Мухомор

Рассказ Уэльса

Мистеру Кумбу надоело жить. Он ушел от своего несчастного домашнего очага, куда глаза глядят. Недовольный самим собою и всем светом, он никого не хотел видеть и свернул с улицы через мост, по дороге, которая ведет в болотистые сосновые леса. Он желает быть один и не слышать даже шума, производимого существами, ему подобными. Он больше этого не вынесет. Сопровождая свои слова проклятиями, он громко убеждал всю вселенную в том, что он больше этого выносить не намерен…

Мистер Кумб был маленький, худенький, бледный человечек, с черными глазами и тоненькими черными усиками. На нем был надет туго накрахмаленный высокий, стоячий воротничок, подпиравший шею и создававший своему обладателю фальшивый двойной подбородок. Поношенное пальто его было оторочено поддельным барашком, совершенно порыжевшим. Светло-коричневые перчатки, с отрепанными пальцами и с черными заплатами на суставах, довершали его наряд.

В доброе, старое время, когда мистер Кумб был еще женихом, осанка у него была военная, — по крайней мере, так говорила его невеста, теперешняя мистресс Кумб. А в настоящее время, сделавшись женою, мистрисс Кумб зовет его — страшно вымолвить — «коротышкой»! Да еще если бы только коротышкой…

Сегодня размолвка произошла опять по поводу этой сумасшедшей Дженни. Дженни — подруга мистресс Кумб. Она без всякого приглашения приходит по воскресеньям обедать и отравляет мистеру Кумбу аккуратно каждый воскресный вечер.

Это — высокая, полная, крикливая девица, любящая яркие цвета и вечно хохочущая. А сегодня она, кажется, превзошла самое себя, да еще притащила какого-то малого, столь же беспутного как сама. Мистер Кумб, в туго накрахмаленном воротничке и новом фраке, за своим собственным столом, просидел целый обед молча, с бурей в груди, в то время как его жена с гостями болтали и хохотали самым неприличным образом. Хорошо. Он это вытерпел кое-как. Но сейчас же после обеда (позднего, по обыкновению) мисс Дженни ничего лучше не придумала, как сесть за рояль и начать барабанить какие-то вальсики, как будто бы это был будний день! Человек с душою не может вынести таких порядков! Ведь соседи слышат! На улице слышно! Что подумают добрые люди? Человек с душою молчать не может.

Мистер Кумб так и поступил. Сидя под окном, вдали от общества (вновь приведенный малый развалился на диване), он сначала сильно побледнел и начал дрожать с головы до ног. Потом у него пресеклось дыхание. Овладев собою, как следует человеку, сохранившему еще военную осанку (что бы ни говорила мистресс Кумб), он, наконец, повернулся и сказал тоном предостережения:

— Сегодня, кажется, воскресенье…

Но так как на этот тон никто не обратил внимания, то он повторил ту же фразу более громким голосом и на этот раз уже тоном угрозы.

Мисс Дженни продолжала играть, а мисресс Кумб, разбиравшая тетради нот, не оставляя своего занятия, проговорила:

— Ну, что еще? Чем не угодили? Разве уж и развлечься нельзя?

— Я говорю не о разумных развлечениях, — сказал глава семьи, — а о вашей музыке, которую я не хотел был слышать в этом доме по воскресеньям.

— Чем я провинилась? — воскликнула Дженни, быстро повернувшись на круглом табурете, при чем он отчаянно заскрипел.

Кумб увидал, что битва неизбежна, а потому бросился на нее очертя голову, как делают все застенчивые и нервные люди.

— Пожалуйста, поосторожнее со стулом, — сказал он громче, чем следовало, — не забывайте о своем весе.

— Прошу вас не заботиться о моем весе, — ответила Дженни, видимо уязвленная. — Что вы тут говорили про мою игру?

— Неужели вы не допускаете музыки по воскресеньям, мистер Кумб? — спросил новый гость, картавя чуть не на все буквы, пуская клубы дыма и презрительно улыбаясь.

А мистресс Кумб в то же время говорила что-то такое своей приятельнице насчет того, что его, дескать, слушать не стоит.

— Да, я не допускаю, — сказал мистер Кумб новому гостю.

— Могу осведомиться — почему? — спросил новый гость, наслаждаясь и папиросой и ожиданием победы над мистером Кумбом. Это был сухощавый молодой человек, одетый, с претензией на фатовство, в светлый пиджак и белый галстук с жемчужной булавкой. Мистеру Кумбу казалось, что он лучше бы сделал, явившись к обеду во фраке или, по крайней мере, в черном сюртуке.

— Потому что, — начал мистер Кумб, — это мне не нравится. Я — деловой человек и должен обращать внимание на вкусы лиц, с которыми вхожу в сношения. Разумные развлечения…

— Его сношения! Его связи! — сказала мистресс Кумб презрительно. — Это уж мы давно слышим.

— Если вы не желаете обращать внимание на мои слова, — заметил мистер Кумб, — то зачем вы выходили за меня замуж?

— Это, действительно, вопрос! — воскликнула мисс Дженни, поворачиваясь опять к роялю.

— И что это за человек, ей-Богу! — сказала мистресс Кумб. — Я вас совсем не узнаю. Прежде…

Дженни начала отчаянно барабанить.

— Слушайте! — воскликнул мистер Кумб, окончательно выходя из себя, вставая и возвышая голос. — Я вам говорю, что не потерплю этого!

Даже фалды его фрака подергивались, как бы разделяя негодование хозяина.

— Пожалуйста, без насилий! — сказал новый гость, приподнимаясь с дивана.

— Да вы-то сами кто такой? — воскликнул мистер Кумб в бешенстве.

Тут все сразу заговорили. Новый гость сказал, что он — жених мисс Дженни и не позволит ее оскорблять; мистер Кумб сказал, что он может делать это где угодно, только не здесь; мистресс Кумб сказала, что мужу ее должно быть стыдно оскорблять своих гостей и что он ни что иное, как коротышка; а в конце концов мистер Кумб попросил своих гостей убираться вон, и так как они на это не согласились, то он сказал, что уйдет сам…

Выбежав со слезами на глазах в прихожую, он долго не мог надеть пальто, так как рукава фрака упорно засучивались по самое плечо. А в гостиной в это время слышался хохот, и мерзкая Дженни из всех сил заиграла какой-то марш, как бы выгоняя хозяина из его собственного дома. Справившись с фраком, хозяин поэтому так хлопнул дверью, что кона задребезжали. Надеюсь, читатели понимают теперь, почему мистеру Кумбу жизнь надоела?

Идя по грязной тропинке, под соснами (на дворе стоял уже октябрь; весь лес был завален опавшей хвоей и порос грибами), мистер Кумб вспоминал печальную историю своей женитьбы, которая, в сущности, была совсем заурядною. Он теперь совершенно ясно понимал, что мистресс Кумб вышла за него замуж, во-первых, потому, что надо же было за кого-нибудь выйти, а, во-вторых — потому, что ей надоело вечно работать из-за куска хлеба. Подобно большинству женщин ее класса, она была слишком глупа, чтобы понять свои обязанности по отношению к мужу и делам, которыми он занимался. Ей казалось, что, выйдя замуж, она будет только наслаждаться. Общительная, говорливая, любящая удовольствия, она на первых же порах разочаровалась, увидав, что и замужем надо тоже работать и сообразовываться со средствами мужа. Скука и недостатки ее обозлили; малейшее напоминание об обязанностях замужней женщины, малейший контроль со стороны мужа над ее поведением вызывали с ее стороны бурю и навлекали на него обвинение в деспотизме. Разве не может он быть таким же милым, каким был до свадьбы? А бедный, маленький Кумб, между тем, застенчивый и безобидный, воспитанный на идеях «Самопомощи» Смайльса, ставил долг выше всего, имел наклонность к самопожертвованию и всепрощению. Что же мудреного, если он вскоре заслужил прозвище самодовольной коротышки?

Как раз в это время явилась Дженни, в качестве Мефистофеля в юбке; посыпались рассказы о «настоящих» кавалерах, о театрах, концертах, балах, пикниках и проч. А тут объявились еще тетки жены и вообще ее родственники обоего пола, которые объедали бедного Кумба, оскорбляли его на всяком шагу, мешали его делам и вообще устроили маленький ад из его домашнего очага. Не в первый раз он уже уходил из дома во гневе и негодовании, крича, что «не выдержит этого», и растрачивая, таким образом, энергию, нужную для действительного сопротивления. Но никогда прежде жизнь не казалась ему такой невыносимой, как в это воскресенье. Может быть, плохой обед был тому причиною, а может быть — и скверная октябрьская погода. Легко возможно также, что он теперь только сознал, насколько женитьба повредила его делам и испортила его самого, как делового человека. Теперь предстоит банкротство, а потом… Она еще раскается, да будет уже поздно!

И, как нарочно, именно в таком состоянии духа, судьба направила Кумба в лес, поросший грибами!

Мелкий лавочник вообще попадает в скверное положение, если жена оказывается плохим ему помощником. Развод для него немыслим, так как все капиталы — в деле. Добрая, старая формула, по которой брак есть неразрывный союз на горе и радость, приложима главным образом к мелким лавочникам и вообще к небогатому человеку. Чернорабочие убивают своих жен, а герцоги их бросают, люди же среднего состояния — маленькие чиновники, мелкие торговцы, поневоле должны жить вместе, только мечтая о каком-нибудь более выносимом исходе. Нет ничего мудреного, стало быть, что при настоящих обстоятельствах мысль мистера Кумба (надеюсь, что вы отнесетесь к нему снисходительно) была направлена на бритвы, пистолеты, кухонные ножи, на трогательные письма к прокурору, с признанием в своем преступлении и с изложением его причин, — вообще на быстрое и энергичное избавление от всего того, чего он «не может выносить более». Немножко погодя, однако же, гнев в его душе уступил свое место меланхолии. Он венчался как раз в том фраке, который был теперь на нем надет. Он помнит золотые дни ухаживанья, прогулки вдвоем в этом же самом лесу, розовые надежды на светлое будущее и проч. и проч. К чему это все привело? Неужели настоящая любовь есть миф? Но если так, то и жить не стоит…

Вспомнив по этому поводу о канале, через который он только что перешел по мосту, мистер Кумб усомнился в возможности погрузиться в него с головою, даже при таком маленьком росте. Как раз в эту минуту взгляд его упал на великолепный, ярко-красный мухомор, росший около тропинки. Сначала он взглянул на гриб совершенно машинально, затем остановился, подумал немножко и сорвал его. Мухоморы ведь слывут страшно ядовитыми… А этот смотрел особенно внушительно: толстый, красный, скользкий и с каким-то одуряющим запахом…

Запах, впрочем, не особенно неприятен. Постояв несколько секунд, мистер Кумб отломил кусочек мухомора. Поверхность излома оказалась млечно-белою, но через минутку пожелтела, а потом и позеленела — перемена, тоже очень внушительная с точки зрения ядовитости… Мистер Кумб отломил еще два кусочка, чтобы на нее полюбоваться. Удивительные растения — эти грибы, думал он, и все страшно ядовиты, особенно этот! Так, по крайней мере, говорил покойный отец мистера Кумба.

Почему бы не решиться теперь же? Лучшего времени для решения не найдешь… Мистер Кумб попробовал разжевать кусочек, правда, очень маленький — с просяное зерно… Воняет скверно, так что хочется выплюнуть, но вкус — ничего, перечный, жгучий… Разжевав, мистер Кумб проглотил этот кусочек. Затем попробовал еще… так себе — не совсем дурно… А главное — увлечение экспериментом заставило забыть злобу дня. Кусочек за кусочком, мистер Кумб окончил почти весь мухомор, даже не ясно сознавая, что делает, как бы шутя со смертью. Пульс его забил быстрее, в концах пальцев ощущалось курьезное покалывание, в ушах начался сильный шум; ноги плохо повиновались, язык стал заплетаться, как у пьяного.

— Хорррошая штука! — воскликнул он, слегка покачиваясь, и начал оглядываться вокруг, выпучив глаза. — Надо бы еще крошечку!

Увидав неподалеку красные головки мухоморов, он направился к ним, но, не успев дойти, упал лицом вниз и потерял сознание.

Пролежал он, однако же, не долго. Придя в себя, он сел и стал внимательно чистить свою шляпу, упавшую в грязь. Затем потер себе лоб, чтобы вспомнить, что с ним случилось. Кажется, он о чем-то горевал. Кажется, он там, дома, наделал всем неприятностей потому только, что они желали веселиться? Вот глупо! Теперь у него на душе ни малейшего следа горя не осталось! Он никогда не был так весел, да и погода, кажется, никогда не бывала такой приятной. Мистер Кумб даже рассмеялся от какой-то безотчетной радости. Не хочет он больше горевать и мешать веселью других людей! Вот он пойдет сейчас домой и всех там успокоит! Надо, однако ж, взять с собой мухоморов. Пусть их тоже покушают на здоровье! Пить, вот, только хочется, — в горле отчего-то жжет. Но это ничего, это дома можно. Какой он был дурак! Разве можно мешать веселью? А мухоморы надо положить в рукава пальто. Ха, ха, ха, ха! Это будет очень весело! Рукава-то можно вывернуть наизнанку, так удобнее… да и смешнее. Теперь — марш домой! Да с песней!

По уходе мистера Кумба из дома мисс Дженни тотчас же перестала играть, повернулась лицом к публике и сказала:

— Вот много шума из пустяков!

— Теперь вы видите, мистер Кларенс, какова моя жизнь, — сказала мистресс Кумб, обращаясь к новому гостю.

— Ну, что ж? Он немножко горяч. Это еще ничего, — отвечал мистер Кларенс примиряющим тоном.

— Да не то, что горяч, а он совсем не понимает меня, — продолжала мистресс Кумб. — Он ни о чем ни думает, кроме своей лавчонки. Если мне нужно общество, если понадобятся деньги для того, чтобы иметь какие-нибудь развлечения, наконец, даже просто на хозяйство, то у нас сейчас же ссора. Он сейчас же начинает толковать о «благоразумной экономии», о «борьбе за жизнь» и все такое. Поверите ли, он по целым ночам не спит, обдумывая как бы это обрезать меня на пару шиллингов! Он однажды потребовал, чтобы мы ели французское масло! Ей Богу! Не слушаться же мне его, в самом деле!

— Разумеется! — подтвердила Дженни.

— Если мужчина дорожит женщиной, — сказал мистер Кларенс, — то он должен быть готов на всякие для нее жертвы. Что касается меня, — прибавил он, откидываясь на спинке дивана и смотря на Дженни, — я и не посмею жениться до тех пор, пока не буду в состоянии прилично обставить мою жену. Это было бы презренным себялюбием. Мужчина должен предварительно сам пробить себе дорогу, а не тащить жену…

— Я с этим не совсем согласна, — прервала его Дженни, — почему же бы мужчине и не воспользоваться помощью женщины, если только он будет обращаться с нею как следует. Нам, главное, нужно…

— Вы не поверите, — прервала мистресс Кумб, — какая я была дура, что вышла за него замуж. Должна бы уж, кажется, хорошо его знать. Ведь, если бы не мой отец, то у нас и кареты-то к венцу ехать не было бы.

— Боже мой! Неужели он даже об этом не подумал? — сказал мистер Кларенс с негодованием.

— Говорит, деньги были нужны на какой-то там товар или вообще на какие-то пустяки. Да что! Он не хотел даже нанимать прислуги! Это уже я настояла. У нас всякий раз целые бури из-за денег. Приходит ко мне, приносит какие-то счета, чуть не плачет. «Нам бы, говорит, только этот год как-нибудь пережить, а там дело пойдет». Я уж к этому привыкла. Знаю, я говорю, нам бы только этот год пережить, а там опять нужно будет переживать еще год, я говорю. Вам угодно, чтобы жена ваша морила себя черной работой, я говорю, так вы бы тогда должны были жениться на черной невольнице, а не на порядочной девушке, я говорю. Мы у папеньки белья не стирали, я говорю…

Долго еще мистресс Кумб причитала в таком же духе, и долго разговор вертелся на недостатках ее мужа и страдальческой ее судьбы, но мы передавать его не будем, так как многие из наших читателей сами бывали, вероятно, объектами таких разговоров или, по крайней мере, слыхали их… Довольно того, что разговор затянулся до вечера, когда мистресс Кумб отправилась готовить чай, а мисс Дженни во время ее отсутствия кокетливо присела на ручку дивана, рядом с мистером Кларенсом.

— Что это мне послышалось, как будто кто-то целуется? — шутливо спросила мистресс Кумб, снова входя в гостиную.

На этой фразе основался веселый разговор о поцелуях, затянувшийся и во время чая, до тех пор, пока появились первые признаки возвращения мистера Кумба.

Признаки эти состояли в постукивании ручкой наружной двери.

— Вот мой супруг и повелитель! — сказала мистресс Кумб. — Ушел аки лев рыкающий, а возвращается, наверное, смирней овечки.

Что-то такое упало в лавке, — повидимому, стул. Все притаили дыхание и прислушиваются иронически. Слышны тяжелые, но неверные шаги по коридору; затем дверь отворяется, и входит мистер Кумб, но мистер Кумб совершенно преображенный. Безукоризненный воротничок намок, запачкан и повис; пальто надето навыворот и рукава его полны мухоморов; те же грибы торчат из карманов жилета, и грудой высятся в шляпе, которую достойный глава семьи держит в руках. Все эти легкие изменения праздничного костюма являются, однако же, ничтожными по сравнению с переменой, совершившейся в лице мистера Кумба. Оно мертвенно бледно; глаза вытаращены, зрачки расширены, а бескровные, почти синие губы искривлены в какую-то не то улыбку, не то гримасу.

— Гулляй! — восклицает мистер Кумб, от самого порога пробуя начать танцевать. — Рразумное развлечение! Тттанцы! Вот!

Он делает несколько неловких шагов и начинает раскланиваться с публикой, едва держась на ногах.

— Джим! — восклицает мистресс Кумб, а мистер Кларенс, как сидел, так и остается с открытым ртом.

— Он пьян, — говорит мисс Дженни потихоньку, хотя едва ли она когда-нибудь видывала такую страшную бледность на лице пьяного или такие блестящие расширенные зрачки.

Мистер Кумб протягивает Кларенсу горсть мухоморов.

— Кушшьте! — говорит он, — хорошая штука!

Он, очевидно, весел и желает всем добра. Но при виде всеобщего отчуждения вдруг круто меняется и переходит к страшному гневу, как это обыкновенно бывает при отравлениях наркотическими ядами. Очевидно, он вспомнил утреннюю ссору и потому сразу начинает кричать таким страшным голосом, какого мистресс Кумб никогда не слыхивала.

— Мой дом! Я здесь х-х-хозяин! Ешь, что дают!

Кларенс при этом оказывается трусом. Взглянув на разъяренного хозяина, он вскакивает и прячется за стул. Мистер Кумб схватывает его за шиворот и начинает совать ему в рот мухоморы. Дженни и мистресс Кумб с криком бегут через коридор в лавку. Стол с чайным прибором падает. Мистер Кларенс с физиономией, намазанной мухоморами, вырывается из рук Кумба, оставив в них воротник своего пиджака, и бежит через тот же коридор в кухню.

Выбежав в коридор, мистресс Кумб кричит: «Заприте его в гостиной!», но союзница ее, мисс Дженни, успевшая добраться до лавки, запирает дверь из этой последней в коридор, причем мистресс Кумб бежит вверх по лестнице и запирается в своей спальне.

Оставшись господином положения и увидав, что жена убежала, мистер Кумб после легкого колебания направляется в кухню, где спрятался Кларенс, собиравшийся запереть хозяина с этой стороны, но не могший найти ключа. При его приближении Кларенс пробует скрыться в кладовой, но из нее нет выходя, и он попадает в плен. Что тут произошло — доподлинно неизвестно, так как мистер Кумб ничего не помнит, а Кларенс избегает всяких разговоров на этот счет. Надо думать, что гнев мистера Кумба прошел, и он опять обратился в развеселого малого, дружески потешавшегося над Кларенсом. Он, кажется, заставил последнего попробовать мухоморов, поборолся с ним немножко, потанцевал, затем умыл его под краном и даже вычистил ему лицо сапожной щеткой, а в конце концов выпроводил через черный ход на улицу. Боясь опять рассердить хозяина, ввиду обилия разных колющих и режущих инструментов в кухне, Кларенс, должно быть, вполне добродушно подчинялся всем этим операциям.

Покончив с Кларенсом, мистер Кумб вспомнил Дженни, которая сидела запертою в лавке, так как ключ от наружной двери оставался в гостиной. Попробовав, однако же, сломать дверь из коридора в лавку, мистер Кумб не справился с этой задачей и должен был оставить Дженни в покое на всю ночь, так же как и свою жену, сидевшую в спальне.

После этого мистер Кумб в погоне за весельем, отправился, должно быть, опять на кухню, где и выпил или вылил на свой фрак пять бутылок крепкого портера, хранившихся специально для мистресс Кумб, ввиду ее слабого здоровья, так как сам мистер Кумб принадлежал к обществу трезвости. Раскупоривать их было бы скучно, и потому мистер Кумб, распевая веселые песни, отбивал горлышки бутылок любимыми тарелками своей жены, полученными ею в приданое, причем сильно обрезал себе руку.

О том, что произошло дальше, история умалчивает. Известно только, что мистер Кумб закончил этот многознаменательный вечер глубоким сном в угольном погребе.

Прошло пять лет. Наступил опять воскресный вечер в октябре месяце, и мистер Кумб оказался опять гуляющим по сосновому лесу, около канала. Он попрежнему оставался маленьким, черноглазым человечком, но двойной подбородок его теперь едва ли уже можно было считать фикцией. Пальто на нем было новое, с бархатными лацканами, а воротничок был уже откладной, хотя и столь же туго накрахмаленный. Шляпа блестела как лакированная, а перчатки хоть и не новы, но тщательно вычищены. Внимательный наблюдатель опять заметил бы в его осанке что-то военное, что-то указывающее на сильно развитое самоуважение. Он теперь был уже настоящим хозяином, так как держал троих приказчиков. Рядом с ним шел джентльмен, представлявший собою загорелую и значительно увеличенную, но точную с него копию: брат его Том, только что вернувшийся из Австралии. Они толковали о перипетиях «борьбы за жизнь», выдержанной каждым из них, и Джим только что изложил Тому подробности своего современного положения.

— Не дурно вы устроились, Джим, — сказал брат Том. — При теперешней конкуренции, право, очень недурно. Счастье ваше, что у вас есть такая хорошая жена. Без ее помощи плохо бы было.

— Между нами сказать, — заметил Джим, — ведь это не всегда так было. Она не всегда была такая. В начале нашего супружества у ней в голове, что называется, ветер ходил, как и у всех молодых женщин, впрочем.

— Может ли быть?

— Да уж так. Вы, может быть, не поверите, но она была и ветрена и сварлива. Ну, а я, конечно, любил ее, баловал, был слаб, она и вообразила, что вся вселенная создана только для нее, превратила наш дом в какой-то караван-сарай: барышни из магазинов, их возлюбленные, песни, болтовня, ухаживанье, а для дела и времени не оставалось. Вся торговля чуть не пошла прахом. Меня совсем чуть из дома не выгнали.

— Вот никогда бы не подумал!

— Как же! Я ее убеждал, конечно, говорил, что жена должна помогать мужу, что я не в работники к ней нанялся, что я добр, только пока меня не выведут из себя, и что к этому, кажется, идет. Но она ничего не слушала.

— Ну..?

— Бабы всегда ведь так. Она не верила в то, что я могу когда-нибудь возмутиться, а такого рода женщины (только, пожалуйста, между нами, Том) могут уважать мужчину только тогда, когда его боятся. Один раз я ей и показал на что способен. Это было тоже в октябре и тоже в воскресенье. Мы поссорились из-за одной ее приятельницы, некоей Дженни, сидевшей у нас со своим ухаживателем. Я ушел из дому, а потом вернулся, да и задал им всем хорошую трепку.

— Да что вы?!

— Ей-Богу, так. В здравом рассудке я, признаться, не сделал бы этого, но тут я точно с ума сошел. Вернулся, да так отделал ухаживателя Дженни (здоровенного малого), что с тех пор вся компания присмирела. Жена всю ночь просидела запертой в спальне, а на другой день я прочел ей хорошую нотацию, и с тех пор все наши ссоры прекратились.

— Так что вы, значит, вполне счастливы?

— Как сказать? Счастлив насколько возможно. Ведь не взбесись я тогда, то просить бы мне теперь милостыню на дорогах, а жена и вся ее родня проклинали бы меня за то, что довел ее до нищеты. Знаю я их! Ну, а теперь, слава Богу, живем понемножку.

Братья шли несколько времени молча.

— Да, женщины — презабавные существа! — сказал, наконец, брат Том.

— Их нужно держать в руках, — сентенциозно произнес брат Джим.

— Какая пропасть мухоморов в этом лесу, — заметил брат Том, помолчав еще немножко. — Не понимаю, зачем они существуют на свете.

— Должно быть, на что-нибудь нужны, природа ничего без цели не производит, — сказал брат Джим опять-таки сентенциозно.

Неужели бедные грибы не заслуживали более горячей благодарности со стороны человека, всю жизнь которого они изменили к лучшему?

1896

Перевод К. К. Толстого (1899).

Content

Мухомор
Рассказ Уэльса