.

— Да! Да!

— Нет, нет, нет.

— Предупреждаю тебя…

— Прекрати! — перебил ее Дирк. — Теперь я вспомнил. Хм-м. Интересно. И ты утверждаешь, что я всегда такой?

— Ну, может, и не всегда. Возможно, тебе следует немного поспать.

— Но ты заявляешь, что я обычно груб и высокомерен по отношению к красивым женщинам?

Дирк с трудом поднялся с кресла и поискал в кармане записную книжку.

— Я не говорю, что к этому нужно так серьезно относиться, это не главное… но теперь я склонна думать, что это и вправду твоя главная черта характера. Что ты делаешь?

— Просто заметку. Вот что странно в работе частного детектива: ты только и делаешь, что выясняешь о других людях разные мелочи — и никто, кроме тебя, о них не знает. Но затем начинаешь понимать, что другим о тебе известно много такого, о чем ты сам даже не догадываешься. Например, ты замечала, что у меня странная походка? Кто-то сказал, будто я хожу вперевалку.

— Конечно, замечала. Любой заметит, кто знаком с тобой.

— Видишь ли, кроме меня, — сказал Дирк. — Теперь, когда и я сам об этом узнал, я стараюсь разглядывать свое отражение в каждой витрине, чтобы удостовериться. Но это не помогает. Все, что мне удается увидеть: я, как рыба, открываю рот и застываю на середине шага, с одной ногой в воздухе. Как бы то ни было, я сейчас составляю небольшой список, к которому добавил следующее: «Всегда очень груб и высокомерен по отношению к красивым женщинам».

Дирк встал и несколько мгновений разглядывал свою заметку.

— Знаешь, — задумчиво произнес он. — Это объясняет очень и очень многое.

— О, перестань, — сказала Кейт. — Ты воспринимаешь все слишком буквально. Я просто хотела сказать, что заметила: когда ты плохо себя чувствуешь или по какой-то причине раздражен, то тотчас занимаешь оборонительную позицию, и вот тогда… ты это тоже записываешь?

— Естественно. Это может пригодиться. Может, дойдет до того, что я разверну широкомасштабное расследование самого себя. И к черту все остальное.

— Никакой работы?

— Никакой, — мрачно ответил Дирк.

Кейт попыталась заглянуть ему в глаза, но Дирк уставился в окно.

— А то, что у тебя нет никакой работы, как-то связано с тем, что ты грубишь красивым женщинам?

— Заявилась, как к себе домой, — пробормотал Дирк себе под нос.

— Меня не обманешь, — заявила Кейт. — Она хотела, чтобы ты нашел ее кота.

— Ну, нет, — ответил Дирк. — Если бы. Прошли те времена, когда мне приходилось искать целых котов.

— Что ты хочешь этим сказать?

Дирк описал кота.

— Теперь понятно?

Кейт удивленно уставилась на него.

— Должно быть, ты шутишь.

— Отнюдь нет, — возразил Дирк.

— Половина кота?

— Да. Задняя половина.

— Я думала, ты сказал передняя.

— Нет, передняя была на месте. С ней все в порядке. Клиентка хотела, чтобы я нашел заднюю половину.

Дирк поверх фарфоровой чашки с чаем задумчиво рассматривал вид Лондона за окном.

Кейт с подозрением взглянула на гостя.

— Но разве это не… — произнесла она, — очень, очень жутко?

Дирк повернулся к ней.

— Я бы сказал, — объявил он, — что это был единственный самый жуткий и сверхъестественный случай, который мне приходилось наблюдать за все время наблюдения за жуткими и сверхъестественными случаями. К сожалению, — добавил он и снова отвернулся, — я не был настроен на такие дела.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня пошаливает желудок. А в таких случаях я всегда в дурном настроении.

— И поэтому ты…

— И более того. Я потерял и лист бумаги.

— Какой еще лист бумаги?

— На котором записал, когда она должна прийти. Он оказался под кипой банковских уведомлений.

— Которые ты никогда не открываешь и не просматриваешь.

Дирк нахмурился и снова открыл записную книжку.

— Никогда… не открываю… банковские… уведомления, — с задумчивым видом записал он. — И когда она пришла, — продолжил он, убрав книжку обратно в карман, — я ее вообще не ожидал и поэтому не мог контролировать ситуацию. А это значит, что…

Он снова достал записную книжку и сделал еще одну заметку.

— А сейчас что ты записываешь? — поинтересовалась Кейт.

— Уметь контролировать ситуацию, — сказал Дирк. — Моим первым побуждением было заставить ее сесть, а самому притвориться, что чем-то занят, и в это время собраться с мыслями.

— Ну и?

— Я огляделся и не обнаружил ни одного стула. Бог знает куда они исчезли. Так что ей пришлось разговаривать со мной стоя, с высоты своего роста. Чего я терпеть не могу. Вот тогда я и стал невыносим.

Дирк в очередной раз заглянул в записную книжку и полистал страницы.

— Странное совпадение незначительных обстоятельств, не так ли?

— Ты о чем?

— Это просто невероятный случай. Приходит красивая, умная и, по всей видимости, богатая женщина и предлагает мне деньги за расследование дела, которое расшатывает все устои физики и биологии, и я… отказываюсь. Потрясающе. Обычно меня пришлось бы прибить гвоздями к полу, чтобы я не взялся за такое дело. Если только… — задумчиво добавил он, помахав в воздухе своей записной книжкой, — если только ты не слишком хорошо меня знаешь.

— К чему ты клонишь?

— Честно говоря, не знаю. Целая цепь маленьких препятствий была бы совершенно невидимой, если бы не одна деталь. Когда в конце концов я нашел листок, на котором записывал подробности дела, пропал номер телефона. Низ бумажки оказался оторван. Поэтому ума не приложу, как мне теперь найти мою клиентку.

— Попробуй позвонить в справочную. Как ее имя?

— Смит. Гиблое дело. Но не кажется ли тебе странным, что номер исчез?

— Если хочешь знать правду — не кажется. Люди постоянно отрывают клочки бумаги. По-моему, ты сейчас пытаешься выстроить глобальную теорию, будто кто-то тайком пытается нарушить ход пространства и времени.

Хотя подозреваю, что ты оторвал полоску бумаги, чтобы почистить уши.

— Увидев этого кота, ты бы сама задумалась о пространстве и времени.

— Вероятно, ты просто плохо почистил свои контактные линзы.

— Я не ношу линз.

— Значит, пора их приобрести.

Дирк вздохнул.

— Не спорю, иногда мое воображение разыгрывается не на шутку, — произнес он. — В последнее время у меня было мало работы. Бизнес практически стоит на месте, я даже дошел до того, что проверял наличие моего номера в «Желтых Страницах» и затем звонил самому себе, чтобы удостовериться. Кейт…

— Что, Дирк?

— Если ты решишь, что я схожу с ума, — скажешь мне об этом?

— Друзья для этого и существуют.

— Правда? — призадумался Дирк. — В самом деле? Знаешь, я часто над этим задумывался. Я потому спрашиваю, что однажды я набрал свой номер и…

— Ну?

— Мне ответил мой же голос.

— Дирк, дружище, — сказала Кейт. — Тебе необходим отдых.

— Я только и делаю, что отдыхаю, — проворчал Дирк.

— В таком случае, тебе надо чем-то заняться.

— Согласен, — ответил Дирк. — Но чем?

Кейт вздохнула.

— Я не могу тебе ничего посоветовать, Дирк. Никто тебе ничего не подскажет. Ты ничему не веришь, пока не определишь сам для себя.

— Хм-м, — промычал Дирк и вновь открыл записную книжку. — А вот это уже интересно.

Глава 4

— Джош, — раздался голос с легким шведско-ирландским акцентом.

Дирк сделал вид, будто не услышал. Он был занят тем, что выкладывал свои скромные покупки в своей очень даже обезображенной кухне. Покупки состояли главным образом из замороженной пиццы, поэтому основная их часть отправилась в небольшой морозильник, который и без того был почти до отказа набит всякой старой, побелевшей от инея и смерзшейся всячиной, которую теперь Дирк даже не решился бы опознать.

— Джуд! — позвал тот же шведско-ирландский голос — Только не заводись! — буркнул себе под нос Дирь и включил радио — там как раз передавали шестичасовые новости.

Причем главным образом потчевали слушателя чернухой: про всякое там загрязнение окружающей среды, катастрофы, гражданскую войну, голод и т. д. — а в качестве десерта преподнесли размышления о том, грозит Земле столкновение с гигантской кометой или нет.

— Джулиан! — чуть дребезжа, произнес шведско-ирландский голос.

Дирк покачал головой. Нет-нет.

Кстати, о кометах. Имелись самые разнообразные мнения на тот счет, что должно произойти. Некоторые ученые мужи утверждали, что семнадцатого июня комета врежется аккурат в город Шеридан, что в штате Вайоминг. По словам же представителей НАСА космическая скиталица сгорит в верхних слоях атмосферы и не достигнет поверхности. Команда индийских астрономов авторитетно заявляла, что комета промчится мимо Земли на расстоянии в несколько миллионов километров, после чего прямой наводкой нырнет в Солнце. Британское правительство же просто поддакивало американцам — что те скажут, то и будет.

— Джулия! — вновь донесся голос.

И вновь Дирк не удостоил его ответом.

Зато он пропустил последнюю новость, потому что передняя стена его дома громко хлопала на ветру. А все потому, что эта самая передняя стена его дома была сделана из толстой полиэтиленовой пленки. А сделана она из полиэтиленовой пленки была потому, что за несколько недель до этого, неожиданно отклонившись от намеченного курса, из его дома, разворотив на радость соседям фасад, вырвался истребитель «Торнадо», который потом с воплями устремился к Финсбери.

Нет, конечно, этому случаю имелось стройное логическое объяснение, которое Дирк уже устал раздавать направо и налево. Причина, по которой истребитель «Торнадо» влетел к нему в прихожую, заключалось в том, что сам он ни сном ни духом не догадывался, что незваный этот гость — истребитель «Торнадо». Нет, кроме шуток, откуда ему было знать, что к нему залетел истребитель? Лично он принял крылатое создание за огромного и вспыльчивого орла и поспешил поймать в ловушку тесной прихожей. На месте Дирка так поступил бы любой, лишь бы не дать железной птице и дальше камнем кидаться вниз с небес. А то, что истребитель «Торнадо» показался ему гигантским орлом, тоже имеет свое объяснение — когда-то у Дирка в небе произошло столкновение с Тором, богом грома из одного мифа, и вот теперь…

В следующей части его рассказа Дирку обычно приходилось прикладывать усилия, чтобы не растерять внимание слушателей, что в принципе ему удавалось, потому что он заводил речь про Тора-громовержца, который решил, что выходить из себя по мелочам нехорошо, и поэтому, чтобы загладить вину, вернул истребителю первоначальную форму. К сожалению, Тор, будучи богом, в это время думал о вещах более возвышенных или по крайней мере о чем-то другом, и поэтому не стал звонить, как на его месте поступил бы любой простой смертный, чтобы удостовериться, что никому не причинит неудобств. Он просто отдал приказ починить истребитель, и тот починили. Финиш.

Полный абзац.

А чего стоило уладить проблемы со страховкой. Все страховые компании, имеющие к этому делу отношение, в один голос твердили, что — с какого боку ни посмотри — случай этот типичный форс-мажор, рука Господа Бога. Позвольте, допытывался Дирк, какого Бога? Согласно конституции, Британия — христианская страна, где принято единобожие, и поэтому рука Господа Бога, оговоренная в юридических документах, подразумевает руку того самого англиканского парня с церковных витражей. А вовсе не психа-громовержца из скандинавских мифов. И так далее в том же духе.

Тем временем жилище Дирка — и без того более чем скромное — обросло строительными лесами и полиэтиленовой пленкой, причем Дирк с трудом представлял себе, когда оно снова примет божеский вид. Ведь если страховые компании откажутся выплатить ему компенсацию за понесенный ущерб — а вероятность такого развития событий все четче вырисовывалась с каждым днем, особенно если принять во внимание их политику последних лет: то есть активно рекламировать свои услуги, но отнюдь не предоставлять их, — то Дирку ничего не остается, как… Нет, пока он затруднялся представить, что последует дальше. Денег у него нет. По крайней мере своих. Правда, у Дирка имелось немного денег в банке, но сколько — этого он тоже сказать не мог.

— Джастин! — вновь дал о себе знать тот же голос.

Ответа не последовало.

Дирк бросил невскрытые конверты с банковскими уведомлениями на кухонный стол и какое-то время рассматривал их с нескрываемым отвращением. В какой-то момент ему показалось, будто конверты слегка подрагивают, а пространство и время словно начали потихоньку вращаться вокруг них, словно затягиваемые вовнутрь их пространственно-временной плоскостью, но, возможно, это ему только почудилось.

— Карл!

Нет ответа.

— Карел, Кейр!

И вновь ничего. Молчание.

Дирк приготовил себе кофе, для чего ему пришлось проделать долгий путь вокруг кухни, стараясь держаться подальше от банковских уведомлений, тем более что сейчас он положил их на стол. Если посмотреть на нее под определенным углом, вся структура его взрослой жизни могла быть определена с точки зрения оттягивания момента вскрытия банковских уведомлений. Иное дело — чужое банковское уведомление. Для Дирка не было счастливее момента, чем заглянуть в чужое банковское уведомление: они всегда казались ему более насыщенными с точки зрения цвета и динамики повествования, особенно если для того, чтобы вскрыть конверт, ему приходилось подержать его над паром. Но вот перспектива вскрытия конвертов с банковскими уведомлениями, адресованными его персоне, неизменно вызывала у Дирка Дрожь в коленках.

— Кит! — раздался тот же самый голос, слегка в нос.

Молчание.

— Келвин!

И вновь ноль эмоций.

Дирк предельно осторожно налил себе кофе — он чувствовал: момент настал, тянуть дальше нельзя. Сейчас он вскроет конверты и узнает самое худшее. Дирк выбрал самый большой нож, который только смог отыскать, и с угрожающим видом приблизился к столу.

— Кендал!

Никакой реакции.

В конце концов он вскрыл конверты почти играючи, легким движением садиста, перерезающего жертве горло. Отчего получил немалое удовольствие, на мгновение ощутив себя этаким душегубом. В считанные секунды все четыре конверта — отчет о его финансовом состоянии за последние четыре месяца — были выпотрошены. Дирк осторожно выложил перед собой их содержимое.

— Кендрик!

Ни ответа, ни привета.

— Кеннеди!

Гнусавый голосок уже порядком действовал Дирку на нервы. Он бросил взгляд в угол комнаты. Оттуда на него в немом изумлении взирала пара печальных глаз.

Дирк в последний раз бросил взгляд на цифры внизу последнего листа бумаги, и на него нахлынуло какое-то неприятное чувство. Он даже всхлипнул. Стол прямо у него на глазах начал сгибаться и покачиваться. У Дирка было такое ощущение, будто в него впилась своими руками сама судьба и теперь что есть сил мнет ему плечи. Он и раньше догадывался, как оно будет. Собственно говоря, в последние несколько недель он ни о чем другом и не думал. Но и в самом страшном сне не мог себе представить, что все окажется так скверно.

В горле у него будто слиплось. Нет, не может быть, чтобы он перебрал со счета целых 22 тысячи фунтов! Дирк оттолкнул от кухонного стола стул и несколько секунд сидел, прислушиваясь к биению сердца. Двадцать две тысячи!

А через всю комнату, словно в насмешку, проплыло имечко «Кеннет».

Дирк мысленно прикинул, на что он мог потратить деньги за последние недели. Ему зачем-то — зачем, он и сам не мог сказать — понадобилась новая рубашка, затем был совершенно безумный уик-энд на острове Уайт — вот, пожалуй, и все. Нет-нет, перебрать 22 тысячи фунтов он никак не мог.

Дирк набрал полную грудь воздуха и вновь посмотрел на банковские бумажки.

Нет, он не ошибся — 22 347 фунтов и 43 пенса. Черным по белому.

Это чья-то ошибка. Чья-то чудовищная ошибка. Нет, не исключено, конечно, что ошибается он сам. Дрожа всем телом, Дирк продолжал таращиться в банковский бланк, и неожиданно до него дошло, что он все-таки ошибся.

Ведь он заранее ожидал увидеть себя в дебете и потому тотчас вообразил, что цифра в уведомлении — отрицательная, цифра задолженности. На самом же деле это положительное сальдо. 22 347 фунтов 43 цента. Его кровных.

Его деньги…

Почему-то раньше такого с Дирком не случалось. Он даже представить себе не мог, как можно иметь такую сумму. И потому сразу не сообразил. Предельно осторожно, чтобы ненароком не стряхнуть драгоценные цифры с листка бумаги куда-нибудь на пол, Дирк пробежал глазами, одну за другой, остальные бумажки, ломая голову, откуда, черт возьми, свалилось на него такое богатство. И поэтому пропустил мимо ушей очередные «Кении», «Кентигерн» и «Кермит».

Зато стало ясно одно — кругленькие суммы поступали на его счет раз в неделю. На данный момент это случилось семь раз. Последнее перечисление было сделано в позапрошлую пятницу, и на ней поступления обрывались. Странность состояла в том, что, хотя сумма и приходила на счет регулярно, она никогда не бывала одной и той же, лишь примерно одинаковой. Так, например, в последнюю пятницу ему были перечислены 3 267 фунтов 34 пенса. До этого в четверг (выплаты приходились на конец недели, трижды в четверг и четыре раза по пятницам) его счет пополнился на 3 232 фунта 57 пенсов. А неделей раньше пришло 3 319 фунтов 14 пенсов. И так далее.

Дирк поднялся со стула и сделал глубокий вдох. Черт побери, что происходит? У него было такое чувство, будто весь мир вокруг него медленно завертелся колесом, причем, насколько он мог судить, против часовой стрелки. Что тотчас навело на воспоминания о том, как в последний раз он перебрал текилы, и тогда мир тоже вертелся вокруг него колесом, только по часовой стрелке. Следовательно, чтобы вернуть себе трезвость мысли, надо принять текилы.

Дирк судорожно порылся в буфете, заставленном целым строем пыльных бутылок с остатками рома или виски на дне, пока наконец не отыскал текилу. Плеснул с палец на дно чайной чашки и в срочном порядке вернулся к банковским уведомлениям — не дай Бог, пока он тут наливает себе, цифры таинственным образом исчезнут, и что тогда?

Но они никуда не делись. Примерно одинаковые суммы, выплачиваемые ему через примерно равные промежутки времени. Голова снова пошла кругом. Что это за деньги? Может, проценты, случайно, по ошибке, начисленные не на тот счет? Но если это проценты, почему тогда сумма каждый раз разнится? И все равно непонятно — ведь три с хвостиком тысячи фунтов в виде процентов по вкладу в неделю означают, что сам вклад составляет никак не меньше двух-трех миллионов, и вряд ли владелец этих денег стал бы мириться с тем, что проценты с них капают кому-то другому, тем более семь недель кряду.

Дирк сделал глоток текилы. Огненный напиток сначала проделал несколько обжигающих кругов по его ротовой полости, и, выждав пару минут, ударил по мозгам.

И Дирк понял, что рассуждает не совсем логично. Проблема заключалась в следующем — это были его банковские уведомления, он же привык читать чужие. И поскольку это были его собственные, то ему ничто не мешает снять трубку, набрать номер банка и осведомиться. Правда, сейчас банк наверняка закрыт. Но Дирка мучило ужасное подозрение, что случись ему все-таки набрать номер, как на том конце скажут: «Простите, вышла ошибка. Благодарим вас, что поставили нас в известность. Как глупо с нашей стороны полагать, что это действительно ваши деньги». Поэтому куда разумнее постараться самому вычислить, откуда они попали на его счет, а уже потом спрашивать банк. Более того, желательно снять эти денежки со счета еще до того, как звонить в банк. Может, прежде чем звонить в банк, ему вообще лучше улететь куда-нибудь на Фиджи или еще куда, от греха подальше. Хотя — а вдруг деньги будут и дальше поступать на его счет?

Дирк вновь переключился на бумаги, и вновь до него дошло, что не будь он так напуган, как тотчас заметил бы еще одну очевидную вещь. Рядом с каждой суммой стояла цифра кода. Цель же кода заключалась в том, чтобы подсказать, откуда перечислены деньги. Дирк посмотрел на код. Проще простого. Все перечисления были сделаны из-за границы.

Хм-м…

Это по крайней мере объясняет разницу в сумме. Вся фишка в колебании обменного курса. То есть каждую неделю перечислялась одна и та же сумма в иностранной валюте, но изменения в обменном курсе приводили к тому, что суммы в фунтах немного разнились. Кстати, это же объясняет, почему выплаты приходятся на разные дни. Перевести деньги по компьютерной сети из одной страны в другую занимает считанные секунды, но банки большие любители тянуть резину с тем, чтобы пару-тройку раз деньги прокрутить и немного на этом нагреться.

Да, но из какой страны ему идут переводы? И почему?

— Кевин? — пропищал тот же шведско-ирландский голос. — Керан?

— Да заткнись же! — не выдержал Дирк.

За чем тотчас последовала ответная реакция. Крошечный терьер, который до этого лежал в корзине в углу кухни, поднял голову и радостно тявкнул. До этого он никак не реагировал на длинный список имен, которые престарелый Дирков компьютер на кухонном столе зачитывал из папки с именами для новорожденных, но сейчас ему было велено заткнуться, и он с предвкушением ждал, что ему скажут еще.

— Кимберли, — произнес компьютер.

Безымянный пес явно расстроился.

— Кирби.

— Кирк.

Щенок медленно опустился на старые газеты на дне корзины и принял прежний обиженно-растерянный вид.

«Старые газеты! — подумал Дирк. — Вот что мне сейчас нужно!»

Через пару часов он уже имел ответы на свои вопросы, или по крайней мере что-то вроде того. Правда, пока что было трудновато понять, в чем, собственно, дело, но и этого хватило, чтобы все естество Дирка наполнилось радостным волнением: он разгадал часть загадки. Правда, какую часть, большую или малую, Дирк еще не знал. Он вообще пока не имел ни малейшего понятия, с загадкой каких масштабов имеет дело. Ни малейшего понятия.

Пока же он только вытащил нужные ему газеты за последние несколько недель из-под собаки, из-под буфета, из-под кровати и собрал те, что валялись разбросанные на полу в ванной. И даже, как ни странно, сумел выпросить у бомжа два мокрых, едва не раскисших, но столь нужных ему номера «Файнэншл таймс» — в обмен на одеяло, немного сидра и экземпляр книги «Происхождение сознания при расщеплении двухкамерного разума».

Странная просьба, однако, подумал Дирк, шагая домой из крошечного парка, но, с другой стороны, не менее странная, чем его собственная. Ему постоянно приходилось сталкиваться с тем, насколько странным мог оказаться мир, стоило отойти лишь несколько шагов в сторону.

С помощью опубликованных в газетах данных ему удалось составить таблицу колебаний курса каждой из основных мировых валют за последние несколько недель и посмотреть, как они сочетались с колебаниями в суммах, еженедельно приходивших на его счет. Ответ нашелся моментально. Американские доллары. Пять тысяч, если быть точным. Если пять тысяч долларов переводить в английские фунты каждую неделю, то цифра будет приблизительно такой, какая указана в уведомлении. Эврика! Теперь и в холодильник можно слазить.

Дирк устроился перед телевизором с тремя кусками холодной пиццы и банкой пива, включил проигрыватель и поставил диск «Зи Зи Топ». Ему нужно было подумать.

Кто-то платил ему по пять тысяч долларов в неделю — вот уже в течение семи недель. Это было потрясающее известие. Дирк в задумчивости жевал пиццу. Более того, ему платил кто-то из Америки. Дирк откусил еще кусок, на котором был сыр, перец, острая говядина, анчоусы и яйцо. Он провел в Америке не много времени и не знал там никого — да и вообще нигде в этом мире, — кто стал бы просто так забрасывать его деньгами.

Еще одна мысль поразила его, но на этот раз с деньгами не связанная. Песня «Зи Зи Топ» о телевизионных обедах на мгновение заставила подумать его о пицце, и он посмотрел на нее с внезапным удивлением. Сыр, перец, острая говядина, анчоусы и яйцо. Неудивительно, что у него сегодня несварение желудка. Остальные три куска Дирк съел на завтрак. Это было сочетание, к которому он — возможно, единственный во всем мире — пристрастился, но от которого ему пришлось три месяца назад отказаться, и все потому, что нутро требовало пощады. Правда, когда этим утром Дирк нашел в холодильнике пиццу, то не стал слишком долго раздумывать, потому что хотел найти именно что-то в этом роде. Ему и в голову не пришло поинтересоваться, кто же положил ее туда. Но уж точно не он сам.

Медленно, с отвращением, Дирк вынул изо рта наполовину пережеванный кусок. Он не верил в волшебников, приносящих пиццу. Поэтому выбросил полупрожеванный липкий комок, после чего изучил два оставшихся ломтя. В них не было ничего необычного или подозрительного. Это была та самая пицца, какую он обычно ел до тех пор, пока не заставил себя расстаться с этой привычкой. Дирк позвонил в местную пиццерию и спросил, не заказывал ли кто-нибудь еще такую же самую пиццу.

— Э, значит, это у тебя, приятель, губа не дура? — поинтересовался шеф-повар.

— Что-что?

— Это у нас такое присловье. Нет, приятель, поверь мне, никто, кроме тебя, не заказывал эту замечательную пиццу.

Дирк почувствовал от разговора некоторое разочарование, однако решил не придавать этому значения и в задумчивости положил трубку. Он понимал, что происходит нечто странное, но не знал, что именно.

— Никто ничего не знает.

Эти слова привлекли его внимание, и он взглянул на телевизионный экран. Веселый калифорниец, одетый в яркую гавайскую рубаху, которой при случае можно было размахивать, как флагом, посылая сигналы SOS, стоя на солнцепеке, отвечал на вопросы — как быстро сообразил Дирк — о приближающемся метеорите. Он называл метеорит «Всем Капец».

— «Всем Капец»? — переспросил калифорнийский корреспондент «Би-би-си».

— Ну да. Мы называем его «Всем Капец», потому что он разносит вдребезги все, во что врезается.

Калифорниец ухмыльнулся.

— И вы утверждаете, что он врежется в Землю?

— Я говорю, что не знаю. Никто не знает.

— Ну, ученые НАСА полагают…

— В НАСА, — убежденно сказал калифорниец, — порют чушь. Они ни фига не знают. Если мы не знаем, то откуда знать им, черт побери? Здесь, в нашей лаборатории, у нас самые мощные параллельные компьютеры в мире, так что если я говорю «Я не знаю», то говорю это со знанием дела. Мы знаем, что мы не знаем, и мы знаем, почему мы не знаем. А НАСА не знает и этого.

Следующие новости тоже были из Калифорнии. Передавали о какой-то группе активистов под названием «Зеленые Побеги», которая пыталась привлечь к себе внимание общественности. Ее позиция — а она взывала к измученной и истрепанной психике многих американцев — состояла в том, что наша планета в состоянии позаботиться о себе самой лучше, чем мы о ней, и поэтому нечего особенно напрягаться или пытаться сдерживать наши природные инстинкты.

— Не берите в голову! — призывал их лозунг, цитируя слова популярной песенки. — И будьте счастливы!

— Австралийские ученые, — вещал по радио чей-то голос, — пытаются научить говорить кенгуру.

После этих слов Дирк решил, что сейчас для него самое разумное завалиться на боковую.

На следующее утро все показалось на удивление простым и ясным. Нет, Дирк еще не нашел ответа, но он знал, что делать. Несколько телефонных звонков убедили его в том, что отследить источник перечислений до самого начала — дело сложное и малоприятное. Частично потому, что в любом случае это сделать непросто, частично потому, что в данном конкретном случае тот, кто переводил ему деньги, сделал все для того, чтобы замести или по крайней мере запутать следы, но главным образом потому, что у клерка, занимавшегося международными переводами, оказалась волчья пасть.

Жизнь слишком коротка, погода — хороша, а мир — полон удивительных, восхитительных вещей, взлетов и падений. И Дирк решил, что самое разумное — это дрейфовать под парусом.

Жизнь, как говорил он себе, подобна океану. Пересечь ее можно и на моторке, наперекор ветрам и течениям, а можно, наоборот, следовать им, иными словами, дрейфовать под парусом. Ветер у него был: кто-то регулярно переводил на его имя деньги. Нетрудно было предположить, что этот кто-то переводил деньги не просто так, а затем, чтобы Дирк что-то делал, вот только что — об этом таинственный спонсор не поставил его в известность.

Что ж, как говорится, кто платит, тот и… Но Дирку почему-то казалось, что он как-то должен отблагодарить своего невидимого благодетеля, что-то для него сделать. Но что? Начнем с того, что он частный детектив, а частным детективам платят за то, чтобы они за кем-то следили.

Проще простого. Ему надо за кем-то следить.

Что означало, что теперь ему осталось выбрать течение получше, иными словами, того, за кем бы следить. Ага, надо взглянуть в окно кабинета, за которым так и бьет ключом жизнь, ну или по крайности изредка кто-то проходит мимо. Дирк ощутил, как у него приятно защекотало нервы. Подумать только, он сейчас начнет расследование! Или нет, не сейчас, а как только следующий прохожий — нет, не следующий, а пятый по счету, — выйдет из-за угла дома на другой стороне улицы.

Дирк мысленно похвалил себя, что решил выделить несколько минут на то, чтобы мысленно приготовиться к выполнению новой миссии. Буквально в следующее мгновение из-за угла показался объект номер один — дородная дама в стеганом пальто, — таща за собой объекты номер два и три, а именно своих отпрысков, которых она нещадно чихвостила на каждом шагу. Дирк издал облегченный вздох, что ему не надо следить за этой малосимпатичной особой.

Он застыл у окна в молчаливом ожидании, что же будет дальше. В течение нескольких минут на улице не показалось ни души. От нечего делать Дирк наблюдал за тем, как, несмотря на канюченье детей, что, мол, им хочется домой, смотреть телевизор, особа в стеганом пальто силой затянула детишек за собой в книжный магазин напротив его дома. Через пару минут она с не меньшей силой вытолкала их обратно на улицу, на сей раз не обращая внимания на их канюченье, что, мол, они хотят мороженого и новую книжку комиксов.

Суровая мамаша подтолкнула их, чтобы не ныли, а шли себе дальше, и вскоре скрылась из виду. Сцена опустела.

Сцена эта была треугольной формы, потому что в одном ее углу две дороги сходились в одну. Незадолго до этого Дирк переехал в новый офис — то есть в новый для него. Потому что здание, где этот офис располагался, являло собой древнюю развалюху, удерживающуюся в вертикальном положении скорее по привычке, нежели по причине некоей особой прочности. Но Дирку новый его офис нравился, хотя бы потому, что прежний был у черта на куличиках. В старом офисе ему пришлось бы ждать несколько недель, прежде чем кто-то пройдет под его окнами.

Вскоре появился объект номер четыре.

Им оказался почтальон с тележкой. И тут до Дирка дошло, что его замечательный план может пойти насмарку, отчего на лбу у него выступила испарина.

Ага, вот и номер пятый.

Этот пятый появился как-то внезапно. Это был тип лет тридцати, высокий, с рыжими волосами и в черной кожаной куртке. Он вынырнул из-за угла, затем почему-то остановился и на мгновение замер на месте. Огляделся по сторонам, будто ждал кого-то. Дирк шевельнулся, и тут из-за угла показался объект номер шесть.

Шестой оказался совсем не таким, каким он ожидал его увидеть. Это оказалась симпатичная девушка в джинсах и с короткими черными волосами. Дирк даже выругался про себя. Кстати, сколько он их там загадал — пять или шесть? Нет, все-таки пять. Дал слово — держи, иначе за что тебе платят бешеные деньги? Будь добр выполнять обязательства перед тем, кто тебя облагодетельствовал, нравится тебе это или нет.

Номер пять продолжал стоять, дрожа от ветра на углу, и Дирк поспешил вниз, чтобы немедленно приступить к слежке.

Но не успел он приоткрыть потрескавшуюся дверь, как столкнулся нос к носу с номером четвертым, почтальоном, который вручил ему небольшую пачку корреспонденции. Дирк положил конверты в карман и поторопился на улицу, навстречу яркому весеннему солнцу.

Он уже давно ни за кем не следил и обнаружил, что утратил навык. Не успел Дирк с поющим сердцем направить стопы за Объектом Слежки, как тотчас понял, что идет слишком быстро и должен будет его — Объект — обогнать. Что и сделал, после чего подождал несколько минут, повернулся, зашагал было назад и… чуть не столкнулся с Объектом. Дирк до того растерялся, что в буквальном смысле едва не столкнулся с тем, за кем, по идее, должен был следовать крадучись, дабы не навлечь на себя ничьих подозрений, что запрыгнул в проходящий автобус и поехал в сторону Розбери-авеню.

Нет, решил он, начало, скажем так, малообнадеживающее. Несколько секунд Дирк сидел в автобусе, совершенно выбитый из колеи собственной неловкостью. А ведь ему за это платили пять тысяч зеленых в неделю! Или в некотором смысле платили. Потом до него дошло, что на него все как-то странно смотрят. Интересно, подумал Дирк, а как бы на него смотрели, узнай они, чем, собственно, он занимается!

Он поерзал на сиденье, глядя прищурившись на дорогу и раздумывая о том, каков будет его следующий шаг.

Обычно, если за кем-то следишь, проблема возникает тогда, когда объект слежки неожиданно запрыгивает в автобус. Однако проблема вырастает до невероятных размеров, если в автобус запрыгиваешь ты сам. Лучше всего было бы сойти на ближайшей остановке и постараться возобновить слежку. Хотя, с другой стороны, как он, скажите на милость, теперь сможет оставаться незамеченным? Этого Дирк не знал. Но как только автобус остановился, он спрыгнул с него и зашагал назад по Розбери-авеню.

Но не далеко, поскольку заметил Объект — тот шел по улице ему навстречу. Дирк отметил про себя, что Объект ему попался на редкость сговорчивый, в некотором смысле лучше, нежели он того заслуживал, — то есть буквально шел ему навстречу. Нет, пора браться за дело серьезно и начать проявлять осмотрительность. В этот момент Дирк поравнялся с дверью кафе, и ему ничего не оставалось, как нырнуть в нее. Он постоял у стойки, притворяясь, будто выбирает себе сандвич, до тех пор, пока не ощутил, что Объект прошел мимо.

Но Объект не прошел мимо. Объект вошел прямиком в дверь и встал следом за ним. Запаниковав, Дирк заказал сандвич с тунцом и сладкой кукурузой, который терпеть не мог, и чашку капучино, который никак не сочетается с рыбой, и поспешил занять место за одним из крошечных столиков. Ему хотелось зарыться носом в газету, но у него ее не было, поэтому Дирку ничего не оставалось, как заняться содержимым конвертов. Он читал их, как роман, — разного рода рекламные буклеты, все как один авантюрные и чересчур оптимистичные, рассылки самого невообразимого характера, какие получают, наверное, только частные детективы, — каталоги каких-то хитроумных штучек-дрючек, которые призваны противодействовать одна другой, реклама сверхчувствительной пленки или новых, совершенно революционных образцов тонкого пластика.

Дирку до всего этого не было ни малейшего дела, хотя он и задержал внимание на одном листке с рекламой новой книги по технике слежки. Пробежав по диагонали листок глазами, он раздраженно швырнул его на пол.

В последнем конверте находилась очередная банковская декларация. У банка наверняка уже вошло в привычку еженедельно извещать его о состоянии его счета — в некотором роде из принципа. В банке, судя по всему, еще не привыкли к его новому состоянию платежеспособного вкладчика или же не доверяли ему. А может, попросту не заметили происшедших с ним перемен.

Дирк вскрыл конверт, лишь наполовину ожидая увидеть новую сумму.

Есть!

Еще 3 252 фунта и 29 центов! В прошлую пятницу. Невероятно, но факт.

Но было и кое-что странное. Дирк заметил это не сразу, секунды через две-три, потому что наметанным глазом следил за Объектом. Тот как раз заказал чашку кофе с пончиком и расплачивался, вытащив одну купюру из распушенных веером двадцаток.

Последняя операция по его счету была сделана вчера — оттуда сняли пятьсот фунтов! Уведомление явно послали вчера вечером, перед самым закрытием, и поэтому сведения в нем самые свежие. Все это, конечно, прекрасно, работают они, как часы, благодаря современным компьютерным технологиям — большое им за то спасибо! — но в том-то и дело, что ни вчера, ни в какой другой день он не снимал со счета пятисот фунтов. Ни пенса. Не иначе как у него украли карточку. Черт побери! Дирк судорожно порылся в карманах.

Нет, карточка на месте. Цела и невредима.

Он задумался. Нет, если у вора нет его карточки, то как этот вор способен снять с его счета деньги? От этих мыслей Дирк ощутил неприятное, липкое чувство где-то внизу живота. Значит, так, ведь банк присылает ему уведомления о его собственном счете? От страха Дирк решил убедиться снова. Нет, все правильно. Имя его, адрес его, номер счета тоже его.

Дирк еще и еще раз проверил те, что вскрыл вчера. Нет, все его, никакой ошибки быть не может. Другое дело, что операции по счету явно не его, вот и все.

Нет, лучше заняться непосредственным делом. Дирк оторвал глаза от бумаг. Объект все еще сидел в двух столиках от него, терпеливо пережевывая пончик и глядя куда-то в пространство.

Примерно через минуту он встал, повернулся и направился к выходу. Там на какое-то мгновение остановился, словно раздумывая, в какую сторону ему пойти, после чего легкой походкой зашагал в том направлении, в каком следовал до того, как заглянуть в кафе. Дирк сунул конверты в карман и тихо направился следом.

И вскоре понял, что Объект попался ему просто замечательный. Рыжие волосы парня пылали на весеннем солнце, как маяк, поэтому даже если на секунду-другую он и терялся в толпе, то вскоре выныривал вновь, и Дирк моментально устремлялся следом, делая вид, что просто вышел прогуляться по улице.

Интересно, а чем зарабатывает себе этот рыжий на жизнь, подумал Дирк. Судя по всему, зарабатывает негусто — по крайней мере пока что негусто. Приятная прогулочка из Холборна в Вест-Энд. Заглянул по пути в пару книжных лавчонок — на полчаса в каждую (Дирк отметил про себя, в какие книги сунул нос его Объект), остановился на чашку кофе (еще одну) в итальянском кафе, где пролистал номер «Сцены» (что, возможно, объясняет, почему у этого парня так много свободного времени и почему он бродит от нечего делать по всяким книжным магазинам и итальянским кафе), после чего неспешно прогулялся по Риджентс-Парку, затем прошел через весь Кэмден, потом назад в Ислингтон.

Дирк даже начал подумывать, что слежка на самом деле не такое уж и тягостное занятие. Свежий воздух, активный моцион — к концу дня он чувствовал себя в таком приподнятом настроении, что, когда вошел к себе домой через переднюю дверь — вернее, через обтянутую полиэтиленом раму, — то моментально понял, как зовут пса.

Кьеркегор.

Глава 5

Решения обычно приходят к нам оттуда, откуда мы меньше всего предполагаем их получить, из чего следует, что нечего пытаться смотреть в нужном направлении, потому что иначе оттуда ничего не придет.

Эту истину Дирк не раз повторял людям и вновь повторил ее для Кейт, когда вечером брякнул ей по телефону.

— Постой, постой, постой, — повторяла она, пытаясь вставить хотя бы словечко в длинный монолог и как-то повернуть его в другую сторону. — Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что покойный муж женщины, которая забыла кличку пса, писал биографии.

— Но…

— И, как тебе известно, такие люди нередко называют домашних животных в честь великих людей, чьи биографии они пишут.

— Нет. Я…

— И все для того, чтобы, когда это занятие сидит у них в печенках, им было на ком сорвать свою злость. Ведь такие люди вынуждены часами продираться сквозь чью-то философскую заумь, через всю эту телеологическую, этическую и прочую казуистику, и поэтому им остается одно — в сердцах крикнуть: «Да заткнись же ты наконец, Кьеркегор!» Вот тут-то и нужен пес.

— Дирк…

— Некоторые биографы используют для этих целей небольшие деревянные украшения или горшки с цветами, но большинство предпочитают собак, ведь те обычно лают в ответ. Так сказать, обратная связь. Кстати, коль о ней зашла речь, прав ли я в своем предположении, что ты хочешь мне что-то сказать?

— Дирк, ты действительно хочешь сказать мне, что весь день ходил по пятам за совершенно незнакомым тебе человеком?

— Именно так. И я намерен продолжить это занятие и завтра. С раннего утра займу позицию радом с его домом. Нет, просто с утра. С раннего не могу обещать. Да и не нужно. Он актер.

— Но ведь тебя за это могут посадить!

— Ерунда, издержки профессии, Кейт. Ведь мне за это платят пять тысяч баксов в неделю. Поэтому надо быть готовым…

— Но зачем следить за незнакомым человеком?

— Тому, кто меня нанял, известны мои методы. Вот я и применяю их на практике.

— Но ведь тебе ровным счетом ничего не известно о том, кто тебя нанял!

— Наоборот! Очень даже многое!

— Хорошо. Как его зовут?

— Фрэнк.

— Что за Фрэнк?

— Понятия не имею. Может, и не Фрэнк вовсе. Его — или ее — имя вообще не имеет к этому отношения. Вся фишка в том, что у них есть проблема. Причем серьезная, иначе с какой стати им платить мне такие бешеные деньги? Разумеется, чтобы решить ее. И совершенно неизъяснимая, иначе они уже давно сказали бы, в чем дело. В любом случае, они знают, кто я такой, где живу и как со мной связаться.

— А тебе не приходило в голову, что в банке просто ошиблись? Верится с трудом, но…

— Кейт, я знаю, ты считаешь, что я несу полнейшую чушь. Но это не так. Выслушай меня. В древности люди, когда им хотелось о чем-то крепко поразмыслить, часами таращились в огонь. Или смотрели на море. Пляшущие языки огня или рокот волн проникали в глубины их сознания, куда не вхожи доводы разума и логики. Пойми, логика хороша только там, где имеются уже сделанные нами предположения и посылки, вокруг которых мы ездим кругами, как заводные машинки. Если же мы хотим унестись куда-то выше или дальше, нам нужны пляшущие языки огня, но только в наши дни с ними туго. Не будем же мы пялиться на батарею центрального отопления? Или на море. То есть на море, по идее, и можно бы, только там теперь бултыхаются пластиковые бутылки и использованные презервативы, и поэтому ничего, кроме раздражения, не испытаешь. Остается одно — таращиться на так называемый белый шум. Мы еще называем его информацией, но на самом деле это лишь огромный пузырь, плывущий по воздуху.

— Но без логики…

— Логика возникает позже. Когда мы пытаемся проследить наши действия. Мы мудры задним умом. А до этого вынуждены совершать глупости.

— Теперь мне все понятно. Ты совершаешь глупости.

— Что ж. И это уже помогло мне решить одну проблему. Страшно представить, сколько времени у меня бы ушло, чтобы вычислить кличку бедного пса. Можно сказать, мне жутко подфартило. Объект наблюдения выбрал биографию Кьеркегора, которую — как я потом выяснил — написал тот самый чувак, которого потом угораздило сигануть с крана на длинной резинке.

— Но ведь два эти случая не имеют между собой ничего общего!

— Разве я не говорил тебе, что верю в фундаментальную взаимосвязь всех вещей? По-моему, говорил.

— Говорил.

— Поэтому мне сейчас надо пойти и изучить еще несколько книг из тех, в какие он сунул нос, прежде чем завтра пускаться в новую экспедицию.

— ?

— Слышу, слышу, ты недоуменно качаешь головой — мол, беда с парнем. Тебе меня жаль. Можешь не волноваться. Все выходит из-под контроля самым лучшим образом.

— Ладно, Дирк, верю на слово. Кстати, а что ты имел в виду под «неизъяснимой» проблемой?

— Сам не знаю, — бросил в трубку Дирк. — Но обещаю, что выясню.

Глава 6

На следующее утро погода была такой скверной, что вообще не заслуживала имени, и поэтому Дирк решил окрестить ее Стэнли.

Нет, Стэнли — это вам не хороший ливень. Хороший ливень — действительно хорошая вещь, потому что он очищает воздух и после него легче дышится. Стэнли — это такая вещь, когда мечтаешь о хорошем ливне, потому что после него хорошо дышится, так как он очистит воздух от такой пакости, как Стэнли. То есть Стэнли — это нечто липкое, душное и противное, словно к вам в поезде или в метро кто-то прижался потными телесами. Стэнли — это не дождь, это мерзопакостная изморось, капающая вам на голову.

Дирк стоял прямо под этим Стэнли.

Актер заставлял себя ждать вот уже больше часа, и Дирк потихоньку начал ругать себя за то, что отказался от своего же старого мнения, что актеры никогда не встают утром. И поэтому сам виноват, что ни свет ни заря, а точнее, уже в половине девятого, исполненный бодрости духа, занял боевую позицию напротив актерской квартиры и топтался под деревом уже около часа.

Нет, уже полтора часа. В какой-то момент в нем шевельнулась надежда — у дверей возник мотокурьер, который привез какой-то сверток, но это, пожалуй, и все. Дирк притаился всего ярдах в двадцати от актерской двери.

Прибытие-К-Двери-МотоКурьера, надо сказать, немного его озадачило. По внешнему виду актеришки не очень-то скажешь, что у него водятся лишние деньги. Рыжий явно пребывал еще в той стадии актерской карьеры, когда приходится самому обивать пороги, а не лениво ждать, когда тебе с рассыльным доставят новый сценарий.

Время тянулось как жевательная резинка. Дирк уже дважды изучил то небольшое собрание печатной продукции, которое захватил с собой, и несколько раз проверил содержимое бумажника и карманов. Там, как и следовало ожидать, обнаружилась коллекция визиток, неизвестно от кого и при каких обстоятельствах полученных, какие-то непонятные телефонные номера, нацарапанные на клочках бумаги, кредитные карточки, чековая книжка, загранпаспорт (неожиданно Дирк вспомнил, что он оставил его в кармане другой куртки, когда Объект его слежки зазевался вчера у витрины бюро путешествий), зубная щетка (а Дирк никогда не отправлялся в путешествия без зубной щетки, в результате чего та стала совершенно непригодной к применению) и записная книжка.

Он даже в одной из газет сунул нос в свой гороскоп. Гороскопы эти сочинял один его запятнавший себя несмываемым позором приятель, который, под псевдонимом «Великий Заганза», не гнушался гнуть спину на какую-то там жалкую газетенку. Сначала Дирк пробежал глазами то, что было написано для других зодиакальных знаков, — с тем чтобы выяснить, в каком настроении пребывает сегодня ВЗ. На первый взгляд вроде бы в благостном.

«Ваша способность видеть все в перспективе поможет вам преодолеть небольшие временные трудности, когда Меркурий…»

«Последние недели стали для вас проверкой терпения, и вот теперь перед вами открываются новые возможности, когда Солнце…»

«Не позволяйте другим злоупотреблять вашей доброй натурой. Решительность в особенности понадобится вам, когда…»

Тягомотина, скука смертная. Дирк заглянул в свой гороскоп:

«Сегодня вам предстоит встреча с трехтонным носорогом по имени Десмонд».

Дирк в раздражении захлопнул газету. В этот момент дверь неожиданно открылась, и на пороге выросла фигура актера. Вид у него был решительный. В руке он держал небольшой чемоданчик, через плечо была перекинута сумка, через вторую руку — пальто. Что-то явно произошло. Дирк посмотрел на часы. Три минуты одиннадцатого. Он быстро черкнул заметку в блокноте. Сердце бешено колотилось в груди.

По улице в их направлении катило такси. Актер проголосовал. Черт! Вот те раз! Оказывается, он куда-то собрался! Объект сел в машину и покатил прочь, мимо Дирка. Дирк оглянулся ему вслед и на какое-то мгновение ему показалось, что и актер тоже обернулся и смотрит на него сквозь заднее стекло. Дирк стоял, чувствуя свою полную беспомощность, глядя вслед удаляющемуся такси и втайне надеясь, что…

И в следующий момент — о чудо! — откуда ни возьмись, в улочке возникло еще одно такси, причем ехало оно в ту же сторону. Дирк взмахнул рукой, и машина остановилась с ним рядом.

— Гоните за тем такси! — скомандовал он, забираясь на заднее сиденье.

— Уже лет двадцать кручу баранку, — проворчал шофер, когда они влились в поток транспорта, — и ты первый, от кого слышу эту просьбу.

Дирк сидел на самом краю сиденья, не спуская глаз с такси, что на черепашьей скорости ползло перед ними по до отказа запруженной машинами лондонской улице.

— Может, для тебя в этом нет ничего удивительного, а мне так забавно.

— Что именно?

— То, что когда смотришь телек и кто-то там запрыгивает в такси, что обычно он говорит шоферу — «Гоните за тем такси». Скажешь, не так?

— Неужели? Никогда не замечал.

— Еще бы, — отозвался шофер. — Сразу видно, что ты, парень, не таксист. Человек замечает вещи в зависимости от того, кто он такой. Если ты таксист, то когда смотришь телек, то замечаешь в нем таксистов, — продолжал водитель. — Теперь ясно? Вот такой народ таксисты. Надеюсь, ты понял?

— Угу, понял, — подтвердил Дирк.

— Только по телеку не очень-то увидишь таксистов. Там обычно показывают пассажиров на заднем сиденье. Словно водила и не человек вовсе.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Дирк. — Кстати, вы еще не упустили из виду кеб, который мы преследуем?

— Не волнуйся, сидим на хвосте как надо. Ну, в общем, водилу показывают только тогда, когда клиент ему что-то говорит. А когда по телеку клиент что-то говорит водиле, то обычно знаешь что?

— Попробую угадать, — произнес Дирк. — Ага, «Гоните за тем такси!»

— Точно! Вот и я о том же. Поэтому, когда смотришь телек, можно подумать, что водилы только тем и занимаются, что висят друг у друга на хвосте, — сделал вывод таксист.

— Хм-м-м, — с сомнением промычал Дирк.

— Странно. Выходит, я единственный, раз меня ни разу не попросили гнаться за другим такси. Из чего напрашивается вывод, что я тот самый водила, у которого на хвосте висят все остальные.

Дирк, прищурившись, глядел в окно, высматривая, не подвернется ли ему еще один кеб, в который можно было бы пересесть.

— Нет, ты только не подумай, будто это происходит прямо сейчас, — продолжал таксист, — но, с другой стороны, нет ничего удивительного, если такие мысли вдруг полезут в голову. Верно я говорю? Вот что значит сила искусства!

— Как-то по телевизору показывали целый сериал о таксистах, — заметил Дирк. — Кажется, он так и назывался, «Такси».

— Я не о нем, приятель, — раздраженно отозвался водила. — Я о том, как искусство избирательно искажает реальность. Именно об этом и ни о чем другом. Я к тому клоню, что если как следует поразмыслить, все мы живем каждый в своем мире, верно? То есть, в некотором роде каждый в своем.

— По-моему, вы до известной степени правы, — вынужден был согласиться Дирк и слегка поерзал на сиденье.

— Взять, к примеру, этих кенгуру, которых эти умники пытаются научить говорить. Интересно, хотел бы я знать, о чем они собираются с ними базарить? «Эй, парень, как дела? Не надоело скакать?» — «Ничего, не жалуюсь. Правда, сумка на пузе уже вконец достала. Вечно в нее набиваются всякие бумажки и пыль». Пусть даже не надеются. Мозги у этих кенгуру размером с орех. И все потому, что они живут в совершенно ином мире. Это все равно что пытаться говорить с инопланетянином. Ты хоть понимаешь, к чему я клоню?

— Кстати, вы не упустили тот кеб, который мы преследуем?

— С какой стати? Мы еще приедем туда раньше них!

— Куда туда?

— Как куда? В Хитроу, куда же еще?

— А откуда вам известно, что им надо в Хитроу?

— Да любой водила с первого взгляда определит, кому надо в Хитроу.

— Это как же?

— Надо уметь читать знаки. Есть, конечно, явные вещи, например, багаж клиента. Маршрут, который он выбирает. Ясно как божий день. Конечно, можешь мне возразить, что он просто собрался на уик-энд к друзьям в Хаммерсмит. Нет, надо смотреть глубже. А у опытного водилы глаз наметанный. На то он и крутит баранку весь день, чтобы подмечать всякие мелочи. Другой на его месте ни за что не определит, что должно произойти, какая работа тебе подвернется, как пройдет день. Весь день мотаешься по городу, высматривая клиентов, здесь не до расслабухи. Но стоит поймать клиента, которому нужно в Хитроу, то можешь быть уверен, что и на обратном пути тоже кто-то да подвернется. Пустым не уедешь. То есть работа на все утро тебе обеспечена. Даже тачку свою ведешь и то по-другому. Едешь себе, как кум королю, выбираешь удобную полосу на поворотах. Потому что ты при деле. У тебя есть цель. У нас это называется Урвать Кусок. Любой водила определит это с первого взгляда.

— Хм-м-м, — промычал Дирк, — кто бы мог подумать!

— Вот и я о том же. Человек замечает то, на что у него наметан глаз.

— А вы не могли бы сказать мне, на какой ему надо рейс? — вежливо поинтересовался Дирк.

— Ишь, чего захотел, — огрызнулся водила. — Я что тебе, частный детектив?

Дирк откинулся на заднем сиденье и задумчиво уставился в окно.

Глава 7

Наверняка имеется какая-то болезнь, отчего люди вроде бы как ни с того ни с сего говорят не так, как обычно, и, по идее, называться она должна что-то вроде «синдром воздушного слогового стресса». Первые ее симптомы начинают проявляться на высоте около десяти тысяч футов и постепенно становятся все более четкими, если, конечно, это слово уместно в данной ситуации, потому что когда самолет наконец наберет высоту в тридцать пять тысяч футов, чего-чего, а четкости-то почти что и нет. Вполне здравомыслящие люди начинают ни с чего нести какую-то чушь вроде: «Капитан только что дал знак отстегнуть ремни», словно в капитанской рубке притаился кто-то со стороны и только ждет момента, чтобы опровергнуть вами сказанное, словно это он, а не капитан, тут всему начальник, и не нашлось ни единого табло, к которому он не приложил бы руку.

Еще одна мысль закралась в голову Дирку, когда он откинулся в кресле, а именно: странное совпадение, что не только снаружи самолет ужасно напоминает собой пылесос, но и нутро его почему-то пахнет так же, как и нутро пылесоса.

Дирк взял у стюардессы бокал шампанского. При этом ему показалось, что большинство слов, которыми чаще всего пользуется персонал авиалиний, вернее, предложения, в которые эти слова по привычке складываются, избиты до того, что уже испустили дух. Странные ударения, которыми стюардессы то и дело по ним стучат, наводят на мысль о шоковой терапии или дефибрилляторе, которым пытаются реанимировать жертву сердечного приступа.

М-да…

Что, однако, за странные и малопонятные эти последние полтора часа. Дирк до сих пор был не до конца уверен, что что-то где-то пошло наперекосяк, и его так и подмывало встать с места — там более что капитан дал знак отстегнуть ремни — и пройтись по проходу в надежде обнаружить Объект Слежки. Но поскольку в ближайшие несколько часов никто — даже при большом желании — не сможет ни сесть на самолет, ни сойти с него, разумнее будет подождать примерно часик. Или даже больше. Ведь до Лос-Анджелеса лету целых одиннадцать часов.

Еще утром у Дирка и в мыслях не было лететь куда бы то ни было. Поэтому, когда он увидел, как Объект торопится к регистрационной стойке, чтобы успеть на одиннадцатичасовой рейс до Чикаго, внутри у него все восстало. Но дал слово — держи, и после недолгих колебаний — а вдруг Объект подбежал к регистрационной стойке только затем, чтобы спросить, где тут у них можно купить модный галстук, — Дирк направился к кассе, чтобы тоже купить билет.

Он находился под таким впечатлением от недавно свалившегося на него богатства, что купил себе билет в бизнес-класс. Его анонимный благодетель наверняка не был стеснен в средствах и поэтому не станет ставить ему в упрек небольшую расточительность. Ведь что, если Объект тоже летит бизнес-классом? Как тогда Дирк сможет следить за ним, если сам окажется где-то в самом хвосте? При желании Дирк мог бы найти доводы и в пользу первого класса, но вынужден был признать, что они вряд ли бы звучали убедительно.

Однако через полтора часа после взлета его начали одолевать сомнения. Как пассажир бизнес-класса он не имел права входить в салон первого класса в носу самолета, но зато мог свободно разгуливать по экономическому. Дирк несколько раз прошелся туда-сюда по проходу, исподтишка поглядывая на двери туалета, но Объект нигде не обнаружился. Он вернулся на свое место и задумался. Либо Объект летит первым классом, либо на борту самолета его попросту нет.

Первым классом? Нет, на вид никак не скажешь. Один билет стоит его квартплаты за несколько месяцев. Но кто знает. Вдруг парень приглянулся какому-нибудь голливудскому режиссеру, и тот за свой счет пригласил его на заключительную пробу. Нет, можно, конечно, на секунду сунуть нос в салон первого класса, чтобы окончательно убедиться, но как это сделать, не привлекая к себе внимания?

Может, после посадки? В аэропорту Дирк заметил, как Объект проследовал — по крайней мере так ему показалось — к паспортному контролю. Дирк выждал какое-то время, купил себе к дорогу газет и книг, после чего тоже направился к стойке и, пройдя через паспортный контроль, вышел в зал вылетов.

Его тогда не удивило, что он нигде не заметил Объект. Зал вылетов являл собой пестрый лабиринт магазинчиков, кафешек, бутиков, и поэтому Дирк решил, что не станет трепать себе нервы, заглядывая в каждый из них. В любом случае они оба — и Дирк, и Объект — неумолимо следовали в одном направлении. Ведь им лететь одним самолетом.

А если его здесь нет?

Дирк буквально окаменел в кресле. Как следует поразмыслив, он был вынужден признать, что в последний раз точно видел Объект, когда тот проходил паспортный контроль. А все остальное было основано на предположении, будто Объект намеревается делать то, что он намеревался делать по его, Дирка, мнению. И вот теперь до него дошло, что эти предположения, собственно говоря, не имели под собой основания. Откуда-то сверху, из небольшого сопла, ему на спину бежала струйка холодного воздуха.

Вчера Дирк, преследуя Объект, совершенно непрофессионально вскочил в автобус. Сегодня с бухты-барахты сел на самолет, летящий рейсом в Чикаго. Дирк приложил ко лбу руку и спросил себя, действительно ли он — только честно — хороший детектив.

После чего подозвал стюардессу и заказал стакан виски. И долго не решался выпить, словно это вредно для здоровья. Затем наклонился и достал из пластикового пакета газеты и книги. Что ему еще остается, как не попытаться убить время? Дирк вздохнул. И вынул из сумки нечто такое, чего сам вроде бы туда и не клал.

Это был доставленный курьером пакет, кстати, уже вскрытый. Дирк, нахмурясь, вытащил из него содержимое. Книга. Он с любопытством перевернул ее вверх заглавием: «Усовершенствованная техника наблюдения». И тогда Дирк узнал ее. Во вчерашней почте была рекламная листовка. Он тогда еще ее смял и швырнул на пол. Среди страниц книги оказалась точно такая же листовка, сложенная вдвое, аккуратно расправленная и разглаженная. Заподозрив неладное, Дирк медленно раскрыл ее. Поперек листка бумаги жирным фломастером — кстати, почерк тоже показался до боли знакомым — было нацарапано: «Счастливого путешествия».

В этот момент над ним склонилась стюардесса.

— Еше что-нибудь выпить, пожалуйста, — попросил Дирк.

Глава 8

Солнце стояло высоко над лежащим где-то вдали Тихим океаном. День был ясным, небо голубым и безоблачным, и воздух — если вам, конечно, нравится запах жженых ковров — чист и свеж. Лос-Анджелес. Город, в котором я никогда не бывал.

Откуда-то от Беверли-Хиллз по плавным изгибам, если не ошибаюсь, бульвара Сансет пронесся открытый голубой автомобиль, элегантных очертаний и ужасно дорогой. Любой, кто его увидел, наверняка сразу бы захотел себе точно такой же. Уж поверьте. Потому что он был создан специально для того, чтобы тот, кто его увидел, тотчас захотел бы себе точно такой же. А если бы этого не произошло и люди не проявили бы к автомобилю должного интереса, его создатели моментально бы его переделали, чтобы любой, кто его увидел… Мир сейчас полон подобных вещей, и неудивительно, что большинство из нас пребывает в состоянии хотения.

За рулем сидела женщина, и, поверьте мне на слово, она была хороша собой. У нее была короткая стрижка, и, пока она ехала, теплый ветер ерошил ее темные волосы. Я бы мог описать, во что она была одета, но я плохо разбираюсь в нарядах, и поэтому если я начну рассказывать, что на ней было что-то от Армани, а что-то от кого-то там еще, вы тотчас поймете, что я завираюсь. Ну а поскольку вы не поставили себе за труд прочесть мою писанину, то я должен относиться к вам с уважением, даже если время от времени и немного совру, но это скорее по-дружески, из самых добрых намерений.

Поэтому я ограничусь тем, что скажу следующее: одета она была так, что тот, кто смыслит в одежде в сто раз больше, чем я, оценил бы ее наряд по достоинству. В общем, с ног до головы она была в голубом. К небу тянулись на удивление высокие пальмы, а по безукоризненно подстриженным газонам сновали на удивление молчаливые мексиканцы.

Автомобиль пронесся мимо ворот въезда в район Бель-Эйр — за ними промелькнули аккуратные домики меж столь же аккуратно подстриженных кустов. Мне уже случалось видеть их по телевизору, и даже я, несмотря на весь мой застарелый сарказм и скепсис, почувствовал, что в принципе не отказался бы от одного из этих миленьких особнячков. К счастью, то, что говорят друг другу их обитатели, вызывает у меня истерический смех, и тогда я прыскаю чаем, и желание тотчас проходит.

Роскошный и желанный голубой открытый автомобиль катил дальше. Как я понимаю, на границе районов Бель-Эйр и Брентвуд имеется светофор, и как только автомобиль приблизился к нему, тот моментально зажегся красным. Машина замерла на месте. Женщина тряхнула головой и, глянув в зеркало, поправила солнечные очки. И в этот момент глаз ее уловил какое-то движение — из придорожных кустов неслышно возникла фигура человека с длинными волосами и начала подкрадываться к ее машине. Еще мгновение — и незнакомец уже склонился над женщиной, поднеся к ее лицу небольшой пистолет.

В оружии я разбираюсь еще хуже, чем в тряпках. В Лос-Анджелесе я бы чувствовал себя не в своей тарелке. Надо мной бы постоянно насмехались, причем не только из-за полного отсутствия вкуса в одежде, но по причине вопиющей неспособности отличить «магнум» тридцать восьмого калибра от «Вальтера» или, не дай Бог, от «дерринджера». Но мне точно известно, что пистолет тоже был голубым или по крайней мере иссиня-черным, и женщина, когда увидела, что ей прямо к левому глазу приставлено дуло, разумеется, до смерти перепугалась. Нападавший дал ей понять, что для нее настал идеальный момент освободить сиденье своего автомобиля, — нет-нет, ключ из зажигания вынимать не надо, и сумочку, которая лежит рядом с ней на сиденье, лучше оставить в машине. От мадам требуется лишь одно — как ни в чем не бывало красиво и спокойно подняться с сиденья и затем к чертовой матери убрать из машины свою задницу.

Женщина старалась не подавать виду и двигаться красиво и спокойно, но, к сожалению, ей сильно мешало то обстоятельство, что при этом она никак не могла унять дрожь — неудивительно, ведь дуло пистолета маячило всего в дюйме от ее лица, словно надоедливая муха. Правда, задницу из машины она все же убрала. И пока несчастная стояла и вся тряслась у обочины, грабитель вскочил в машину, с видом триумфатора нажал на газ и, на всей скорости взяв с места, покатил по бульвару Сансет. В следующую секунду он уже скрылся за поворотом.

Женщина растерянно озиралась по сторонам, все еще отказываясь поверить в реальность происшедшего. Привычный мир в мгновение ока перевернулся с ног на голову, отторгнув ее, и неожиданно для себя она оказалась в числе самой несчастной и отверженной категории граждан — пешеходов.

Женщина попыталась остановить две или три из проезжавших мимо машин, но те с вежливым равнодушием проехали мимо. Одна из них — открытый мустанг, в котором громко играло радио. Я бы с удовольствием добавил, что приемник был настроен на радиостанцию, крутившую старые хиты, и в тот момент оттуда доносились строки «Ну как ощущение? Ну как ощущение?». Но, наверно, тем самым я бы погрешил против истины. Даже в фантазии надо знать меру. В общем, приемник был настроен на радиостанцию, крутившую старые хиты, и в тот момент там звучала песня «Воскресная девушка» в исполнении «Блонди», что, в принципе, было не совсем уместно, потому что в тот день был четверг. Что ей оставалось делать?

Еще одно замечательно провернутое преступление. Еще один замечательный день в Городе Ангелов. И всего одна малюсенькая неправда.

Прошу меня извинить.

Глава 9

Если и есть в Англии более уродливая постройка, нежели Рантинг-Манор, значит, я ее еще не видел. Наверняка она запрятана куда-нибудь с глаз подальше — в отличие от Рантинг-Манора, который сидит себе посреди ста акров поросших лесом холмов. В прошлом поместье, занимавшее куда больше этих несчастных ста акров, являло собой гордость Оксфордшира, но несколько поколений сифилитических идиотов в их полной беспомощности довели его до нынешнего плачевного состояния: запущенный лес, поля и лужайки, перемежающиеся с результатами многочисленных попыток собрать средства на его содержание — вернее, результатами тех идей, что время от времени приходили в ту или иную умную голову. Здесь имелись и брошенные в полном забвении ярмарочные карусели, и некогда неплохой зоопарк, и — уже из более современной оперы — центр развития высоких технологий.

Единственной обитательницей последнего на сей момент была с горем пополам удерживающаяся на плаву компания по производству компьютерных игр, брошенная на произвол судьбы своими американскими партнерами и, по имеющимся сведениям, единственная во всем мире из производителей компьютерных игр, что умудрялась работать себе в убыток. А еще на территории Рантинг-Манора имелось даже месторождение нефти, с запасом черного золота никак не меньше миллиарда баррелей — кстати, можно было спокойно заключать пари, что через пару лет и оно начнет приносить убытки, так что для спасения любимого поместья его владельцам придется продавать семейные драгоценности.

От семейного серебра уже давно остались одни воспоминания, как, впрочем, и от самого семейства. Болезни, пьянство, наркотики, распутство и неисправные транспортные средства поодиночке и словно сговорившись сильно проредили ряды обитателей Рантинг-Манора, отчего число последних стремительно приблизилось к нулю.

Не хотите ли немного истории? Ну, самую малость? Само поместье ведет свою родословную с тринадцатого века, по крайней мере отдельные его части. Эти отдельные части представляют собой остатки монастыря, в котором на протяжении двух столетий усердно скрипели перьями представители ордена каллиграфов и педерастов. Но позднее на их владения наложил свою лапу Генрих Восьмой, передав то, что осталось от монастыря, одному придворному проходимцу по имени Джон Рантинг в качестве вознаграждения за грязные дела и верную службу.

Рантинг сровнял монастырь с землей и перестроил себе в удовольствие. Смею предположить, что новый дом действительно радовал глаз, — если судить по тому, к чему питали слабость архитекторы эпохи Тюдоров: здесь и мощные потолочные балки, и лепнина, и свинцовые стрельчатые окна — то есть все то, что сегодня так высоко ценим мы и что, к великому прискорбию, не слишком-то ценили потомки Джона Рантинга. И среди них в особенности викторианский магнат резиновой промышленности сэр Перси Рантинг. В 1860 году он почти все отправил на слом, а на месте старого особняка выстроил охотничий домик.

Эти викторианские «охотничьи домики» строились исключительно потому, что в то время считалось неприличным, когда богатые до противности торговцы той эпохи на людях щеголяли размерами своих пенисов. Именно по этой причине обширные пространства чистой и невинной сельской местности становились жертвами их непомерных эрекций. Внушительных размеров, рыжеватые и напыщенные, эти строения бывали украшены просторными залами для балов, огромными, величественными лестницами, бессчетным количеством башенок и зубчатых гребешков, которые сейчас можно встретить на презервативах.

С точки зрения эстетики девятнадцатый век стал просто чудовищным для Рантинг-Манора, но не успел он закончиться, как тут как тут возник двадцатый, со всеми его заумными архитектурными теориями и двойным остеклением. Главными приобретениями этого периода в тридцатые годы стали огромная бильярдная (к таким еще питали немалую слабость нацисты) и в шестидесятые — крытый бассейн, выложенный желто-фиолетовой плиткой, которую со временем украсили разноцветные комки плесени.

А вместе все это разностилье связывает общее ощущение сырости и упадка, а также неотвязная мысль о том, что найдись смельчак, который поднесет к этому дряхлому монстру спичку, пожарной команде будет делать уже нечего. Что еще? Ах да, чуть не забыл: здесь, конечно, водятся привидения.

Но довольно о полуразвалившемся здании.

Около половины одиннадцатого вечера, то есть примерно в то самое время, когда на бульваре Сансет был украден голубой автомобиль, в ограде, скрипнув, открылась небольшая калитка. Главные ворота обычно надежно запирались на ночь, но калитки, как правило, оставались незапертыми. Чтобы отпугнуть потенциальных грабителей, было достаточно того, что место пользовалось дурной репутацией. Полувыцветшая табличка на главных воротах предупреждала: «Осторожно, злая собака». Под ней чьей-то рукой было накарябано: «Почему только собака?»

В боковую калитку проскользнули две фигуры — огромного пса и невысокого мужчины. И тот, и другой заметно прихрамывали. С единственной разницей, что собака хромала на левую переднюю лапу, а мужчина на правую ногу, или, если уж быть до конца точным, не на нее, потому что правой ноги у него не было вообще. Вернее, ниже колена. Дальше у него была деревяшка, причем как минимум на дюйм длиннее его левой ноги, отчего ходить ему было не просто трудно, а чертовски мучительно.

Ночь выдалась какая-то тусклая. Луна взошла, или по крайней мере половинка луны, но даже большая часть этой половины была скрыта за облаками. Две неясные фигуры продолжали ковылять по дорожке, издалека напоминая ребенка, который тащит за собой игрушку на колесиках, только вот у игрушки явно не хватает пары колес. Так они и брели по направлению к дому. Дорожка была извилистой, она то и дело огибала вышеупомянутые неудачные и неудавшиеся начинания по спасению усадьбы.

Пес то и дело скулил и ворчал, пока хозяин наконец не склонился к нему и не отцепил поводок. Почувствовав свободу, пес испустил радостный лай и бросился на пару шагов вперед, но затем вновь перешел на ковыляющую походку, примерно такую же, что и у хозяина, только тот теперь ковылял не рядом с ним, а чуть позади. Время от времени пес останавливался, кидая на хозяина вопросительный взгляд, словно желая убедиться, что тот никуда не пропал, что все идет так, как надо, и что ничто не выскочит из кустов, чтобы наброситься на них и покусать.

Так они и шли, не спеша следуя изгибам дорожки — мужчина, втянув голову в воротник длинного темного плаща, хотя вечер был довольно-таки теплый, и хромой пес.

Через несколько минут они миновали вход в зоопарк, содержать который было сущим разорением для обедневшего поместья. Животных в нем почти не осталось: пара коз, цыпленок и капибара, самый крупный представитель семейства грызунов. А еще в этот момент в зоопарке гостил один постоялец, которого поместили сюда, пока его постоянное место жительства в Чэтсфилдском зоопарке закрылось на ремонт. Десмонд — а постояльца этого звали Десмонд — прибыл сюда всего пару недель назад, однако его прибытие вызвало переполох в соседней деревушке Литтл-Рэнтинг. Впрочем, ничего удивительного.

Итак, человек и пес миновали вход в зоопарк. Пройдя мимо, они чуть приостановились, затем обернулись, затем вернулись к воротам и присмотрелись внимательнее. Низкие деревянные ворота, которые в это время суток по идее должны были быть крепко заперты, стояли нараспашку. Пес заскулил и принялся рыть землю, которая и без того казалась какой-то подозрительно рыхлой. Мужчина подковылял к воротам и принялся всматриваться в темноту.

Невысокие строения стояли погруженными в кромешную тьму. Огонек светился лишь в сторожке Роя Харрисона, смотрителя, прибывшего сюда из Чэтсфилдского зоопарка вместе со своим подопечным. Ни единого звука. Ничего подозрительного. Но почему тогда открыты ворота? Может, ничего особенного в этом нет. Кстати, о чем бы вы ни спросили мужчину, он бы наверняка вам ответил, что в том или ином нет ничего особенного. Тем не менее он негромко подозвал к себе пса, и оба проковыляли в ворота, после чего мужчина закрыл их за собой. Медленно, едва ли не на ощупь, они двинулись по гравийной дорожке к единственному источнику света — временному пристанищу Роя Харрисона.

Оттуда не доносилось ни звука.

Мужчина громко постучал в дверь и прислушался. Никакого ответа. Он постучал еще раз. И вновь ничего. Толкнул дверь. Та оказалась не заперта, хотя, с другой стороны, какой смысл ее запирать? Мужчина шагнул в темноватый крошечный коридорчик и поморщился — в нос ему ударил странный запах. Нет ничего удивительного в том, если в домике смотрителей зоопарка стоит ядреный животный дух. Но в сторожке стоял совсем иной запах — какой-то приторно-сладковатый и липкий. Хм-м.

Пес негромко тявкнул.

Справа в коридоре виднелась дверь — сквозь нее пробивались и свет, и странный запах. Но было тихо. Мужчина осторожно приоткрыл дверь.

С первого взгляда ему показалось, будто фигура, навалившаяся на кухонный стол, принадлежит покойнику, но в следующее мгновение тишину нарушил громоподобный храп.

Пес вновь заскулил и принялся нервно принюхиваться. Он вообще вел себя чересчур нервно для своих размеров и то и^дело заглядывал хозяину в глаза, словно ожидая от него похвалы или поддержки. Надо сказать, что это вообще был довольно странный пес, неизвестно какой породы, вернее, пород. Крупный и черный, но шерсть росла на нем какими-то клоками, тело тощее и неуклюжее, а повадки какие-то пугливые, граничащие с полной неврастенией. Стоило псу на мгновение остановиться, как ему требовались неимоверные усилия, чтобы продолжить начатое, словно он забывал, где всего секунду назад стояли его четыре лапы. Глядя на пса, можно было заподозрить, что с ним или произошло нечто ужасное, или вот-вот должно произойти.

Смотритель зоопарка продолжал задавать храповицкого. По соседству с ним расположилась целая батарея смятых пивных банок, початая бутылка виски и пара стаканов. В пепельнице виднелись бычки от трех самокруток с марихуаной, а вокруг валялись рваная коробка из-под сигарет, упаковки папиросной бумаги и клочок скрученной серебристой фольги. Источник запаха. Рой наверняка проводил вечер в чьей-то компании, и этот кто-то явно уже слинял.

Мужчина слегка потеребил смотрителя за плечо, пробуя его разбудить, но безрезультатно. Он попытался еще раз, но в этот момент смотритель соскользнул со стола и бесчувственной грудой рухнул на пол. Пес до того перепугался, что со страху хотел найти спасение за диваном. К сожалению, размерами пес был куда больше дивана, да и потяжелей, поэтому, как только он на него запрыгнул, диван закачался и рухнул на него сверху. Пес вновь испуганно тявкнул, поскреб когтями линолеум, после чего повторил попытку, только на сей раз в качестве укрытия выбрал кофейный столик — и, разумеется, сломал. Поскольку прятаться было больше негде, он просто забился в угол, дрожа от страха всем телом.

Хозяин же его, удовлетворившись тем, что смотритель находится всего лишь во временном отрубе, вызванном дисбалансом химических реакций в его организме, и жизни его ничто не угрожает, ласковыми словами выманил пса из угла и вышел вон. Вместе они последовали по извилистой гравийной дорожке к воротам, оттуда вышли на подъездную дорогу и направили стопы туда, куда направляли их до этого происшествия, — к главному зданию. На дороге виднелись чьи-то следы.

Сначала Десмонд не мог сообразить, что происходит. В одно мгновение привычные запахи куда-то исчезли, а на их место пришли какие-то странные и непонятные, и от них кружилась голова. Вокруг то и дело вспыхивали какие-то огни, но, в принципе, он был не против. Они его не слишком донимали. Однако кое-что было необычным. Он бы наверняка решил, что у него галлюцинация — вот только беда: слово это было ему неизвестно, вернее, слова вообще. Он даже не ведал, что его зовут Десмонд, но опять-таки, стоило ли из-за этого переживать? Ведь что такое, в сущности, имя? Набор звуков. В нем нет ничего такого, что било бы в нос и от чего кружилась бы голова. Звук в отличие от запаха не ударял в голову, не отзывался там пьянящим головокружением. Запах был единственно реальной вещью в этом мире, ему можно было доверять.

По крайней мере так было до сих пор. Сейчас же ему казалось, будто весь мир опрокинулся вверх тормашками, и Десмонд никак не мог отделаться от неприятного ощущения, что с ним происходит совсем не то, чему полагается быть.

Десмонд глубоко вздохнул и постарался удержаться на массивных ногах. Со вздохом он втянул в чувствительные свои носовые ходы миллиарды мельчайших ароматных молекул. Нет-нет, на самом деле не таких уж и ароматных. Здешние запахи были какими-то мелкими — невыразительными, избитыми, горьковатыми, словно неподалеку что-то жгли. Они не шли ни в какое сравнение с сочными, насыщенными ароматами травы и вчерашних испражнений, ароматами, что неотвязно следовали за ним в его воображении, но по крайней мере эти куцые местные запахи немного отрезвят его и вернут телу устойчивость.

Увы, ожидания его не оправдались.

Бррр! Такое ощущение, будто в голове у него одновременно сосуществуют два совершенно не похожих друг на дружку мира. Бррр! Что это за напасть? И куда подевалась линия горизонта?

Вот в чем загвоздка. Вот почему ему кажется, что мир ходит вокруг него ходуном. Там, где обычно располагалась линия горизонта, теперь ничего не было. Зато мир расширился. Да еще как! Он словно расплывался, становясь все шире и шире и теряясь где-то вдали…

Десмонд почувствовал, как где-то в глубинах его брюха шевельнулся страх. На него тотчас нахлынуло желание броситься на что-нибудь и пронзить рогом, но разве пронзишь пугающую неопределенность? Десмонд почувствовал, что споткнулся.

Он вновь сделал глубокий вдох. И заморгал.

Бррр! Та, новая часть мира куда-то исчезла. И где она? Куда подевалась? Ага, вот она, мутным пятном растекается перед глазами. Зато вновь закружилась голова, того гляди, упадешь, но на сей раз Десмонд сумел-таки побороть головокружение и удержался на ногах. И опять эти дурацкие огни. С чего они размелькались? Эта новая часть мира — интересно, что это такое? Десмонд в нерешительности всматривался в нее, пытаясь изучить своим «внутренним» обонянием. И снова огни. Ну сколько можно мельтешить у него перед носом?

Десмонд закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на запахе, но как только сосредоточился, новый мир исчез, словно растворился! В который раз! Десмонд задался про себя вопросом, а нет ли связи между этими двумя вещами, но, увы, логика была не самым сильным его местом. И Десмонд мысленно махнул на это дело рукой. Однако стоило ему вновь открыть свои утопленные в кожных складках глазки, как неземной мир опять стал разворачиваться перед ним во всей своей красе. И Десмонд вновь вперил в него взгляд.

Это был еще более необъятный мир, чем тот, к которому он привык, мир холмов и тропинок. Тропинки раздваивались, расходились в разные стороны, устремлялись куда-то в долины, а холмы превращались в горные кряжи. Вдали высился огромный горный хребет, где в глубоких ущельях, подрагивая, клубился туман. Сердце Десмонда наполнилось предчувствием. Логика была не самым сильным его местом, но, с другой стороны, что тогда сказать об альпинистских способностях?

Самая плоская и широкая тропа лежала прямо перед ним, но стоило Десмонду обратить на нее внимание, как тотчас явственно проступили и иные вещи, причем малоприятные.

На тропинке лежало что-то противное. Что-то большое и противное. Что-то еще более крупное и более противное, подумал Десмонд, чем он сам. Он в который раз растерянно заморгал, и мир, к его вящему удивлению, снова исчез. Когда же спустя пару секунд он снова сложился в его мозгу в целостную картинку, чувство надвигающейся катастрофы только усилилось.

Неужели гром?

Обычно Десмонд ничего не имел против грома, он почти не замечал молний, но этот раскат пришелся ему не по нутру. Нет, это не тот гром, когда тяжелый воздух неожиданно начинает плясать в преддверии грозы, это просто какой-то неприятный треск, словно где-то взорвалась пустота. Десмонда обуял страх. Его массивная туша вся затряслась, и в следующее мгновение он пустился в паническое бегство.

Новый мир внезапно треснул, рассыпался мелкими осколками и пропал. Десмонд летел на всех парах, как большегрузный тягач. Он пронесся сквозь скопление мельтешащих огней, отчего неизвестное нечто вокруг него наполнилось каким-то звоном и звяканьем. Это нечто начало громко крошиться и поблескивать, но Десмонд, не обращая внимания, пронесся сквозь него, не сбавляя скорости. Затем он, словно локомотив из туннеля, выскочил с другой стороны, разнеся вдребезги хлипкую дверь, а может, и стену — впрочем, какая разница? Он выбежал на ночной воздух, словно молотом, гулко стуча по земле массивными ногами.

Все вокруг в страхе разлеталось при его приближении. Послышались чьи-то крики. Где-то вдали возник переполох, словно кто-то в ужасе выл и звал на помощь, но Десмонду было все равно. Ему хотелось одного — поглубже вдохнуть ночного воздуха. Даже этот затхлый ночной воздух лучше, чем ничего. Он был прохладен и, пока Десмонд бежал, приятно обдувал ему бока.

Теперь Десмонд ощущал под ногами асфальт, затем, всего на мгновение, шея его коснулась останков ограды, после чего он, громко топая, уже бежал не то по сухой и колючей траве, не то по низкорослому кустарнику.

Вскоре Десмонд был уже недалеко от вершины пологого холма. Настоящий земной ходм, а не какое-то там наваждение горячечного сознания на пороге смерти. Самый обыкновенный холм, в окружении других ему подобных, только пониже. Небо было ясным, хотя и подернуто легкой дымкой. Но Десмонд не собирался разглядывать звезды. Разве звезду понюхаешь? А сегодня и рассмотреть их толком и то нельзя. Да ну их, зато как это здорово — на хорошей скорости сбежать вниз с холма как следует размять отвыкшие от физической нагрузки мышцы!

Поберегись! Прочь с дороги! Вперед! Бэмс! Тресь! Хрясь! Кажется, вокруг Десмонда снова возникли обломки ограды, причем еще в большем количестве, и неожиданно ему пришлось сбавить скорость, потому что он в чем-то запутался. Десмонд тяжело запахал носом вперед. Внезапно он оказался со всех сторон окружен какими-то визжащими существами, но останавливаться не стал, а устремился всей тушей дальше. Воздух наполнился истошными воплями и хрустом. Вокруг плясали какие-то непонятные запахи — пахло обугленным мясом, носились пьяняще-дурманящие ароматы, противно било в нос сладковатым мускусом. Все это сбивало с толку, и Десмонд попробовал разобраться в непонятной мешанине при помощи зрения. Правда, он не очень-то привык полагаться на зрение, поскольку оно ему мало что говорило. Так что он сумел разобрать лишь то, что вокруг него все мельтешило, дергалось и бегало взад-вперед.

Десмонд попытался сосредоточиться на этих вопяще-мельтешащих силуэтах и в конце концов разглядел огромный прямоугольник света. Это было уже что-то. Десмонд поднялся на ноги и устремился вперед.

Трах-тарарах!

Его бока тотчас ощутили, как на них посыпалось что-то мелкое и колючее. Ощущение это Десмонду не понравилось. Споткнувшись, он влетел в огромное помещение, где его тотчас накрыло волной омерзительных запахов, душераздирающих воплей и вспышек света. Десмонд устремился в самую гущу верещащих существ: сначала они все, как по команде, зашлись в истошном крике, а затем почему-то хрустнули и превратились в кашу. Одно из них прилипло к нему, и Десмонд был вынужден помотать головой, чтобы избавиться от липкой нашлепки.

Теперь перед ним возник еще один большой и яркий прямоугольник, а где-то на другой его стороне бледным голубоватым светом поблескивала земля. Десмонд вновь рванул вперед. И вновь звук чего-то бьющегося, и неприятный душ жалящих, колючих осколков. Больно. Десмонд прибавил скорость и вскоре вновь очутился на открытом воздухе.

Голубоватый отблеск на земле оказался почему-то водоемом. В нем тоже завизжали какие-то создания. Десмонд еще ни разу не видел, чтобы вода так переливалась и сверкала. Вскоре перед ним возник целый калейдоскоп огней. Но Десмонд уже не обращал на них ни малейшего внимания. Он даже перестал обращать внимание на оглушительный треск, что сопровождал каждую такую вспышку.

Тресь! Тресь! Ну и что? Зато его мозг тотчас уловил другое — резкий запах и такую же резкую боль, что начала расцветать в его теле, подобно алым цветам. Первый такой цветок расцвел у него на плече, затем еще один. Ноги почему-то отказывались слушаться. Третий цветок распустился у него на боку, отчего Десмонд почувствовал себя как-то странно и неуютно. Четвертый расцвел на голове, и неожиданно мир вокруг него словно отступил, и померк, и стал менее значимым. И наполнился рыком. Десмонд ощутил, как его тело медленно-медленно подалось вперед, и вскоре на него уже накатывались, одна за одной, огромные и теплые волны мерцающей голубизны.

И по мере того как мир откатывался от него все дальше и дальше, он услышал, как чей-то голос произнес какие-то звуки, которые ничего не говорили ему, но прозвучали примерно так:

— Вызывайте «скорую», срочно! Звоните в полицию! Нет, не в Малибу, а в Лос-Анджелес! Пусть захватят сюда вертолет! У нас тут полно убитых и раненых. И еще скажите им… Не знаю, как они собираются расхлебывать эту кашу, главное, передайте им, что у нас в бассейне плавает дохлый носорог.

Глава 10

Хотя Дирку со всей отчетливостью стало наконец ясно, что на борту самолета присутствует лишь он сам, а Объект Слежки отсутствует, что судьба-злодейка при помощи совершенно детской хитрости отбросила его на четыре тысячи миль и пару тысяч футов от нужного курса, тем не менее он решил снова, на сей раз окончательно, удостовериться в этом. Как только пассажиры начали покидать самолет, Дирк занял позицию рядом с выходом и принялся ждать. Он так сосредоточился на этом своем занятии, что даже не сразу услышал, как по радио объявили его имя. Его приглашали подойти к информационной стойке.

— Мистер Джентли? — с улыбкой спросила представительница авиакомпании.

— Да, — насторожился Дирк.

— Могу я взглянуть на ваш паспорт, сэр?

Дирк протянул документ. Он даже слегка качнулся с пятки на мысок, ожидая подвоха.

— Сэр, у вас билет до Альбукерка.

— У меня?..

— Билет до Альбукерка.

— У меня билет…

— До Альбукерка, сэр.

— Альбукерка?

— Альбукерка, штат Нью-Мексико.

Дирк с подозрением взглянул на книжечку билета, словно ожидая, чем окончится этот розыгрыш.

— Откуда он у вас? — потребовал он объяснений, и, взяв билет в руки, принялся изучать напечатанную на нем информацию.

Представительница авиакомпании одарила Дирка дежурной улыбкой и не менее дежурно пожала плечами.

— Полагаю, из этой машины. Она печатает билеты.

— А что говорит ваш компьютер?

— Он говорит, что на имя господина Дирка Джентли есть оплаченный заранее билет до Альбукерка, штат Нью-Мексико. Разве в ваши намерения, сэр, не входило лететь сегодня в Альбукерк?

— В мои намерения сегодня входило оказаться там, где я никак не собирался оказываться, но я никак не предполагал, что это будет Альбукерк, вот и все.

— Похоже, что лучшего места назначения вам не сыскать. Приятного вам полета.

Полет действительно оказался приятным. Дирк сидел в кресле и про себя предавался размышлениям о событиях нескольких последних дней, раскладывая их не то чтобы в логической последовательности, а просто то в одном, то в другом порядке. Здесь пролетел метеорит, там пропал кот, тут протянулись электронные нити невидимых долларов, затем авиабилет свел все воедино. Еще до того, как самолет сделал посадку в Чикаго, от его былой самоуверенности остались одни воспоминания, и вот теперь у Дирка вновь приятно защекотали нервы.

Есть на свете нечто такое, или кто-то такой, кто поручил ему, Дирку, одно важное дело — нечто такое, что он совершенно случайно обнаружил и к чему привело его внутреннее чутье. Хотя Дирк до сих пор терялся в догадках, кто же это такой, но, с другой стороны, это его уже мало тревожило. Главное, это нечто существовало, он обнаружил это нечто, или же это нечто обнаружило его. И теперь он ощущал его биение. Имя же и лицо появятся позднее, когда на то настанет нужный момент.

Прилетев в Альбукерк, Дирк молча постоял под высокими цветными балками в окружении темных пытливых глаз полупьяных стряпчих, что взирали на него с рекламных плакатов. А затем сделал глубокий вдох. На душе было спокойно, настроение бодрое, а ощущение такое, что ему не страшны никакие самые невероятные, самые невообразимые вещи, что притаились совсем рядом, под тихой и спокойной поверхностью привычного мира, и он готов заговорить с ними на их языке. Дирк неспешно направился к длинным эскалаторам и медленно поплыл вниз, словно невидимый король.

Его уже ждали.

Дирк определил это с первого взгляда — еще один островок спокойствия среди сутолоки аэропорта. Это был крупный, дородный мужчина, покрытый испариной, в плохо сшитом черном костюме и с лицом, напоминавшим кое-как накрытый к обеду стол. Он стоял всего в нескольких футах от эскалатора, пристально глядя вверх на плывущие вниз ступеньки. Оно даже к лучшему, что Дирк узнал его едва ли не с первого взгляда, потому что в руках мужчина держал табличку, на которой было начертано «Д. Джентри» и которую Дирк в первый момент почти проглядел.

Дирк представился. На что господин в плохо сшитом костюме ответил, что его зовут Джо и что он сейчас подгонит машину. И тогда Дирк моментально понял, в чем тут фишка.

Машина подрулила к тротуару — видавший лучшие времена «кадиллак», черный и длинный, — тускло поблескивая боками в свете фонарей. Дирк взглянул на него с внутренним удовлетворением, открыл дверцу и, негромко крякнув от удовольствия, сел на заднее сиденье.

— Клиент сказал, что вам понравится, — прокомментировал Джо из-за перегородки, отделявшей водителя, и неспешно вырулил на шоссе, ведущее прочь от аэропорта.

Дирк огляделся по сторонам — от него не скрылось, что некогда синяя велюровая обивка сидений порядком выцвела и истерлась, а со стекол местами отслаивается пленка цветного пластика. Дирк попробовал включить телевизор, но впечатление было такое, будто тот настроен исключительно на помехи. Астматический кондиционер натужно жужжал и временами покашливал порывами затхлого ветра, которые вряд ли отличались в лучшую сторону от раскаленного воздуха вечерней пустыни, через которую они сейчас ехали.

Клиент был прав на все сто.

— Клиент, — произнес Дирк, когда они со скрежетом и скрипом вырулили на тускло освещенную автостраду, рассекавшую город. — А кто он, собственно, такой?

— Похоже, что один австралийский джентльмен, — ответил Джо.

Голос у него почему-то был высокий и плаксивый.

— Австралиец? — удивился Дирк.

— Да, сэр, австралиец, как и вы, — подтвердил Джо.

Дирк нахмурился.

— Но я из Англии, — произнес он.

— Но ведь все равно австралиец?

— Это почему же?

— У вас австралийский акцент.

— С чего вы это взяли?

— А где же тогда это место?

— Какое место? — не понял Дирк.

— Новая Зеландия, — пояснил Джо. — Австралия ведь в Новой Зеландии, верно?

— Не совсем, хотя мне понятно, что вы… То есть я хочу сказать, что теперь мне понятно, что вы имели в виду, хотя я и не совсем уверен, что правильно вас понял.

— Так из какой части Новой Зеландии вы родом?

— В некотором роде, это скорее часть Англии.

— А разве это не в Новой Зеландии?

— Лишь до известной степени.

«Кадиллак» держал путь на север, в направлении Санта-Фе. Лунный свет делал пролетавший за окном пейзаж поистине сказочным. Вечерний воздух был свеж.

— Уже бывали в Санта-Фе? — прогундосил Джо.

— Нет, — ответил Дирк.

Он оставил любые попытки завести с водителем осмысленный разговор и даже начал подумывать о том, уж не специально ли ему подсунули туповатого водилу. Пока ехали, Дирк пытался оставаться погруженным в собственные мысли, но Джо то и дело самым бесцеремонным образом выдергивал его из раздумий, возвращая к действительности.

— Красивые места, — произнес Джо. — Красота, да и только. Если, конечно, все не изгадят эти калифорнийцы. Калифорнийская зараза, вот как это теперь называют. Знаете, как это теперь называется?

— Калифорнийская зараза? — осторожно переспросил Дирк.

— Санта-Фе, — продолжал Джо. — Теперь сюда взяли моду наезжать эти голливудские типы из ихней Калифорнии. Скоро свободного места не останется. Все застроят. Особенно после землетрясения. Слышали про землетрясение?

— В общем, да, — отозвался Дирк. — Передавали в новостях. По всем каналам.

— Да, тряхануло что надо. И вот теперь эти калифорнийцы валом валят сюда. В Санта-Фе. Чтобы все изгадить. Чё с них взять. Знаете, как это тут у нас называется?

У Дирка возникло ощущение, будто разговор построен по принципу «у попа была собака» и теперь вернулся к исходной точке. Он попробовал сменить тему.

— И давно вы живете в Санта-Фе? — робко поинтересовался он у водителя.

— Давненько, — откликнулся тот. — Можно сказать, почти что всегда. Уже больше года. А кажется, будто все сто лет.

— А где жили до этого?

— В Калифорнии, — отозвался Джо, — переехал после того, как сестра угодила в уличную перестрелку. А у вас в Новой Зеландии палят из пушек на улице?

— Нет, — ответил Дирк, — по крайней мере, насколько мне известно, не в Новой Зеландии. И даже не в Лондоне, где я, между прочим, живу. Кстати, примите мои соболезнования насчет сестры.

— Спасибо на слове. Стоит себе на углу, на Мелрозплейс, мимо едут два типа на мерсе, знаете, на таком новом, ну, представляете, наверно, с двойным остеклением, в общем, они ее — пиф-паф! — и абзац. Кажется, если память не изменяет, пятисотый. Цвет темная ночь. Классная тачка. Не иначе как ломанули где-нибудь. А у вас в Англии случается, чтобы ломанули чью-то машину?

— Ломанули?

— Ну да, то есть угоняют, я спрашиваю.

— Нет, но все равно спасибо, если это вас интересует. Но у нас есть люди, которые помоют вам ветровое стекло, даже против вашего желания, просите вы их или нет, но это…

Джо презрительно фыркнул.

— Дело в том, — продолжал Дирк, — что в Лондоне в принципе нетрудно угнать чужую машину, но все равно далеко вы на ней не уедете.

— Это что, устройство какое ставите?

— Да нет, движение такое, — пояснил Дирк, — но… раз уж речь зашла о вашей сестре, — он сделал нервную паузу, — она не сильно пострадала?

— Не сильно? — воскликнул Джо. — Уж если задумал уложить кого из «Калашникова», да вышла осечка, туг впору требовать бабки назад. Ну, вы сказанули.

Дирк пару раз попытался издать означавший сочувствие звук, но тот почему-то как назло застревал у него в горле. Машина сбавила скорость, и он опустил окно и переключился на проплывавшую мимо пустыню.

На какое-то мгновение фары высветили дорожный указатель.

— Остановитесь! — внезапно выкрикнул Дирк.

Он высунулся в окно, пристально вглядываясь в обратную сторону. Машина плавно остановилась. В отдалении в неясном лунном свете вырисовывался силуэт дорожного знака.

— Не могли бы мы немного подъехать назад?

— Это на автостраде-то? — запротестовал Джо.

— Знаю, — согласился Дирк, — но ведь позади нас никого нет. Дорога пуста. Всего пару сотен ярдов.

Что-то возмущенно проворчав себе под нос, Джо включил задний ход, и черная махина медленно поползла по фривею назад.

— Это что, у вас в Новой Зеландии так принято? — бубнил он.

— Что именно?

— Ездить задним ходом?

— Нет, — заверил его Дирк. — Но мне понятно, о чем вы. Как и у нас в Британии, там тоже ездят по другой стороне дороге.

— Но с другой стороны, — рассуждал Джо, — может, так оно и безопаснее, если все начнут ездить задним ходом.

— Это точно, — поддакнул Дирк, — гораздо безопаснее.

И как только машина остановилась, выпрыгнул из нее и кинулся к указателю.

В ярком свете мощных фар, за пять тысяч миль от его обшарпанного офиса в Клеркенуэлле, стоял желтый дорожный знак, на котором аршинными буквами было начертано «Порывистый ветер», а ниже, чуть мельче, — «временами возможен». И где-то в небесной выси над ним повисла луна.

— Джо! — крикнул шоферу Дирк.

— Что? — отозвался тот.

— Знак! — воскликнул Дирк.

— Вот этот? — переспросил Джо.

— Ну да! — радостно завопил Дирк. — «Порывистый ветер временами возможен».

— Ну и что такого, — пожал плечами Джо. — Наверно, так надо Дорожной службе.

— Кому? — вновь недопонял Дирк.

— Дорожной службе, говорю, — повторил Джо, слегка сбитый с толку.

— «Порывистый ветер временами возможен»? — гнул свое Дирк. — Неужели у вас везде такое ставят?

— Ну а в чем, собственно, дело? — недоумевал Джо. — Значит, здесь иногда дует ветер. Ну, этот, что из пустыни. Бывает, что так задует, так закружит, что и не знаешь, чем это кончится. Особенно тут, у нас.

Дирк растерянно заморгал. И внезапно почувствовал себя круглым идиотом. С чего это он взял, будто кто-то ради него нарочно написал на дорожном знаке имя половинчатого кота, и где — здесь, на шоссе в Нью-Мексико? Что за бред? Скорее всего это кот был назван в честь вполне обычного в Америке дорожного знака. Паранойя, напомнил он себе, обычное дело вследствие разницы в часовом поясе и неумеренного потребления виски.

Пристыженный, он побрел назад к «кадиллаку». Но внезапно остановился и на секунду задумался. Затем подошел к окошку водителя и заглянул внутрь.

— Джо, мне показалось, будто, когда мы проезжали мимо знака, вы сбавили скорость? Вы нарочно это сделали, чтобы я лучше его рассмотрел?

В душе Дирк надеялся, что разница в часовом поясе и виски тут ни при чем.

— Нет, — отозвался Джо. — Это я из-за носорога.

Глава 11

— Наверное, все-таки сказывается разница во времени, — вздохнул Дирк, — мне показалось, будто вы упомянули носорога.

— Ну, упомянул, — произнес Джо с омерзением в голосе. — Я еще застрял из-за них по пути в аэропорт — они как раз выезжали оттуда.

Дирк попытался переварить, что ему только что было сказано, прежде чем ляпнуть что-нибудь такое и выставить себя круглым идиотом. Не иначе как у них тут есть местная футбольная команда или рок-группа под названием «Носороги». Похоже на то. Выезжали из аэропорта, взяли курс на Санта-Фе. Нет, лучше все-таки спросить.

— Вы бы не могли уточнить, каких носорогов мы с вами обсуждаем? — вежливо поинтересовался он.

— Откуда мне знать. Я в носорогах и в ихних породах не слишком силен, — ответил Джо, — не то что в акцентах. Вот будь у него акцент, я бы сразу определил, откуда он родом и кто такой, а раз это только носорог, то могу сказать лишь одно — такой серый, здоровенный и с одним рогом. Их еще, сдается мне, из Иркутска привозят или как его там. Ну, да сами знаете, из Португалии или откуда-то оттуда — один черт.

— Может, из Африки?

— Может, и из нее.

— И вы хотите сказать, что сейчас его везут где-то впереди нас?

— Точно.

— Тогда давайте их догоним, — попросил Дирк, — и поскорее.

Он забрался к себе на заднее сиденье, и Джо снова устремился с ветерком по автостраде. Примостившись на самом краю сиденья и вытянув шею через плечо Джо, Дирк принялся вглядываться в ленту шоссе. «Кадиллак» тем временем на всей скорости летел по пустыне. Через несколько минут впереди, в свете фар, замаячили очертания громадного тягача. Он тянул за собой низкую зеленую платформу, на которой была укреплена дощатая клетка.

— Гляжу, у вас интерес к носорогам, — заметил Джо.

— Не всегда, — возразил Дирк, — просто сегодня утром я прочитал свой гороскоп.

— И все сошлось? Лично я в эту ерунду не верю. Знаете, что сегодня утром было написано в моем? Что мне нужно хорошенько поразмыслить над моими личными и финансовыми делами. Кстати, вчера в нем было написано почти то же самое. А я-то каждый день только тем и занимаюсь, что кручу баранку. Выходит, они там имели в виду что-то другое. А что говорилось в вашем?

— Что меня ждет встреча с трехтонным носорогом по кличке Десмонд.

— Эх, видно, у вас, в Новой Зеландии, не такие звезды на небе, как здесь у нас, — философски заметил Джо. — Это замена. По крайней мере я так слышал.

— Замена?

— Угу.

— Замена чему?

— Другому носорогу.

— Интересно, я еще понимаю, что можно заменить лампочку, но носорога… — произнес Дирк. — Скажите, а куда подевался… э-э-э… предыдущий?

— Сдох.

— Подумать только, какая трагедия. И где? В зоопарке?

— На вечеринке.

— На вечеринке?

— Угу.

Дирк в задумчивости прикусил губу. Обычно он придерживался того принципа, что не следует задавать вопросов, если не уверен, что будет приятно услышать ответы на них. Он продолжал в задумчивости покусывать губу, но уже другую.

— Думаю, мне лучше выйти и взглянуть самому, — произнес он и вышел из машины.

Огромный низкий грузовик стоял у обочины. Борта его были высотой около четырех футов, клетку же сверху покрывал кусок брезента. Водитель грузовика стоял, прислонившись к двери кабины, и покуривал сигарету. Не иначе как этот парень вбил себе в голову, что поскольку ему поручено такое важное задание — перевозка трехтонного носорога, — то никто не станет вступать с ним в препирательства. Увы, бедняга ошибся. Самое большое количество проклятий обрушилось на его голову, когда водители на автостраде пытались объехать его тягач.

— Гады! — пробормотал водитель себе под нос в тот момент, когда к нему с вполне дружелюбным видом приблизился Дирк.

Чтобы продемонстрировать свои мирные намерения, он даже специально зажег сигарету. Вообще-то он давно пытался завязать с этим делом, но все равно на всякий пожарный носил с собой пачку, главным образом из тактических соображений.

— Знаете, чего я терпеть не могу? — спросил Дирк у водителя грузовика. — Эти дурацкие таблички вроде «Благодарим, что вы воздержались от курения». Я в принципе не против, когда пишут «Просьба не курить» или вообще без всяких-яких «Не курить» — коротко и ясно. Но меня бесит, когда я читаю это лицемерие — «Благодарим, что вы воздержались от курения». Сразу так и подмывает вытащить зажигалку и сказать этим лицемерам: «Не нужна мне ваша благодарность, можно подумать, я собирался курить».

Водитель грузовика рассмеялся.

— И далеко везете эту серую тушу? — поинтересовался Дирк с таким видом, будто всю жизнь только тем и занимался, что перевозил носорогов, и теперь решил обменяться опытом с коллегой.

— Аж в Малибу, — ответил шофер, — куда-то там в Ущелье Топанга.

Дирк понимающе щелкнул языком.

— Можете не продолжать. Легко представляю. Мне самому довелось как-то раз перевозить в Кардифф целый микроавтобус антилоп гну. Вот уж головная боль, скажу я вам.

С этими словами он смачно затянулся сигаретой.

— Представляю, что это была за вечеринка, — добавил он многозначительно.

— Вечеринка? — переспросил шофер.

— Мне всегда казалось, что если хочешь нормально оттянуться, то носорогов лучше не приглашать, — пояснил Дирк, — нет, конечно, можно попробовать, но тогда уж заранее готовься к худшему.

По мнению Дирка, если задавать вопросы в лоб, то тем самым вызовешь у собеседника подозрения. Куда эффективнее нести откровенную чушь, а люди сами, если надо, тебя поправят.

— О какой вечеринке ты все толкуешь? — допытывался водитель грузовика.

— О той самой, на которую был приглашен другой носорог, — отвечал Дирк и постучал пальцами себе по носу, — тот, который сдох.

— Приглашен? — нахмурился водитель. — Вот уж не назвал бы это приглашением.

Дирк вопросительно выгнул бровь.

— Да он, как танк, приперся невесть откуда-то с гор, проломил дырку в заборе, ввалился через окошко в дом, сделал по нему пару-тройку кругов, раздавил в лепешку семнадцать человек, затем снова, как очумелый, попер в сад, там в него кто-то выстрелил. После этого сослепу сиганул в бассейн, а там в тот момент бултыхались голые сценаристы, заодно еще помял в кашу целые горы фруктового салата.

Дирку понадобилась пара секунд, чтобы переварить услышанное.

— А кому принадлежал дом? — набравшись смелости, поинтересовался он..

— Каким-то киношникам. На прошлой неделе там у них вроде бы как Брюс Уиллис устроил хорошую бучу. И вот теперь носорог.

— Да, жалко старикана, я имею в виду носорога, — пробормотал Дирк. — И вот теперь, значит, подавай им нового.

Отрывки из интервью газете «Дейли Нексус»

от 5 апреля 2000 года

Как, по-вашему, Дуглас Адамс приезжает на чашку кофе? Если он поведет себя как типичный житель Монтесито[31] из тех, что любят заглянуть на чашку кофе в кофейню Пьера Лафона, то обязательно приедет сюда на навороченном авто, нет, не просто авто, а на навороченном джаггернауте-джипе. Чашка обыкновенного кофе у Пьера Лафона стоит доллар двадцать пять центов и называется «экологически чистый, жаренный по-французски». На вкус он точно такой же, как и кофе в «Макдональдсе» или любая другая химическая бурда, но, судя по всему, владельцев навороченных джипов это, как говорится, не колышет.

Я ожидал от Адамса нечто большее, чем навороченный джаггернаут-джип. Я надеялся увидеть, что он выпрыгнет из космического корабля, материализуется из воздуха или просто войдет — на своих двоих. Ведь этот парень — автор книги «Автостопом по Галактике» и именно благодаря его таланту жизнь, Вселенная и все остальное стали для нас куда более увлекательными и захватывающими. Интересно все-таки, размышлял я, на чем же он приедет.

Оказалось, на черном «мерседесе».

Адамс ростом под два метра, с круглыми по-детски глазами. День у него выдался не слишком удачный. Заболела дочка, и круассан, который он сжевал в пять часов дня, был его обедом. Тем не менее в целом для сорокадевятилетнего Адамса жизнь полна приятных сюрпризов. Он разъезжает по всему миру, сочинил девять книг, проданных общим тиражом более пятнадцати миллионов экземпляров, наконец готов долгожданный сценарий к экранизации «Автостопа», и «Дисней» вот-вот возьмется за съемки, причем в режиссеры взяли парня, что поставил картину «Остин Пауэрс».

— Неувядающее кино, его собирались снять вот уже целых двадцать лет, и вот теперь, кажется, дело сдвинулось с мертвой точки, — говорит Адамс. — Поживем — увидим. Иногда я даже жалею, что ввязался в это дело. Зачем мне понадобилась эта экранизация? Угрохал на нес целый десяток лет жизни.

Впервые за целое десятилетие Адамс трудится над новой книгой.

— Наступал в моей жизни момент, когда я был сыт этой писаниной по горло. Такое впечатление, что книги выпивают из меня последние соки, им все время требуются новые идеи, — говорит Адамс. — Начнем с того, что я никогда не собирался становиться писателем. Вот почему решил завязать с этим делом и попробовать себя в чем-то другом… В результате у меня накопился огромный запас самых разных идей, и меня вроде как охватила паника «Сумею ли я воплотить их все в жизнь, если они и дальше будут продолжать приходить ко мне с той же скоростью и в том же количестве?» Другая разновидность паники — это извечная писательская проблема применения своего дарования. По-моему, я боюсь писать даже больше, чем другие писатели.

Новая книга Адамса не из серии «Автостопом» — а их уже пять — и не про Дирка Джентли, однако «ее по стилю легко узнает каждый, кто читал мои остальные».

— У меня накопилась целая уйма самых разных сюжетных линий, которые ждут не дождутся своего часа, когда же я наконец превращу их в книгу. Одну из них я положил в основу «Лосося сомнений», но я еще не решил для себя, которую.

В 1990 году Адамс, вместе с зоологом Марком Карвардайном, написал книгу «Больше вы их не увидите». Это самая редкая из его книг, ее трудно достать, и его самое любимое детище. Когда Адамс — а последние два года он живет в Санта-Барбаре — будет выступать сегодня в университете штата Калифорния, речь пойдет именно об этой книге.

— Я объездил с лекциями почти все штаты, — говорит он. — И мне приятно выступить у себя в Санта-Барбаре, хотя бы для того, чтобы сказать «Привет, ребята, я здесь, среди вас!».

Адамс часто выступает с лекциями, главным образом на темы высоких технологий, перед сотрудниками крупных компаний.

— Вообще-то я предпочитаю другую тему, свою любимую, которую приготовил специально в расчете на студентов, потому что она ужасно забавная. Крупные корпорации не слишком-то любят слушать про проблемы охраны исчезающих видов, — говорит Адамс. — На охране исчезающих видов денег не сделаешь, а вот потерять можно уйму.

Книга «Больше вы их не увидите» начала свою жизнь как журнальная статья для Международного фонда защиты животных. Адамса откомандировали на Мадагаскар, где он и познакомился с Карвардайном. Адамс писал про «ай-ай», вымирающий вид ночных лемуров, которые внешне напоминают помесь летучей мыши, обезьянки и чем-то удивленного младенца.

— В то время считалось, что их осталось всего около полутора десятков. Но потом обнаружили еще нескольких, так что теперь они не то чтобы очень быстро вымирающие, а просто быстро вымирающие, — рассказывает Адамс. — Было во всем этом что-то от волшебной сказки.

Сказка оказалась настолько волшебной, что Адамс и Карвардайн провели следующий год в разъездах по всему миру, наблюдая исчезающие виды — такие, как бескрылые попугаи какапо в Новой Зеландии, речные дельфины в Китае. Последние двадцать особей речных дельфинов обречены на вымирание после того, как китайское правительство завершит сооружение Плотины Трех Ущелий на реке Янцзы, уничтожив тем самым их среду обитания.

— Сердце обливается кровью, и не только потому, что с лица земли исчезнет еще один вид животных, но еще и потому, что я никак не могу взять в толк: зачем нам дались эти чертовы плотины? — Как типичный британец, Адамс говорит негромко, но с чувством. — И дело не только в том, что они несут с собой одни бедствия, как людям, так и окружающей среде. Почти все плотины, за редким исключением, не решают поставленных перед ними задач. Посмотрите на Амазонку, где их все занесло илом. Думаете, это кого-то отрезвило? Куда там! Собираются строить еще восемьдесят! Просто маразм какой-то. Не иначе как у нас общие гены с бобрами. Мы прямо-таки одержимы идеей возводить плотины. Так, может, это дело следует хорошенько изучить, чтобы как-то от него излечиться? Может, ученым, работающим над изучением человеческого генома, удастся вычленить этот боброво-плотинно-строительный ген, и они вырежут его из наших хромосом?

В книге «Автостопом по Галактике» межгалактические бульдозеры крушат Землю вместе со всем человечеством. Бульдозер иного рода стер с лица нашей планеты удивительнейших животных из когда-либо обитавших на ней. Шестьдесят миллионов лет назад в полуостров Юкатан врезался астероид диаметром около шести миль, оставив после себя кратер диаметром почти в сотню миль. В воздух тогда взлетели тонны пыли и раскаленного пара. Этого хватило, чтобы не стало динозавров.

— Мне не дает покоя мысль об этом космическом госте, которому мы, люди, обязаны своим существованием, — говорит Адамс. — По-моему, этому событию нет равных по масштабу за всю историю нашей планеты, как нет ему равных по масштабу в нашей с вами, человеческой, истории. По сути дела, эта катастрофа открыла путь для появления рода человеческого. И жаль, что никто при этом не присутствовал.

Падающие с неба камни, заодно уничтожающие динозавров, — это классическая физика в чистом виде. Новые ее достижения кажутся сорокадвухлетнему Адамсу слегка из области фантастики, и это несмотря на то, что это из-под его пера вышел ответ на вопросы о «Жизни, Вселенной и всем остальном». Вместе с этим ответом возник и компьютер. А компьютеру — Адамс ничуть не сомневается в этом — суждено изменить мир.

— Когда у нас появились компьютеры, поначалу мы их строили размером с комнату, затем со стол, затем с портфель и наконец с карман. Вскоре они станут меньше пылинок и разведутся в том же количестве. Ими можно будет посыпать квартиру или офис. Со временем вся наша с вами среда обитания поумнеет и научится реагировать на наши запросы, и весь наш образ жизни изменится настолько, что сейчас это попросту трудно себе представить, — говорит Адамс. — Предполагаю, что моя дочь, — а ей сейчас всего шесть — будет лучше меня приспособлена к жизни в этом новом мире.

Адамс перепробовал себя в разных областях. Он работал на радио, телевидении, занимался созданием компьютерных игр. Не все удалось так, как хотелось бы.

— Мы учимся на протяжении всей нашей жизни, — говорит он. — И всегда выносим для себя урок. И знаете, в чем этот урок обычно заключается? Этот урок заключается в том, что внутренний голос говорит нам: «Вот то самое, что ты только что сделал. Больше этого не делай!»

В общем, после того, как перепробуешь себя и в том, и в сем, и в этом, ловишь себя на мысли, что лучше сесть и сделать то, что действительно умеешь делать — в моем случае ловко расположить друг относительно друга несколько тысяч слов.

Книги даются Адамсу, по его собственному признанию, «медленно и мучительно».

— Это только кажется, будто ты сидишь себе в кабинете с задумчивым видом и записываешь приходящие в голову мудрые мысли, — говорит он. — Чаще бывает так, что сидеть действительно сидишь, но только не с задумчивым видом, а охваченный паникой, и молишь Бога о том, чтобы тебе под дверь кабинета не выставили надзирателей.

Адамс планирует еще несколько лет посвятить литературному творчеству, пока не подрастет дочь.

— Уже давно поговаривают о том, будто я затеял какой-то документальный телесериал. Поэтому, пока в ней не заговорили гормоны, я немного попишу, ну а потом можно будет переключиться и на телепроект, — говорит Адамс. — Думаю, когда ей исполнится лет тринадцать, я завяжу с литературой и действительно возьмусь за документальный телесериал. А когда дочь переболеет переходным возрастом, кончу снимать и вновь вернусь в литературу.

Наше интервью оборвал телефонный звонок, раздавшийся у Адамса в кармане, — ему звонили по сотовому телефону. В другом кармане у него лежала маленькая красная подушечка с изображением жирафа. Похоже, вещичка эта принадлежала его дочери. В тот вечер его жена и дочь должны были улететь в Лондон, но у дочери воспалилось ухо. «Довольно серьезная инфекция».

Настало время для Адамса вновь сесть в свой черный «мерседес», чтобы поехать домой, к дочери.

Что он и сделал.

Интервью у писателя брал Брендан Булер из «Artsweek»

Эпилог

Плач по Дугласу Адамсу, более известному как автор книги «Автостопом по Галактике», который скончался в субботу, в возрасте сорока девяти лет, от сердечного приступа.

Это не некролог, для некрологов еще будет время. И не памятная статья, не дань уважения ярко прожитой жизни, не надгробная речь. Это горький плач, написанный сразу после трагедии и потому скомканный и сбивчивый.

Дуглас, ну почему ты умер?

Пятница. Солнечное майское утро. Десять минут восьмого, я заставляю себя встать с постели и, как обычно, иду проверить электронную почту. Как всегда, на экране возникают яркие синие заголовки, в основном всякая дребедень, кое-что из долгожданных ответов; мой взгляд машинально скользит вниз по экрану. Неожиданно бросается в глаза имя Дуглас Адамс, и я улыбаюсь. Ну, сейчас посмеюсь, думаю про себя, наверняка очередной прикол. И привычным щелчком мыши открываю новое окошко.

Но что говорится в заголовке? Несколько часов назад Дуглас Адамс скончался от сердечного приступа? Слова начинают расплываться у меня перед глазами.

Нет, не иначе как розыгрыш. Или это какой-то другой Дуглас Адамс. Бред. Кто в это поверит? Может, я еще не проснулся? Я открываю послание от известного в Германии производителя программного обеспечения. Нет, это не розыгрыш, да и я не сплю. И это тот самый — вернее, лучше бы не тот самый — Дуглас Адамс. Неожиданный сердечный приступ, в спортивном зале Санта-Барбары. И в конце письма «Господи, Господи, Господи, о Господи!».

Действительно, Господи, за что? Какой был человек! Ну почему он? Почему именно этот двухметровый, широкоплечий гигант? Он никогда не стеснялся своего роста и не сутулился, подобно многим другим, кто пытается казаться на пару-тройку сантиметров ниже. Но не было в нем и высокомерия, он не пытался давить на вас с высоты двух метров. Не просил у вас прощения за свой рост, но и не щеголял им. Скорее, это была часть его насмешливого отношения к самому себе.

Один из самых острых умов нашего времени. Его юмор тонок, и сложен, и глубоко укоренен в основательном знании как науки, так и литературы — двух любимых мною вещей. Дуглас познакомил меня с моей будущей женой — мы тогда отмечали его сорокалетие.

Ему столько же, сколько и ей, и они вместе работали над скетчами к «Доктору Кто?». Должен ли я позвонить ей прямо сейчас или пусть поспит еще немного, прежде чем до нее дойдет трагическое известие? Но Дуглас познакомил нас с ней и в некотором роде был неотъемлемой частью наших отношений. Нет, все-таки лучше позвонить.

Мы с Дугласом познакомились потому, что я, как страстный поклонник его творчества, послал ему письмо. Наверное, это был первый и единственный раз в моей жизни, когда я писал такие письма. Но я просто обожал «Автостопом по Галактике», а чуть позже прочел и «Холистическое детективное агентство Дирка Джентли».

Не успел я закончить его читать, как вновь вернулся к первой странице и залпом перечитал заново. Опять-таки единственный раз в моей жизни, когда я перечитывал книгу. Об этом я ему и написал. В свою очередь он написал мне, что ему нравятся мои книги, и пригласил к себе в гости в Лондон. Мне редко встречались люди, столь близкие мне по духу. Я уже заранее знал, что с ним будет легко и весело. Но я не догадывался, как основательно он подкован в научных проблемах. А следовало бы: ведь для того, чтобы понять многие из шуток в том же «Автостопе», надо знать кое-что из достижений современной науки. В области же познания достижений современных электронных технологий ему не было равных. Мы с ним не раз вели беседы на научные темы, просто как друзья или же выступая на разных литературных праздниках, по радио или телевидению.

Дуглас стал для меня чем-то вроде гуру по техническим проблемам. Вместо того чтобы битый час ломать голову, пытаясь разобраться в китайской грамоте написанных якобы по-английски инструкций к современной технике, я просто отправлял Адамсу е-мейл с вопросами. Ответ приходил в считанные минуты — из Лондона или из Санта-Барбары, или из какого-нибудь отельчика на самом краю света. В отличие от профессиональных консультантов Дуглас моментально видел, в чем моя проблема, чего я, как пользователь, не понимаю, и всегда находил подходящее решение, которое снабжал доходчивым и веселым пояснением. Наши с ним электронные послания полны шуток и игривых намеков из области науки и литературы, плюс небольших саркастических, но всегда теплых замечаний по поводу. Его неуемная страсть к технике проступала во всем, как и его умение подмечать абсурд в нашей жизни. Весь мир представлялся ему как один огромный скетч из «Монти Питона», ведь человеческие чудачества вызывают в силиконовых долинах мира улыбку не меньшую, чем где-то-еще.

Но, пожалуй, еще чаще он смеялся над собой. Взять, к примеру, его непревзойденные подколки в собственный адрес за неспособность выдавить из себя ни строчки. («Обожаю крайние сроки. Обожаю свист, с каким они, словно встречный ветер, проносятся мимо».) Ходит легенда о том, как издатель и литагент как-то раз были вынуждены запереть Адамса в отеле. Они отключили телефон и лишь изредка выпускали его немного размяться, да и то под присмотром. Так что ему ничего другого не оставалось, как взяться за перо.

Дуглас даже имел на сей счет свою, достаточно эксцентричную теорию, что, мол, во всем виновата его злодейка-натура, к ней и претензии, сам же он тут совершенно ни при чем. Я как генетик и прирожденный скептик, конечно, отказывался в это верить, но выражение лица, с которым Дуглас мне это говорил, неизменно было скорее лукавым, нежели по-настоящему печальным.

Он смеялся собственным шуткам, чего, по идее, хорошие комики не должны делать, но это получалось у него с такой непосредственностью, что шутки от этого казались только смешнее. Он умел подшутить, не обидев, да и шутки скорее высмеивали чьи-то абсурдные идеи, нежели самого человека. Чтобы продемонстрировать наше тщеславное заблуждение, будто Вселенная создана специально для нас, потому что мы так хорошо приспособлены к жизни в ней, Дуглас начинал изображать лужу, которой ну очень удобно и уютно в ее ямке, которая — подумать только! — имеет ту же самую форму, что и сама лужа.

Или взять другую притчу, которую он неизменно рассказывал с воодушевлением и которая не нуждается в дальнейших комментариях. Один человек не знал, как устроен телевизор, и поэтому был убежден, что там внутри сидят маленькие человечки, которые с головокружительной скоростью меняют картинки на экране. Инженер объяснил этому человеку сущность высокочастотных колебаний электромагнитного поля, рассказал про передатчики и приемники, усилители, кинескоп, испускающий катодные лучи, строки, что все время бегут по фосфоресцирующему экрану… Человек внимательно слушал инженера, даже время от времени кивал головой. И в конце концов вроде бы как все понял. Теперь он знал, как устроен телевизор. «Но все равно там сидят эти маленькие человечки, верно?»

Наука лишилась влюбленного в нее человека, литература потеряла яркий талант, горная горилла и черный носорог остались без благородного защитника (как-то раз Дуглас, нарядившись в костюм носорога, проделал путь к вершине Килиманджаро — в знак протеста против маразматической торговли носорожьими рогами), «Эппл-Макинтош» лишилась страстного апологета своей продукции. Я же потерял незаменимого друга, собрата по духу и одного из самых добрых и веселых людей, каких только знал. В день, когда Дугласа не стало, я официально получил известие, которое его наверняка бы обрадовало. Я не имел права разглашать эту информацию раньше, она была известна мне одному, и вот теперь я могу это сделать, но увы, уже поздно.

Светит солнце, жизнь продолжается, лови момент и прочие избитые фразы.

Сегодня мы посадим ель Дугласа — дерево высокое, гордое, несгибаемое и вечнозеленое. И пусть сейчас неподходящее время года, мы сделаем все, чтобы оно прижилось.

Пора ехать в питомник.

Ричард Доукинс

«Гардиан» от 14 мая 2001 года

(Ричард Доукинс — профессор, популяризатор научных знаний, Оксфордский университет)

Дуглас Ноэль Адамс

1952–2001

Порядок заупокойной службы

Хорал Шюблера — И.С. Бах

«Прощание пастыря» из «Детства Христа» — Гектор Берлиоз

Приветствуем вас под нашими сводами. Преподобный Энтони Херст от имени церкви Святого Мартина на Полях

Вступительная молитва — Стивен Коул

ДЖОННИ БРОК

«Три Царя из Персидской Земли» — Питер Корнелиус

ЭД ВИКТОР

«Они мои узрели грядущего Господа во славе его» — традиционная американская мелодия. Слова Джулии Уорд Хоу

МАРК КАРВАРДАЙН

«Танцуя» — Робби Макинтош

«Те fovemus» — П. Уикенс

ДЖЕЙМС ТРИФТ, СЬЮ АДАМС, ДЖЕЙН ГАРНЬЕ

«Рок-звезда» — Марго Бькженен

Молитва Благодарения — Стивен Коул

«Не сдаваясь» — Гэри Брукер

«Почему тебя здесь нет» — Дэвид Гилмор

РИЧАРД ДОУКИНС

«Краса Земли» — музыка Конрада Кохера, слова Фоллиота Пьерпойнта

РОББИ СТЭМП

«Vergnugte Ruh, beliebte Seelenlust» из Кантаты № 170 — И.С. Бах

Ария

Отдохновение, желанное душе,

Не обретете в помыслах греховных,

Дарует нам его гармония небес.

Так дай же крепость сердцу моему,

Отдохновение, желанное душе.

И пусть отныне в нем поселятся навеки

Лишь чистой добродетели дары.

САЙМОН ДЖОНС

«Ко всем святым, что отдыхают от трудов праведных» — музыка Вогана Уильямса, слова Уильяма Уорда Хоу

БЛАГОСЛОВЕНИЕ ПРЕПОДОБНОГО ЭНТОНИ ХЕРСТА

ОРГАННАЯ МУЗЫКА И.С. БАХА

Фантазия Соль мажор и Соль минор

Прелюдия и фуга До мажор и До минор

Итальянский концерт

Редактор выражает признательность:

Дугласу, без которого чудные страницы этой книги просто не увидели бы свет. Как нам не хватает тебя;

Джейн Белсон, любимой жене Дугласа, за ее моральную поддержку и веру в успех нашего общего дела;

Эду Виктору, литагенту и доброму другу писателя, благодаря которому удалось преодолеть все трудности и преграды на пути воплощения проекта;

Софи Остин, личной помощнице и секретарю Дугласа, чей ум, преданность и самоотверженный труд сделали свое доброе дело;

Крису Оглу, близкому другу Дугласа, чьи компьютерные таланты, знание дугласовских паролей и того, что можно назвать дугласовскими принципами хранения файлов, позволили собрать содержимое компьютеров писателя на диск, который лег в основу этой книги;

Робби Стэмпу, доброму другу и деловому партнеру писателя, за то, что напомнил нам, что Дуглас уже задал структуру книги;

Шей Эрхарт и Линде Левенталь из издательства «Хармони Букс», которые познакомили меня с этим проектом, а также Брюсу Харрису, Чипу Гибсону, Эндрю Мартину, Хилари Басс и Тине Констэбл за их любовь к Дугласу и публикацию его произведений;

Майку Дж. Симпсону, в прошлом президенту «ZZ9», официального клуба поклонников творчества Дугласа Адамса, чья щедрость и энциклопедическое знание жизни и творчества писателя явились для нас бесценным источником информации;

Патрику Ханникату, который помогал мне в моих трудах в Чэпел-Хилл, штат Северная Каролина, а также Лиззи Кремер, Мэгги Филлипс, Линде Вэн из представительства Эда Виктора;

Многочисленным изданиям, авторам и друзьям Дугласа за то, что любезно согласились предоставить нам возможность воспользоваться имевшимися в их распоряжении материалами;

Изабель — моей спутнице жизни и доброму товарищу;

Моим сыновьям Сэму и Уильяму, которые хотя и принадлежат к иному поколению, запоем читают книги Дугласа;

Всем остальным читателям Дугласа: кому, как не нам, знать, что эта любовь была (и до сих пор остается) дорогой с двухсторонним движением.

Все желающие получить информацию о Дугласе Адамсе и его творчестве могут сделать это, посетив официальный сайт писателя по адресу www.douglsadams.com.

Желающие вступить в существующий с 1980 года официальный фэн-клуб общества ценителей «Автостопом по Галактике» «ZZ9 Plural Z Alpha» могут сделать это по адресу: www.zz9.oib.

Дуглас Адамс был членом двух благотворительных фондов:

«Фонда защиты горилл» Дианы Фосси (www.gorillas.org) и Международного фонда «Спасем носорога!» (www.savetherliino.com).

1

Нет ничего более далекого от истины… (прим. авт.)

2

Сверхразумный оттенок цвета маренго (прим. авт.).

3

Строчка из знаменитой песни Боба Дилана.

4

Крикет ни в коем случае не следует путать с другой национальной английской игрой — крокетом. Для игры в крокет (см. «Алису в стране чудес») используются молотки и шары, а для крикета — мячи и биты. Крикет родственен американскому бейсболу и русской лапте. Играют две команды, по одиннадцать человек каждая. На травяном поле становятся две калитки (три столбика с лежащими на них двумя поперечными палочками). Игроки одной из команд — нападающие — бросают мяч, пытаясь сбить калитку. Игроки другой команды — отбивающие или защитники — поочередно стоят у калитки с битой в руках, стараясь отбить мяч как можно дальше и за время, пока нападающие ловят мяч, добежать до другой калитки, коснуться черты и возвратиться обратно. Это и есть упоминаемые в тексте «перебежки», которых не хватало до победы. Если за время перебежки один из нападающих успеет сбить пойманным мячом калитку, защитник выходит из игры и его сменяет другой игрок. Игра продолжается до выхода из игры всех защитников.

5

Детская настольная игра, развивающая память и способность к сосредоточению (по названию системы развития памяти, созданной в конце XIX века У. Энневером).

6

У. Шекспир, «Гамлет», цитата из монолога Призрака.

7

Фенчерч-Стрит — вокзал в Лондоне.

8

Принц-регент — титул будущего Георга IV, когда он в 1811–1820 годах управлял государством вместо психически больного отца, Георга III; период регентства и царствования Георга IV считается временем распущенных нравов.

9

Узкое искусственное озеро в Гайд-парке.

10

25 октября 1415 года (в день Святого Криспина) Генрих V разбил французские войска в битве при Азенкуре.

11

Город в Австралии, штат Западная Австралия.

12

Дэвид Боуи (р.1947) — английский рок-певец и композитор; образец худощавости (поговаривают, носит на талии золотую цепочку, чтобы не толстеть).

13

Морис Корнелиус Эшер (1898–1972) — голландский художник-график; мастер гравюр, основанных на эффекте «обмана зрения».

14

Город в Англии, в графстве Хартфордшир.

15

Один из самых дорогих и фешенебельных универсальных магазинов Лондона.

16

Название двух больших лондонских универмагов.

17

Престижный район лондонского Вест-Энда, известен дорогими ювелирными и антикварными магазинами.

18

Улица в центральной части Лондона, известная магазинами аудио — и видеоаппаратуры.

19

Знаменитый фильм М. Кертица с Х. Богартом и И. Бергман в главных ролях (США, 1943); такая же классика военно-приключенческого жанра с элементами мелодрамы, как наши «Подвиг разведчика» и «Два бойца»; цитаты из фильма стали крылатыми.

20

Род хвойных деревьев семейства араукариевых.

21

Беспорядочное нагромождение.

22

Следующий за епископом церковный сан.

23

Random (англ.) — случайная.

24

«Люби меня нежно», «Отель, где разбиваются сердца» — песни из репертуара Элвиса Пресли.

25

Т.е. DNA — инициалы писателя. — Примеч. пер.

26

Испанец Мануэль — герой юмористических телевизионных скетчей британского телевидения. — Примеч. пер.

27

Имеется в виду чемодан производства американской фирмы «Samsonite», известной своей попыткой стандартизации размеров чемоданов. Так же «Samsonite» первыми начали производить туристские особо ударопрочные чемоданы.

28

Этот способ — неполиткорректен. Политкорректный способ состоит в том, что молоко добавляется в чашку с чаем. Политкорректность традиционно не имеет ничего общего с логикой, разумом, законами физики. В Англии, на самом деле, считается неполиткорректным знать состав чего-либо или думать о чем-либо. Посещая мою родную страну, следует об этом помнить.

29

Имеется в виду технология «Plug & Play»

30

Т. е. ДНК

31

Пригород Сайта-Барбары. — Примеч. пер.

Content

Дуглас Адамс
Автостопом по Галактике (сборник)

Автостопом по Галактике (© Перевод В. Баканова)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Ресторан «У конца вселенной» (© Перевод В. Генкина)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Жизнь, Вселенная и все остальное (© Перевод С. Силаковой)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Эпилог: Жизнь, Вселенная и Все такое прочее

Всего хорошего, и спасибо за рыбу! (© Перевод Н. Магнат, С. Силаковой)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Эпилог

В основном безвредна (© Перевод Н. Кудряшова, С. Силаковой)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Лосось сомнений (© Перевод А. Бушуева, Т. Бушуевой)

Предисловие редактора английского издания

Пролог

Предисловие

Жизнь

Голоса вчерашних дней

Брентвудская школа

Буква-почемучка

Мой нос

Книга, которая изменила мой внутренний мир

Мэгги и трудности

Порывистый ветер

Правила

«Прокол Харум» в Барбикане

Лечение похмелья

Мои любимые алкогольные напитки

Предисловие к радиосценариям

Незавершенное дело столетия

Команда мечты

Предисловие к книге комиксов № 1

Интервью с Virgin.net

Верхом на скатах

Закат в Блэндингсе

Чай

Восхождение носорога

Только для детей

Бранденбургский концерт № 5

Вселенная

Вандал Фрэнк

Создайте его, и мы придем

Интервью журналу «Американские атеисты»

Предсказывая будущее

Малыш, которому многое по плечу

Хвостатые довески

Что нам терять?

Путешествие во времени

Предатель

Существует ли искусственный Бог?

Печенье

И все остальное

Интервью с клубом «Onion A.V.»

Письмо Дэвиду Фогелю

Частная жизнь Чингисхана

Юный Зафод спасает ситуацию

Отрывки из интервью с Мэттом Ньюсомом

Лосось сомнений

Факс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Отрывки из интервью газете «Дейли Нексус» от 5 апреля 2000 года

Эпилог

Дуглас Ноэль Адамс 1952–2001

Редактор выражает признательность:

1