Александра Никитична Анненская

Тяжелая жизнь

Глава I

Уже двенадцатый час дня, a между тем в большой, светлой спальне Вари и Лизы Светловых господствует полнейший беспорядок. Кучка грязного белья валяется среди комнаты, пол около умывальника залит водой, на кроватях смятые подушки, небрежно разбросанные одеяла. Среди этого беспорядка, на полу, поджав под себя ноги, сидит девочка лет десяти. При первом взгляде на нее видно, что не она спала на этих мягких, покрытых тонкими наволочками подушках, не она накрывалась одним из этих нарядных шелковых одеял. Темное, сильно поношенное ситцевое платье и длинный холстинный передник, составляющие наряд ее, ясно показывают, что она не госпожа этой комнаты. A между тем она расположилась в ней совершенно свободно. В руках y нее книга, она вся погрузилась в чтение; щеки ее разгорелись, глаза с жадностью пробегают по строчкам, она не видит и не помнит ничего окружающего. Дверь комнаты отворилась, и в нее вошла горничная, неся в руках только что разглаженные юбки.

— Господи, Боже мой, да что же это такое! — вскричала она, бросая свою ношу на одну из кроватей. — Машка, да что ты тут делаешь, мерзкая девчонка? Двенадцатый час, a комната не убрана!

Она подбежала к девочке, выхватила y нее книгу и, схватив ее за руку, поставила на ноги.

— Ты тут книжками занимаешься, a дело стоит, — продолжала рассерженная горничная, — я тебе задам, подлая лентяйка! — Она схватила девочку за ухо и начала так сильно трясти ее, что Маша, остолбеневшая при ее внезапном появлении, сразу пришла в себя и с плачем подняла руки к голове, стараясь освободиться от своей мучительницы.

— Реви еще, дрянь этакая! — вскричала та, оставив, наконец, ухо девочки. — Пошла скорее, стели постели, барыня как раз придет сюда!

Маша, утирая передником слезы, катившиеся из глаз ее, подошла к одной из кроватей, но, прежде чем приняться за дело, подняла с полу книгу, брошенную горничною. Горничная заметила ее движение.

— Ты опять за книжку! — закричала она, хватая книгу и кладя ее на верх платяного шкафа, с которого Маша не могла достать ее. — Постой, я попрошу барыню, чтобы она не позволяла давать тебе книг! Ты уж не маленькая, полно тебе баловаться, пора за дело браться. Ты не барышня, что тебе над книгами сидеть! Другая девочка в твои годы уж какая помощница в доме, a от тебя ни на волосок нет проку!

Ворча таким образом, горничная быстро придала приличный вид постелям и затем, сунув в руки Маши половую щетку и тряпку, строгим голосом сказала:

— Ну, скорей мети комнату и вытирай пыль; да смотри же, не зевай, мне некогда тут, y меня утюги стынут; пошевеливайся живей, нечего истуканом-то стоять!

Она толкнула Машу в спину и вышла вон.

Маша, боясь новой брани, довольно усердно принялась за дело. Слезы все еще не обсохли на щеках ее, ей трудно было справиться с большой щеткой, но она все-таки тщательно выметала сор из-под кроватей и комодов. Работа не поглощала всего ее внимания так, как чтение, и она прислушивалась к тому, что говорилось в соседней комнате. A лицам, сидевшим там, было, видимо, не веселее, чем ей самой.

— Нет, я этого не могу, право, не могу! — говорил огорченный и рассерженный детский голос.

— Полноте, Варенька, постарайтесь! — отвечал другой голос, в котором слышалось скрытое неудовольствие: ведь вы сейчас только делали этот перевод словесно, неужели так трудно написать его!

— Конечно, трудно, я тут ничего, ничего не понимаю! — и в голосе Вареньки ясно слышались слезы.

Гувернантка вздохнула.

— Ну, идите сюда, переведите еще раз, — с видом покорной жертвы проговорила она.

Варенька начала слезливым голосом читать и переводить на русский язык какой-то немецкий отрывок. Она путала слова, не умела порядком склеить ни одной фразы, труд был ей, видимо, не по силам.

«Экая бестолковая эта Варенька, — подумала Маша, подгоняя к дверям кучу сору, кажись, она в пятый раз переводит одно и то же: уж я знаю, что «schwer» значит «тяжело», a она вдруг хватила: «черно»!

По губам Маши скользнула насмешливая улыбка.

— Ну, Лизанька, теперь вы идите отвечать басню, — обратилась гувернантка к своей младшей ученице, отправив старшую опять писать ее несчастный перевод.

— Какую басню? — с удивлением спросила Лиза.

— Вы очень хорошо знаете какую: ту, что я вам задала вчера. Вы весь вечер бегали да играли и не думали взяться за урок!

— Ну, не сердитесь, я сейчас выучу, я уж знаю первую строчку! — вскричала Лиза.

— Нет, теперь поздно, — строго проговорила гувернантка, — я знаю, что y вас способности хорошие, вам недолго выучить, но вы должны быть заботливее и готовить уроки до класса. Я много раз прощала вас, a сегодня вы будете наказаны, — вы не поедете кататься с маменькой.

Лиза бросилась к гувернантке и начала осыпать ее ласками и обещаниями исправиться, сделаться такой прилежной, такой прилежной, что просто чудо! Гувернантка осталась непоколебимой и с недовольным видом вышла из комнаты.

Между тем, Маша, окончив свою работу, пробралась в классную. Там за большим учебным столом, стоявшим среди комнаты, сидела перед открытой тетрадкой двенадцатилетняя Варя и, тупо глядя перед собой, грызла кончик носового платка. Она держала в руках перо, обмакнутое в чернила, но, очевидно, опять не знала, что писать этим пером. У окна рыдала восьмилетняя Лиза, огорченная наказанием.

— Что y вас, опять горе? — спросила Маша, подходя к девочкам.

— Еще бы не горе! — со слезами отвечала Лиза: — выдумала эта противная Ольга Семеновна задавать басни! Очень мне нужно их учить, да еще помнить об них вечером! Гадкая!

— Счастливая ты, право, Маша, — со вздохом проговорила Варя, — тебя не учат, тебе не надобно мучиться над этими отвратительными немецкими переводами!

— Вот нашли счастье! — вскричала Маша: — видели бы вы, как меня сейчас отпотчевала Даша за то, что я читала, a не убирала комнату!

— A нас разве мало пилит Семеновна, да еще вздумала наказывать! — жаловалась Лиза.

— Эх вы! — со вздохом проговорила Маша: — если бы мне, как вам, позволяли целый день читать, да еще нанимали бы гувернанток учить меня, так, кажется, большего счастья мне и в жизни-то не нужно!

— Ты так говоришь, потому что не учишься по-немецки! — грустно заметила Варя.

В комнату вошла горничная Даша.

— Машка, ты тут опять без дела стоишь! — грубо обратилась она к девочке. — Твоя мать пришла к нам, я ей все про тебя рассказала. Поди-ка к ней, ужо задаст тебе!

Личико Маши омрачилось; она тихими шагами пошла по длинному коридору в кухню.

Там навстречу ей поднялась со стула высокая, худощавая женщина с желтым лицом, прорезанным множеством морщин.

— Ну, дочка, — сказала она, холодно принимая поцелуй Маши, — я за тобой пришла, собирайся-ка, пойдем домой!

— Домой? Отчего так? — удивилась Маша.

— A оттого, что полно тебе в барском доме баловаться. Ты здесь, говорят, ничего не делаешь, ничему путному не учишься, a пора тебе уж и за работу приниматься, не маленькая!

— Это уж, что правда, то правда, — вмешалась в разговор толстая кухарка; — мне что, мне ваша Машутка не мешает, пусть ее здесь живет, a только вы верно говорите, что избалуется она, потом и захотите присадить за дело, поздно будет.

— Еще бы! — подтвердила со своей стороны Даша: — здесь она что! Барыня до нее не касается, барышни обращаются с ней, как с ровней, читать, писать ее выучили. Заставишь ее что делать — не делает, книжки читает. Ну, что это за дело в нашем звании!

— Уж какое это дело! — вздохнула Машина мать: — ее надо за иголку присадить! В ее годы девочек в чужие люди отдают мастерству учиться! А мне, слава Богу, этого не нужно, — сама могу обучить. Вот моя Груша один всего год пробыла в магазине, a какая теперь мастерица, просто чудо! Ходит поденно работать, на всем на готовом 50–60 коп. в день зарабатывает, бальные платья шьет с разными отделками. Да ко мне нынче двух девочек в ученье отдали, так что ж мне свою-то дочь в чужом доме держать! Не знаю только, не рассердилась бы барыня, что я беру Машу?

— Чего ей сердиться, — отвечала Даша, — ведь ей ваша Маша ни за чем не нужна. Прежде, бывало, с барышней она играла, a теперь барышня уже подросла, на руки гувернантки сдана, — ее от прислуги удаляют!

— Ну ладно, так я пойду, поговорю с барыней! Пойдем, Машутка!

Маша знала, что спорить с матерью или просьбами поколебать ее намерение было напрасно. Она молча, но с горькими слезами последовала за ней в комнату барыни.

— Дура, чего ревешь-то! — далеко неласково отнеслась к ней мать: — ведь не в тюрьму тебя ведут! Ишь как избаловалась! К родной матери да со слезами ворочается! Много дури придется мне из тебя выбивать!

Варвара Павловна Светлова, как и предсказывала Даша, совершенно равнодушно отнеслась к намерению Ирины Матвеевны взять к себе дочь. Она согласилась с тем, что девочку пора приучать к работе, что матери всего лучше взяться за это самой, поцеловала на прощанье Машу в лоб и, тронутая ее слезами, подарила ей трехрублевую бумажку на гостинцы.

Варя и Лиза также очень ласково простились с девочкой, звали ее приходить к себе, но не выказали никакого желания удержать ее: видно было, что они относились к ней не как к подруге, с которой привыкли делить горе и радость, a как к существу низшему, которому можно покровительствовать, но которое странно было бы сильно любить.

Полчаса спустя Маша уже шла вслед за матерью по улице, печально опустив голову и неся в руках узел со своими небольшими пожитками.

Маша прожила три года в доме Светловых. Ирина Матвеевна шила платья Варе и Лизе и, принося работу, часто приводила с собой свою маленькую дочь.

Варваре Павловне приглянулась быстроглазая девочка. Лиза в то время скучала одна в детской, так как Варя перешла в руки гувернантки и неохотно играла с младшей сестрой, и Ирине Матвеевне предложили взять Машу забавлять барышню. Бедная швея, с трудом зарабатывавшая иголкой пропитание себе и своим двум дочерям, с удовольствием согласилась на предложение богатой барыни. В кухне Светловых отвели маленький уголок, где должна была спать Маша; день же она проводила в детской, играя с Лизой, услуживая ей и няне, исполняя разные мелкие поручения прислуги. Если бы кто-нибудь спросил в это время y девочки, хорошо ли ей живется, она не сумела бы ответить на этот вопрос. В те дни, когда Лиза не капризничала, a няня была в хорошем расположении духа, ей было весело и хорошо. В другие же дни, напротив, ей приходилось немало терпеть и от своенравия избалованной барышни, и от вспышек нетерпения няни, срывавшей на ней свой гнев. Через год Лиза начала учиться читать. Гордясь своими знаниями, она спешила передавать их и няне, и Маше. Няня делала вид, что с удовольствием слушает свою питомицу, на самом же деле вовсе не интересовалась ее уроками, зато Маша оказалась прилежной и понятливой ученицей. Девочка не раз мельком слышала, как Варя громко читала гувернантке, и завидовала ей; искусство чтения казалось ей чем-то в высшей степени привлекательным и в то же время недосягаемо трудным; когда Лиза медленно разобрала при ней первые слова, Маша пришла в восторг. Вскоре она перегнала свою маленькую учительницу, a через полгода уже помогала ей готовить ее небольшие уроки. Никто из взрослых не обращал внимания на занятия девочки. Гувернантке было довольно дела со своими двумя ученицами, из которых старшая отличалась очень плохими способностями, a младшая была ленива и капризна. Няня рада была, когда Лизанька чем-нибудь спокойно занята, a Варвара Павловна редко заглядывала в детскую. Маша училась и читала, и чем больше она читала, тем труднее ей становилось отрываться от книги, чтобы бежать в лавочку по поручению кухарки, или заниматься уборкою комнат по приказанию няни и горничной, или возиться с Лизиными куклами. A между тем, чем старше она становилась, тем чаще приходилось ей исполнять разные домашние работы. Когда Лизе минуло семь лет, она поступила под надзор гувернантки, не позволявшей своим воспитанницам играть с «простыми девочками», и Маше пришлось окончательно превратиться в прислугу. Никакой определенной обязанности в доме y нее не было, но, как ребенок, она должна была исполнять приказания всех старших. Кухарка посылала ее по десяти раз в день в лавочку, горничная заставляла ее убирать комнаты и подавать себе утюги при глаженье, лакей учил ее чистить сапоги и платье. Всякий понукал ею, и все находили, что она лентяйка, дармоедка, что она избаловалась, играя с барышней, что с ней надо обращаться построже. Ирина Матвеевна, приходившая иногда повидаться с дочерью, держалась того же мнения и слезно упрашивала кухарку и горничную не давать девчонке спуску. Мы уже видели, как горничная Даша исполняла эту просьбу; остальная прислуга вполне следовала ее примеру. Немало брани, пощечин, колотушек и пинков приходилось выносить Маше, но, несмотря на это, она все-таки не сказала бы, что жизнь ее несчастна. К побоям она привыкла с раннего детства: ее бил отец, умерший за несколько месяцев до поступления ее к Светловым и в последние годы жизни сильно буянивший в пьяном виде; ее била мать, считавшая побои единственным средством исправления детей от всяких пороков; ее били мальчики и девочки, с которыми ей приходилось играть во дворе и на улице. Она привыкла считать побои неизбежным злом для всех негосподских детей, она не оскорблялась ими и боялась их только, как физической боли. Несмотря на старания прислуги дать ей как можно больше дела, y нее оставалось очень много свободного времени, и это время она проводила совершенно по своему желанию: забившись куда-нибудь в уголок, подальше от глаз старших, она зачитывалась книгами, которыми охотно снабжали ее Варя и Лиза, пыталась на клочках бумаги записать что-нибудь особенно понравившееся ей в прочитанном, или, стоя y дверей классной комнаты, прислушивалась к урокам гувернантки и потом твердила их про себя. В эти минуты Маше было так хорошо, что она забывала обо всех неприятностях своей жизни. Часто мечтала девочка о том, как она незаметно ни для кого выучится всему, чему учат барышень, как она сделается такой образованной, что пойдет в гувернантки, как тогда ей не нужно будет скрывать своих занятий, как, напротив ее будут хвалить за то, что она проводит целые дни над книгами. Грубый упрек или толчок заставляли ее очнуться от этих мечтаний и возвращали к действительности. Оторопев, точно не совсем проснувшись от сна, выслушивала она даваемое ей поручение; ей трудно было сразу обратить полное внимание на приказание, с усердием приняться за неприятную работу, и ее бранили лентяйкой, ее били, чтобы исправить от лености.

Глава II

Маша плакала, возвращаясь с матерью домой, но на самом деле она имела очень смутное понятие о той жизни, которая ожидала ее. В течение трех лет, проведенных ею y Светловых, она очень редко бывала y матери, приходила всегда только в большие праздники на несколько часов, и в это время как мать, так и старшая сестра принимали ее, как дорогую гостью, старались и приласкать, и получше угостить ее. После смерти мужа Ирина Матвеевна осталась в страшной бедности. Покойник пропивал не только свои и женины заработки, но даже все платье и белье семьи. При нем Ирина Матвеевна не могла брать к себе в дом чужую работу, так как несчастный пьяница готов был променять на водку все, что попадало ему под руку, не разбирая своего и чужого. Овдовев, Ирина Матвеевна принялась за шитье, но много не могла им зарабатывать: швея она была не очень искусная, за модой не следила, богатых платьев ей не заказывали, она шила, главным образом, для детей, да для прислуги и за работу получала очень мало. Старшая дочь, четырнадцатилетняя Груша, немного помогала матери, a маленькая Маша только мешала им обеим, и мать была от души рада, что нашлись добрые люди, взявшие ее к себе. В три года положение Ирины Матвеевны несколько улучшилось. Груша оказалась очень способной швеей и, поучившись год в магазине, стала гораздо искуснее матери. Благодаря ей, Ирина Матвеевна могла брать работу получше и подороже, число ее заказчиц увеличилось настолько, что ей стало выгодно держать девочек-учениц, и она рассчитала, что теперь Маша будет ей не в тягость.

— Ты не думай, что мы по-прежнему живем в углу, — говорила Ирина Матвеевна, чтобы утешить Машу, которая плелась за ней со своим узелком, — y меня нынче квартира снята, комната чистая, большая, да кухня, и едим мы, слава тебе Господи, хорошо, всякое утро кофе пьем, к обеду горяченького чего-нибудь варю; небось, не умрешь с голода!

Для Ирины Матвеевны, много лет прожившей с мужем и детьми в холодном, сыром, полутемном углу, питаясь хлебом да квасом, настоящая жизнь казалась вполне удовлетворительною. На Машу обстановка родного дома произвела совершенно другое впечатление. По грязной полутемной, крутой лестнице она поднялась вслед за матерью в третий этаж. На стук Ирины Матвеевны черноволосая, босоногая девочка отворила дверь, обитую ободранной черной клеенкой, и они вошли в темную, крошечную переднюю, отгороженную неглухой перегородкой от маленькой кухни, и затем в светлую комнату в два окна, служившую мастерской. Около одной из стен этой комнаты стоял диван, обитый полинявшей шерстяною материей, около другой несколько стульев и сильно потертый комод с зеркалом, в третью были вбиты гвозди с развешанными на них сшитыми и полу сшитыми платьями, на полу валялись лоскутки и обрезки разных материй, середина комнаты была занята большим столом, за которым сидела, усердно работая иголкой, девочка лет четырнадцати, бледная, худощавая, с рябым лицом, подслеповатыми глазами и светлыми волосами, заплетенными в две тоненькие косички. Окинув взглядом эту единственную комнату своей матери, Маша невольно мысленно сравнила ее с нарядно убранной квартирой Светловой, где даже кухня выглядела и чище, и уютнее.

— Ну, вот, девочки, — обратилась Ирина Матвеевна к своим двум ученицам, — привела я свою дочку, она будет работать вместе с вами, я ей также спуску не дам: для меня, что дочка, что чужая, — все равно! Покажите, много ли вы наработали? Что, Пашка, закончила?

— Нет еще, Ирина Матвеевна, где тут кончить, — плаксивым голосом возразила рябая девочка.

— Ишь ты, лентяйка, опять без меня ничего не делала, — сердито заметила Ирина Матвеевна, — ну, смотри, не закончишь к обеду: будешь сидеть не евши! — A ты, Анютка?

— Я карманы шила, Ирина Матвеевна, — скороговоркой заговорила черноволосая девочка, — теперь вот пороть принялась.

— Ну, ладно. Возьми-ка, Машутка, да помоги ей, эта работа спешная, я обещала купчихе к воскресенью беспременно перешить платье, a возни с ним больше, чем с новым. Работайте, не зевайте, a я пойду нам обед стряпать. Смотри, Пашка, поторапливайся!

С этими словами Ирина Матвеевна вышла из комнаты, оставив девочек одних.

Несколько секунд они молча работали, искоса поглядывая друг на друга.

Паша первая прервала молчание.

— Хозяйская дочка! — проговорила она сквозь зубы, далеко неласково поглядывая на Машу, — что, небось, будешь ябедничать на нас своей матери?

— Она ведь в барском доме жила, с барышнями дружбу вела, — лукаво заметила Анюта, — так с нами, пожалуй, и знаться не захочет!

Маша ничего не отвечала на колкости своих новых подруг. Она все как-то еще не могла освоиться с переменою жизни, заставшей ее совершенно врасплох. Впрочем, сидеть долго молча подле черноволосой Анюты было невозможно. Девочка, видимо, сгорала нетерпением поближе познакомиться с новой подругой и быстро задала ей целый ряд вопросов, которые невозможно было оставить без ответа. Мало-помалу между девочками завязался довольно живой разговор, в котором приняла участие и Паша.

— Так-то вы работаете! — раздался вдруг грозный голос Ирины Матвеевны, неслышными шагами вошедшей в комнату. — Что, верно, есть не хотите?

— Мы сию минуточку закончим, Ирина Матвеевна, — поспешила успокоить хозяйку Анюта. — Маше осталось распороть один рукав, a я допарываю юбку.

— Ну, ну, кончайте, без того и обедать не дам.

Через десять минут Анюта с Машей подали хозяйке груду аккуратно сложенных лоскутков, составлявших прежде платье купчихи.

— A ты, Пашка, готова? — спросила Ирина Матвеевна y своей старшей ученицы.

— Да нет, еще не готова, Ирина Матвеевна, — плаксивым голосом говорила Паша, — две оборки нашила, a третью не успела!

— А, не успела! Ну, так и сиди не евши! Я тебя, матушка, от лени вылечу! У меня забудешь, как за работой сидеть, да языком болтать!

— Да что же это такое, Ирина Матвеевна, — жаловалась Паша, — вчера не обедала, сегодня не обедать, этак и с голоду помрешь!

— Либо помрешь, либо работать научишься! — резко ответила Ирина Матвеевна: — я так и матери твоей говорила! Со мной шутки плохи, ты это знай!

Суровая хозяйка повела двух младших девочек обедать в кухню, a голодная Паша, всхлипывая, осталась за работой.

Обед состоял из кислых щей и вареного картофеля с солью. В господском доме Маша привыкла к лучшей пище, но она ничего не ела с утра, далеко прошлась и потому без принуждения принялась за жидкие щи и сухой картофель.

После обеда Ирина Матвеевна поручила ей перемыть и убрать посуду, Анюту послала в лавки за мелочными покупками, a сама пошла в мастерскую. Исполнив данные им поручения, младшие девочки явились туда же, и Ирина Матвеевна засадила их за шитье. При строгой хозяйке в мастерской господствовало полное молчание, девочки не смели ни разговаривать, ни остановиться ни на минуту в работе. Маша не привыкла сидеть так долго на месте, y нее заболела спина и голова, она плохо владела иголкой, беспрестанно то колола себе пальцы, то путала нитку, но строгий оклик матери не давал ей отдохнуть ни минуты.

— Ты чего зеваешь по сторонам? Нечего мух считать!

Так продолжалось до девятого часа вечера. Наконец, Ирина Матвеевна позволила девочкам кончить и велела убирать работу, пока она пойдет готовить ужин. Ослабевшая от голода Паша вяло и медленно складывала работу; Анюта быстро схватила свое и Машино шитье, свернула все в комок, бросила на стул, прикрыла сверху куском коленкора, валявшегося на столе, и принялась бегать из угла в угол по комнате; видно уж очень тяжело было бедной девочке сохранять так долго неподвижность, захотелось сразу вознаградить себя. Маша стояла прислонясь к стене, грустная и усталая. На ужин Ирина Матвеевна дала детям остатки того картофеля, который они ели за обедом, с приправою селедки, да по большому куску хлеба с квасом. Анюта с жадностью пожирала этот скромный ужин, a Маша охотно отдала половину своего хлеба Паше, не утолившей голода своей долей.

После ужина, только что девочки опять вернулись в мастерскую готовиться спать, в дверь раздался стук, и через несколько минут в комнату вошла молодая, стройная девушка, одетая в светлое ситцевое платье. Это была Груша, старшая сестра Маши, возвращавшаяся со своей поденной работы.

— Здравствуй, Машута, — ласково проговорила она, целуя девочку в лоб, — ну что, совсем к нам пришла?

— Совсем, — тихо отвечала Маша.

Пока девочки готовили себе постели на полу в углу мастерской, a Ирина Матвеевна убирала кухню, Груша привлекла Машу к себе и, нежно обняв ее рукой, спросила:

— Рада ли ты, милая, что будешь жить дома, не y чужих людей?

— Не очень-то, — откровенно отвечала Маша, сразу почувствовавшая доверие к старшей сестре.

— Верно, мать была очень строга? — с улыбкой спросила Груша. — Не огорчайся этим, — прибавила она успокоительно, проводя рукой по волосам Маши: — мать ведь только с виду такая суровая, a она тебя очень любит. Она так тужила, что ты живешь y чужих, так радовалась, когда могла взять тебя домой. Конечно, — продолжала Груша, видя, что слова ее не разгоняют Машиной грусти, — после жизни в господском доме тебе y нас неприглядно; да это ничего, привыкнешь. Ведь и там тебе было немало горя: тебя и били, и бранили, a толком никто ничему не учил; мать тебя приучит к работе; когда я была девочкой — и мне от нее доставалось, a зато теперь из меня вышла портниха хоть куда! Я и для себя довольно зарабатываю, и матери помогаю, и тебе буду гостинцев приносить, хочешь?

Маша улыбнулась. Не столько обещание сестры, сколько ее приветливость и ласка развеселили девочку.

Ирина Матвеевна и Груша спали обыкновенно в кухне на одной кровати. Маша должна была вместе с двумя другими девочками ночевать на полу в мастерской. Для нее не было припасено ни постели, ни подушки. Ирина Матвеевна подостлала ей на пол свою теплую кацавейку и свои две юбки, дала ей свою подушку и свое одеяло.

По заботливости, с какой мать устраивала для нее постель, Маша ясно почувствовала разницу между чужим домом и своим, почувствовала, что, несмотря на суровое обращение, мать в самом деле любит ее, и тяжесть, давившая ее весь день, исчезла. На прощанье Груша ласково поцеловала ее в лоб, и под впечатлением этой ласки девочка спокойно уснула в родном углу.

На следующее утро, в семь часов, Ирина Матвеевна, совсем одетая, уже будила своих учениц и торопила их скорее одеваться и убирать мастерскую. Вся семья напилась жиденького кофе со снятым молоком и черным хлебом. Груша скроила одно платье, заказанное ее матери, показала, как сделать отделку на другом платье и поспешно ушла на свою работу, a девочки должны были, по вчерашнему, засесть за шитье. Суровость, высказанная Ириной Матвеевной в первый день возвращения Маши, не ослаблялась ни на минуту. Когда она сама сидела в мастерской, она не позволяла своим ученицам поднять головы от работы; уходя же из дому или даже из комнаты, она задавала им уроки и за неисполнение урока оставляла их без обеда или ужина. Если девочка не довольно хорошо и аккуратно шила, она заставляла ее распарывать все сделанное и, кроме того, била ее по щекам и по рукам. Бедные девочки сильно боялись своей строгой хозяйки, тем более, что за них заступиться было некому. Анюта была сирота, и родственники ее упросили Ирину Матвеевну взять ее к себе Христа ради, так как им нечем было кормить ее, a Паша уже прежде училась в двух магазинах и была выгнана оттуда за леность и попытки красть остатки материи. Мать, отдавая ее к Ирине Матвеевне, просила об одном, чтобы та как можно строже обращалась с ней, и, главное, не отсылала ее от себя. С Машей Ирина Матвеевна обращалась несколько мягче, чем с чужими; она выбирала для нее самую легкую работу, почти не била ее, разве так, для виду, хлопнет по руке, и, замечая усталость девочки, часто посылала ее за какими-нибудь покупками, или давала ей легкие хозяйственные поручения.

— Первое время нельзя не побаловать ребенка, — говорила она Груше: — она ведь еще невелика, да главное, и не привыкла к нашей жизни.

Маша вовсе не замечала этого баловства. Несмотря на легкие послабления матери, работа сильно утомляла ее. Часто, вставая с места к обеду, она чувствовала такую тяжесть в голове, что почти ничего не могла есть, a выходя на улицу за какой-нибудь покупкой, несколько минут еле двигала ноги, оцепеневшие от долгого сиденья. Боялась она мать не только не меньше, a даже больше, чем другие девочки; все мысли ее были направлены на то, чтобы избежать брани и наказаний. Когда Ирина Матвеевна выходила за чем-нибудь из комнаты, и Паша с Анютой начинали играть, или бегать, «чтобы отвести душу», как они говорили. Маша редко следовала их примеру, она продолжала свое дело, никогда не осмеливаясь даже пожаловаться на усталость.

— Ну что, Машута, привыкаешь к работе? — спрашивала y нее вечером Груша.

— Ничего, привыкаю, — со вздохом отвечала девочка.

Она и в самом деле понемногу привыкала, иголка ходила послушнее в руке ее, на нитках реже завязывались узелки, стежки ложились мельче и ровнее, голова и спина болели не так сильно, но на душе ее было все-таки тяжело, она думала об одном, как бы аккуратнее сработать, желала одного — избежать строгости матери.

Глава III

Раз как-то Ирине Матвеевне нужно было отнести работу к Светловым, и в то же время она ждала к себе одну заказчицу, так что не могла отлучиться из дома.

— Пошлите к Светловым Машу, — посоветовала матери Груша, — она рада будет повидать старых знакомых.

Ирина Матвеевна исполнила совет старшей дочери, и Маша, нагруженная довольно большим узлом, была отправлена к Светловым со строгим наказом не засиживаться там, a как можно скорей возвращаться домой.

Груша верно угадала, что Маша с удовольствием шла повидаться со своими старыми знакомыми. Никого там она особенно не любила, но ей приятно было увидать всех, не исключая и старого ворчуна-лакея, частенько поколачивавшего ее за дурно вычищенные сапоги, но зато никогда не забывавшего угостить ее сладким остатком с барского стола; ей приятно было опять побывать в светлой, просторной детской, узнать, каково учится Лизанька, заглянуть в книжный шкаф, доставлявший ей так много наслаждений.

«Может быть, барышни позволят мне взять какую-нибудь книжку почитать», — думала девочка, и румянец удовольствия показался на щеках ее и, несмотря на тяжелый узел, она шла таким бодрым, скорым шагом, каким еще ни разу не ходила по поручению матери.

Работа, посланная к Светловым Ириной Матвеевной, предназначалась для кухарки и для горничной. Маша сдала им в кухне свой узел, и, пока они занимались рассматриванием и примеркой обнов, сама она пробралась по знакомому коридору в детскую. Там сидела одна Лиза, заплаканная, рассерженная. Она очень обрадовалась Маше, ласково поздоровалась с ней и тотчас же начала поверять ей свои горести.

— Если бы ты знала, какая я несчастная, — жаловалась она, — представ себе, все наши поехали в Гостиный двор: маменька будет покупать новые платья нам с Варей, a меня противная гувернантка оставила дома! Этакая она злючка отвратительная! И за что наказала! Говорит, что я в классе невнимательна, не слушаю, что она объясняет! Очень нужно слушать! Тянет, тянет такую скуку, что беда. Вот смотри: задала мне сделать арифметические задачи без нее, a как я буду делать, я их совсем не понимаю!

— Очень трудные? Покажите-ка! — полюбопытствовала Маша.

Лиза показала ей книгу, в которой были отмечены карандашом задачи, заданные ей.

— Э, да это совсем не трудно! — вскричала Маша, прочитав первую задачу: — хотите я вам помогу?

— Душенька, Машенька, помоги! — обрадовалась Лиза: — с тобой вместе мне так хорошо было готовить уроки!

Девочки уселись за стол. Маша забыла и мать, и ее приказание скорей возвращаться домой и вполне погрузилась в свое любимое занятие — разрешение запутанных арифметических задач. Она считала быстро и в то же время не забывала объяснять своей маленькой подруге весь ход действия. С ее помощью Лиза без труда исполнила большую часть урока. Но вот на одной задаче вышла остановка.

— Я не знаю, как это сосчитать, — с недоумением сказала Маша, — это что-то новое! Верно, гувернантка объясняла вам из арифметики что-нибудь, чего я не слыхала?

— То-то и есть, что объясняла, — подтвердила Лиза, — даже два раза объясняла, только мне лень было слушать, за это-то она меня и наказала!

— Ах, Лизавета Петровна, да отчего же вы не послушали, — с сожалением вскричала Маша, — мне бы рассказали, мы бы с вами вместе и сосчитали!

— Не беда, еще раз объяснит, — небрежным голосом отвечала Лиза, — вед я и так решила четыре задачи, a она задала всего шесть, этого довольно.

— Позвольте, я попробую, может быть, я как-нибудь и придумаю, — попросила Маша.

Лиза оставила ее над книгою, a сама, довольная тем, что приготовила больше половины урока, принялась бегать и скакать по комнате.

Долго ломала себе бедная Маша голову над трудным вычислением: задачи были сложные, с запутанными условиями, с большими числами и решались посредством деления, о котором она не имела никакого понятия.

— Да брось ты это! — вскричала беззаботная Лиза: — завтра Ольга Семеновна мне опять объяснит то, чего я не слушала сегодня, и тогда я сумею сделать эти задачи!

— A я-то? Мне никто не объяснит! Я так и не буду этого знать! — с отчаянием в голосе проговорила Маша.

Лиза с удивлением посмотрела на нее. Унылый вид Маши поразил девочку.

— Если тебе так хочется это узнать, — сказала она, — так я могу, пожалуй, дать тебе книгу, где это все написано; только очень непонятно написано, я пробовала читать, да ничего не поняла. Может быть, ты поймешь.

Глаза Маши заблистали радостью.

— Дайте, дайте. барышня, — просила она, — я не разорву и не запачкаю вашу книгу; я вам в целости отдам ее.

— A по мне хоть совсем не отдавай, — беззаботно отвечала Лиза, — гувернантка ведь объясняет нам арифметику сама, без книги, a понадобится, так маменька купит.

— Вы мне, может быть, и еще каких-нибудь книг дадите почитать? — робко попросила Маша.

— Хорошо, только ты, кажется, уж все наши книги перечитала; а, впрочем, поищи сама.

Обрадованная этим позволением, Маша перешла в классную комнату и принялась перебирать шкаф, наполненный книгами. Лиза сказала правду, большая часть этих книг давно читана и перечитана ею. Но вот книга, которую она начала в тот самый день, когда мать взяла ее от Светловых; эту надо закончить, a вот эта новая, a эти она читала, но давно и плохо поняла, надо перечитать. Девочка отложила четыре-пять книг и стала перелистывать шестую. Это была также новинка. Маша прочла страницу, две и так заинтересовалась чтением, что не могла отойти от шкафа. Время шло, она его не замечала и простояла бы так несколько часов перед шкафом с открытой книгой в руках, но Лиза помешала ей.

— Ты еще не ушла! — вскричала она, — a наши приехали. Ну что выбрала себе книгу?

Маша вздрогнула. Увлекшись чтением, она забыла, что послана к Светловым за делом на минуту, что строгой гувернантке неприятно будет застать ее вместе со своей воспитанницей. Теперь все это сразу пришло ей на память. Она наскоро распрощалась с Лизой, собрала книги, которые выпросила себе для чтения, и поспешила уйти прежде, чем господа поднялись на лестницу.

Домой Маша шла еще бодрее и веселее, чем к Светловым. Она не думала ни о матери, ни об ожидавшей ее работе, она мечтала об одном — скорей приняться за чтение тех книг, которые дала ей Лиза, скорей узнать то «новое», которое помогло бы ей решить Лизины задачи. С радостным сердцем вбежала она на лестницу и постучала в дверь своей квартиры. Мать сама отворила ей.

— Насилу-то притащилась! — закричала она. едва девочка ступила в темную переднюю. — Ты где это шлялась, а?

Ошеломленная сердитою встречей матери, Маша стояла неподвижно, не говоря ни слова.

— Да ты чего же истуканом стоишь, негодная девчонка! — кричала Ирина Матвеевна и, схватив девочку за руку, втащила ее в мастерскую. — Я тебе что наказывала, когда посылала тебя к Светловым, а? Ты ушла из дому в десятом часу, a теперь уж второй! Где ты была? Говори сейчас! Да говори же! Отвечай, когда мать спрашивает!

Она взяла Машу за ухо и принялась со всей силы трясти ее.

— Я была y Светловых! — прерывающимся голосом проговорила Маша. Книги, которые она бережно прижимала к себе, выскользнули из рук и упали на пол.

— Это еще что? — закричала Ирина Матвеевна, увидев их, — что ты такое притащила? Ты y господ книжками баловалась, так думаешь, я и здесь тебе это позволю; нет, матушка, не жди! я дурь-то из тебя выбью!

Она подняла книги. Маша вообразила, что мать собирается выбросить их, и для спасения их собрала всю смелость, какой y нее не хватало для защиты самой себя.

— Маменька, маменька, не бросайте их! — закричала она, хватая Ирину Матвеевну за руку: — это книги барышень!

— Дура! С какой стати мне их бросать, — отвечала Ирина Матвеевна, — только тебе не видать их, как своих ушей!

Она открыла ящик комода, положила в него книги, заперла его на ключ и сунула ключ к себе в карман.

— Ну. ты чего же стоишь? — обратилась она к Маше, с немою горестью следившей за всеми ее движениями. — Мало тебе, что целое утро прогуляла. Скорей принимайся y меня за работу! Вон я тебе приготовила юбку, дошей ее!

Маша покорно села за работу, но заниматься шитьем внимательно она не могла. Она вспомнила те два часа, которые только что провела в доме Светловых, вспомнила те веселые мысли, с какими шла домой, — и суровость матери казалась ей вдвое обиднее обыкновенного. Пусть бы ее бранили, били — она безропотно перенесла бы это; но отнять y нее книги, запретить ей читать, — это было жестоко, слишком жестоко! Она не смела плакать, хотя слезы душили ее и беспрестанно застилали ей глаза. Рука ее с иголкой двигалась машинально, но она сама не знала, что и как шьет.

Пришло время обеда. Ирина Матвеевна стала осматривать работу своих учениц.

— Что это ты такое наделала! — вскричала она, подходя к Маше. — Смотри, мерзкая девчонка, ведь y тебя все швы направо! Ах ты, негодница!

Она ударила Машу по щеке и приказала вместо обеда распарывать сшитое.

Пока мать и остальные девочки ели в кухне, Маша оставалась в мастерской. Теперь она уже не могла больше сдерживаться. Отбросив в сторону работу и положив голову на стол, она громко зарыдала. Обед кончился, все опять принялись за работу, a Маша все плакала и плакала…

— Да что же это будет! — вскричала Ирина Матвеевна, сначала жалевшая дочь и пробовавшая утешать ее, но, наконец, выведенная из терпения ее, как она мысленно называла, «упрямством». — Кончишь ли ты свой рев? Смотри, Машка, не серди меня, a то я разделаюсь с тобой по-свойски.

От долгих слез Маша как-то ослабела; она боялась, что мать опять станет бить ее, и чтобы ее оставили в покое, принялась кое-как за работу. Работала она, конечно, очень тихо и так дурно, что вечером Ирина Матвеевна опять побила ее и, как только Груша вошла в комнату, тотчас же стала жаловаться ей на леность и упрямство девочки. При матери Груша молчала, чтобы еще больше не рассердить ее, но как только та вышла из мастерской, она тотчас же ласково обратилась к сестре.

— Полно, не огорчайся так, бедненькая, — говорила она, с состраданием глядя на ее бледное заплаканное личико, — постарайся завтра получше работать, a в воскресенье, я попрошу, чтобы мать пустила тебя со мной погулять. Смотри, я тебе принесла гостинца: сегодня мне дали за обедом кусок сладкого пирога, я тебе его принесла, поешь, милая, да и ложись спать, ишь как наплакалась! Ласка сестры оживила Машу.

— Груша, — говорила она, ласкаясь к ней, — ты такая добрая, сделай мне большую милость, попроси мать, чтобы она отдала мне книги, которые я принесла от Светловых; я хоть в воскресенье почитаю их!

— Хорошо, хорошо, я попрошу, — обещала Груша, — a ты постарайся завтра получше работать, что бы не сердить мать!

Маша заснула, успокоенная надеждой, что ее сокровище будет возвращено ей, и на другой день удивила мать своим прилежанием и исправностью.

«Ишь, шелковая стала, думала она, с удовольствием поглядывая на то, как быстро летала иголка в руках девочки, как разгорелись ее щеки от усиленной работы. — Нет, с ребятами без строгости нельзя; не бей их, так они ничему и не научатся!»

Ей и в голову не приходило, что вовсе не страх побоев подстрекал Машу к прилежанию.

Воскресенье не могло считаться вполне свободным днем для учениц Ирины Матвеевны. Они должны были тщательнее обыкновенного убирать мастерскую, ходили вместе с хозяйкой в церковь к обедне, затем или шили что-нибудь на самих себя, или сопровождали Ирину Матвеевну и Грушу, обыкновенно разносивших в этот день работу к своим заказчицам. Только вечером предоставлялась им свобода и возможность отдохнуть от целой недели трудов. По воскресным вечерам или Ирина Матвеевна с Грушей уходили куда-нибудь в гости, или, еще чаще, сами принимали y себя гостей. На рабочий стол в мастерской постилалась чистая скатерть, на нее ставился огромный кофейник с чашками и стаканами по числу присутствовавших, молочник уже не с молоком, как в будни, a со сливками, какой-нибудь пирог и иногда тарелка с дешевым лакомством, с пряниками и с орехами. Гости были все люди бедные, неприхотливые, считавшие такое угощение вполне удовлетворительным и после целой недели трудов с наслаждением отводившие душу в мирной беседе о своих и чужих делах. Девочкам позволялось оставаться тут же и принимать участие в этой беседе, но они предпочитали, получив свою долю угощения, удаляться в кухню и забавляться по-своему, подальше от хозяйки. Там, несмотря на тесноту, y них начиналась возня и беготня, пока, наконец, утомившись, шалунья Анюта не принимала предложения Паши засесть за карты. Вытаскивалась засаленная колода карт, и обе девочки принимались с большим оживлением обыгрывать друг друга в дурака и в свои козыри.

Весь вечер субботы, все утро воскресенья Маша поглядывала заискивающими глазами на Грушу и несколько раз тихо шепнула ей: «Когда же ты попросишь?» Наконец, уже после обеда Груша успокоила ее:

— Закончи скорей работу, которую задала тебе мать, — сказала она, — и потом она отдаст тебе книги, но только на сегодня: она говорит, что если ты будешь читать по будням, так тебе работа не пойдет в голову.

Маша и тем была довольна. Она исколола себе все пальцы, торопясь как можно скорей дошить свою наволочку, и с бьющимся сердцем подала ее матери.

— Ишь, как скверно сшила, — заметила Ирина Матвеевна, разглядывая конченную работу, — ну, да сама для себя, a теперь что же? Неужто читать будешь? Посиди лучше с гостями или поиграй с девочками, надо же тебе отдохнуть.

— Нет уж, маменька, дайте мне, пожалуйста, книги, — чуть не со слезами на глазах просила Маша.

— Да на тебе, бери, коли хочешь, но смотри, это тебе только по праздникам, a в будни я не позволю книгами баловаться. Ты насмотрелась, как барышни читали, так и тебе того же хочется. A ты должна помнить, что ты не барышня, что тебе надо работать да своими трудами хлеб зарабатывать; не век будешь на шее матери сидеть.

Стук в дверь, возвещавший приход первой гостьи, прервал речь Ирины Матвеевны. Маша забрала свои книги и уселась с ними в самый дальний угол мастерской, в надежде, что на нее не обратят внимания.

Не тут-то было: вид девочки, углубившейся в чтение, заинтересовал гостей Ирины Матвеевны; каждый из них почел своим долгом подойти к Маше, расспросить, что она читает, y кого выучилась и выразить по этому поводу свое одобрение или неодобрение. Ирина Матвеевна, со своей стороны, не понимала, чтобы можно было мешать такому пустячному делу, как чтение; она беспрестанно подзывала к себе дочь, то заставляла ее рассказывать какие-нибудь подробности ее жизни y Светловых, то поручала ей подносить тарелки гостям, то посылала ее за чем-нибудь в кухню. Маше приходилось останавливаться на полуфразе и по несколько раз перечитывать одну и ту же страницу. Наконец, видя, что при гостях чтение не может идти на лад, она взяла книгу и перешла в кухню, где Паша с Анютой уже сражались в «дурака».

— А, Маша, иди, иди скорей к нам; чего ты там торчала, я и тебе сдам, втроем играть веселее! — закричала ей Анюта.

— Мне не хочется играть, — отозвалась Маша, — y меня книга, я читаю.

— Книга? — Анюта скорчила гримасу: — занятная?

— Да, очень.

— Ну, так, пожалуй, почитай нам, мы послушаем, играть и после успеем.

Маша с удовольствием исполнила желание подруг и начала для них перечитывать сначала рассказ, уже до половины известный ей самой.

Не успела она дойти до конца третьей страницы, как Паша громко зевнула:

— А, скука какая! — проговорила она, потягиваясь — незанятная y тебя книжка да и мудреная какая-то, слова все непонятные.

— Брось книгу, давай веселиться! — вскричала Анюта и, набросившись на Машу, принялась щекотать и тормошить ее. Маше пришлось, действительно, бросить книгу, чтобы отбиваться от неугомонной шалуньи; это удалось ей, благодаря Паше, которая жаждала возвратиться к своему любимому занятию — картам и, после непродолжительной драки, усмирила наконец Анюту. Началась игра в свои козыри, и Маша надеялась, что хоть теперь ее оставят в покое. Девочки, действительно, играли без нее, но зато беспрестанно звали ее, показывали ей свои карты, спрашивали y нее совета. Не отвечать им, значило вызвать с их стороны насмешки, брань, может быть, даже драку, и Маша отвечала на их вопросы, стараясь разделить свое внимание между их игрой и своим чтением. Это стоило ей больших усилий, y нее разболелась голова, и, когда пришло время ложиться спать, она чувствовала себя совсем усталой.

— Ну, что, — спросила y нее Груша, — начиталась своих книжек?

Маша рассказала сестре, как неудобно ей было заниматься чтением.

— Что делать, голубушка, — отвечала Груша: — мать правду говорит, что ты не за свое дело берешься. Книжки дело барское, a мы и так довольно спину гнем над работой, нам в праздник надобно отдохнуть, повеселиться, a не за новое дело браться.

— Неужели она правду говорит, — думала Маша, лежа в постели, — неужели мне так-таки и думать об учении нельзя. Неужели всю жизнь шить, шить и ничего больше?..

И вспомнилось девочке, как, живя y Светловых, она надеялась выучиться всему, чему учились барышни, как успешно шло y нее это учение, как она мечтала со временем сама сделаться учительницей, беспрестанно приобретать новые знания и сообщать их другим. A вместо этого ей говорят, что она должна быть швеей, и она сама чувствует, что ей нет возможности сделаться чем-нибудь другим!..

Глава IV

Однообразно потянулась жизнь Маши, Целые дни должна она была просиживать за скучной, утомительной работой, под постоянным страхом брани или наказаний; по воскресеньям она могла читать недолго, урывками, беспрестанно слыша насмешки или неодобрение за свое глупое занятие. Она работала усердно и прилежно, чтобы угодить матери, но шитье не доставляло ей ни малейшего удовольствия; ее удивляло даже, когда Анюта выпрашивала y Ирины Матвеевны позволение нашивать на платье какую-нибудь нравившуюся ей отделку и восхищалась своим произведением, или когда Груша глубокомысленно раздумывала, какого фасона лучше сшить заказанное ей платье. Чтение также было гораздо менее прежнего приятно для девочки; часто шум кругом мешал ей вдуматься в прочитанное и вполне понять его, иногда ей приходилось закрывать книгу на самом интересном месте и мучиться, не смея целую неделю открыть ее. Кроме того, и книги было ей очень трудно доставать: мать не пускала ее к Светловым, приходилось ждать, чтобы Груша сходила к ним и выпросила y них чего-нибудь ей почитать. Груша, сама безграмотная, не могла выбирать для сестры книг, a Варя и Лиза давали, что первое попадалось им под руку, не заботясь о том, знакомое или незнакомое это для Маши. Маша не жаловалась и не роптала: она понимала, что мать ее бедна и не может доставлять ей средства жить так, как ей хочется; понимала, что ей необходимо и работать, и приучаться к трудовой жизни, но ей все-таки было страшно тяжело. Она покорно исполняла все приказания Ирины Матвеевны, прилежно шиа по нескольку часов кряду, не останавливаясь ни на минуту, не ворчала, как Паша, когда приходилось распарывать сшитое или просиживать за работой дольше обыкновенного; идя с каким-нибудь поручением, не останавливалась, как Анюта, поиграть на улице и на дворе с соседскими детьми; она была тиха, молчалива, она редко плакала и то больше по ночам, когда все спали, но она была постоянно грустна и задумчива, заметно худела и бледнела.

— Что это с нашей Машей. — замечала иногда Груша матери: — какая она все бледная да печальная, не трудно ли ей работать?

— Полно, что за труд, — успокаивала Ирина Матвеевна: — она работает не больше других, a что она девочка тихая, смирная, так и слава Богу. Не всем же быть таким шальным, как Анютка. Машутка y меня очень привыкла к шитью, ужо годика через три, четыре отдам ее в тот же магазин, где ты училась, так из нее выйдет такая мастерица, что чудо!

Груша смотрела на потускневшие глаза и осунувшееся личико девочки и сомнительно покачивала головой.

Так прошел целый год. В одно воскресенье Ирина Матвеевна, возвратившись из церкви, поручила трем девочкам разнести работу заказчицам, a сама, против обыкновения, осталась с Грушей дома. Маше пришлось протащить довольно тяжелый узел на другой конец города, и она возвращалась сильно усталая. В дверях передней ее встретила мать и сестра. Девочка сразу заметила, что случилось что-то особенное: обе они были одеты по-праздничному; несмотря на заплаканные глаза, Ирина Матвеевна имела вид торжествующий; лицо Груши, покрытое ярким румянцем, сияло счастьем.

— Иди скорей, Машута, — обратилась к девочке мать, — поздравь Грушеньку. Бог послал ей счастья: она выходит замуж!

— Замуж? — переспросила Маша, с недоумением глядя на сестру.

Груша обняла девочку и рассказала, что сегодня приходил свататься за нее молодой хозяин соседней мелочной лавки; и он, и Груша уже давно были знакомы и давно нравились друг другу; но молодой человек не решался жениться, пока не выплатил долга, сделанного им для заведения торговли, и не стал вполне собственником своей лавки.

— Вчера он отнес последние сто рублей, — рассказывала Груша, — a сегодня и пришел свататься. Хочет свадьбу сыграть поскорей, непременно в будущем месяце: такой добрый, дает мне денег на приданое, завтра принесет; теперь уж я буду не на других шить, a сама на себя!

— Да, уж будет тебе гнуть спину над работой: хозяйкой заживешь, купчихой, — радостно проговорила Ирина Матвеевна. — Пожалуй, загордишься, и нас с Машутой позабудешь?

— Полноте, маменька, как вам не стыдно! — обиделась Груша.

Суровый, строгий порядок, господствовавший в квартире Ирины Матвеевны, был нарушен. Груша перестала ходить на работу, она помогала матери закончить ее заказы, a Ирина Матвеевна со своими ученицами принимала деятельное участие в шитье ее приданого. Работа шла весело. Груша всех оживляла своим присутствием; при ней в мастерской слышался и смех, и песни, и разговоры. Ирина Матвеевна, радуясь счастью дочери, забыла на время свою обычную суровость, a девочки шили охотно, чтобы угодить невесте. По вечерам приходил Павел Васильевич — жених, приносил подарки, гостинцы, заводил песни, игры, забавлялся шалостями Анюты, ласкал Машу, называя ее сестрицей. Все казались такими счастливыми, точно для всех должна была начаться новая жизнь, a между тем день, назначенный для свадьбы, быстро приближался. Маша ожидала его со страхом: за ним должна была потянуться прежняя однообразная, тяжелая жизнь, не скрашиваемая для нее даже присутствием доброй, ласковой Груши.

Накануне свадьбы, прощаясь с сестрой на ночь, она прижалась к груди ее и горько, горько заплакала. Груша была тронута.

— Не плачь, голубушка, — утешала она девочку, — ведь мы будем часто видеться; я попрошу мать отпускать тебя ко мне и сама буду к вам приходить. Павел Васильевич очень добрый: он обещал мне помочь маменьке, устроить так, чтобы она не нуждалась, и ты ему очень нравишься, — он все хочет сделать тебе какой-нибудь хороший подарок; ты придумай, чего бы тебе хотелось? Он говорит: я за деньгами не постою!

У Маши мелькнула в голове одна мысль, одно желание, но она быстро отогнала их, как нелепые, и отказалась от подарка.

Павел Васильевич сдержал обещание, которое дал невесте. Через неделю после свадьбы y одного из окон мастерской Ирины Матвеевны появилась большая швейная машинка очень удобного устройства. Лучше этого подарка трудно было придумать что-нибудь для бедной швеи. Шитье на машине шло чище и, главное, гораздо быстрее, чем на руках. С помощью ее Ирина Матвеевна могла брать больше прежнего заказов и успешно исполнять их, не проводя целые дни за работой. Груша взялась обучить мать и учениц ее новому для них искусству, и тогда положение девочек также улучшилось; зарабатывая больше прежнего, Ирина Матвеевна стала лучше кормить их и, кроме того, уменьшила число их рабочих часов: вместо прежних тринадцати-четырнадцати, они просиживали за шитьем десять-одиннадцать часов в день, a в остальное время могли и погулять, и поиграть. Сестру Груша беспрестанно звала к себе, как будто для того, чтобы помогать ей в ее новом хозяйстве; на самом же деле, просто, чтобы дать девочке отдохнуть от работы и от строгого присмотра матери. Теперь уже голова и спина Маши не болели от долгого сиденья наклонясь, ей было время и подумать о чем-нибудь, кроме бесконечного ряда швов и рубцов, и порезвиться с подругами и поболтать с сестрой, и даже почитать иногда вечером. Первое время эта перемена жизни, эта сравнительная свобода произвели на нее хорошее действие: она стала веселее, разговорчивее, румянец показался на ее бледных щеках, она даже несколько раз принимала участие в шумных играх Анюты. Но это продолжалось очень недолго. Скоро опять загрустила она, опять начала чуждаться подруг, машинально исполнять все, что ей приказывали, вставать утром с красными от слез глазами.

— Что ты опять такая печальная, Машенька; здорова ли ты? — участливо спрашивала Груша.

— Я не печальна, я здорова; — отвечала Маша и старалась избегать сестры, чтобы избавиться от ее вопросов. Она очень любила Грушу, она ценила ее заботливость и доброту, но не могла быть с ней вполне откровенной: она знала, что не найдет y нее достаточно сочувствия, и была права. Груша, помня свое собственное детство, понимала, что тяжело проводить целые дни за работой, выносить брань и побои строгой матери, ходить без башмаков, в разорванном платье, сидеть без обеда или без ужина, — и, насколько могла, спасала сестру от этих неприятностей, но никогда не приходилось ей мучиться тем, чем мучилась в это время Маша. Все детство Груши прошло среди самой ужасной бедности, подле пьяницы-отца и матери, озлобленной тяжелой жизнью. Она рано привыкла мечтать об одном, как бы иметь каждый день хоть скудную пищу да не подвергаться беспрестанным оскорблениям и насилиям. Если к этому присоединялась возможность не убиваться над работой, то жизнь оказывалась, по ее понятию, вполне счастливой. У Маши были другие стремления. Она успела заглянуть в книги, в ней проснулась любознательность, ей многое хотелось знать, на многое найти ответ, и она видела, что это невозможно ни в окружающей ее обстановке, ни в той жизни, к какой готовила ее мать. Часто девочка не спала по целым ночам, придумывая, как бы отыскать какой-нибудь выход из своего положения, как бы найти какую-нибудь возможность учиться, но все было напрасно.

— Маша, a ты все еще не сказала, какого хочешь подарка от мужа, — несколько раз спрашивала Груша, чтобы развеселить девочку. — Придумай поскорей. Не хочешь ли новое розовенькое платье? Я бы тебе сама сшила, по последней моде.

— Нет, Груша, благодарю тебя; мне, право, ничего не нужно, — отвечала обыкновенно Маша.

Но один раз, когда ей было тяжелее обыкновенного, она решилась высказаться.

— Павел Васильевич мог бы сделать для меня большую милость, — нерешительным голосом проговорила она, — только это слишком много, да и маменька не позволит.

— Что же это такое? Говори скорей! — с любопытством спросила Груша.

— Мне хочется учиться в школе, — чуть слышно произнесла Маша.

— В школе? Зачем же тебе это? Ведь ты умеешь и читать, и писать?

— Да разве этого довольно, Груша! — вскричала Маша. — В школе я бы научилась и арифметике, и географии, и всему, чему учатся другие девочки, потом я и сама стала бы учить. Разве швеей быть лучше, чем учительницей?

— Чудная ты, право, девочка, Маша, — недоумевала Груша. — Какую штуку выдумала! Я уж, право, не знаю, что и сказать тебе! Ужо поговорю с мужем!

Маша мало рассчитывала на Павла Васильевича. Это был человек в высшей степени добродушный, но совершенно необразованный, часто высказывавший при ней такое мнение: «книги читают люди, которым делать нечего; нам этакими вещами заниматься не приходится».

Каково же было удивление девочки, когда на следующий день она зашла к сестре, и Груша встретила ее словами:

— Ну, Маша, я о твоем желании говорила мужу, и, представь себе, он находит, что это дело хорошее! Он говорит: нынче во всяком звании есть люди образованные; пусть себе поучится немножко, может, и пригодится.

Маша бросилась на шею сестре и от радости не могла сказать ни слова. Груша смотрела на нее с удивлением и тревогой, отчасти как на помешанную.

Когда о желании Маши намекнули Ирине Матвеевне, она сильно рассердилась.

— Это еще что за выдумки! — закричала она на Машу. — Я до седых волос дожила, книги в руках не держала. Груша вон грамоте не училась, да как хорошо устроилась, a ты чего это в ученые лезешь. Мало ты бита, Машка, все в тебе дурь какая-то сидит!

Уговорить тещу взялся Павел Васильевич. Много красноречия пришлось ему потратить, пока, наконец, Ирина Матвеевна согласилась, и то только под двумя условиями: во-первых, что Маша пробудет в школе только до четырнадцати лет, a потом, по примеру сестры, поступит в магазин; во-вторых, что все вечера она будет проводить за шитьем, чтобы не даром хлеб есть, да от работы не отбиться.

Маша с радостью обещала все, что требовала мать; она так волновалась во время всех этих переговоров, что не могла ни есть, ни спать. Наконец, дело сладилось. Павел Васильевич подарил «сестрице» пять рублей на покупку необходимых учебных принадлежностей; Груша отыскала по соседству недорогую школу, и Маша отправилась туда, сопровождаемая недовольными взглядами матери, насмешками Паши и Анюты.

Глава V

Выбирая для Маши школу, Груша заботилась только о двух вещах: чтобы школа эта помещалась недалеко от дома Ирины Матвеевны, и чтобы плата в ней была недорогая. «Училище для девиц», где Маша должна была окончить свое образование, объединяло оба эти условия: оно помещалось за три дома от мастерской, и содержательница его обучала за три рубля в месяц закону Божию, русскому, французскому и немецкому языкам, арифметике, географии, чистописанию, танцам и рукоделию.

С сильно бьющимся сердцем вошла Маша в классную комнату: это была не широкая, но глубокая комната в два окна. Вся средина ее была занята длинным черным столом, окруженным черными же узкими скамейками, на которых помещалось штук двадцать пять девочек, от шести до четырнадцатилетнего возраста. У одного конца стола на стуле сидела учительница: длинная сухощавая девица, далеко не первой молодости, с желтоватым, худым лицом, бледными губами и полуседыми, зачесанными низко на лоб волосами. Она указала Маше место за столом и велела ей сидеть смирно и слушать. Первый урок, на который попала девочка, назывался «русские басни». Ученицы поочередно отвечали несколько строк басни Крылова, выученных ими к этому дню, и как можно старательнее переписывали их в тетради. Пока Маше нечего было делать, она оглядывала своих новых подруг и классную комнату. Девочки были по большей части моложе нее и почти все одеты также бедно, как она: немногие щеголяли в шерстяных платьях, большинство было в ситцевых или холстинковых. Комната тоже не отличалась роскошью. Кроме классного стола и скамеек, двух-трех плетеных стульев да большой черной доски, занимавшей один из углов ее, в ней не было мебели. Стены ее, оклеенные темными обоями и во многих местах запачканные чернилами, были украшены тремя большими географическими картами, особенно интересовавшими Машу. Она видала такие карты y Светловых, и Варя сказала ей, что по ним учатся географии, но дальше ничего не объяснила; теперь она сама узнает, что такое это география и зачем для нее нужны такие странные картины. После урока «русских басен» начался урок «списывание с книги». Девочки достали свои аспидные доски, разлиновали их более или менее крупными линейками и начали переписывать с книги отрывки, отмеченные учительницей. В этом занятии и Маша приняла участие. Между тем, учительница подозвала к себе одну из девочек. Она подошла к стене, на которой висели географические карты, и что-то говорила, водя длинной палкой по этим картам.

— Что это они говорят? — шепотом спросила Маша y своей соседки.

— Она отвечает географию.

География, именно то, что Маше так хотелось знать. Девочка стала прислушиваться.

К сожалению, ученица, отвечавшая урок, вероятно, плохо приготовила его: она говорила очень тихо, беспрестанно сбивалась, путала слова, да и слова-то все были такие мудреные, каких Маша никогда не слыхала.

— Все девочки учатся географии? — опять спросила она y своей соседки.

— Нет, только большие, которые уже умеют хорошо читать и писать.

Маша читала хорошо, но писать она совсем отвыкла в последние полтора года. Надобно было постараться, чтобы получить позволение учиться интересовавшей ее науке. Маша стала с особенным тщанием выводить буквы и слова на своей доске, и, исписав всю доску кругом, не без волнения понесла показать ее учительнице. Ta мельком взглянула на ее работу и, проговорив: «хорошо, сотрите, и пишите дальше!» обратилась к другим девочкам, также ожидавшим ее с досками в руках.

Спросив урок географии, учительница заставила Машу немного почитать и осталась совершенно довольна ей.

— Можно мне начинать учиться географии? — робко спросила y нее девочка.

— Можете. Купите учебник, — заглавие я вам напишу — и выучите к послезавтра первую страницу.

После урока «списывания» детям дан был час для завтрака и отдыха от занятий. Маша познакомилась со своими новыми подругами. Это были дочери соседних лавочников, бедных чиновников, мастеровых, девочки негордые, охотно принявшие в свою среду маленькую швею, учившиеся не столько по своей охоте, сколько по приказанию родителей, не любившие говорить об учебных предметах, но охотно болтавшие о себе, своей домашней жизни, о своих семьях и своих знакомых.

Время после завтрака предназначалось для уроков французского языка. Девочки опять должны были писать, но уже теперь по-французски и не на досках, a в тетрадях. Так как их знания французского языка были неравномерны, то и писали они, кто что мог; одни выводили буквы, другие слова, третьи списывали с книги целые отрывки, четвертые, наконец, делали легкие переводы. В полтора года своей трудовой жизни Маша забыла то немногое из иностранных языков, чему выучилась y Светловых, и теперь ей пришлось начинать с азбуки. Учительница показала ей по книге французские буквы, и затем она должна была бесчисленное множество раз писать y себя в тетради каждую из этих букв. Занятие было не особенно интересное, но, выводя ряды a, b, с, Маша прислушивалась к чтению и переводам других девочек, поочередно подходивших со своими книгами к учительнице, она радовалась, когда могла уловить знакомые звуки, и старалась запомнить особенно часто повторявшиеся слова.

Немного научилась Маша в этот первый день своего пребывания в школе, но она была довольна и этим немногим. Ведь завтра ей опять можно учиться, она опять что-нибудь узнает. A на завтра еще назначен урок арифметики! Наконец-то она убедится, верно ли она поняла по Лизиной книге, как следует производить деление, a после узнает и другие арифметические действия и в состоянии будет сделать всякое вычисление.

На следующий день Машу ждало разочарование. Знания ее подруг по арифметике были так же неравномерны, как и по другим предметам. Учительнице приходилось учить одних считать до десяти, другим задавать более или менее трудные задачи, спрашивать y третьих объяснение того или другого арифметического действия и притом смотреть, чтобы в классе был порядок, чтобы все добросовестно исполняли свои письменные работы. Перед самым концом урока Маше удалось обратить на себя внимание.

— Задачи сложения, вычитания и умножения y вас сделаны верно, — заметила учительница, поглядев на ее доску, — a деление вы делаете не совсем так. Постойте!

Сзади учительницы толпились шесть-семь девочек, поднимавших свои доски высоко над головами и спешивших показать свои работы.

— Борисова, — обратилась она к одной из них, — вы закончили? Покажите новенькой, как подписывать цифры при делении, — и она оставила Машину доску и взяла в руки другую.

Борисова, высокая девочка, лет тринадцати, охотно исполнила поручение учительницы; но, к сожалению, она усвоила себе арифметические правила совершенно механически и совсем не понимала их смысла. На все вопросы Маши она могла дать один ответ: «так нужно», и по окончании урока Маша знала из арифметики столько же, сколько и в начале его.

В этот день Маша, идя из школы домой, зашла в книжный магазин, купила учебник географии, указанный учительницей, и с нетерпением ожидала конца работы в мастерской, чтобы приняться за него. Она наскоро отужинала и, пока Паша с Анютой еще сидели за своими тарелками гречневой каши, принялась читать заданную ей страницу. Это чтение привело ее в величайшее недоумение: в книге с первых же строк говорилось о земле, как о планете, о ее движении вокруг солнца, о ее шарообразности. Это было что-то до такой степени странное и неслыханное, что девочка несколько раз перечитывала каждую фразу. Ужин кончился, Паша с Анютой постлали себе постели и улеглись спать, a Маша все читала и перечитывала одно и то же и все с одинаковым недоумением.

— Что же это ты, ученая барышня, скоро ли кончишь? Целую ночь для тебя лампу жечь, что ли? — сердитым голосом заметила Ирина Матвеевна.

Маша убрала книгу и легла в постель. Ей больше не нужна была лампа; она знала наизусть весь заданный урок, но все-таки не понимала его. «Если земля вертится, то отчего же мы не замечаем этого? На чем же она держится? Как могут жить люди внизу шара, ведь они должны упасть на небо?» — эти и еще многие другие вопросы тревожили девочку и долго не давали ей заснуть.

— Завтра я все узнаю: учительница мне все объяснит, — успокоила она себя, наконец, и на следующее утро пошла в школу раньше обыкновенного.

В этот день опять назначен был класс «списыванье с книги» и во время его старшие девочки опять поочередно отвечали свои уроки из географии.

— Ну что, выучили вы? — спросила учительница, подзывая Машу.

— Выучила, — отвечала девочка, — только я не понимаю.

— Чего же вы не понимаете? Это, кажется, совершенно ясно.

— Тут сказано, что земля шар. Разве это правда? — робко спросила Маша.

— Конечно, правда! Как вы глупы, Федотова. Вы видите, что это не сказка, a учебник географии. Все, что в этой книге написано, правда. Ну, отвечайте!

Маша без малейшей запинки проговорила весь урок.

— Очень хорошо, — похвалила ее учительница, — теперь учитесь дальше, до сих пор.

Она поставила крестик на середине третьей страницы, отдала девочке книгу и тотчас же стала заниматься другими детьми. Маша вернулась на свое место опечаленная. Не того ожидала она, не на то надеялась. Все вопросы, волновавшие ее, так и остались вопросами, и на второй странице географии говорилось опять много странного и непонятного о звездах, солнце и луне, и все это она должна заучивать, и не к кому ей обратиться для разрешения своих недоумений! Пытаться расспрашивать учительницу было бесполезно. У нее не хватало ни охоты, ни времени вдаваться в длинные объяснения чего бы то ни было. Ей без того было не мало возни с двадцатью шестью девочками разного возраста и разных знаний, — девочками, часто ленивыми и бестолковыми, всегда подстерегавшими минуту, когда она не обращала на них внимания, чтобы затеять какую-нибудь шалость, произвести в классе шум и беспорядок. Маша попробовала высказать свои сомнения и вопросы девочкам, учившимся, также как она, географии.

— Вот, есть о чем думать! — вскричала одна из них. — Велено учить, так и учи! Не все ли тебе равно, какая земля?

— Это только с начала книги так непонятно, — заметила другая, постарше, — там дальше пойдут разные моря да земли; название запомнить трудно, зато все понятно.

И девочки заговорили о другом.

Маша вздохнула.

«Нечего делать, — думала она, — буду учить наизусть все, что задают, a когда-нибудь, может быть, и найдется такой умный человек, который все это расскажет и объяснит мне».

Часто приходилось девочке повторять себе это утешение, успокаивать себя этой надеждой. В тех уроках, которые ей задавали, встречалось много для нее непонятного, и учительница давала объяснения в коротких словах, мимоходом, торопясь отделаться от слишком любознательной ученицы. Несмотря на то, Маша училась, училась со всевозможным прилежанием всему, чему могла: она без запинки отвечала целые страницы из учебников географии, грамматики и арифметики, заучивала длинные басни на русском, французском и немецком языках, без устали твердила французские и немецкие диалоги. Она готова была бы учиться и гораздо больше, если бы хватало времени. A времени в ее распоряжении было мало, очень мало. Ирина Матвеевна строго требовала от нее исполнения условия, при котором согласилась отпускать ее в школу. Придя домой и наскоро пообедав, девочка должна была тотчас же садиться за работу и шить до самого ужина. Заниматься поздно вечером было невозможно, так как, ложась спать, мать тушила лампу. Маша готовила свои уроки рано утром, в школе в время часового промежутка между классами, вечером, не доедая своего ужина да в свободные часы по воскресеньям. Если бы в это время она могла заниматься совершенно спокойно, без всякой помехи! Но нет. Ирина Матвеевна продолжала смотреть на школьные занятия дочери, как на пустяки, на дурь, залезшую девочке в голову от жизни в барском доме. Когда Паша, окончив заданную работу, для собственного удовольствия устраивала из остатков материй какие-нибудь замысловатые бантики и галстучки, Ирина Матвеевна никогда не мешала ей.

— Пусть себе девочка занимается, — говорила она, — она хорошее дело выдумала, — и сама исполняла то поручение, какое хотела дать ей. Но когда Маша утром, вскочив с постели, тотчас бралась за книгу, Ирина Матвеевна считала вполне справедливым по самому ничтожному поводу прервать ее занятия.

— Маша, — говорила она, — брось свою книжку, беги скорей к Груше, спроси, как она думает, какие пуговки лучше поставить на эту материю — белые или серые!

— Маменька, да ведь я еще не выучила урока! — робко замечала Маша.

— А, провались они совсем, твои уроки! Важная штука! Беги, беги скорей!

Маша отправлялась к Груше, та долго рассматривала и образчик материи, и пуговицы, поила сестру кофеем, болтала с ней и кончалось тем, что девочка приходила в школу слишком поздно, получала от учительницы строгий выговор и должна была изо всех сил торопиться окончить свою письменную работу, чтобы успеть подтвердить выученный урок. В воскресенье всегда находилось для Маши какое-нибудь дело, отрывавшее ее от книг. То она должна была отнести работу каким-нибудь заказчицам, то починять свое старое белье и платья, то помогать угощать гостей, то идти с матерью на именины к какой-нибудь куме.

Паша и Анюта относились очень дружественно к Маше, пока она работала по целым дням вместе с ними и с ними наравне подвергалась наказаниям строгой хозяйки. Но как только Маша стала ходить в школу, отношения их изменились. Им было досадно, что она отличается от них, они завидовали тем немногим знаниям, какие она приобретала, и преследовали ее насмешками и упреками. Прежде Паша всегда охотно помогала ей справиться с работой, заданной Ириной Матвеевной, a Анюта всегда умела припасти для нее кусок хлеба, когда ей приходилось оставаться без обеда за какую-нибудь провинность: теперь же, напротив, и Паша, и Анюта радовались всякой ее беде.

— Ты — ученая барышня! Что тебе y нас, дур, спрашивать! — сухо отвечала Паша, когда девочка просила ее приладить ей что-нибудь в работе, заданной Ириной Матвеевной.

— Вот-то, и тебе досталось! — дразнила ее Анюта, когда она подвергалась выговору или наказанию. — Небось, книжки-то читать легче, чем шить!

Иногда, при входе Маши, обе девочки вдруг прекращали какой-нибудь разговор и громким шепотом замечали друг другу: «Молчи, ей нечего говорить наших дел». Иногда они просто прогоняли ее от себя словами: «Пошла к своим книжкам, это тебя не касается».

Маша пробовала ссориться с ними, пробовала победить их лаской, — ничто не помогало. На всякое ее сердитое слово они отвечали бранью, ласки ее встречали насмешкой или холодным замечанием: «Что тебе до нас? Мы девушки простые. Ты хочешь быть ученой, вон по-французски говорить умеешь, так ты с учеными и знайся».

Даже Груша, добрая и ласковая Груша, не сочувствовала занятиям сестры. Правда, она никогда не упрекала ее, никогда не смеялась над ней, но часто спрашивала голосом, в котором слышалось неодобрение: «Ну, что, Машута, еще не надоела тебе твоя школа?» или, видя Машу грустной и задумчивой в семейном кругу, замечала: «Тебе скучно с нами, простыми, необразованными людьми, — почитай книжку!»

Те усилия, какие употребляла Маша, чтобы, как можно большему научиться в школе, чтобы не потерять там ни одной минуты даром, иногда сильно утомляли ее. Она возвращалась домой усталая, ей хотелось бы часок другой отдохнуть, свободно поболтать, a на большом столе в мастерской уже лежала приготовленная для нее работа, и не успевала она наскоро доесть обеда, как уже слышался голос матери: «Иди же, иди, Маша, не копайся, некогда прохлаждаться».

И девочка должна была садиться за шитье, должна была и торопиться, и в то же время стараться шить как можно лучше, чтобы избежать выговоров матери и насмешек подруг. Вечером ей удавалось прочесть раза два урок к следующему дню, и она засыпала неспокойно, стараясь уяснить себе все, что было непонятного в этом уроке, заботясь как бы успеть утром потверже выучить его.

«Какая я несчастная, — думала иногда Маша в минуты отчаяния, — бросить мне разве школу и все книги? Наши обрадуются, маменька теперь добрее, чем была прежде, мне будет не трудно работать столько, сколько Паша и Анюта. Ведь все равно, я учусь не так и не тому, чему хочу, a когда меня отдадут в магазин — и это кончится. Брошу все, стану думать об одном шитье и, может быть, через несколько лет сделаюсь такой же счастливой, как теперь Груша!» При мысли об этом будущем счастье голова девочки низко падала и крупные слезы текли из глаз ее.

«Нет, нет, это пустяки, — ободряла она сама себя, — буду стараться, буду трудиться. Я все-таки многому выучилась в школе: выучусь еще больше, и, как ни трудно дается мне ученье, но это все-таки веселей, чем сидеть целый день над иголкой, a по вечерам играть с Пашей в дурака! Отдаст меня мать в магазин, не беда, — Груша говорила, что там дают довольно свободного времени; я буду читать; я одна без учительницы стану учиться по своим школьным книгам, a выйду из школы, не сделаюсь швеей, буду давать уроки и покупать себе книги; мать не может запретить мне этого! Не все ли ей равно, каким трудом я стану зарабатывать деньги».

И девочка с решительным видом вытирала слезы, бралась за книгу и не обращала внимания на косые взгляды окружающих.

Глава VI

Маше пришлось испробовать свои силы, как учительнице, гораздо раньше, чем она ожидала. Один раз в школу привели новенькую, бледную, худенькую девочку, одетую несравненно богаче остальных школьниц. Настенька Негорева была единственной дочерью довольно богатых купцов. Мать души в ней не чаяла и избаловала ее до того, что в десять лет девочка не умела сама себе надеть чулок, разрезать кушанье за обедом. Отец сильно восставал против такой порчи девочки и, чтобы хоть несколько удалить ее от влияния матери и в то же время сделать из нее образованную девицу, решил отдать ее сначала в подготовительную школу, a затем и в гимназию. Настенька расплакалась навзрыд, когда мать, расцеловав ее бессчетное множество раз и насовав ей полный карман гостинцев, ушла, наконец, оставив ее в комнате учительницы. Когда же учительница ввела ее в класс и посадила вместе с другими за большой учебный стол, бедная девочка от страха и смущения не смела ни сказать слова, ни поднять глаз на своих новых подруг. Первые два дня учительница оставляла девочку в покое, предоставляя ей понемногу привыкать к своему новому положению, но когда Настенька перестала на все вопросы отвечать слезами или упрямым молчанием и начала даже принимать участие в играх и разговорах других детей, она решила, что пора приняться учить ее. Много заниматься маленькой баловней и стараться облегчить ей первые уроки, y нее не было времени. Она подозвала к себе Настеньку, показала ей первые буквы азбуки, заставила несколько раз повторить за собой эти буквы и затем отослала на место, строго приказав выучить их. Бедная Настенька совсем растерялась. Она никогда в жизни не держала в руках книги, к учительнице она с первого взгляда почувствовала непреодолимый страх, она не имела ни малейшего понятия о том, что означают эти странные а, б, в, г, которые ее заставляли произносить; она просидела над раскрытой книгой целые полчаса, бессмысленно устремив глаза на одну точку, и, когда учительница опять подозвала ее к себе, не умела отличить a от б.

— Послушайте, Негорева, — строгим голосом заметила ей учительница, — в школе нельзя так вести себя! Вы видите, здесь все девочки учатся, и вы должны учиться. Я вам еще раз назову буквы, слушайте внимательно; если через полчаса вы их не выучите, я вас накажу.

Настенька, по-прежнему, бессмысленно прослушала а, б, в, г, д, е и, возвратившись на место, принялась горько плакать, не пытаясь даже выучить трудный урок. Маша, сидевшая рядом с глупенькой девочкой, сжалилась над ней и попросила y учительницы позволения помочь «новенькой». Учительница охотно согласилась на это; через несколько минут Настенька перестала плакать, a через полчаса она знала свои шесть букв так хорошо, что вместо наказания заслужила похвалу. С тех пор Маше волей-неволей пришлось сделаться учительницей. Маленькая Негорева не в состоянии была исполнить ни одного урока без ее помощи; Маша учила ее читать, следила за тем, как она выводила буквы и цифры, заставляла ее затверживать наизусть молитвы и басни.

— Мне, право, некогда, y меня свое дело, — отзывалась иногда Маша, когда девочка обращалась к ней.

Настенька и не пыталась приготовить урока одна или попросить помощи y другой подруги, она садилась на место и начинала горько плакать, пока или Маша сжаливалась над ней, или учительница говорила:

— Федотова, займитесь, пожалуйста, с этой несносной плаксой; вы можете не списывать с книги, вы и без того очень хорошо пишете.

Время шло. Маша пробыла в школе уже два года; ей исполнилось четырнадцать лет, и Ирина Матвеевна все чаще и чаще поговаривала о том, что пора ей поступать в магазин.

— Лето уж куда ни шло, побегай в свою школу, — объявила она ей: — все равно время глухое, работы мало, a с августа отведу тебя к той мадам, y которой училась Грушенька; я уже припасла пятьдесят рублей ей заплатить, даст Бог, и еще заработаю; она берется в два года тебя всему обучить.

Маша с ужасом думала об этом августе месяце, о двухлетней жизни в магазине и из всех сил старалась воспользоваться последними оставшимися неделями школьных уроков. Она давно уже догнала девочек, начавших учиться гораздо раньше ее, и считалась лучшей ученицей в школе. Учительница, со всеми обращавшаяся довольно сухо и не любившая лишних разговоров, к ней одной выказывала участие, подробно расспрашивала ее об ее семейной обстановке, жалела, что она не в состоянии продолжать учиться, доставала ей книги для чтения, выражала готовность всегда помочь ей заниматься.

Один раз, в последних числах июля месяца, когда Маша уже с грустью высчитывала, что до поступления в магазин ей осталось ровно шесть дней, Настенька пришла в школу сильно опечаленная, с опухшими от слез глазами. На расспросы подруг она с новыми слезами сообщила им грустную весть, что пришла в школу в последний раз, что будет несколько дней отдыхать дома, a потом злой отец отведет ее в гимназию.

— Экая глупенькая! Чего же ты плачешь? — вскричала Маша: — ведь в гимназии хорошо учиться, еще лучше, чем здесь!

— Да, как же! — хныкала избалованная девочка: — там, говорят, так строго? Много разных учителей и учительниц и тебя не будет, кто же мне поможет!

Девочки засмеялись.

— Ничего, Негорева, — дразнили они плаксу, — накажут тебя разок-другой, так научишься сама готовить уроки!

— Нет, не научусь, я так и маме сказала, — плакала Настенька.

В этот же день, перед самым концом классов учительницу вызвали зачем-то в ее комнату. Она пробыла там с четверть часа, потом распустила учениц, только Настеньке велела подождать, a Машу позвала к себе. Входя в комнату учительницы, Маша с удивлением увидела на диване толстую, богато, но безвкусно одетую барыню, которая тотчас же заговорила с ней ласково-покровительственным голосом:

— Вы — Машенька Федотова? Мне об вас моя Настенька много рассказывала. Мы вам очень благодарны, что вы были добры к ней, помогали ей. Она ребенок малый, слабый; ей бы по-настоящему и совсем учиться не следовало, ну, да отец хочет сделать из нее образованную, конечно, его воля! Вот теперь отдает ее в гимназию. A вы как? Вот мадам (она показала на учительницу) очень вас хвалит, говорит, y вас к ученью большая способность; что же бы и вам в гимназию поступить?

— У моей матери нет средств отдать меня в гимназию, — краснея, отвечала Маша, — я поступлю в ученье в модный магазин.

— Что же, это дело хорошее! — вздохнула купчиха. — Только мы вот думали, что как нашей Настеньке быть в гимназии одной, без знакомого человека, пропадет она там совсем! Если вы не поступаете в гимназию только из-за того, что вашей маменьке платить нечем, мы бы это на себя взяли. У нас, слава Богу, средства есть! Мы бы за вас и в гимназию деньги внесли, и книги бы вам купили, какие нужно, a вы бы в гимназии за Настенькой присмотрели, не дали бы ее в обиду, домой бы привели, — на прислугу-то я не очень полагаюсь, a самой мне некогда, — пообедали бы y нас, еда y нас хорошая, всего вдоволь, a после обеда помогли бы Настичке приготовить уроки, какие там зададут. Говорят, в гимназии насчет этих уроков страх как строго! Ну, что, согласитесь вы на это?

Маша была в полном недоумении. Предложение было так ново, так неожиданно, что совершенно ошеломило ее.

— Я, право, не знаю, мне надобно поговорить с маменькой, — в смущении пробормотала она.

— Известное дело, без позволения матери нельзя, — согласилась Негорева. — Поговорите с ней, да и дайте нам ответ, мы будем ждать. Живем мы тут недалеко.

Она дала свой адрес, распрощалась с учительницей, кивнула головой Маше и ушла, уводя с собой Настеньку.

Можно себе представить, как страшно волновалась Маша! То, о чем она не смела мечтать, готово было осуществиться! Ей открывается возможность поступить в гимназию, получить хорошее образование. Правда, условия, на которых это предлагалось, были не очень приятны. Девочка предвидела, как тяжела будет обязанность заниматься с плаксивой Настенькой, как неприятна зависимость от Негоревой, тон и манеры которой с первого взгляда не понравились ей. Но все это пустяки. Главное, что она будет учиться, учиться y хороших учителей, что по окончании курса она в состоянии будет выбрать занятие себе по вкусу, и никто не станет принуждать ее просиживать целые дни за швейной машинкой. Что-то скажет мать? Как-то посмотрит она на это дело? Маша волновалась до того, что входя в мастерскую, была бледна, как полотно, и едва могла говорить. У Ирины Матвеевны сидела в это время Груша, принесшая в гости к матери свою годовалую дочку. Обе они забавлялись ребенком и удивились, что Маша не поздоровалась с сестрой, не приласкала свою маленькую племянницу, a молча опустилась на стул около самых дверей.

— Здравствуй, Машенька, что это с тобой? На тебе лица нет! — встревоженным голосом спросила Груша.

— Что ты? Нездорова? — с беспокойством обратилась к дочери Ирина Матвеевна.

— Нет, я ничего… Я здорова… — проговорила с усилием Маша, — но со мной случилось… Я вам расскажу… Я рада, что и Груша услышит…

Она прерывающимся голосом передала свой разговор с Негоревой.

Ирина Матвеевна и Груша молча слушали ее и по окончании ее рассказа продолжали молчать. Маша не смела обратиться к матери с вопросом, с просьбой, не смела даже взглянуть на нее, чтобы не прочесть на лице ее решительный отказ, она закрыла лицо руками и ждала приговора.

Первая заговорила Груша.

— Какой странный случай, — задумчиво сказала она, — что, маменька, видно уж судьба нашей Маше быть образованной девушкой! Негоревы очень богатые люди, муж знает их. Видите ли, берутся и платить за нее, и кормить ее.

— Не нравится мне это, — с своей обыкновенной резкостью проговорила Ирина Матвеевна. — Маша ребенком пожила y господ, да и то стала нос задирать, гнушаться нашей работы, a как теперь еще потрется между богатыми людьми, и совсем от рук отобьется. Она не маленькая, что ей за надобность получать подачку из милости — она уже может работать и кормиться своим трудом!

— Да ведь я и y Негоревых буду трудиться, маменька, — робким голосом заметила Маша, — я буду учить их Настеньку!

— Ну, какой это труд, — так одно баловство!

— Нет, маменька, право не баловство, — со слезами на глазах уверяла Маша, — позвольте мне поступить в гимназию, умоляю вас! Я не избалуюсь, не изменюсь; вы увидите, я буду работать, буду заниматься, если не шитьем, так чем-нибудь другим! Ведь и образованные люди трудятся; я буду прилежно учиться, a потом, когда кончу курс, стану зарабатывать деньги и для себя, и для вас. Маменька, не лишайте меня счастья! Согласитесь!

Ирина Матвеевна с удивлением глядела на волнение девочки.

— Постой, — нерешительным голосом заметила она, — это дело важное, надо обсудить, обдумать; ужо я сама схожу к Негоревым, поговорю с ними, узнаю хорошенько в чем дело.

— Конечно, узнайте, маменька, — подтвердила Груша, — может, и вправду это ее счастье, — указала она на сестру. — Пусть y нас в семье будет одна образованная, a вместо нее вот вам ученица в мастерскую!

Она, смеясь, посадила свою маленькую дочку на колени матери.

— Нет, уж если мне удастся окончить курс в гимназии, ты должна позволить мне учить Шурочку! — вскричала Маша. — Ведь ты сама знаешь, что швеей быть не очень-то весело!

— Кто этого не знает! — вздохнула Ирина Матвеевна. — Кажется, немало я тружусь, с утра до ночи покою не знаю, a какая моя жизнь! Пока не подарил мне Павел Васильевич, дай Бог ему здоровья, швейной машины, все впроголодь сидела, да и теперь не великая y меня роскошь, только и надежды было, что Машенька кончит учение в магазине, да станет помогать, — даст хоть немного старым костям отдохнуть!

— Подождите, маменька, если мне удастся кончить курс в гимназии, я еще больше буду помогать вам, тогда уж вам и совсем можно будет отдохнуть! — уверяла Маша.

— Ох, не верится мне что-то этому! — грустно проговорила Ирина Матвеевна.

Глава VII

Ирина Матвеевна сходила к Негоревым, посоветовалась со своими наиболее уважаемыми кумушками и, наконец, хотя с большими вздохами и жалобами, согласилась позволить Маше поступить в гимназию. На вступительном экзамене Маша отвечала так толково, что, несмотря на ее слабую подготовку из некоторых предметов, ее приняли в четвертый класс. Настенька должна была поступить в подготовительный.

— Как же это так! — с неудовольствием вскричала госпожа Негорева: значит, вы будете сидеть не в одной комнате с Настенькой! Ей все же придется оставаться в гимназии одной?

— Я все свободное время буду с ней, — спешила Маша успокоить встревоженную маменьку, — я попрошу классную даму подготовительного класса, чтобы она показывала мне, какие будет задавать ей уроки, я постараюсь устроить, чтобы девочки не обижали ее.

— То-то же! Помните, что мы за вас уж заплатили тридцать рублей в гимназию, a денег даром кидать нам не приходится!

Первое вступление Маши в гимназию было настолько неприятно, что ради него одного многие девочки, вероятно, совсем отказались бы от ученья. Негоревы требовали, чтобы она по утрам заходила за Настенькой и шла в гимназию вместе с ней. Рядом с богатым, даже слишком богатым нарядом маленькой Настеньки, резко бросался в глаза убогий костюм Маши, ее заплатанные полусапожки, ее поношенное платье, ее старая, сильно помятая шляпка, ее черная, порыжелая кофточка. Гимназистки, встретившиеся двум девочкам на лестнице, с удивлением оглядывали их, видимо стараясь догадаться, в каких отношениях между собой находятся эти две новенькие, пришедшие вместе, дружно разговаривающие и так различно одетые. В передней все сомнения рассеялись: Настенька бесцеремонно бросила шляпку, пальто и платочек своей спутнице. Маша заботливо убрала ее вещи, оправила ее платьице и за руку провела ее в комнату подготовительного класса.

— В подготовительный класс пришла новенькая с горничной, — в одну минуту пронеслось по всей гимназии, — и эта горничная также будет учиться.

Когда Маша вошла в четвертый класс, толпа девочек окружила ее.

— Правда, что вы служите в горничных? — спросила одна из них, оглядывая ее с ног до головы.

Маша с удивлением взглянула на спрашивавшую. И в ее глазах, и в глазах остальных девочек она прочла любопытство, смешанное с таким презрением и недоброжелательством, что невольно смутилась, и в то же время ей стало досадно.

— Я не служу в горничных, — проговорила она, как могла спокойно и твердо, хотя голос ее дрожал, — a если бы даже и служила, что же вам до этого? Я выдержала экзамен в этот класс и постараюсь учиться не хуже других.

— Вот прекрасно! Что нам за дело! — вскричала одна из девочек: — очень приятно учиться вместе с горничными и с кухарками.

— Меня непременно возьмут из гимназии, если папенька узнает это! — волновалась другая.

Стройная, изящная блондинка лет пятнадцати, подле которой Маша уселась было, молча отодвинулась от нее, всем своим видом выказывая величавое презрение.

Маша была огорчена и глубоко оскорблена. Уже много неприятностей пришлось ей перенести в жизни из-за своей бедности. Не говоря о всевозможных лишениях, она помнила, как строго гувернантка Светловых преследовала всякую попытку Лизы дружески сойтись с ней, с «прислугой»; как часто приходилось ей простаивать по целым часам в передних заказчиц ее матери, не смея присесть на стул, хотя ноги ее подгибались от усталости; как смиренно должна она была услуживать этим заказчицам, исполнять все их приказания. Часто все это бывало ей неприятно, даже очень неприятно, но никогда не чувствовала она такой горечи, как в эту минуту. До сих пор ей никогда не приходило в голову, что бедный костюм и то зависимое положение, в каком она находилась, лишат ее возможности стать в дружеские отношения с девушками одного с ней возраста, образования и развития. Много силы воли пришлось ей употребить над собой, чтобы заставить себя на время забыть эту неожиданную неприятность и сосредоточить все свое внимание на уроках учителей.

В каждый промежуток между уроками ей приходилось возиться с Настенькой. Избалованная девочка, не привыкшая обходиться без чужой помощи и слышавшая от матери, что за услуги Маши заплачены деньги, требовала этих услуг беспрестанно. То ей нужно было очинить карандаш или грифель, то вытереть доску, то поправить что-нибудь в туалете. В свободное время она не отпускала от себя Машу, так как конфузилась оставаться одна со своими новыми подругами. Маша безропотно исполняла все ее требования, по окончании классов привела в порядок ее вещи, помогла ей одеться и повела ее домой, неся ее сумку.

— Федотова, вы большое получаете жалованье? — спрашивали y нее гимназистки.

— Федотова, попросите y господ, чтобы они хоть купили вам новые башмаки, — говорила одна из девочек, насмешливо поглядывая на ее худые полусапожки.

Маша ни слова не отвечала на все эти колкости и насмешки, но слезы готовы были брызнуть из глаз ее, и она с тяжелым сердцем выходила из того заведения, в которое стремилась с такой радостью, с такими надеждами.

На другое утро, входя в свой класс, Маша заметила, что среди комнаты стоит группа девочек и о чем-то с жаром рассуждает. Она не обратила внимания на их разговор и, довольная тем, что никто не замечает ее, тихонько пробралась на свое место.

— Да ведь это же подло, низко! — горячилась хорошенькая девочка лет тринадцати, которая накануне почему-то не была в классе, по крайней мере Маша не видала ее.

— Конечно, — отвечала более спокойным голосом брюнетка с некрасивым, но энергичным лицом, — это было бы подло, если бы дело шло в самом деле о горничной, о человеке, который должен жить своим трудом. Но ведь ты понимаешь, что это вовсе не то! Эта Федосьева, Федотова, как ее там, не горничная, a просто какая-нибудь приживалка, которая услуживает богатым, чтобы получать от них подачки. Такого рода людей мы, надеюсь, имеем право презирать!

Приход учителя прервал разговор, Маша поняла, что дело шло о ней. Вчера она молчала на бессмысленные колкости, но сегодня, когда ее обвинили в низости, когда ее считали заслуживающей презрения, она чувствовала, что должна говорить, должна оправдаться. Она с нетерпением ждала конца классов, чтобы рассказать свою историю и своей защитнице, и обвинительнице, чтобы выяснить им свое положение и потребовать y них приговора, основанного не на одной наружности. Класс кончился, но едва только Маша встала с места и приготовилась говорить, как в дверях появилась неизбежная Настенька со своим неизбежным:

— Федотова, приди сюда поскорей, мне тебя очень нужно!

Маша должна была отложить свое намерение, должна была идти за избалованной девчонкой и терпеливо заниматься разными пустяками, между тем как руки ее дрожали, a щеки горели от незаслуженного стыда.

Так прошел весь день. После классов Маша вела Настеньку домой, грустно опустив голову, как вдруг сзади нее раздался свежий голосок:

— Федотова, куда вы так спешите? Постойте!

Маша оглянулась и увидела свою хорошенькую заступницу. Ta быстро подошла к ней.

— Мне надо поговорить с вами! — сказала она. — Бросьте вы эту девчонку! — она указала на Настеньку.

— Я не могу, — возразила Маша, — я должна отвести ее домой.

— Федотова, — кричала, между тем Настенька, — перейдем скорей на ту сторону улицы, мне хочется разглядеть ту беленькую собачку. Смотри, какая она хорошенькая, иди живей, a то она, пожалуй, убежит!

И она изо всех сил тащила за собой Машу.

— Да что вы, горничная ее, в самом деле, что ли? — спросила хорошенькая девочка, едва поспевая за ними.

— Почти, — с горечью проговорила Маша, и слезы заблистели на ее ресницах.

Девочка заметила эти слезы, заметила печальное выражение ее лица.

— Вы должны рассказать мне все, — сказала она, с состраданием глядя на нее. — Завтра за классом работы я сяду подле вас, и мы поговорим. Хотите?

— Благодарю вас! — Маша с чувством пожала протянутую ей маленькую ручку, и ей вдруг стало легко на душе.

На другой день за классом работы ей удалось передать Наденьке Коптевой, — так звали ее защитницу, — всю свою несложную историю. Наденька была тронута.

— Но я все-таки не понимаю, — вскричала она, — что вам была за охота принимать предложение этих противных Негоревых! По-моему, гораздо веселее быть швеей, жить самостоятельно в маленькой, светленькой комнатке и работать когда хочется, чем учиться в гимназии, да услуживать вашей Насте.

— Вы так говорите потому, что не знаете жизни швеи, — отвечала Маша, — и не знаете, как тяжело, когда мучат разные вопросы и некуда, и не к кому обратиться с ними!

— Да, этого я, действительно, не знаю, — согласилась Наденька, с недоумением глядя на Машу.

В тот же день весь класс знал историю Маши. Обращение с ней многих девочек изменилось. Многие перестали смеяться над ней и начали выказывать ей сочувствие; другие относились к ней с непрошенным состраданием, с покровительственным видом, действовавшим на нее еще неприятнее, чем насмешки. Томная блондинка и девочка, объявившая, что ее возьмут из гимназии, продолжали выказывать ей пренебрежение. Всех проще и лучше сошлась с ней некрасивая брюнетка, так резко нападавшая на нее.

В четвертом классе был танцкласс. Маша выпросила позволения не участвовать в нем и уселась готовить уроки к следующему дню.

— Что ты долбишь французскую грамматику? — обратилась к ней брюнетка, также не учившаяся танцам. — Оставь! Будем лучше вместе читать! Брат дал мне одну книгу, чудо, как интересно! Другим не нравится, потому что не очень понятно, a ты, кажется, умная, как я заметила. Вместе-то нам будет легче разобрать, в чем дело!

Маша, конечно, с радостью приняла это предложение. Обе девочки начали читать вместе, дожидаясь друг друга на повороте страницы, громко прочитывая выражения, казавшиеся им неясными, силясь то растолковать их друг другу, то общими силами дойти до их понимания. Час пролетел для них незаметно, и Наденьке, вернувшаяся от танцев с раскрасневшимися щечками, застала их в серьезной беседе.

— Что это, Жеребцова, ты, кажется, уже подружилась с Федотовой? — вскричала она.

— Не подружилась еще, — серьезно отвечала Жеребцова, — a познакомилась и очень этому рада, — она умный человек.

Те неприятности, которые Маше приходилось переносить от подруг, отравили бы жизнь многих девочек, но ей они казались неважными; для нее часы, проводимые в гимназии, были самыми спокойными и счастливыми часами в целом дне. Настоящее мученье для нее начиналось по приходе к Негоревым: там ей приходилось в одно и то же время играть роль и гувернантки, и горничной Настеньки. Если Настенька влезала на стол, подходила близко к затопленной печке, или делала какую-нибудь шалость, Маше говорили:

— Что же это вы не глядите за ребенком, как можно позволять ей это делать!

Если галоши Настеньки были не вычищены или вещи не убраны, Маша получала строгий выговор. Заставлять избалованную девочку готовить заданные уроки было очень трудной задачей. Придя из гимназии и сытно пообедав, Настенька часа два отдыхала, болтала с матерью и с кухаркой, играла с котенком, перебирала свои игрушки, и в это время Маше нечего было думать приняться самой за книгу. Беспрестанно приходилось ей то исполнять разные мелкие поручения, то разговаривать с Настенькой, то просто стоять около нее и «не давать ей шалить». Наконец, удавалось ей усадить девочку за книгу. У Настеньки были плохие способности и ни малейшей охоты к учению. За уроками она зевала, смотрела по сторонам, под разными предлогами убегала от своей молоденькой учительницы, или уверяла, что Маша требует от нее слишком многого, чего в гимназии вовсе не спрашивают. Иногда она принималась плакать и жаловаться на головную боль; тогда ее нежная маменька упрекала Машу, что она мучит ребенка, что она не умеет облегчить для нее заданной работы; когда Маша теряла терпение и позволяла девочке лениться, и Настенька получала в гимназии дурные баллы, в дело вступался строгий отец. Он грозил дочери розгами и кричал, что Маша даром берет деньги, что она, должно быть, сама лентяйка, и оттого не может приучить девочку к прилежанию. Никогда не удавалось Маше вырваться от Негоревых раньше девяти часов вечера. Она выходила от них усталая не столько от занятий, сколько от разных неприятностей, не успев даже посмотреть тех уроков, какие самой ей нужно было готовить к следующему дню; она спешила домой, но и там ее ждало мало радостей, ей не скоро удавалось отдохнуть.

Паша закончила свое обучение y Ирины Матвеевны и поступила мастерицей в один богатый магазин, a взамен ее, на помощь себе и Анюте, Ирина Матвеевна взяла еще двух девочек. Это были девочки еще очень небольшие, лет девяти-десяти, только что привезенные из деревни, не привыкшие ни к петербургской жизни, ни к усидчивой работе. Ирина Матвеевна со своей неизменной суровостью принялась «выбивать из них деревенскую дурь» и навела на них такой страх, что они стали в самом деле походить на каких-то дурочек. Анюта, со своей стороны, радуясь, что может над кем-нибудь командовать и показывать власть, вымещала на бедных детях все, что сама переносила в детстве. Она зорче хозяйки подмечала всякий промах девочек и не упускала случая подвести их под наказание, да кроме того, еще и сама беспрестанно заставляла их исполнять свои поручения, и горе бедняжке, которая не хотела или не умела удовлетворительно исполнить ее приказаний. Улучив минуту, когда Ирины Матвеевны не было дома, Анюта безжалостно била ее, a по возвращении хозяйки жаловалась на ее леность и непослушание, так что ей приходилось выносить двойное наказание. Возвращаясь вечером домой, Маша обыкновенно заставала девочек избитых, голодных, в горючих слезах; Анюта не стеснялась ее присутствием, толкала, щипала и бранила их; Ирина Матвеевна часто при ней секла их или запирала в темный чулан, и их жалобные крики терзали ей уши. Несколько раз Маша пыталась заступиться за бедных детей, но напрасно.

— Не суйся не в свое дело! — отвечала ей Анюта: — сиди с своими книжками, да с своими барышнями; мы тебя не трогаем, так и ты к нам не мешайся!

— Ты чего это? — говорила Ирина Матвеевна, удивляясь даже ее заступничеству: — я без дела мучить ребенка не стану, a за дело всегда следует наказать! Потом сами же они поблагодарят меня, как я из них людей сделаю! Кабы я и тебя почаще секла, ты бы теперь уж умела свой хлеб заработать, не смотрела бы все из чужих рук!

Маше оставалось только молчать и внутренне возмущаться. Она не могла приняться за занятия, пока не стихали слезы девочек, и все не укладывались спать. Тогда она зажигала один из свечных огарков, которыми снабжала ее Груша, и далеко за полночь сидела, склонив над книгой свое бледное, истомленное лицо,

Глава VIII

Мало-помалу отношение гимназисток к Маше изменилось. К ее бедному костюму присмотрелись и перестали обращать на него внимание.

Те, которые первое время принимали с ней покровительственный тон, увидели, что она вовсе не нуждается в их милостях, что она скорее умнее, чем глупее их, что она всегда может постоять за себя, и стали обращаться с ней, как с равной; томная блондинка и девочка, объявившая при ее поступлении, что выйдет из гимназии, продолжали сторониться ее, но, боясь насмешек других, не смели выказывать ей явного пренебрежения; все же вообще считали ее вполне своей, охотно болтали с ней о своих делах и не стыдились называть ее подругой. Всего больше сошлась Маша с Наденькой Коптевой и с Жеребцовой. Наденька, единственная дочь богатых родителей, окружавших ее всевозможными заботами и попечениями, не имела до тех пор никакого понятия о жизни людей бедных, вынужденных тяжелым трудом зарабатывать насущный хлеб. Судьба Маши поразила и тронула ее. Она мысленно сравнивала свое беззаботное детство среди любящей семьи, среди всевозможных удобств и даже роскоши с жизнью этой девочки, вынужденной с ранних лет работать, вынужденной переносить лишения и оскорбления, чтобы иметь возможность добиться того образования, которым она, Наденька, так мало дорожила. Она смотрела на Машу с состраданием, и в то же время с уважением, она боялась оскорбить ее, предложив ей свою помощь в чем-нибудь существенном, и в то же время выказывала ей свое сочувствие в разных мелочах. Маша, со своей стороны, искренно полюбила всегда веселую, со всеми неизменно добрую Надю. Как по характерам, так и по наружности они составляли совершенную противоположность друг другу. Полненькая, краснощекая девочка, с живыми, карими глазками и пунцовыми губками, всегда открытыми для смеха и болтовни, девочка, увлекающаяся всем добрым, хорошим и быстро забывающая свои увлечения, готовая в одну минуту самым жестоким образом оскорбить человека, a в другую осыпать его самыми горячими изъяснениями любви, немного капризная и требовательная, как все избалованные дети, но в то же время чувствительная и великодушная, учившаяся отлично, благодаря своим блестящим способностям и приватным урокам, но никогда не относившаяся к учению особенно серьезно, — вот какова была Надя. Рядом с ней еще резче бросались в глаза особенности Маши, ее худоба, бледный цвет ее лица, не по летам серьезный, вдумчивый взгляд ее больших, серых глаз, выражение твердой воли на ее тонких, редко улыбавшихся губах. «Странная дружба», с усмешкой замечали классные дамы, видя, как эти две во всем несходные девочки, крепко обнявшись, прохаживаются по коридорам гимназии, как нежно целуются при встрече и прощанье.

С Жеребцовой y Маши были другого рода отношения: они никогда не целовались и очень редко разговаривали друг с другом. Но когда в голове Маши появлялся какой-нибудь из мучивших ее вопросов, она никому не сообщала его, кроме Жеребцовой. Ta всегда с участием выслушивала ее, иногда оказывалось, что она уже успела разрешить для себя те сомнения, какие мучили ее подругу, и она охотно делилась с ней своими знаниями; иногда она говорила ей: — Об этом надобно подумать, я спрошу дома, подожди, это мы узнаем.

Отец Жеребцовой занимался литературным трудом; старшие братья были студентами университета; в такой семье ей нетрудно было удовлетворять свою любознательность, добывать сведения обо всех интересовавших ее предметах. В ее сумке, рядом с учебными вещами, всегда лежала какая-нибудь книга, которой она зачитывалась в промежутках между классами, и она охотно предлагала эту книгу Маше, a по субботам она часто говорила ей: «Приходи ко мне сегодня вечером, почитаем и потолкуем вместе». Маша никогда не отказывалась от этих приглашений и от этих книг. Она отдыхала от всех своих неприятностей, сидя в уютной комнате своей подруги и рассуждая, горячо споря с ней о вещах, не имевших никакого отношения к окружавшей ее жизни; часто, не замечая времени, просиживала она целые ночи напролет за интересным чтением.

Это были единственные удовольствия, которыми она пользовалась, но и за эти удовольствия ей приходилось дорого платить. После вечера, проведенного с Жеребцовой, еще мучительнее действовало на нее все, что ей приходилось видеть и испытывать как y Негоревых, так и дома. После нескольких бессонных ночей, проведенных за чтением, она не в состоянии была дома засиживаться за приготовлением уроков. Несмотря на все ее усилия бороться со сном, глаза ее слипались, голова падала на стол, и она крепко засыпала над открытой тетрадью и просыпалась только утром от ворчанья Ирины Матвеевны, бранившей ее за сиденье по ночам. Она в испуге вскакивала с места и хваталась за книги, чтобы прочесть заданные уроки; но в мастерской начиналась обычная утренняя возня, шум, брань Анюты на девочек; ей невозможно было сосредоточить своего внимания, она едва понимала, что читает; время летело, и приходилось отправляться в гимназию с грустной мыслью, что уроки не приготовлены. Учителя удивлялись, отчего девочка, которая иногда так превосходно отвечала на все их вопросы, в другой раз не могла исполнить самой простой работы. Они не имели понятия о Машиной жизни и потому приписывали ее неудовлетворительные ответы лености. Они делали ей выговоры, читали наставления, и Маша должна была покорно выслушивать их упреки, не смея сказать ни слова в свое оправдание.

Особенно трудно стало Маше с переходом в III-й класс гимназии. Там занятия были серьезнее, чем в V-м, от воспитанниц требовалось больше домашней работы, a времени в распоряжении Маши было все так же мало. Кроме того, она cтала замечать, что и здоровье изменяет ей; часто чувствовала она сильную головную боль, иногда на нее находил какой-то столбняк, так что она переставала понимать самые обыкновенные вещи. Отметки, которые она получала в гимназии, становились с каждым месяцем все хуже и хуже, Перед началом подготовки к переходному экзамену; классная дама заметила ей:

— Смотрите, Федотова, если вы не поправитесь на экзамене, вам придется остаться в этом классе!

Остаться, да разве же это мыслимо! Мать и без того беспрестанно повторяла, что до окончания курса осталось слишком долго; Негоревы поговаривали, что Настеньке нужно бы взять настоящую гувернантку; если она не перейдет во II-й класс, они, пожалуй, и совсем откажутся за нее платить, и опять ей не останется другого выхода, кроме поступления в модный магазин. Нет, нет, это невозможно: нужно трудиться, нужно напрягать все свои силы; пусть голова трещит, точно готова развалиться на части; надо пересилить боль, победить усталость, отогнать сон; надо учиться, надо учиться во что бы то ни стало! И Маша училась, училась, чуть не до отупения. Даже Ирина Матвеевна перестала считать ее занятия пустяками и, с беспокойством поглядывая на ее осунувшееся, мертвенно бледное лицо, говорила ей уже ласково:

— Ты бы отдохнула, Машута, ведь этак заболеть можно!

— Что с тобой, Федотова? Ты больна? — спрашивали гимназистки, встречаясь с ней на экзаменах.

— Нет, я не спала сегодня ночью, все училась, — беззвучным голосом отвечала Маша.

— Я также всю ночь просидела над книгами, — говорила слегка побледневшая Жеребцова, — зато уж, кажется хорошо знаю, не собьюсь!

— Вот охота не спать из-за экзаменов! — удивлялась как всегда свежая и розовенькая Коптева. — A я так, по правде сказать, и в книгу-то мало заглядывала! Мне гувернантка все рассказала, объяснила. Я, кажется, знаю, a если и не знаю, так не беда!

Экзамены кончились. Жеребцова перешла в следующий класс первой ученицей, Коптева третьей, Маша одною из последних, но она и тем была довольна.

— Поздравляю, теперь тебе можно будет отдохнуть, — сказала Жеребцова, дружески пожимая ее руку.

— Да, может быть, и голова перестанет болеть, — слабым голосом проговорила Маша.

Она достигла своей цели и чувствовала, что силы оставляют ее.

— Знаешь что, Федотова! — вскричала Наденька Коптева, с испугом заглядывая в потускневшие глаза своей подруги: — послезавтра мы уезжаем в деревню на все лето. Поедем с нами! Я так буду рада этому! И маменька, и папенька также! Ты y нас поздоровеешь, с осени тебе легче будет приняться за занятия.

— Я право не знаю… — сказала Маша, едва понимая в чем дело.

— Нечего тебе и знать! Я сегодня же вечером приду к твоей маменьке и упрошу ее отпустить тебя.

То, что затевала Наденька, почти всегда удавалось ей.

Ирина Матвеевна заговорила было сначала о том, что не стоит Маше привыкать к роскоши, что не так она и одета, чтобы жить в богатом доме; но, взглянув на изнуренное лицо дочери, скоро уступила настояниям своей хорошенькой просительницы. Маша же, со своей стороны, чувствовала такую потребность отдохнуть, собраться с силами, что не могла устоять против любезного приглашения своей приятельницы.

Первый раз в жизни пришлось ей побывать в деревне, полюбоваться природой, пожить среди добрых, деликатных людей. Родители Наденьки приняли ее с полным радушием, как любимую подругу своей дочери. Наденька обращалась с ней как с сестрой. Прислуга, видя внимание господ к бедно одетой гостье, старалась угождать ей. При такой обстановке не удивительно, что здоровье Маши быстро поправлялось. Головные боли ее исчезли; на щеках ее стал появляться давно невиданный на них румянец, в глазах блеск и оживление. К августу месяцу она стала чувствовать себя совершенно отдохнувшей; к ней вернулась прежняя бодрость, и она не только не боялась предстоявших занятий, а напротив, с удовольствием думала о них.

Вдали от родных, не получая от них во все лето никаких известий, она почувствовала, что любит их гораздо сильнее, чем воображала. Ее тревожило здоровье матери, часто прихварывавшей последнее время; ей хотелось узнать, как поживает Груша со своими двумя маленькими дочками. Приехав с Коптевыми в Петербург, она не осталась y них лишнего часа и тотчас же побежала домой.

— A где же маменька? — спросила она, видя, что в мастерской одна Анюта покрикивает на девочек.

— Дома нет, — сухо отвечала Анюта. — Аграфена Ивановна больна, так она все там.

— Груша больна? Когда же она заболела? Что с ней? — с испугом спрашивала Маша.

— Почем я знаю! Сходи, так сама узнаешь!

Маша тотчас же побежала к сестре. Анюта сказала правду: Груша была больна, при смерти: она не узнала подошедшую к ней Машу, хотя глядела на нее широко раскрытыми глазами.

— Что это с ней? — шепотом спросила Маша y Павла Васильевича, уныло сидевшего в ногах больной.

— Кто ее знает? Простудилась, думали — ничего, пройдет, a она все хуже да хуже стала делаться, Вот теперь третий день в беспамятстве, никого не узнает. Я доктора звал, он говорит; зачем раньше не пригласили; кабы, говорит, начало болезни захватить, так можно бы помочь!

— Так отчего же вы прежде не позвали его, ведь она уж давно больна?

— Недели три перемогалась, да все думали — ничего; кума водила ее в баню да поила какой-то травой; она и сама доктора не хотела.

Маша с болью в сердце глядела на искаженное болезнью лицо сестры.

«Бедная, неужели она умрет, она, такая молодая, такая добрая! И умрет по вине окружающих, которые, несмотря на всю свою любовь к ней, не сумели вовремя доставить ей необходимую помощь!»

Жизнь Груши быстро угасала. Перед смертью она на несколько минут пришла в себя, узнала всех окружающих, потребовала к себе детей, нежно поцеловала их и проговорила слабым прерывающимся голосом:

— Умру я, худо им будет без матери… Маменька… Маша… Не оставьте их!

Смерть Груши глубоко потрясла Машу. Теперь только поняла она, как сильно любила сестру; для нее исчезло все, что было несходного в их характерах, понятиях и стремлениях; ей ясно вспоминалась девочка, нянчившая ее в колыбели, спасавшая ее, бессмысленную крошку, от побоев пьяного отца, делившая с ней всякий кусок свой; ей вспоминалась девушка, ласкавшая ее, ребенка, по мере сил облегчавшая для нее начало трудовой жизни; женщина, всегда готовая утешить ее, помочь ей. Лаская своих двух маленьких племянниц и рыдая над ними, Маша мысленно давала себе слово заплатить им за все добро, какое делала ей мать их, перенести на них всю свою любовь к сестре.

Глава IX

Усиленная работа, утомлявшая Машу, оказала ей на этот раз большую услугу. Все время ее было до того наполнено то занятиями с Настенькой, то приготовлением своих уроков, то чтением, что ей некогда было предаваться печали. Невозможно останавливаться мыслью на прошедшем, когда каждый день приносит свою заботу, свою мелкую неприятность. Дома y Маши стало этих неприятностей несколько меньше прежнего: мать обращалась с ней ласковее и хотя часто говорила про нее знакомым: «Нет, эта мне Грушеньку не заменит, далеко не то!» но уже не ворчала на занятия Маши и только с нетерпением ждала конца ее курса. С половины зимы Анюта оставила их и стала жить одна, занимаясь поденной швейной работой и хвастаясь нарядами на которые тратила почти все свои деньги. Маленькие ученицы Ирины Матвеевны любили Машу и всячески угождали ей. Теперь, по крайней мере, поздние вечерние часы да праздничные дни проходили для нее спокойнее. Зато положение ее в доме Негоревых становилось все хуже и хуже. Настеньке пошел четырнадцатый год; она считала себя почти взрослой девицей и находила оскорбительным заниматься под руководством гимназистки; леность и капризы ее также росли вместе с годами. Она скрывала задаваемые ей уроки, чтобы избавиться от их приготовления; она ни в чем не хотела слушаться Маши и беспрестанно жаловалась на нее матери. Мать, души не чаявшая в Настеньке, верила ей на слово и, никогда не разбирая в чем дело, принималась при ребенке же бранить и грубо упрекать Машу. Чуть не каждый день приходилось бедной девушке выслушивать, что она — неблагодарная, не ценит благодеяний людей, вытащивших ее из грязи, что она даром ест хлеб, даром получает деньги.

— Да как y вас язык поворачивается говорить что-нибудь дурное про Настечку, — твердила ей Негорева. — Ведь, кабы не она по своей доброте упросила отца, не видать бы вам гимназии. как своих ушей; сидели бы за иголкой где-нибудь на чердаке; a теперь, поди, через год-другой образованной барышней станете, господа не погнушаются вас рядом с собой посадить!

— Опять y Настьки дурные баллы! — кричал Негорев, просматривая отметки своей дочери. — Да что же это учительша-то глядит! Этаких учительниц помелом за дверь! Ишь, ведь, молоко на губах не обсохло, a умеет даром пить, есть да деньгами добрых людей пользоваться!

Понятно, как мало Настенька уважала свою молоденькую учительницу, беспрестанно слыша подобные отзывы о ней и от отца, и от матери. Она смотрела на Машу, как на девочку, облагодетельствованную ею, Настенькою, и в благодарность за эти благодеяния обязанную во всем услуживать ей, исполнять все ее прихоти.

— Ты не смеешь мне приказывать! — кричала она, когда Маша уговаривала ее взяться за книгу. — Я когда хочу, тогда и учусь, a ты сиди и жди, когда я тебя позову!

— Нам к завтрому задан немецкий перевод; сделай его, a я перепишу, — говорила она повелительным голосом.

— Да как же это можно, Настенька. Ведь так ты никогда не выучишься по-немецки, — возражала Маша.

— Не твое дело, ты не настоящая учительница, ты взята, чтобы помогать мне готовить уроки, ну, так и помогай!

Спорить с избалованной девчонкой, на помощь которой всегда являлась баловница-мать, было напрасным трудом. Маша исполняла за нее все письменные работы, задаваемые ученицам на дом, a Настенька не всегда давала себе труд даже прочесть написанное ею. Занимаясь таким образом своими уроками, девочка, разумеется, не могла делать успехов, ей едва удалось перейти из седьмого класса в шестой, и в шестом она считалась одною из самых последних учениц.

Настало опять время подготовки к экзамену. На этот раз Маша за себя не боялась. Она успешно следила за курсом и хотя знала, что не отличится, но надеялась и не «срезаться». Все ее заботы были обращены на Настеньку. Она и объясняла, и по сто раз твердила одну и ту же страницу учебника бестолковой девочке, стараясь всеми силами вбить ей в голову нетрудный курс, пройденный шестым классом, но все напрасно. Настенька, не привыкшая трудиться умственно, не понимала самых простых вещей и, вместо того, чтобы выучить наизусть хоть самое необходимое, плакала над книгой, сердилась на Машу.

По окончании экзамена Жеребцова, как и следовало ожидать, перешла в старший класс первой ученицей; Коптева, начавшая в этот год носить длинные платья и часто выезжать с матерью в театр — пятой, a Маша — десятой. Она была совершенно довольна: еще год, и курс будет кончен, она получит диплом, который даст ей возможность жить своим трудом, продолжая в то же время ее любимые занятия. Одно беспокоило ее — Негорева. Настенька срезалась на всех экзаменах, и Маша еще не знала, как отнеслись к этому ее родители. Она пошла к ним с тяжелым предчувствием неприятной, унизительной сцены.

В первой же комнате ее встретила госпожа Негорева.

— Благодарю вас, — ядовито заговорила она. — Хорошо вы заплатили нам за все наши милости: под этакую неприятность подвести ребенка? Ведь отец прибил ее, как узнал, что она не перешла в другой класс: на глаза к себе не пускает!

— Да чем же я виновата? — заметила Маша. — Настенька меня не слушала…

— Как, чем виновата! — прервал ее грозный голос Негорева, незаметно вошедшего в комнату. — По-моему, кто за дело берется, да дела не делает, тот подлец, вот я что вам скажу. Коли вы с девочкой совладать не могли, вам бы это давно надо сказать, a не брать с нас задаром денег. Шутка ли, в три года на вас больше двухсот рублей вышло, не считая того, что вы в нашем доме всякий день пили, ели. У меня деньги честным трудом нажиты, я их в огонь бросать не намерен; найму Настеньке настоящую учительшу, дороже дам, так хоть за дело! A это что! Еще туда же смеет говорить «не виновата»! Убирайтесь-ка вон, с глаз моих долой; я человек горячий, дармоедов не терплю.

Униженная, оскорбленная вышла Маша от Негоревых. В первые минуты она ничего не чувствовала, кроме едкой обиды, бессильной злобы против этих грубых людей, считавших себя вправе втоптать ее в грязь только потому, что бедность заставила ее взяться за непосильный труд в их доме. Мало-помалу волнение девушки несколько улеглось, и вдруг в уме ее, как молния, блеснула мысль о тех последствиях, какие будет для нее иметь сцена y Негоревых. Мало того, что они оскорбили, выгнали ее, — они еще лишили ее средств кончить курс в гимназии. Что с ней теперь будет? Что ей делать? Маша чувствовала, что ноги ее подкашиваются, что в глазах ее мутится, что она не в состоянии идти дальше. Бледная, обессиленная горем, прислонилась она к стене дома. Прохожие с удивлением поглядывали на нее; некоторые даже делали на ее счет насмешливые замечания, — она не замечала никого и ничего.

Сильный порыв весеннего ветра, чуть не сорвавший с головы ее шляпу, заставил ее очнуться. Она глубоко вздохнула и выпрямилась. Много горя перенесла уже она в жизни; надобно было перенести еще и это. Прежде всего необходимо вернуться домой, — мать ждет к обеду. Идти домой, рассказать все матери, слышать ее упреки, жалобы, сетования… Нет, нет, это уж слишком тяжело, лучше уйти куда-нибудь далеко, далеко… Уйти? Но куда же? Маша горько усмехнулась этому мимолетному желанию. «Пустяки, я ведь уж не дитя, усовещивала она сама себя, — от неизбежного не уйдешь; мать все равно рано или поздно узнает всю историю с Негоревыми. Лучше скорей ей все рассказать, скорей выслушать все, что она скажет по этому поводу, да и конец; a там после будь, что будет.»

Она с выражением твердой решимости сжала свои тонкие, бледные губы и быстрыми шагами, не давая себе ни останавливаться, ни раздумывать, пошла к дому.

Войдя в мастерскую, она с удивлением заметила, что Ирина Матвеевна не сидит на обыкновенном месте за работой, что она стоит y окна, пригорюнившись и ничего не делая. Девочки также не работают, a тихонько шепчутся в уголке.

— Я опоздала, маменька! Вы меня ждали к обеду? — обратилась к матери Маша, стараясь казаться, по возможности, спокойной; ей не хотелось начинать неприятных объяснений при девочках; она решила отложить их до вечера, до того времени, когда они улягутся спать.

— К обеду? — переспросила Ирина Матвеевна. — Э, что обед! — прибавила она, как-то безнадежно махнув рукой. — Я и об обеде, и обо всем забыла.

— Что же случилось? — тревожно спросила Маша.

— Славная штука случилась, нечего сказать! — заговорила Ирина Матвеевна, видимо радуясь, что нашлось с кем поделиться горем. — Наш-то хваленый Павел Васильевич, — уж как я всегда за него стояла, как его прославляла, — хорош гусь: года нет жене, a он опять задумал жениться, и ведь как — молчком, тайком! Вчера еще его видела, ни слова не говорит; сегодня на рынке встретила Анисью, Сафонихину кухарку, она мне все и рассказала.

— На ком же он женится? — спросила Маша, не вполне соображая из-за чего так волнуется мать.

— Да говорю же тебе, на Сафонихе. Кабы на хорошей женщине, так еще полбеды, a она ведь известно, дрянь бабенка. Первого своего мужа поедом ела, и этому тоже будет. Да мне он что? Наплевать! Сам дурак в петлю лезет! Мне деток жалко: ведь этакая мачеха со свету их сживет!

Теперь и Маша поняла чувства матери. Она не была знакома с Сафоновой, но несколько раз встречала ее в церкви и на улице; эта высокая, полная купчиха, с разбитными манерами, слегка набеленным лицом и подчерненными бровями, всегда возбуждала в ней отвращение. Мысль, что подобная женщина займет место доброй, скромной Груши, что Грушины дети будут зависеть от нее и называть ее матерью — эта мысль была невыносима.

— Да правда ли это, не простые ли это сплетни? — несмело заметила она.

— Ну, вот выдумала, сплетни! Уж об этом все говорят! Только мы, родные, ничего не знали! Я хочу ужо вечерком сходить к Павлу Васильевичу, высказать ему все, как он губит и себя, и детей, — почем знать, может он и уважит старухино слово!

— Что же, сходите, попытайтесь, — согласилась Маша, хотя в душе она не надеялась на успех материнского красноречия.

Ирина Матвеевна пробыла y Павла Васильевича недолго и вернулась от зятя сильно расстроенная.

— Подлец этакий! — жаловалась она, — чуть не выгнал меня, меня-то, Грушенькину мать! «Не в свое, говорит, дело вступаетесь. Я совершеннолетний, на ком хочу, на том и женюсь». Я было об детках заикнулась, — слова не дал сказать: «мои, говорит, дети; в обиду не дам, будут к Аполлинарии Васильевне — это к Сафонихе-то — почтительны, она им завсегда может мать заменить». — Хороша мать!

И бедная женщина горько заплакала. Маша не имела сил утешать ее, она плакала вместе с ней, плакала и о судьбе своих маленьких племянниц, и о своем собственном горе.

На следующее утро Ирина Матвеевна; задав работу девочкам, пошла проведать своих маленьких внучек.

— Надо хоть последние деньки наглядеться на них, да поласкать их! — говорила она. — Может, новая-то хозяйка и в дом к себе пускать не будет.

Маше стало тоскливо сидеть в мастерской одной с девочками, не принимавшими ни малейшего участия в неприятностях семьи и пользовавшихся отсутствием хозяйки, чтобы вдоволь наболтаться и нахохотаться. Она вспомнила, что Наденька Коптева уезжала с родителями на лето за границу и звала ее в этот день к себе прощаться.

«Погляжу на ее счастье, — думалось Маше, — послушаю ее веселые рассказы, ее мечты, хоть немного развлекусь, забудусь».

И она пошла к подруге, твердо решившись ни слова не говорить о своем горе, вполне уверенная, что сумеет придать лицу своему достаточно спокойное и беззаботное выражение.

Наденька, по обыкновению, приняла ее радушно, ласково, усадила на маленький диванчик в своей комнате, принялась угощать ее кофе и завтраком, очень мило разыгрывая роль хозяйки, и в то же время без устали болтала. К удивлению Маши, болтовня ее вертелась не около заграничного путешествия, в последнее время занимавшего все ее мысли, a около гимназии.

— Знаешь, — говорила она, папа-то очень разочаровался, когда я сказала ему, что перешла пятою. Милый мой папочка, он так меня любит; он был уверен, что я буду, если не первою, — я ему рассказывала какой профессор наша Жеребцова, — то уж по крайней мере второю, и выйду из гимназии с золотою медалью; a я и не подумала доставить ему этого удовольствия. Мне так было его жалко вчера, когда он стал рассказывать мне свои мечты и так грустно глядел на меня. Знаешь, я уж решила с будущего года заниматься прилежно! — И Надя стала рассказывать о своих планах усиленных занятий зимой, о тех книгах, которые она прочтет, о тех приватных уроках, которые она будет брать.

— Мы будем заниматься вместе! — говорила она. — Ты, Маша, такая трудолюбивая пчелка, я буду учиться y тебя прилежанию. Я уж решила: теперь в классах я никогда больше не буду рисовать карикатуры на девиц или писать стихи на учителей; я буду внимательно слушать все лекции и составлять записки, как Жеребцова. Одной мне это будет, пожалуй, трудно, — я ужасно тихо пишу, — a если ты поможешь мне. y нас дело пойдет отлично! Что же ты все молчишь? Разве тебе этого не хочется?

Маша не могла дольше владеть собой. Если бы Наденька заговорила о своих нарядах, об удовольствиях, о предполагаемом путешествии, — она отвечала бы ей совершенно спокойно. Но выслушивать эти мечты о занятиях, бывшие и ее мечтами, толковать о жизни, закрывшейся для нее, — это было выше ее сил. Она хотела что-то ответить на вопрос Нади, но вдруг губы ее задрожали, голос изменил ей, и она опустила голову, напрасно стараясь скрыть свое волнение.

— Маша, что это с тобой? — вскричала встревоженная Наденька. — У тебя наверное какое-нибудь новое горе, и отчего же ты не хочешь рассказать его мне? Ну, говори, говори, гадкая, скрытная! Милая моя, ведь мы же с тобой друзья! Будь со мной немножко откровенна.

Наденька обняла подругу и прижалась головой к плечу ее. Маша не могла устоять против ласки милой девушки. Она рассказала ей все, что вынесла накануне y Негоревых, и объяснила, что лишена возможности кончить курс в гимназии.

— Экая дрянь, эти Негоревы! — горячилась Надя. — Да как ты не побила всех их, начиная с нее, с этой мерзкой Настьки. Мне всегда была противна эта нарядная кукла с птичьей рожицей! Я даже рада, что она не будет больше лезть к тебе и пищать подле тебя! A из гимназии ты, конечно, не выйдешь. Это пустяки! Папенька внесет за тебя деньги за этот год, — мне стоит только слово сказать ему!

— Ах, нет, нет, Надя, не надо! — вскричала Маша.

— Отчего же? — удивилась Надя.

Маша и сама не могла хорошо объяснить отчего, но она чувствовала, что ей очень тяжело принять эту услугу от подруги. До сих пор они были равные, она могла свободно замечать Наде ее недостатки и выслушивать ее замечания, свободно ссориться и мириться с ней; но эта услуга, — услуга, за которую она, с своей стороны, ничем не могла отплатить, нарушала их равенство, их хорошие отношения. Надя была вспыльчива и в минуты гнева не сдерживала своих выражений: — что, если в одну из таких минут она упрекнет приятельницу своими деньгами? Она, как Негоревы, назовет ее неблагодарной?

Маша попыталась хотя неясно и сбивчиво высказать свои мысли.

— Я тебя не понимаю, да и понимать не хочу! — вскричала Надя. — Тебе неприятно взять деньги от меня; я ведь этого не предлагаю и не могу предложить, потому что y меня y самой ничего нет! За тебя заплатит папенька, a не я! Когда ты кончишь курс гимназии и станешь давать уроки, ты можешь возвратить ему эти деньги.

— A он их возьмет y меня? Ты уверена в этом, Надя? Он согласится не подарить мне, a дать в долг? — спрашивала Маша, и лицо ее горело от волнения.

— Конечно, согласится! Пойдем, спросим y него. По крайней мере, ты будешь спокойна!

Она увлекала Машу в кабинет отца, и через несколько минут дело было улажено. Господин Коптев, давно знавший, из рассказов дочери, всю историю ее подруги, охотно согласился ссудить ее суммой, необходимой для окончания курса в гимназии, с тем, чтобы она возвратила ему эту небольшую сумму через три года по окончании курса.

Успокоенная и утешенная вернулась Маша домой. Теперь уже она могла смело рассказать матери свое неприятное прощанье с Негоревыми. Эта неприятность имела для нее счастливые последствия: давала ей возможность окончить курс, не отвлекаясь посторонней, тяжелой работой.

Глава X

В *** гимназии окончился выпускной экзамен. Жеребцова должна была получить первую золотую медаль, Коптева первую серебряную; Маша не заслужила никакого знака отличия, но все учителя признавали, что за последний год она совершенно исправилась от своей «лености», что она очень трудолюбивая, серьезно занимающаяся девушка. Девицы толпились в зале, прощались друг с другом, с учителями и классными дамами, обменивались адресами, обещали остаться до гробовой доски верными гимназической дружбе, в сотый раз передавали друг другу планы своей будущей жизни.

Жеребцова толковала с тремя-четырьмя подругами о том, какие знания требуются для поступления на медицинские курсы, которые они намеревались посещать через год или через два; Наденька Коптева, во время подготовки к экзамену вдруг открывшая, что история удивительно интересная наука, расспрашивала учителя этого предмета, какие исторические сочинения посоветует он ей читать.

— Mesdames, — обратилась одна из классных дам к группе молодых девушек: — не желает ли кто-нибудь из вас взять урок?

— Ах да, очень, пожалуйста, порекомендуйте! — отозвалось несколько голосов, в том числе и Машин.

— Урок, правда, не очень выгодный, но для начала, может быть, кто-нибудь из вас и возьмет его. Надобно заниматься с тремя детьми каждый день с 10 до 4 часов и за это дают 25 р. в месяц.

— Нет, это слишком мало! — заметили гимназистки.

— Позвольте мне адрес! — попросила Маша.

Сравнительно с тем, что удавалось заработать ее матери, такое вознаграждение за труд показалось ей вполне достаточным.

— Федотова, — заговорила несколько минут спустя Жеребцова, отводя ее в сторону: — ты как-то говорила, что хочешь поступить в гувернантки; я тебе нашла отличное место.

— В самом деле? Какое же?

— Помнишь, я тебе рассказывала, что с нами вместе живет мой дядя с семейством? Он ищет для своих двух маленьких дочерей учительницу, которая занималась бы с ними часа два-три в день, и предлагает за это стол, квартиру и 10 р. жалованья. Тебе ведь этого довольно? Мы будем жить с тобою вместе, вместе заниматься; времени свободного y тебя останется пропасть, и ты можешь отлично приготовиться к медицинским курсам. Согласна?

Маша от души поблагодарила свою подругу и обещала на другой же день придти познакомиться с ее родными.

С радостным сердцем вышла Маша из гимназии. Она достигла своей цели, успешно окончила курс и, мало того, уже имела возможность и зарабатывать деньги, и устроить жизнь по своему вкусу. Жить вместе с Жеребцовой, в кругу ее родных и знакомых, в обществе умных, образованных людей, иметь под руками все средства для продолжения и усовершенствования своего образования, — какое счастье! Она даже и не смела мечтать ни о чем подобном, и вдруг все это дается ей в руки само собой, без всяких хлопот с ее стороны. «Что-то скажет маменька? Как-то поглядит она на такой исход дела?» мелькнуло в голове ее. Маша знала, что мать ждала от нее помощи и поддержки, и решила отдавать ей половину своего будущего жалованья. «У меня будет много свободного времени, — мечтала девушка. — Я могу заработать еще немного денег, я постараюсь, чтобы она ничего не потеряла оттого, что я получила образование, не осталась швеей. Одно только: ей будет наверно грустно, когда я уеду от нее, оставлю ее совсем одной. Другое дело, если бы Груша была жива, если бы, по крайней мере Павел Васильевич не женился, и она могла бы, как прежде, нянчиться с детьми! Бедные малютки! Их жизнь, кажется, также не очень счастлива!»

Вспомнив о своих племянницах, Маша вдруг почувствовала непреодолимое желание увидеть, приласкать их. После женитьбы Павла Васильевича и она, и мать ее редко бывали в его доме. Аполлинария Васильевна так сухо и высокомерно относилась к бедным родственницам своих падчериц, что, при всей своей любви к детям, они не решались часто навещать их. Последние месяцы Маша, занятая подготовкой к экзамену, и совсем не видала своих племянниц. Ирина Матвеевна забегала к ним иногда на минуту, когда прислуга сообщала ей, что хозяйка ушла со двора, и всякий раз возвращалась домой огорченная, расстроенная.

— Плохо живется деткам, — вздыхала она, — в грязи, в нечистоте они, и присмотреть-то за ними некому. Шурочка какая была бойкая да веселая, a теперь и не узнать! Даже меня дичиться стала, слова от нее не добьешься, такая все бледная да печальная! A Нюша совсем захирела, прошлую весну уж бегать начинала, a теперь едва ножки передвигает!

Павел Васильевич жил уже не в той скромненькой квартирке, где так весело хозяйничала Груша. Аполлинария Васильевна принесла мужу небольшое приданое и вследствие этого считала себя вправе роскошничать. На звонок Маши ей отворила дверь толстая, неопрятно одетая женщина, игравшая роль и горничной, и в то же время няньки новорожденного сына Аполлинарии Васильевны.

— Хозяйки дома нет! — резким голосом объявила она и чуть не захлопнула дверь под самым носом гостьи.

— Все равно, я пройду к детям! — решительно проговорила Маша и, не обращая внимания на ворчанье служанки, прошла в комнаты. Этих комнат было в квартире пять.

Три из них, называемые чистыми, предназначались для приема гостей и были убраны пестро, довольно богато, хотя без малейшего признака вкуса; в четвертой хозяева спали, ели и проводили все время, когда оставались дома без гостей; пятая, узкая, проходная комната с одним окном, выходившим в стену соседнего дома, носила название детской; там помещалось трое детей и нянька. Маленького Пашу мать часто брала не только к себе в спальню, но даже в гостиные; девочки же должны были почти безвыходно оставаться в полутемной, тесной комнате, загроможденной тяжелой мебелью, среди спертого воздуха, еще более портившегося от пеленок малютки, постоянно сушившихся около печки.

Маша грустным взглядом окинула жалкое помещение детей. Посреди пола, засунув в рот какую-то деревянную игрушку, сидела маленькая Нюша. Коротенькая, донельзя загрязненная ситцевая блузка не закрывала худеньких ножек ребенка; с одной из них свалилась обувь, на другой беспорядочными складками висел серый разорванный чулок. Несмотря на грязь, покрывавшую маленькое личико, болезненная бледность его бросалась в глаза.

— Нюша, милая, здравствуй! — Маша подошла к девочке и наклонилась, чтобы взять ее на руки, но вдруг с отвращением отшатнулась. Белье и платье ребенка были совершенно мокры и издавали отвратительный запах.

— Ах, няня! — вскричала Маша, обращаясь к женщине, перепеленывавшей крошечного мальчугана, кричавшего из всех сил; — посмотрите, в какой нечистоте сидит Нюша, что вы ей не перемените белья?

— Как же, есть мне время с ней возиться! — грубо отозвалась нянька. — У меня и без нее немало дела!

— Так дайте, я сама переодену ее!

— Пожалуй, переоденьте! Да только, кажись, y нее и рубашек-то чистых нет!

Нянька, держа на руках своего еще не угомонившегося питомца, выдвинула один из ящиков комода и заглянула в него.

— Так и есть, все белье перепачкала, мерзкая девчонка! — вскричала она и снова принялась укачивать Пашу.

— A где же Шура? — осведомилась Маша.

— Шура? Она здесь где-то была. Шурка, куда ты запряталась? Не слышишь разве, тетенька твоя пришла! — крикнула нянька.

Из-за кровати показалась маленькая Шура. Лицо ее было заплакано, волосы растрепаны, она видимо с трудом сдерживала рыдание и, несмело сделав несколько шагов, остановилась и опустила голову.

— Шурочка, милая, что с тобой? О чем ты плакала? Приди ко мне! Расскажи мне все.

Маша привлекла к себе малютку и нежно обняла ее. Бедная девочка прижалась головкой к ее коленам и вдруг разразилась сильнейшими рыданиями.

— Боже мой! Что это с ней? Отчего это она так? — тревожно спрашивала Маша y няньки.

— A ей сегодня от маменьки досталась малая толика! — объяснила нянька, которой, наконец, удалось угомонить и усыпить своего крикливого питомца. — Она несла чашку да уронила ее, a Аполлинария Васильевна посекла ее, и порядком-таки посекла.

— И часто сечет она ее? — спросила Маша, еще нежнее прижимая к себе плачущего ребенка.

— Да достается-таки ей, — равнодушным голосом отвечала нянька. — Когда розгами, a когда и просто рукой так отпотчует, что чудо.

— A что же Павел Васильевич? Как же он-то позволяет бить своего ребенка? — Маша едва могла сдерживать волнение.

— Что Павел Васильевич? — нянька уселась против Маши и видимо не прочь была посудачить о своих хозяевах. — Павел Васильевич Шуру любит. Ту — она указала на Нюшу — не так, об той иной раз по несколько дней не вспомнит, a эту, как придет домой, сейчас к себе зовет, ласкает. Аполлинарии Васильевне это не нравится, хочет, чтобы он больше ее Пашу любил. Как его дома нет, она на ребенке свое зло и вымещает. Надо правду сказать, Шурке больно от нее достается. Вчера, как толкнет ее со всей силы, a та полетела да прямо лбом об дверь… В кровь расшиблась, даже я перепугалась! A сегодня…

В передней раздался звонок.

— Ахти! Никак хозяйка! — вскричала нянька, прерывая свой рассказ, и побежала отворять дверь.

Маше не хотелось встречаться с Аполлинарией Васильевной. Она чувствовала, что не в состоянии спокойно разговаривать с этой злой женщиной, и понимала, что, откровенно высказав ей свое мнение о ее поступках, только ухудшит несчастное положение детей. Она наскоро распрощалась с бедными малютками и по черной лестнице вышла на улицу.

Придя домой, она тотчас же взволнованным голосом передала Ирине Матвеевне все, что видела и слышала в квартире Павла Васильевича.

— Маменька, этого нельзя так оставить! — прибавила она. — Помните, Груша, умирая, поручила нам своих детей; мы должны взять их к себе.

— И, что ты, Машенька, — вскричала Ирина Матвеевна. — Да чем же мы их кормить-поить будем? У меня и так уж спину ломит от работы! Я бы рада-радехонька все сделать для Грушиных детей, да силы моей нет.

— Теперь вы будете работать не одни, маменька! — возразила Маша. — Я кончила курс в гимназии и могу помогать вам! Если я буду каждый месяц давать вам 20 р. и помогать нянчиться с детьми, согласитесь вы взять их?

— Еще бы не согласиться! Только бы Павел Васильевич отдал их нам! У меня сердце изныло по бедным сироткам!

На следующее утро Маша пошла по адресу, данному классной дамой, и получила урок. В тот же день она написала Жеребцовой письмо с извещением, что не может принять места y ее родственников. Грустно стало Маше, когда она отсылала это письмо; рушились ее мечты спокойной жизни среди людей одинакового с ней образования, одинаковых взглядов и понятий. Опять ей предстоят тяжелые труды и лишения! «Все равно, я не могла бы быть счастливой, видя, как гибнут двое детей, которых я могу и должна спасти», решила она, и быстрым движением отерев слезу, навернувшуюся на глаза ее, стала торопить мать скорей идти переговорить с Павлом Васильевичем.

Павел Васильевич сильно удивился, услышав предложение Ирины Матвеевны и Маши, но кончил тем, что после некоторого колебания согласился на него. Он давно замечал, что детям его живется худо, что мачеха вовсе не заменяет им матери; он мучился, видя, в каком небрежении остается Нюша, как несправедливо и жестоко относится жена его к Шуре, но по слабости своего характера не находил возможности изменить это. Большую часть дня он проводил в лавке; дома же желал одного, — избавиться от неприятностей, какие беспрестанно делала ему Аполлинария Васильевна. Аполлинария Васильевна, со своей стороны, была рада-радехонька сбыть с рук ненавистных ей падчериц, и таким образом через неделю по выходе Маши из гимназии в углу мастерской уже играли две малютки, чистенько одетые и умытые заботливою рукою тетки.

* * *

Прошло три с половиной года. Холодный, морозный вечер. В мастерской Ирины Матвеевны идет усиленная работа: она и две помощницы ее, бывшие жертвы Анюты, теперь уже довольно взрослые девочки, изо всех сил торопятся окончить большой и очень выгодный заказ. Через неделю свадьба Наденьки Коптевой, и часть ее приданого шьется y Ирины Матвеевны. В небольшой комнатке, рядом с мастерской сидит сама невеста, пришедшая провести вечер со своей бывшей подругой.

Жеребцова также зашла проведать Машу, с которой давно уже не виделась; молодые девушки ведут оживленную беседу, не стесняясь окружающей их бедной обстановкой, тем, что за неимением стульев одной из них приходится сидеть на кровати, и тем, что разговор их часто прерывается двумя маленькими девочками, обращающимися к «тете Маше» то с просьбой, то с каким-нибудь вопросом. Наденька Коптева, по обыкновению, говорит больше всех, с одушевлением перечисляет все удивительные качества своего жениха, описывает его любовь к ней, те подарки, которыми он осыпает ее, те планы счастливой, веселой жизни, которые они составляют вдвоем. Маша слушает ее с участием. Жеребцовой подобные разговоры видимо не нравятся. Лицо ее стало еще серьезнее, чем было в гимназии, и она пользуется первой минутой молчания Наденьки, чтобы прервать ее и заговорить о своих делах. Уже полтора года как она посещает медицинские курсы, она заводит разговор о своих занятиях, спешит сообщить подругам, как много нового и интересного удается ей узнать и из лекций профессоров, и из книг, которые она продолжает читать с прежним жаром. Маша слушает ее еще с большим участием, чем Надю, закидывает ее вопросами, и, кажется, всей душой переносится в ее жизнь.

— Что же ты все только нас спрашиваешь, a сама о себе ничего не говоришь? — обратилась к ней Наденька, принимавшая мало участия в ученой беседе подруг. — Тот раз, когда мы с тобой виделись, ты рассказывала, что получила какие-то выгодные занятия?

— Да, y меня теперь хорошие уроки, — отвечала Mauïa. — Видишь, как мы разбогатели, даже наняли другую квартиру, и y меня с детьми есть отдельная комната.

— A много ты часов занята?

— Я ухожу из дому в 10 часов утра, a возвращаюсь в 5 и получаю 50 p. в месяц.

— Значит весь вечер y тебя свободен?

— Не совсем, ты забываешь моих девочек; утро до 10 часов, и вечер до 9, пока они улягутся спать, я отдаю им.

— Но ведь ты не всегда же сидишь дома. Ходишь ты иногда в гости, в театры — спросила Наденька.

— По правде тебе сказать, — с улыбкой отвечала Маша, — в театре я была всего один раз в жизни, — помнишь, когда мы еще учились в гимназии, и ты пригласила меня к себе в ложу. Знакомых, кроме вас двух, y меня нет, a с вами, вы сами знаете, как редко мне удается видеться!

— Еще бы, ты забегала ко мне последний раз ровно три месяца тому назад! — вскричала Жеребцова. — Но по крайней мере успеваешь ли ты заниматься? Прочла ты те книги, что взяла y меня тогда?

— Нет, еще не совсем, мне ведь мало времени на чтение, — только вечером, когда все улягутся. И то в прошлом месяце Нюша была больна, приходилось ухаживать за ней; я целых три недели не брала в руки книги.

— Бедная Маша! — проговорила Наденька, с чувством пожимая руку подруги; — не легка твоя жизнь!

— Ничего, — бодро отвечала Маша, — я потружусь, зато им будет легко и жить, и учиться!

Она с любовью поглядела на девочек, подошедших приласкаться к ней перед отходом ко сну.

Content

Александра Никитична Анненская
Тяжелая жизнь

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X