Агата Кристи

Слоны умеют помнить

Посвящается Молли Майерс в благодарность за многие любезности

Глава 1

Литературный завтрак

Миссис Оливер рассматривала себя в зеркале. Взглянув краем глаза на часы, стоящие на каминной полке, которые, как ей казалось, опаздывали на двадцать минут, она возобновила изучение своей прически. Вся беда была в том – миссис Оливер сама это признавала, – что стиль ее причесок постоянно менялся. Она перепробовала почти все – строгую высокую прическу с валиком, зачесывание волос назад с целью демонстрации высокоинтеллектуального лба (миссис Оливер надеялась, что он выглядит таковым), тугую завивку, артистичный беспорядок. Но ей пришлось признать, что сегодня тип прически не имеет значения, так как она намеревалась сделать то, что делала крайне редко, – а именно надеть шляпу.

На верхней полке гардероба миссис Оливер находилось четыре шляпы. Две из них явно предназначались для посещения свадебных церемоний, когда шляпа является необходимостью. Первая, украшенная перьями, плотно прилегала к голове и идеально подходила для перехода из автомобиля в церковь или, как все чаще бывает в наши дни, в регистрационную контору во время внезапно хлынувшего ливня. Вторая, более изысканная, соответствовала бракосочетанию в летний субботний день. Она была покрыта желтой сеткой с прикрепленной к ней мимозой.

Две другие шляпы имели более универсальное предназначение. Одна, которую миссис Оливер именовала «шляпой для деревенского дома», была изготовлена из светло-коричневого фетра, подходящего к твидовому костюму практически любого фасона, и обладала полями, которые можно поднимать и опускать по желанию.

Миссис Оливер располагала теплым кашемировым свитером и тонким пуловером для более теплых дней, по цвету подходившими к вышеописанной шляпе. Но если оба свитера были ношеными, то шляпа оставалась практически новой. В самом деле, зачем надевать шляпу, если едешь на пикник с друзьями?

Четвертая шляпа была самой дорогой и, возможно, именно поэтому самой прочной из всех. Она не имела полей и состояла из нескольких полос бархата, различных по цвету, но одинаково блеклых, что позволяло носить ее с чем угодно.

Подумав, миссис Оливер решила обратиться за помощью.

– Мария! – окликнула она. – Подойди на минутку.

Мария повиновалась. Она привыкла, что хозяйка советуется с ней по поводу одежды.

– Собираетесь нацепить вашу хорошенькую шляпку? – осведомилась Мария.

– Да, – ответила миссис Оливер. – Как по-твоему, ее лучше надеть вот так или наоборот?

Мария шагнула назад и окинула хозяйку взглядом.

– Вы ведь надели ее задом наперед, верно?

– Знаю, – кивнула миссис Оливер. – Но я подумала, что так она выглядит лучше.

– Почему она должна выглядеть лучше задом наперед?

– Очевидно, так задумано. Но это должно быть задумано не только мной, но и магазином, который ее продал.

– И все-таки почему вам кажется, что так лучше? – допытывалась Мария.

– Потому что таким образом достигается сочетание синего и темно-бордового, которое мне нравится больше, чем зеленое с красным и шоколадно-коричневым.

Миссис Оливер перевернула шляпу, потом надела ее боком – последнюю позицию не одобрили ни она, ни Мария.

– Широкой стороной вперед вам не идет. Впрочем, это никому бы не пошло.

– Ты права. Пожалуй, я надену ее как полагается.

– Так всегда надежнее, – согласилась Мария.

Миссис Оливер сняла шляпу. Мария помогла ей надеть хорошо скроенное шерстяное платье красно-коричневого оттенка и приспособить шляпу в правильном положении.

– Вы выглядите такой нарядной, – сказала Мария.

Миссис Оливер больше всего нравилось в Марии то, что она пользовалась малейшим предлогом для похвалы и одобрения.

– Собираетесь произнести речь на завтраке? – спросила Мария.

– Речь?! – В голосе миссис Оливер послышался ужас. – Конечно нет! Ты знаешь, что я никогда не произношу речи.

– Ну, мне казалось, что так всегда бывает на литературных завтраках. Вы ведь туда идете, верно? Знаменитые писатели 1973 года – или какой там сейчас год?

– Мне незачем произносить речи, – сказала миссис Оливер. – Там найдутся другие, которым это нравится и у которых это куда лучше получается.

– А я уверена, что вы произнесли бы отличную речь, если бы захотели, – возразила Мария, пробуя себя в роли искусительницы.

– Нет, – покачала головой миссис Оливер. – Я знаю, что умею делать и что нет. Речи произносить я не умею. Я начинаю нервничать и, возможно, стану заикаться или повторять одно и то же. При этом я бы не только чувствовала себя глупо, но наверняка бы и выглядела так же. Не то чтобы мне было трудно подбирать слова. Я могу сколько угодно писать, диктовать или наговаривать на диктофон, но только не произносить речи.

– Надеюсь, все пройдет хорошо. Даже уверена. Завтрак будет шикарный?

– Еще какой, – унылым голосом отозвалась миссис Оливер.

«Почему я должна идти туда?» – с тоской думала она, всегда предпочитая знать заранее причины своих поступков, а не обдумывать их впоследствии.

– Полагаю, – промолвила миссис Оливер, обращаясь к самой себе, а не к Марии, поспешившей в кухню на запах варенья, кастрюлю с которым она поставила на плиту, – мне просто хочется посмотреть, что собой представляет литературный завтрак. Меня всегда на них приглашают, но я еще ни разу туда не ходила.

Прибывшая к последнему блюду великолепного завтрака, миссис Оливер играла с остатками меренги на своей тарелке. Она питала особое пристрастие к меренгам, но в пожилом возрасте с ними лучше быть поосторожнее. Ее зубы были белыми, ровными и, к счастью, никогда не могли болеть, но, увы, они не были настоящими. А искусственные зубы, по мнению миссис Оливер, изготовляли не из достаточно надежного материала. Ей всегда казалось, что у собак зубы из слоновой кости. Человеческие зубы состоят хотя не из слоновой, но все-таки из кости, а вот искусственные зубы делают из пластмассы или чего-то в таком роде, так что с ними лучше не рисковать, а то можно оказаться в весьма непрезентабельном виде. Определенные трудности представляли собой салат-латук, соленый миндаль, шоколадные конфеты с твердой начинкой, карамели, тянучки, а также необычайно вкусные, но клейкие и липкие меренги. Покончив с последним кусочком, миссис Оливер удовлетворенно вздохнула. Завтрак и в самом деле оказался отличным.

Впрочем, компания ему не уступала. Завтрак был дан в честь знаменитых писательниц, но, к счастью, на нем присутствовали не только они, а также писатели-мужчины, критики и читатели. Миссис Оливер сидела между двумя очаровательными представителями мужского пола. Эдвин Эйбин, чьей поэзией она всегда наслаждалась, часто бывал за рубежом и испытал немало увлекательных приключений. К тому же его интересовали рестораны и пища, о чем он и беседовал со своей соседкой, оставив литературу побоку.

Сидящий по другую сторону сэр Уэсли Кент также был приятным компаньоном. Он весьма похвально отзывался о книгах миссис Оливер, при этом не повергая ее в смущение, как это почти всегда делали другие. Сэр Уэсли упомянул пару причин, по которым ему нравилась та или иная книга, и, так как причины оказались вескими, миссис Оливер стала относиться к нему еще более благосклонно. Похвалы мужчин всегда приятны, думала она. Иное дело – женщины. Какую только чушь они ей не писали! Хотя молодые экзальтированные мужчины из дальних стран тоже этим отличались. На прошлой неделе она получила письмо, начинающееся словами: «Читая вашу книгу, я чувствую, какой благородной женщиной вы должны быть!» По прочтении «Второй золотой рыбки» он впал в литературный экстаз, казавшийся миссис Оливер абсолютно неподобающим. Она отнюдь не страдала излишней скромностью и считала, что ее детективные истории – вполне достойные образцы своего жанра. Некоторые из них были получше, некоторые – похуже, но ни те, ни другие не давали повода считать ее благородной. Она была просто удачливой женщиной, которая научилась писать то, что людям хотелось читать.

В целом ей удалось выдержать сегодняшнее испытание и даже получить удовольствие от разговоров с приятными людьми. Теперь им предстояло перейти в другое помещение, где подавали кофе и где можно было обменяться собеседниками. Миссис Оливер хорошо знала, что это опасный момент. Именно сейчас женщины могли атаковать ее неискренними похвалами, на которые невозможно найти правильный ответ. Это походило на разговорник для заграничных поездок:

– Я должна рассказать вам, как люблю читать ваши книги и какими чудесными они мне кажутся.

Ответ взволнованного автора:

– Это очень любезно с вашей стороны. Я так рада.

– Вы должны понимать, с каким нетерпением я ожидала встречи с вами.

– Мне очень приятно это слышать.

С вами говорят исключительно о ваших книгах или о книгах других женщин, если только вам известно, что эти книги собой представляют. Миссис Оливер знала о своей удручающей неспособности выпутываться из подобной литературной паутины. Однажды за границей ею завладела одна из иностранных приятельниц.

– Я слышала, что ты отвечала тому молодому корреспонденту, который брал у тебя интервью, – мелодичным голосом говорила Альбертина. – У тебя совсем нет гордости своим творчеством. Ты должна была сказать: «Да, я пишу хорошо – лучше всех, кто сочиняет детективные истории».

– Но это не так, – возразила миссис Оливер. – Я пишу неплохо, но…

– Никаких «но»! Ты должна говорить, что пишешь превосходно, даже если так не думаешь.

– Я бы хотела, Альбертина, – сказала миссис Оливер, – чтобы ты беседовала с этими журналистами вместо меня. У тебя это получилось бы куда лучше. Не могла бы ты как-нибудь притвориться мною, а я бы подслушивала за дверью?

– Да, это было бы забавно. Хотя они бы сразу поняли, что я – это не ты. Они знают твое лицо. Но все равно, тебе нужно всем повторять, что ты лучше всех. Они должны это знать и трубить об этом повсюду. Ужасно слышать, как ты говоришь, словно извиняясь за то, что делаешь.

В таких обстоятельствах миссис Оливер ощущала себя подающей надежды актрисой, которая пытается выучить роль, подвергаясь при этом беспощадной критике режиссера. Впрочем, сейчас ее вряд ли ожидали значительные трудности. Она уже видела пару женщин, поджидающих, когда они встанут из-за стола. Но им достаточно улыбнуться и произнести несколько шаблонных фраз вроде: «Как любезно с вашей стороны! Приятно, когда людям нравятся мои книги». Все равно что сунуть руку в коробку и достать оттуда десяток нужных слов, нанизанных на нитку, как бусины. А вскоре уже можно уходить.

Миссис Оливер скользнула глазами вокруг стола в надежде обнаружить не только поклонников, но и друзей. Действительно, неподалеку она заметила Морин Грант. Наконец писательницы и их кавалеры поднялись и устремились к креслам, кофейным столикам и укромным уголкам. Этого момента миссис Оливер больше всего страшилась, правда, чаще на вечеринках с коктейлями, чем на литературных приемах, которые она посещала крайне редко. В любую секунду может появиться кто-то, кого вы не помните или с кем не хотите разговаривать, но кто помнит вас и жаждет с вами общения. Так случилось и на сей раз. К ней приближалась женщина солидных пропорций с большими белыми зубами. По-французски таких женщин именуют une femme formidable[1], но данная особа явно была не француженкой, а англичанкой. Очевидно, она либо знала миссис Оливер, либо намеревалась с ней познакомиться. Последний вариант оказался верным.

– О, миссис Оливер! – заговорила женщина высоким пронзительным голосом. – Какая радость видеть вас здесь! Я так давно мечтала с вами встретиться. Ведь я и мой сын просто обожаем ваши книги, а муж никогда не уезжал, не захватив с собой по меньшей мере две. Пожалуйста, садитесь. Мне о многом хочется вас расспросить.

«Не слишком приятная особа, – подумала миссис Оливер, – но выбирать не приходится».

Новая знакомая с твердостью полицейского подвела ее к дивану в углу, взяла себе кофе и поставила чашку перед миссис Оливер.

– Ну, вот мы и устроились. Вряд ли вы знаете мое имя. Я миссис Бертон-Кокс.

– Ах да, – сказала миссис Оливер, смущенная, как обычно. Миссис Бертон-Кокс? Она тоже пишет книги? Миссис Оливер ничего не могла о ней припомнить, но имя казалось ей знакомым. В голове у нее что-то забрезжило. Может, эта женщина работает не в детективном или юмористическом жанре и вообще не в области беллетристики, а пишет книги на политические темы? «Если она высоколобая интеллектуалка, это облегчает положение, – подумала миссис Оливер. – Мне будет достаточно слушать и время от времени повторять: «Как интересно!»

– Вас очень удивит то, что я собираюсь сказать, – продолжала миссис Бертон-Кокс. – Но, читая ваши книги, я поняла, что вы знаете человеческую природу и полны сочувствия и что если кто-то в состоянии ответить на мой вопрос, так это именно вы.

– Право, не думаю… – промямлила миссис Оливер, пытаясь подобрать слова, могущие объяснить, что она не уверена в своих способностях подняться на требуемую от нее высоту.

Миссис Бертон-Кокс обмакнула в кофе кусок сахара и стала грызть его так хищно, как будто это была кость. «Возможно, слоновая кость, – подумала миссис Оливер. – Из слоновой кости зубы у собак, клыки у моржей и, разумеется, бивни у слонов. Огромные бивни…»

– Первое, что я должна у вас спросить, – не умолкала миссис Бертон-Кокс, – хотя я уверена, что права, – это есть ли у вас крестница по имени Селия Рэвенскрофт?

– О! – воскликнула приятно удивленная миссис Оливер. Против крестницы она не возражала. У нее было достаточно много крестниц – и крестников, если уж на то пошло. С годами ей все труднее становилось припоминать их всех. Она должным образом выполняла обязанности крестной – посылать крестникам игрушки на Рождество, когда они маленькие, навещать и принимать у себя их вместе с родителями, иногда забирать их из школы, дарить им щедрые подарки на совершеннолетие и на бракосочетание. После этого крестники обычно отдаляются – уезжают за границу работать в посольствах, преподавать в иностранных школах или осуществлять различные проекты, постепенно исчезая из вашей жизни, и вы очень рады их видеть, если они внезапно вновь появляются на горизонте. Но при этом нужно вспоминать, когда вы видели их в прошлый раз, чьи они дети и каким образом вы стали их крестной. – Селия Рэвенскрофт, – повторила миссис Оливер, напрягая память. – Да, да, конечно…

Не то чтобы перед ее мысленным взором предстал образ Селии Рэвенскрофт, чего, впрочем, не происходило уже очень давно. Она отправилась на крещение Селии, принеся в подарок изящное серебряное ситечко времен королевы Анны. Через него удобно процеживать молоко, а если крестнице срочно понадобятся деньги, она сможет продать его за недурную сумму. Да, ситечко 1711 года. Куда легче запомнить серебряный кофейник, чашку или ситечко, чем самого ребенка…

– Да, да, конечно, – повторила миссис Оливер. – Боюсь, я уже давно не видела Селию.

– Она очень импульсивная девочка, – заметила миссис Бертон-Кокс. – Я имею в виду, слишком часто меняет свои идеи. Разумеется, у нее высокий интеллект и она отлично успевает в университете, но ее политические убеждения… Полагаю, в наши дни у всех молодых людей имеются политические убеждения.

– К сожалению, я редко имею дело с политикой, – сказала миссис Оливер, для которой политика всегда являлась анафемой.

– Я полностью вам доверяю и хочу откровенно сообщить, о чем именно я хочу узнать. Уверена, вы не станете возражать. Я слышала от многих, как вы добры и любезны.

«Уж не попытается ли она занять у меня денег?» – подумала миссис Оливер, которая не раз сталкивалась с таким подходом.

– Понимаете, для меня это очень важно. Селия собирается – или думает, что собирается, – замуж за моего сына Дезмонда.

– Вот как? – осведомилась миссис Оливер.

– По крайней мере, таковы их намерения в настоящее время. Естественно, мне нужно побольше узнать об этой девушке. Я не могла обратиться к незнакомому человеку, но вас я не считаю посторонней, дорогая миссис Оливер.

«Лучше бы считала», – с раздражением подумала Ариадна Оливер. Она начинала нервничать. А вдруг Селия незаконнорожденная или ожидает незаконного ребенка и миссис Бертон-Кокс попросит ее выяснить подробности? Это было бы весьма неловко. «С другой стороны, – продолжала размышлять миссис Оливер, – я не видела Селию уже пять или шесть лет, и теперь ей должно быть двадцать пять или двадцать шесть, поэтому можно легко ответить, что я ничего не знаю».

Миссис Бертон-Кокс, шумно дыша, склонилась вперед:

– Я хочу, чтобы вы все мне рассказали, так как уверена, что вы знаете или хорошо себе представляете, что там произошло. Мать Селии убила ее отца или, наоборот, отец убил мать?

Миссис Оливер ожидала чего угодно, но никак не этого. Она с недоверием уставилась на собеседницу:

– Но я… я не понимаю. Почему вы…

– Вы должны знать, дорогая миссис Оливер. Такое громкое дело… Конечно, прошло много времени – думаю, лет десять-двенадцать, – но тогда оно привлекло много внимания. Вы должны помнить…

Мозг миссис Оливер лихорадочно работал. Селия действительно была ее крестницей. Мать Селии… да, конечно, ее звали Молли Престон-Грей, она была ее подругой, хотя и не особенно близкой, и вышла замуж за военного… как же его звали… сэр какой-то там Рэвенскрофт. Или он был послом? Удивительно, что она не помнит такие вещи. Не помнит даже, была ли она подружкой невесты на свадьбе Молли. Наверное, была. Венчание было очень красивым. Но после этого она не видела их много лет. Где же они были – на Ближнем Востоке, в Персии, в Ираке, в Египте, в Малайе? Когда Рэвенскрофты приезжали в Англию, она встречалась с ними. Но теперь они походили на старые фотографии, которые настолько поблекли, что трудно понять, кто на них изображен. Миссис Оливер не помнила и того, какую роль сэр какой-то там Рэвенскрофт и леди Рэвенскрофт, урожденная Молли Престон-Грей, играли в ее жизни. Едва ли большую. Но в таком случае… Миссис Бертон-Кокс смотрела на нее так, словно была разочарована отсутствием у собеседницы savoir-faire, ее неспособностью вспомнить то, что, очевидно, было cause célèbre[2].

– Убил? Вы имеете в виду несчастный случай?

– Нет, нет, не несчастный случай. Это произошло в доме на побережье – кажется, на скалах Корнуолла. Их обоих нашли на утесе застреленными. Но полиция не смогла определить, застрелила ли жена мужа, а потом покончила с собой, или же муж убил жену и застрелился сам. Они проверяли пули и все прочее, но так ничего и не выяснили. Решили, что это самоубийство по обоюдному сговору – не помню точно, какой был вердикт. Но все знали, что тут что-то не так, и ходило много слухов…

– Возможно, абсолютно необоснованных, – с надеждой сказала миссис Оливер, пытаясь вспомнить хотя бы один из них.

– Может быть. Трудно сказать. Говорили, что они поссорились в тот день или днем раньше, что существовал другой мужчина или другая женщина. Толком никто ничего не знает. Думаю, дело замяли благодаря высокому положению генерала Рэвенскрофта – говорили, будто в том году он лежал в больнице и был в таком состоянии, что сам не знал, что делает.

– Боюсь, – твердо заявила миссис Оливер, – что я ничего об этом не знаю. Когда вы упомянули эту историю, я вспомнила, что было такое дело, вспомнила имена и то, что я знала этих людей, но о происшедшем мне ничего не известно.

Она очень хотела набраться храбрости и осведомиться у собеседницы, как ей только хватило наглости спрашивать ее об этом.

– Я должна все знать, – настаивала миссис Бертон-Кокс. Ее глаза, похожие на кусочки мрамора, начали поблескивать. – Это очень важно, потому что мой дорогой мальчик хочет жениться на Селии.

– Боюсь, что не могу вам помочь, – отозвалась миссис Оливер. – До меня не доходили никакие слухи.

– Но ведь вы пишете эти чудесные истории и все знаете о преступлениях – кто их совершает и почему.

– Ничего я не знаю, – отрезала миссис Оливер. Вежливые интонации в ее голосе сменились явными нотками отвращения.

– К кому же тогда мне обратиться? В полицию идти бессмысленно – прошло слишком много лет, и думаю, что они ничего не станут рассказывать, так как явно пытались замять дело. Но я чувствую, что очень важно узнать правду.

– Я только пишу книги, – холодно произнесла миссис Оливер. – Их сюжеты полностью вымышлены. Сама я ничего не знаю о преступлениях и не имею своей точки зрения на криминалистику. Поэтому ничем не в состоянии вам помочь.

– Но вы могли бы расспросить вашу крестницу Селию.

– Селию? – Миссис Оливер уставилась на нее. – О чем? Когда произошла трагедия, она еще была совсем ребенком.

– Думаю, ей все об этом известно, – возразила миссис Бертон-Кокс. – Дети всегда все знают. И я уверена, что вам она расскажет…

– Вы бы лучше расспросили ее сами, – посоветовала миссис Оливер.

– Едва ли я могу это сделать, – промолвила миссис Бертон-Кокс. – Дезмонду бы это не понравилось. Он весьма… ну, чувствителен во всем, что касается Селии. А вот вы – другое дело.

– Право, я не имею желания ее расспрашивать. – Миссис Оливер притворилась, будто смотрит на часы. – Боже мой, сколько же мы пробыли на этом чудесном завтраке! Мне пора бежать – у меня важная встреча. До свидания, миссис… э-э… Бедли-Кокс. Сожалею, что не могу вам помочь, но вопрос весьма деликатный, да и какое значение это может иметь для вас?

– Думаю, очень большое.

В этот момент мимо проплыла писательница, хорошо знакомая миссис Оливер. Она вскочила и схватила ее за руку:

– Луиза, дорогая, как я рада тебя видеть! Я и не заметила, что ты здесь.

– О, Ариадна, как же давно мы не виделись! Ты немного похудела, не так ли?

– Ты всегда говоришь мне приятные вещи.

Миссис Оливер отошла от дивана вместе с подругой.

– Я спешу, так как у меня свидание.

– Наверное, тебя замучила эта ужасная женщина? – Приятельница бросила через плечо взгляд на миссис Бертон-Кокс.

– Она задавала мне очень странные вопросы, – сказала миссис Оливер.

– И ты не знала, как на них ответить?

– Не знала и не хотела отвечать. Это меня не касается.

– Она спрашивала о чем-то интересном?

– Вообще-то, – в голову миссис Оливер пришла новая мысль, – это могло бы оказаться интересным, только…

– Она собирается тебя преследовать, – предупредила ее подруга. – Пошли. Я подвезу тебя, куда тебе нужно, если ты не на машине.

– Я никогда не пользуюсь моей машиной в Лондоне – ее всегда негде припарковать.

– Знаю. Это просто кошмар.

Миссис Оливер простилась с присутствующими, выразив благодарность за полученное удовольствие. Вскоре они уже ехали по площади.

– Итон-Террас, верно? – осведомилась подруга.

– Да, – ответила миссис Оливер, – но сейчас мне нужно в… кажется, Уайтхаус-Мэншенс. Не помню, как называется этот дом, но я знаю, где он находится.

– Да, дом с весьма современными квартирами, где все квадратно и симметрично.

– Правильно, – согласилась миссис Оливер.

Глава 2

Первое упоминание о слонах

Не застав дома своего друга Эркюля Пуаро, миссис Оливер была вынуждена позвонить ему по телефону.

– Вы случайно не будете дома сегодня вечером? – спросила она, нервно барабаня пальцами по столу.

– А вы случайно не?..

– Ариадна Оливер, – прервала писательница, всегда удивлявшаяся, когда ей приходилось называть свое имя, так как считала, что все друзья должны узнавать ее по голосу.

– Да, этим вечером я буду дома. Это означает, что я могу рассчитывать на удовольствие от вашего визита?

– Очень приятно, что вы так ставите вопрос, – вздохнула миссис Оливер, – но не знаю, доставит ли вам это удовольствие.

– Я всегда рад вас видеть, chère madame[3].

– Не знаю, – повторила миссис Оливер. – Возможно, я побеспокою вас своими вопросами. Я хочу знать ваше мнение.

– Его я всегда готов сообщить кому угодно, – заявил Пуаро.

– Возникла одна проблема, – продолжала миссис Оливер, – и я не знаю, что с ней делать.

– И поэтому вы решили повидать меня. Весьма польщен.

– Какое время вам подходит? – спросила миссис Оливер.

– Пожалуй, девять. Мы выпьем кофе, если вы не предпочитаете гранатовый сироп или sirop de cassis[4]. Впрочем, вам они, кажется, не по вкусу.

– Джордж, – обратился Пуаро к своему бесценному слуге, – сегодня вечером нас удостоит своим посещением миссис Оливер. Думаю, подойдет кофе и, возможно, какой-нибудь ликер. Никогда не уверен, что ей нравится.

– Я видел, как она пила кирш[5], сэр.

– Да и, по-моему, crème de menthe[6]. Но думаю, она предпочитает кирш. Значит, на нем и остановимся.

Миссис Оливер явилась точно в назначенное время. Обедая, Пуаро размышлял о том, по какой причине Ариадне Оливер понадобилось посетить его и что за проблема ее беспокоит. Является ли эта проблема личной или же она собирается познакомить его с очередным преступлением? От миссис Оливер можно было ожидать чего угодно – от вполне обычных до самых экстраординарных вещей. В любом случае Эркюль Пуаро не возражал против встречи с ней. Хотя миссис Оливер иногда доводила его до белого каления, он был очень к ней привязан. Им вдвоем довелось осуществить немало экспериментов в области расследования преступлений. Пуаро только сегодня утром что-то читал о миссис Оливер – а может быть, это было в вечерней газете. Он вспомнил, что там говорилось, как раз в тот момент, когда ему доложили о ее приходе.

Миссис Оливер вошла в комнату, и Пуаро сразу же понял, что она действительно обеспокоена. Искусная прическа явно пострадала от того, что в волосы запускали пальцы, – миссис Оливер часто поступала так, когда была взволнована. Пуаро усадил ее в кресло, налил ей кофе и подал стакан кирша.

– Уф! – произнесла миссис Оливер со вздохом облегчения. – Наверное, вы сочтете меня законченной дурой, но…

– Я читал в газете, что вы сегодня посетили литературный завтрак в честь знаменитых писательниц. Мне казалось, что вы не посещаете подобные мероприятия.

– Обычно не посещаю, – подтвердила миссис Оливер, – и больше никогда этого не сделаю.

– Вам не повезло? – сочувственно осведомился Пуаро.

Он знал, что миссис Оливер всегда смущают неумеренные похвалы в адрес ее книг, потому что, по ее собственным словам, она не знает, как на них отвечать.

– Вы не получили удовольствия от завтрака?

– Получала до определенного момента, – отозвалась миссис Оливер, – но потом кое-что произошло.

– И именно из-за этого вы пришли меня повидать?

– Да, хотя сама не знаю почему. К вам это не имеет никакого отношения, и я даже не думаю, что вы этим заинтересуетесь. Меня это тоже не слишком интересует, хотя вроде бы должно интересовать, иначе зачем я пришла бы к вам узнать, что вы об этом думаете и как бы вы поступили на моем месте.

– Последний вопрос не из легких, – заметил Пуаро. – Я знаю, как бы действовал в тех или иных обстоятельствах Эркюль Пуаро, но мне неизвестно, как бы действовали в них вы.

– У вас уже должно сложиться об этом определенное представление, – сказала миссис Оливер. – Мы с вами знакомы достаточно давно.

– Около двадцати лет, не так ли?

– Право, не знаю. Никогда не запоминаю даты – вечно в них путаюсь. Я помню 1939 год, потому что тогда началась война, и еще некоторые годы, когда произошло что-нибудь из ряда вон выходящее.

– Как бы то ни было, вы пошли на литературный завтрак, и он вам не доставил особой радости.

– Сам завтрак был великолепный, но потом…

– Люди начали с вами заговаривать, – прервал Пуаро с любезностью врача, осведомляющегося о симптомах.

– Они только собирались это сделать, когда мною завладела одна из этих массивных, властных женщин, которые всегда заставляют чувствовать себя не в своей тарелке. Они словно ловят бабочек, только без сачка. Она усадила меня на диван и заговорила о моей крестнице.

– О крестнице, которую вы любите?

– Я не видела ее много лет, – сказала миссис Оливер. – Не могу же я поддерживать связи со всеми моими крестниками. Потом она задала мне очень странный вопрос. Ей хотелось, чтобы я… О боже, как же мне трудно об этом рассказывать!

– Тут нет ничего трудного, – мягко возразил Пуаро. – Каждый рано или поздно рассказывает мне обо всем. Я ведь только иностранец, так что это не имеет значения.

– Может быть, вы и правы, – согласилась миссис Оливер. – Понимаете, она спросила меня о родителях девушки – о том, убила ли ее мать ее отца или наоборот?

– Прошу прощения?

– Понимаю, что это звучит дико. Вот я и подумала, что это чистое безумие.

– Убила ли мать вашей крестницы ее отца или же ее отец убил ее мать?

– Вот именно, – кивнула миссис Оливер.

– Так все-таки кто из них кого убил?

– Ну, их обоих нашли застреленными на вершине утеса, – объяснила миссис Оливер. – Не помню, где это было – в Корнуолле или на Корсике.

– Выходит, эта женщина говорила правду?

– Что касается трагедии – да. Это произошло много лет назад. Но почему она обратилась ко мне?

– Потому что вы – автор детективных романов, – ответил Пуаро. – Несомненно, ваша новая знакомая заявила, что вы все знаете о преступлениях. Ведь речь идет о реальном событии?

– Да. Она не спрашивала, что нужно делать, если бы ваш отец убил вашу мать или что-нибудь в таком роде. Пожалуй, лучше мне вам об этом рассказать. Всего я, разумеется, не помню, но в свое время история наделала много шуму. Это случилось… думаю, лет двенадцать тому назад. Я могу вспомнить имена участников, так как была с ними знакома. Жена училась со мной в школе, и мы были подругами. Должно быть, вы читали в газетах о сэре Элистере и леди Рэвенскрофт. Они были очень счастливой парой – он, кажется, полковник или генерал, а она ездила с ним по всему свету. Потом они купили дом – по-моему, где-то за границей, но точно не помню, – а через некоторое время в газетах появились сообщения о трагедии. То ли кто-то убил их обоих, то ли они убили друг друга. Кажется, в доме был револьвер, и… Лучше я расскажу по порядку.

Собравшись с духом, миссис Оливер представила более-менее ясное résumé[7] того, что ей сообщила миссис Бертон-Кокс. Время от времени Пуаро останавливал ее, уточняя тот или иной момент.

– Но почему она так хочет об этом знать? – спросил он наконец.

– Ну, это я и хочу выяснить, – ответила миссис Оливер. – Думаю, я могу связаться с Селией. Она все еще живет в Лондоне – а может быть, в Кембридже или Оксфорде. Кажется, она получила степень и теперь преподает или читает лекции. Все в высшей степени современно – разгуливает в обществе длинноволосых молодых людей в странной одежде. Не думаю, что Селия принимает наркотики, – вроде с ней все в порядке. Я иногда получаю от нее весточки – открытки на Рождество и так далее. Понимаете, с крестниками трудно все время поддерживать связь, а ей уже двадцать пять или двадцать шесть.

– Она не замужем?

– Нет, но, очевидно, собирается замуж за сына миссис… как же фамилия этой женщины… ах да, миссис Бриттл… нет, Бертон-Кокс.

– И миссис Бертон-Кокс не хочет, чтобы ее сын женился на этой девушке, потому что ее отец убил ее мать или мать убила отца?

– Полагаю, что так, – ответила миссис Оливер. – Но какое это имеет значение? Если один из родителей девушки убил другого, так ли уж важно для матери ее жениха, кто из них кого убил?

– Об этом следует подумать, – заметил Пуаро. – Ваше сообщение весьма любопытно. Я имею в виду не сэра Элистера и леди Рэвенскрофт. Кажется, я смутно припоминаю эту историю – или похожую на нее. Но поведение миссис Бертон-Кокс крайне странно. Возможно, у нее, как говорится, не все дома? Она очень любит сына?

– Вероятно, – отозвалась миссис Оливер. – Может быть, ей вообще не хочется, чтобы он женился на этой девушке.

– Потому что она могла унаследовать предрасположенность к убийству своего супруга?

– Откуда мне знать? Вроде бы миссис Бертон-Кокс думает, что я могу ей все сообщить, однако сама она не была достаточно откровенной. Но почему? Что за этим кроется?

– Было бы интересно это выяснить, – сказал Пуаро.

– Вот потому я к вам и пришла, – кивнула миссис Оливер. – Вам нравится все выяснять – разбираться в причинах, которые поначалу никому не понятны.

– По-вашему, у миссис Бертон-Кокс имеется какое-то предпочтение? – осведомился Пуаро.

– Вы хотите сказать, предпочитает ли она, чтобы муж убил жену или чтобы жена убила мужа? Не думаю.

– Ну, – промолвил Пуаро, – мне понятна ваша проблема. Она весьма интригующа. Вы были на приеме, где вас попросили сделать нечто крайне трудное, почти невозможное, и вас интересует, с какой стороны лучше за это взяться.

– С какой же, по-вашему? – спросила миссис Оливер.

– Мне нелегко на это ответить, – сказал Пуаро. – Я не женщина. Особа, с которой вы познакомились на приеме, изложила вам свою проблему и попросила в ней разобраться, не приводя никаких сколько-нибудь вразумительных причин.

– Верно, – кивнула миссис Оливер. – Ну и что же делать бедной Ариадне? «Что должна делать А.?» – как спрашивалось бы об этой проблеме в газете.

– Полагаю, – ответил Пуаро. – А могла бы сделать три вещи. Во-первых, написать миссис Бертон-Кокс: «Сожалею, но не могу помочь вам в этом деле». Во-вторых, вы могли бы связаться с вашей крестницей, сообщить ей, что к вам обратилась с просьбой мать молодого человека, за которого она как будто собирается замуж, и узнать у нее, соответствует ли это действительности. Если так, то не может ли она предположить или не говорил ли ей жених, что за идея пришла в голову его матери. Интересно также выяснить, что думает девушка о своей будущей свекрови. Третье, что вы могли бы и что я бы вам искренне советовал сделать, – это…

– Знаю, – прервала миссис Оливер. – Не делать ничего.

– Совершенно верно, – подтвердил Пуаро.

– Конечно, это кажется самым простым и разумным выходом, – продолжала миссис Оливер. – С моей стороны было бы чертовской наглостью рассказывать крестнице о том, что вынюхивает ее будущая свекровь. Но…

– Понятно, – кивнул Пуаро. – Простое человеческое любопытство.

– Я хочу узнать, почему эта противная женщина обратилась ко мне с такой просьбой. Как только я это сделаю, то смогу расслабиться и обо всем забыть. Но до тех пор…

– До тех пор вы будете просыпаться по ночам и, если я вас хорошо знаю, придумывать самые невероятные объяснения, которые, возможно, сумеете превратить в очаровательный детектив или триллер.

– Может быть, я и в самом деле смогла бы это сделать.

– Бросьте эту затею, – посоветовал Пуаро. – Осуществить ее будет крайне трудно. Да и вроде бы для этого нет особых причин.

– Я бы хотела убедиться, что причин в самом деле нет.

– Человеческое любопытство – интересная вещь, – вздохнул Пуаро. – Не знаю, кто изобрел его. Обычно любопытство ассоциируется с кошкой, которую оно убило. По-моему, изобретателями были греки. Они хотели знать. А до них никто особенно этого не хотел. Людей интересовало лишь то, кто правит страной, где они живут, и как бы их не лишили головы, не посадили на кол или не проделали бы с ними что-нибудь столь же неприятное. Они либо повиновались, либо не повиновались, но не хотели знать почему. Но потом многие люди захотели это знать, и в итоге появились корабли, поезда, самолеты, атомные бомбы, пенициллин и множество других вещей. Мальчик наблюдает, как пар поднимает крышку чайника, который поставила кипятить его мать, – в результате у нас есть паровозы, а также забастовки железнодорожников. И так далее.

– По-вашему, мне нравится совать нос в чужие дела? – осведомилась миссис Оливер.

– Нет, – ответил Пуаро. – В целом я не считаю вас чрезмерно любопытной женщиной. Я вижу, что вы пришли в возбужденное состояние на литературном приеме, готовясь к обороне от излишних похвал. Однако вместо них вы столкнулись с весьма непростой проблемой и испытываете сильную неприязнь к женщине, которая вовлекла вас в нее.

– Она действительно очень неприятная особа.

– Насколько я понял, считалось, что погибшие супруги, о которых вы рассказывали, жили счастливо и никто не замечал никаких признаков ссор между ними. Газеты ничего не писали о возможных причинах трагедии?

– Так как оба были застрелены, это могло быть самоубийством по уговору. Полагаю, полиция сначала так и думала. Конечно, спустя столько лет о таких вещах нелегко разузнать.

– Мне кажется, – заметил Пуаро, – я бы мог кое-что выяснить.

– Вы имеете в виду, через ваших друзей?

– Да. Среди них есть осведомленные люди, имеющие доступ к архивам. Они могут раздобыть отчеты об этом преступлении и познакомить меня с ними.

– И вы обо всем расскажете мне, – с надеждой подхватила миссис Оливер.

– Да, – кивнул Пуаро. – Думаю, я мог бы вам помочь, по крайней мере, получить подробную информацию о фактах. Конечно, это займет некоторое время.

– Если вы займетесь этим, я тоже не буду сидеть без дела. Я повидаюсь с девушкой, выясню, что ей известно об этой истории, хочет ли она, чтобы я отбрила ее будущую свекровь, или я могу помочь ей каким-нибудь другим способом. К тому же я бы хотела повидать юношу, за которого она собирается замуж.

– Отлично, – одобрил Пуаро.

– Полагаю, могут отыскаться люди… – Миссис Оливер умолкла и нахмурилась.

– На вашем месте я бы на них не рассчитывал, – покачал головой Пуаро. – Все это давно в прошлом. В свое время это было cause célèbre, но, если cause célèbre не приводит к ослепительной dénouement[8], о нем быстро забывают.

– Это правда, – согласилась миссис Оливер. – Некоторое время газеты трезвонили об этой истории, а потом все заглохло. Как с той девушкой, которая ушла из дому и ее нигде не могли найти. Прошло пять или шесть лет, и неожиданно маленький мальчик, играя в куче песка или гравия, наткнулся на ее труп.

– Да, – заметил Пуаро, – но, зная, сколько времени прошло с момента гибели девушки и что произошло в тот день, а также изучая различные события того периода по архивным материалам, можно в конце концов найти убийцу. Ваша задача более сложна, так как, мне кажется, она допускает два ответа: либо муж не любил свою жену и хотел избавиться от нее, либо жена ненавидела мужа и, возможно, имела любовника. Следовательно, это могло быть преступлением на почве страсти или чем-то совсем иным. Если полиция не смогла разобраться в этом тогда, значит, до мотива было докопаться нелегко и трагедия осталась лишь кратковременной сенсацией.

– Я все-таки хочу повидаться с дочерью. Возможно, этого от меня и добивалась та гнусная баба. Она думала, что дочь может знать… – Миссис Оливер немного помедлила. – Дети часто знают самые неожиданные вещи.

– Вы имеете какое-нибудь представление о том, сколько лет было тогда вашей крестнице?

– Ну, я могла бы подсчитать, но с ходу ответить не могу. Думаю, лет девять или десять, но, возможно, и побольше. По-моему, тогда она была в школе. Хотя, может быть, я что-то перепутала, вспоминая прочитанное.

– Но вам кажется, что миссис Бертон-Кокс хотела, чтобы вы получили информацию у дочери? Возможно, она что-то знает и рассказала жениху, а тот сообщил матери. Наверное, миссис Бертон-Кокс попыталась сама расспросить девушку, но получила отпор и решила, что знаменитая миссис Оливер, будучи крестной матерью и в то же время разбирающаяся в преступлениях, сможет добыть нужные сведения. Хотя я все еще не понимаю, какое это имеет для нее значение. Не думаю, чтобы те, кого вы весьма неопределенно именуете «люди», смогли бы вам помочь. Едва ли кто-нибудь что-то помнит после стольких лет.

– Кто-то, может быть, и помнит, – промолвила миссис Оливер.

– Вы меня удивляете, – сказал Пуаро, озадаченно глядя на нее. – По-вашему, люди в состоянии помнить…

– Ну, – отозвалась миссис Оливер, – вообще-то я думала о слонах.

– О слонах?

«Все-таки миссис Оливер – странная женщина, – подумал Пуаро. – Почему вдруг слоны?»

– Я думала о слонах вчера за завтраком, – продолжала миссис Оливер.

– Почему? – с любопытством спросил Пуаро.

– Ну, в действительности я думала о зубах. Если имеешь фальшивые зубы, некоторые вещи трудно употреблять в пищу. Нужно знать, что ты можешь есть, а что нет.

– Увы, да, – вздохнул Пуаро. – Дантисты могут сделать многое, но не все.

– Вот именно. И тогда я подумала, что наши зубы состоят из обычной кости, и притом не слишком хорошей. Другое дело – слоновая кость. Когда думаешь о слоновой кости, естественно, в голову приходят слоны. Огромные слоновьи бивни.

– Истинная правда, – согласился Пуаро, все еще не понимая смысла слов миссис Оливер.

– Поэтому я решила, что нам следует обратиться к людям, которые похожи на слонов. Ведь говорят, что слоны ничего не забывают.

– Я где-то слышал эту фразу, – кивнул Пуаро.

– Помните детскую сказку про то, как портной-индиец воткнул иголку в слоновий бивень? Нет, конечно, не в бивень, а в хобот. Когда слон в следующий раз проходил мимо, он набрал воды и окатил портного с головы до ног, хотя не видел его несколько лет. Он запомнил, потому что слоны умеют помнить. Вот я и хочу отыскать нескольких слонов.

– Не уверен, что вполне вас понимаю, – сказал Эркюль Пуаро. – Каких слонов вы имеете в виду? Вы говорите так, будто собираетесь обратиться за информацией в зоопарк.

– Ну, не совсем, – ответила миссис Оливер. – Я имею в виду не слонов, а людей, которые в какой-то степени напоминают слонов – которые помнят необычные вещи. Например, я помню свой день рождения, когда мне исполнилось пять, и чудесный розовый пирог с сахарной птичкой. Помню тот день, когда улетела моя канарейка и я плакала. Помню другой день, когда я пошла в поле, где пасся бык, и кто-то сказал, что он меня забодает, а я испугалась и хотела убежать. Это был вторник – не знаю, почему это застряло у меня в голове. Помню пикник с ежевикой – она сильно кололась, но я собрала ягод больше, чем все остальные. Тогда мне было девять лет. Но незачем забираться так далеко. За свою жизнь я побывала на сотнях свадеб, но по-настоящему запомнила только две. На одной я была подружкой невесты. Свадьба происходила в Нью-Форесте, но я не помню, кто на ком женился. Кажется, моя кузина выходила замуж. Я не слишком хорошо ее знала, но ей требовалось много подружек, и я оказалась под рукой. Помню также свадьбу моего друга-моряка. Он едва не потонул на субмарине, но спасся и женился на девушке, с которой был помолвлен, хотя ее семья возражала. Я тоже была подружкой невесты. Понимаете, всегда есть вещи, которые запоминаешь.

– Мне ясна ваша точка зрения, – сказал Пуаро. – Я нахожу ее интересной. Итак, вы отправляетесь à la recherche des éléphants?[9]

– Совершенно верно. Но мне нужно уточнить дату.

– Надеюсь, в этом я сумею вам помочь.

– Потом я должна вспомнить людей, которых знала в то время, с которыми имела общих друзей и которые могли знать генерала Как Бишь Его. Возможно, они поддерживали знакомство за границей. Люди всегда рады встретить кого-нибудь из своего прошлого, даже если они плохо вас помнят. Естественно, вы будете говорить с ними о вещах, относящихся ко времени вашего знакомства.

– Весьма любопытно, – произнес Пуаро. – Думаю, перед вами открывается широкое поле деятельности. Люди, знавшие Рэвенскрофтов хорошо или не очень хорошо; люди, жившие неподалеку от места трагедии или гостившие там. Начните понемногу беседовать с ними о происшедшем, спрашивайте, что они об этом думают, что говорили другие о любовных связях мужа или жены, о деньгах, которые кто-то мог унаследовать. Надеюсь, вам удастся наскрести немало сведений.

– О боже, – вздохнула миссис Оливер. – Боюсь, я и в самом деле сую нос в чужие дела.

– Вам было дано поручение, – продолжал Пуаро, – не человеком, которому вы симпатизируете и хотите оказать услугу, а особой, которая вам в высшей степени неприятна. Но это не имеет значения. Вы ищете знаний и должны идти своей дорогой. В данном случае это слоновья тропа. Слоны умеют помнить. Bon voyage[10].

– Прошу прощения?

– Я посылаю вас в путешествие за открытиями, – объяснил Пуаро. – à la recherche des éléphants.

– Наверное, я спятила, – печально промолвила миссис Оливер. Она снова запустила пальцы в волосы, окончательно испортив прическу. – А я как раз обдумывала рассказ о золотистом ретривере. У меня никак не клеилось начало.

– Забудьте о ретривере. Думайте только о слонах.

Книга первая

«Слоны»

Глава 3

Справочник двоюродной бабушки Элис

– Можете найти мою книгу с адресами, мисс Ливингстоун?

– Она на вашем письменном столе, миссис Оливер. В левом углу.

– Я имею в виду не ту, которой пользуюсь теперь, – объяснила миссис Оливер, – а прошлогоднюю или даже позапрошлогоднюю.

– Возможно, ее выбросили? – предположила мисс Ливингстоун.

– Я никогда не выбрасываю адресные книги, так как они часто бывают нужны – какой-нибудь адрес обязательно забываешь переписать. Наверное, она в одном из ящиков комода.

Мисс Ливингстоун совсем недавно сменила мисс Седжуик, которой Ариадне Оливер очень недоставало. Седжуик знала столько вещей – куда и что положила миссис Оливер, кому она писала любезные письма, а кому, будучи выведенной из себя, не слишком вежливые. Ей просто не было цены. «Седжуик походила на ту большую коричневую книгу, популярную в Викторианскую эпоху, – думала миссис Оливер. – Как же она называлась? Ах да, «Ответы на все вопросы». Там действительно можно было узнать обо всем – как вывести с белья пятна от утюга, что делать со свернувшимся майонезом, как написать письмо епископу… Она служила надежной опорой моей двоюродной бабушке Элис».

Мисс Седжуик ни в чем не уступала книге бабушки Элис, чего, к сожалению, нельзя было сказать о мисс Ливингстоун. Каждая черточка длинного желтоватого лица мисс Ливингстоун, казалось, говорила: «Я в высшей степени компетентна». Но, увы, это не соответствовало действительности. Она всего лишь знала, где хранили свои вещи ее предыдущие хозяева-литераторы, и полагала, что миссис Оливер должна хранить их там же.

– Мне нужна, – заявила миссис Оливер с настойчивостью избалованного ребенка, – моя адресная книга за 1970 год. Думаю, и за 1969-й. Пожалуйста, найдите их как можно скорее.

– Да-да, конечно, – кивнула мисс Ливингстоун.

Она огляделась вокруг с отсутствующим видом человека, который ищет то, о чем раньше никогда не слышал, надеясь только на удачу.

«Если я не верну назад Седжуик, то сойду с ума, – подумала миссис Оливер. – Без нее я как без рук».

Мисс Ливингстоун начала выдвигать ящики мебели в так называемом кабинете своей хозяйки.

– Вот книжка за прошлый год! – радостно воскликнула она. – 1971-й. Там более современные сведения.

– Мне не нужен 1971-й, – заявила миссис Оливер. В голове у нее забрезжило смутное воспоминание. – Посмотрите в чайном столике, – сказала она.

Мисс Ливингстоун беспомощно завертела головой.

– Вон тот столик, – указала миссис Оливер.

– Едва ли адресная книга будет лежать в чайном столике, – возразила мисс Ливингстоун.

– Она там, – упорствовала ее хозяйка. – Я вспомнила.

Отодвинув в сторону мисс Ливингстоун, миссис Оливер подошла к чайному столику, подняла крышку и посмотрела на затейливую инкрустацию внутри, потом взяла круглую банку из папье-маше, предназначенную для китайского чая, и извлекла оттуда старую коричневую записную книжечку.

– Вот! – с торжеством произнесла она.

– Но это книжка четырехлетней давности, миссис Оливер, – за 1968 год.

– Ничего, это примерно то, что нужно.

Миссис Оливер вернулась к столу вместе с книжечкой.

– А сейчас, мисс Ливингстоун, поищите книгу для записей в день рождения. Она довольно большая – я завела ее еще в детстве, хотя теперь ею не пользуюсь. Думаю, она наверху в мансарде – знаете, в комнате, куда мы помещаем мальчиков, когда они приезжают на каникулы, или гостей, которые не возражают… Рядом с кроватью стоит сундук или бюро.

– Может быть, я поднимусь и посмотрю?

– Неплохая идея, – одобрила миссис Оливер.

Когда мисс Ливингстоун вышла из комнаты, она немного взбодрилась, снова подошла к письменному столу и начала просматривать адреса, написанные выцветшими чернилами и пахнущие чаем.

– Рэвенскрофт… Селия Рэвенскрофт… Да, Фишейкр-Мьюс, 14.

Это в Челси. Тогда она жила там. Но был другой адрес, позже этого, – что-то вроде Стрэнд-он-Грин возле Кью-Бридж.

Миссис Оливер перевернула еще несколько страниц.

– Да, этот, кажется, более поздний. Мардайк-Гроув – кажется, недалеко от Фулхем-роуд. Телефонный номер совсем стерся… Но я все-таки попробую…

Она направилась к телефону. Дверь открылась, и в комнату заглянула мисс Ливингстоун:

– Вы не думаете, что…

– Я нашла нужный адрес, – прервала миссис Оливер. – Ищите книгу с записями в день рождения. Это важно.

– Вы не думаете, что оставили ее в Сили-Хаус?

– Не думаю, – отрезала миссис Оливер. – Продолжайте искать. И подольше, – пробормотала она, когда дверь закрылась.

Набрав номер и ожидая ответа, миссис Оливер открыла дверь и крикнула вслед мисс Ливингстоун:

– Посмотрите в испанском сундуке. Такой большой, окованный медью. Забыла, где он стоит. Кажется, под столом в холле.

Первая попытка окончилась неудачей. Миссис Оливер ответила некая миссис Смит-Поттер, которая казалась недовольной и не имеющей понятия, что ее теперешний телефонный номер принадлежал кому-то жившему в этой квартире ранее.

Миссис Оливер повторно изучила адресную книжку и обнаружила три неразборчивых адреса, написанных поверх других. Однако в третьем из них ей удалось разглядеть фамилию Рэвенскрофт.

– Конечно, я знаю Селию, – отозвалась девушка на другом конце провода. – Но она не живет здесь уже несколько лет. Кажется, в последний раз я получала от нее известия из Ньюкасла.

– Боже мой! – воскликнула миссис Оливер. – Боюсь, у меня нет этого адреса.

– У меня тоже его нет, – с сожалением отозвалась девушка. – По-моему, она устроилась секретарем к ветеринару.

Это звучало не слишком обнадеживающе. Миссис Оливер сделала еще несколько попыток. Адреса в последней книжке были бесполезны, поэтому она рискнула залезть в еще более древнюю – за 1967 год. И тут ей наконец повезло.

– Вы имеете в виду Селию Рэвенскрофт, не так ли? – послышался женский голос. – В высшей степени компетентная девушка. Она работала у меня более полутора лет. Я была бы рада, если бы она оставалась здесь и дальше. По-моему, Селия перешла работать куда-то на Харли-стрит. Кажется, у меня есть ее адрес. – Последовала пауза. – Да, вот он. Думаю, это в Айлингтоне. По-вашему, это возможно?

Миссис Оливер ответила, что все возможно, поблагодарила женщину и записала адрес.

– Искать адреса так трудно, – посочувствовала ей собеседница. – Конечно, они есть на открытках, но я их всегда теряю.

Миссис Оливер сказала, что у нее те же проблемы, и набрала номер в Айлингтоне. Ей ответили на ломаном английском:

– Вы хотеть, кто здесь живет?

– Мисс Селия Рэвенскрофт.

– Да-да, она жить на втором этаже, но уйти и еще не вернуться.

– А позже она будет дома?

– Да, очень скоро. Она переодеться для вечеринка и снова уйти.

Поблагодарив за информацию, миссис Оливер положила трубку. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз видела свою крестницу. Значит, Селия сейчас в Лондоне. Если ее жених и его мать тоже здесь… «О боже! – подумала миссис Оливер. – От всего этого голова раскалывается!» Услышав звук, она обернулась:

– Да, мисс Ливингстоун?

Покрытая паутиной мисс Ливингстоун стояла в дверях, держа несколько пыльных томов.

– Не знаю, какой вам от них толк, миссис Оливер, – с неодобрением сказала она. – Этим книгам, по-моему, много лет. Вы хотите, чтобы я что-нибудь в них поискала?

– Нет, – ответила миссис Оливер. – Положите их на диван, и я сама их просмотрю.

Недовольство мисс Ливингстоун заметно усилилось.

– Хорошо, миссис Оливер. Только я сперва стряхну с них пыль.

– Очень любезно с вашей стороны. – Миссис Оливер с трудом удержалась, чтобы не добавить: «Заодно стряхните пыль и с себя. Ваше левое ухо все в паутине».

Она посмотрела на часы и снова набрала айлингтонский номер. На сей раз ответил чисто англосаксонский голос, четкость которого обрадовала миссис Оливер.

– Мисс Рэвенскрофт – Селия Рэвенскрофт?

– Да, это я.

– Едва ли ты хорошо меня помнишь. Я миссис Оливер – Ариадна Оливер. Мы не виделись очень давно, но вообще-то я твоя крестная.

– О, конечно, я вас знаю! Мы в самом деле давно не виделись.

– Я бы очень хотела с тобой повидаться. Может быть, ты придешь ко мне или мы сходим куда-нибудь перекусить?

– В рабочее время мне это не слишком удобно, но сегодня вечером я могла бы к вам заглянуть. В половине восьмого или восемь. Позже у меня свидание, но…

– Я была бы очень рада.

– Ну, тогда я, конечно, приду.

Миссис Оливер дала ей адрес.

– Да, я хорошо знаю это место.

Миссис Оливер сделала краткую запись в телефонной книжке и недовольно посмотрела на мисс Ливингстоун, которая снова вошла в комнату, сгибаясь под тяжестью массивного альбома.

– Может быть, это то, что вам нужно, миссис Оливер?

– Нет. Это кулинарные рецепты.

– Господи, в самом деле!

– Возможно, я их тоже как-нибудь просмотрю. – Миссис Оливер решительно забрала том. – Поищите еще. Попробуйте в бельевом шкафу рядом с ванной – на верхней полке, где полотенца. Иногда я кладу туда бумаги и книги. Погодите, я погляжу сама.

Спустя десять минут миссис Оливер листала полинявшие страницы альбома. Мисс Ливингстоун стояла у двери с видом мученицы.

– Ладно, – сжалилась миссис Оливер, будучи не в силах лицезреть ее страдания. – Поищите только в письменном столе в столовой. Знаете, который треснул. Посмотрите, нет ли там старых адресных книг примерно десятилетней давности. На сегодня это все.

Мисс Ливингстоун удалилась.

Испустив глубокий вздох, миссис Оливер села и начала листать книгу с записями в день рождения. «Интересно, – подумала она, – кто из нас больше доволен – мисс Ливингстоун, что я ее отпустила, или я, что она наконец убралась? Думаю, после визита Селии меня ожидает занятой вечер».

Взяв чистую тетрадь из стопки на маленьком столике, она внесла туда несколько дат, адресов и имен, заглянула в телефонную книгу и позвонила мсье Эркюлю Пуаро.

– Это вы, мсье Пуаро?

– Да, мадам, это я.

– Вы что-то уже сделали?

– Прошу прощения, что именно?

– Что-нибудь, – ответила миссис Оливер. – То, о чем я вас просила вчера.

– Да, разумеется. Привел все в движение. Договорился о некоторых запросах…

– Но еще их не осуществили, – закончила миссис Оливер, придерживающаяся весьма невысокого мнения относительно мужского взгляда на активную деятельность.

– А вы, chère madame?

– Я была очень занята.

– Вот как? И чем же?

– Я собирала слонов, – объяснила миссис Оливер, – если это вам о чем-то говорит.

– Думаю, я понимаю, что вы имеете в виду.

– Заглядывать в прошлое не слишком легко, – продолжала миссис Оливер. – Просто удивительно, скольких людей вспоминаешь, просматривая имена в записных книжках. Вы не представляете, какие глупости они иногда пишут вам на день рождения. Не понимаю, почему в шестнадцать-семнадцать и даже в тридцать лет я хотела, чтобы люди писали мне в альбом пожелания в день рождения. Они словно подыскивают подходящую цитату у поэтов. Некоторые из них невероятно глупые.

– Ваши поиски оказались успешными?

– Не вполне, но думаю, что я на правильном пути. Я позвонила моей крестнице…

– И собираетесь повидаться с ней?

– Да, она должна прийти ко мне между семью и восемью вечера, если только не передумает. Молодые люди так ненадежны.

– Она казалась обрадованной вашим звонком?

– Не знаю. Вроде бы не очень. Голос у нее четкий и даже резкий. Теперь я припоминаю, что, когда видела ее в последний раз лет шесть назад, она мне показалась довольно агрессивной.

– Может, это и к лучшему.

– Вы так думаете?

– Если человек относится к вам без особой симпатии и не намерен это скрывать, он сообщит вам больше информации, чем сделал бы, стараясь выглядеть любезным и доброжелательным.

– То есть стараясь ко мне подлизаться? Пожалуй, в этом что-то есть. Вы имеете в виду, что одни люди говорят вам приятные вещи, а другие, наоборот, надеются вас расстроить. Интересно, к какой категории относится Селия? Я лучше помню ее в пятилетнем возрасте, чем более взрослой. У нее была няня, и она швыряла в нее ботинками.

– Няня в ребенка или ребенок в няню?

– Конечно, ребенок в няню!

Миссис Оливер положила трубку и вернулась к дивану изучать свидетельства о прошлом.

– Марианна Джозефина Понтарлье, – бормотала она себе под нос. – Я много лет о ней не вспоминала – думала, что она уже умерла. Анна Брейсби – да, она жила где-то неподалеку…

Поглощенная своим занятием, миссис Оливер вздрогнула, услышав звонок в дверь, и быстро пошла открывать.

Глава 4

Селия

На циновке снаружи стояла высокая девушка. Несколько секунд Ариадна Оливер молча смотрела на нее. Значит, вот как выглядит Селия Рэвенскрофт. Миссис Оливер почти физически ощущала исходящую от нее энергию и жизненную силу.

Перед ней находилась, безусловно, неординарная личность. Возможно, эта девушка бывает трудной, агрессивной, даже опасной, но неинтересной ее не назовешь.

– Входи, Селия, – пригласила миссис Оливер. – Давно я тебя не видела. Насколько я помню, в последний раз мы встречались на свадьбе. Ты была подружкой невесты – вся в абрикосовом шифоне, с какими-то цветами вроде золотых шаров.

– Возможно, это были золотые шары, – кивнула Селия Рэвенскрофт. – Мы все время чихали из-за сенной лихорадки, так что свадьба получилась жуткая. Кажется, замуж выходила Марта Легорн. В жизни не видела более безобразных платьев на подружках невесты!

– Да, они не подходили ни одной из них. Ты выглядела лучше остальных.

– Очень любезно с вашей стороны, – отозвалась Селия, – но я чувствовала себя не в своей тарелке.

Миссис Оливер указала на стул и пару графинов:

– Хочешь шерри или что-нибудь еще?

– Спасибо. Предпочитаю шерри.

– Тогда угощайся. Очевидно, мой неожиданный звонок показался тебе странным. – Миссис Оливер вздохнула. – Боюсь, что я не слишком внимательная крестная.

– Почему вы должны быть внимательной? Я ведь уже взрослая.

– Тут ты права, – промолвила миссис Оливер. – Всякие обязанности имеют свой срок. Не то чтобы я хорошо справлялась с моими. По-моему, я даже не присутствовала на твоей конфирмации.

– Мне кажется, в обязанности крестной входит заставлять тебя учить катехизис и тому подобное, не так ли? Отрекаюсь от дьявола и всех его деяний. – На губах Селии мелькнула улыбка.

«Да, – подумала миссис Оливер. – Она держится дружелюбно, но лучше ей не перечить».

– Я объясню, почему решила тебя разыскать, – снова заговорила миссис Оливер. – Как правило, я не хожу на литературные приемы, но позавчера посетила один из них.

– Да, знаю, – кивнула Селия. – Я читала об этом в газете и удивилась, зная, что вы не жалуете такие мероприятия.

– Лучше бы я туда не ходила.

– Вам там не понравилось?

– Как тебе сказать. На таких приемах всегда сначала забавно, а потом происходит что-нибудь досадное.

– Так было и на этот раз?

– Да. И, как ни странно, это связано с тобой. Поэтому я решила все тебе рассказать, так как мне это совсем не по душе.

– Звучит интригующе, – заметила Селия, потягивая шерри.

– Одна женщина подошла и заговорила со мной. Мы с ней не были знакомы.

– Думаю, такое с вами часто случается, – улыбнулась Селия.

– Постоянно, – вздохнула миссис Оливер. – Это одна из превратностей литературной жизни. Люди подходят к тебе и говорят: «Мне очень нравятся ваши книги, и я так рада с вами познакомиться».

– Как-то я работала секретарем у писателя. Так что я знаю, как это нелегко.

– Да, но к таким разговорам я была готова. Но эта женщина сказала: «Кажется, у вас есть крестница по имени Селия Рэвенскрофт».

– Странно, что она сразу это сказала, – промолвила Селия. – По-моему, ей следовало действовать постепенно. Сначала поговорить о ваших книгах, о том, как ей нравится самая последняя, а потом перейти ко мне. Что она имела против меня?

– Насколько мне известно, против тебя она ничего не имела, – ответила миссис Оливер.

– Она была моей подругой?

– Не знаю.

Последовала пауза. Селия снова глотнула шерри и внимательно посмотрела на миссис Оливер:

– Вы меня заинтересовали. Не могу понять, куда вы клоните.

– Надеюсь, ты не будешь на меня сердиться, – сказала миссис Оливер.

– Почему я должна на вас сердиться?

– Потому что я собираюсь сказать тебе кое-что, а ты можешь ответить, что это не мое дело или чтобы я об этом помалкивала.

– Вы возбудили мое любопытство.

– Та женщина назвала мне свое имя – миссис Бертон-Кокс.

– О!

– Ты ее знаешь?

– Да, знаю, – ответила Селия.

– Ну, я так и думала, потому что…

– Почему?

– Потому что она сказала…

– Обо мне?

– Она сказала, что думает, будто ее сын собирается на тебе жениться.

Выражение лица Селии резко изменилось. Она подняла брови и весьма сурово посмотрела на миссис Оливер:

– Вы хотите знать, так это или нет?

– Нет, – покачала головой миссис Оливер. – Я упомянула об этом просто потому, что это она сообщила мне в первую очередь. Миссис Бертон-Кокс сказала, что, так как ты моя крестница, мне, возможно, удастся попросить тебя сообщить кое-какие сведения, которые я, в свою очередь, передам ей.

– Какие сведения?

– Вряд ли тебе это понравится, – продолжала миссис Оливер. – Мне самой это не нравится. У меня мурашки по спине забегали, так как ее просьба показалась мне… ну, непростительной дерзостью. У этой женщины дурные манеры! Только представь – она сказала мне: «Не могли бы вы узнать, это отец Селии убил ее мать или, наоборот, мать убила отца?»

– Она попросила вас об этом?

– Да.

– Впервые увидев вас на приеме?

– До того мы ни разу не встречались.

– И вам это не показалось необычным?

– Все, что она говорила, показалось мне необычным. Должна сказать, – добавила миссис Оливер, – что миссис Бертон-Кокс произвела на меня крайне неприятное впечатление.

– Она действительно очень неприятная женщина.

– Но ты собираешься замуж за ее сына?

– Ну, мы об этом подумываем, но я еще не решила. Вы знали, о чем она говорит?

– Знала то, что, очевидно, известно каждому, знакомому с вашей семьей.

– Что мои родители, после того как отец уволился из армии, купили дом в сельской местности, что однажды они пошли прогуляться на скалу и что их обнаружили там застреленными. Рядом лежал револьвер моего отца. Кажется, в доме было два револьвера. Так и не выяснили, было ли это самоубийство по уговору или же кто-то из моих родителей убил другого и покончил с собой. Возможно, вы все это уже знаете.

– В известной степени, – отозвалась миссис Оливер. – По-моему, это произошло лет двенадцать тому назад.

– Примерно.

– И тебе тогда было лет двенадцать-четырнадцать.

– Да.

– В то время меня не было в Англии – я читала лекции в Америке, – объяснила миссис Оливер. – Я узнала об этом из газет. Пресса много писала о случившемся, так как мотивы были абсолютно непонятны. Помню, газеты упоминали, что твои родители всегда жили счастливо. Меня это интересовало, так как в молодости я их знала – особенно твою мать. Мы с ней учились в школе, но потом наши пути разошлись. Мы обе вышли замуж, и она куда-то уехала с мужем-военным – кажется, в Малайю. Но она попросила меня стать твоей крестной. Так как твои родители жили за границей, я годами с ними не встречалась, но иногда виделась с тобой.

– Да. Помню, как вы забирали меня из школы и угощали вкусными вещами.

– Ты была необычным ребенком – любила икру.

– Я и теперь ее люблю, – сказала Селия, – только меня ею не так уж часто угощают.

– Сообщение о трагедии меня потрясло. Насколько я поняла, не вынесли никакого определенного вердикта – мотив так и не установили, не было свидетельств ни о ссоре, ни о нападении кого-то постороннего. Но постепенно я об этом забыла – я уже говорила тебе, что тогда была в Америке. Прошло несколько лет, прежде чем я увидела тебя снова, и, естественно, я не стала упоминать о случившемся.

– Да, разумеется, – кивнула Селия.

– Часто бывает, что с твоими знакомыми происходит что-то необычное, – продолжала миссис Оливер. – Конечно, если речь идет о близких друзьях, то понимаешь, что к чему, но если это люди, которых ты не видела много лет, то приходится блуждать в потемках.

– Вы всегда были очень добры ко мне, – сказала Селия. – Присылали мне хорошие подарки – особенно к совершеннолетию.

– В это время девушки часто нуждаются в карманных деньгах, – заметила миссис Оливер. – Им нужно так много вещей.

– Я всегда считала вас чутким и тактичным человеком – не похожим на тех, которые пристают с вопросами и хотят все о тебе знать. Вы водили меня в кино, угощали и разговаривали со мной так, словно были моей дальней родственницей. Я очень это ценю. Слишком часто мне приходилось сталкиваться с любителями совать нос в чужие дела.

– Каждый сталкивается с ними рано или поздно, – промолвила миссис Оливер. – Теперь ты понимаешь, как я расстроилась на этом приеме. Просто чудовищно, когда к тебе обращается с такой просьбой абсолютно незнакомый человек вроде этой миссис Бертон-Кокс. Я не могла понять, почему это ее интересует. Это абсолютно не ее дело. Если только…

– Если только это не связано с моим предполагаемым браком с Дезмондом. В конце концов, он ее сын.

– Все равно я не понимаю, каким образом это ее касается.

– Ее все касается. Она слишком любопытна – помимо ее прочих непривлекательных черт.

– Но Дезмонд, надеюсь, не таков?

– Нет, нет. Я очень люблю Дезмонда, и он любит меня. Но мать его мне не нравится.

– А ему она нравится?

– Право, не знаю, – ответила Селия. – Может, и да – все бывает, не так ли? Как бы то ни было, я сейчас не хочу выходить замуж – слишком много «за» и «против». Вам, должно быть, интересно, почему миссис Проныра-Кокс попросила вас вытянуть из меня сведения о гибели моих родителей и тут же передать их ей. Кстати, вы спрашиваете меня об этом или нет?

– О том, известно ли тебе, кто из твоих родителей убил другого или это было двойное самоубийство? Ты это имеешь в виду?

– В общем, да. Но я также хотела спросить, передали бы вы сведения миссис Бертон-Кокс, если бы получили их от меня?

– Разумеется, нет, – ответила миссис Оливер. – Я ничего не стала бы передавать этой женщине. Я скажу ей, что это не касается ни ее, ни меня и что я не намерена ничего у тебя узнавать.

– Так я и думала, – облегченно вздохнула Селия. – Я знала, что могу вам доверять, поэтому расскажу все, что мне известно.

– Тебе незачем это делать. Я ни о чем тебя не прошу.

– Да, но я все-таки вам отвечу одним словом – ничего.

– Ничего, – задумчиво повторила миссис Оливер.

– Да, ничего. Меня тогда не было там. Я не помню, где я была, – думаю, в школе в Швейцарии или гостила у подруги на каникулах. За эти годы у меня в голове все смешалось.

– Очевидно, не стоило надеяться, что ты что-то знаешь, учитывая твой возраст во время трагедии.

– А как вам кажется – я могу что-то знать?

– Ну, ты сказала, что тебя тогда не было дома. Если бы ты была там, то, наверное, могла бы знать что-нибудь. Дети и подростки часто многое замечают, но редко говорят об этом – тем более если их расспрашивает полиция.

– Пожалуй, вы правы. Но мне ничего не известно. А что думала полиция? Надеюсь, вы не возражаете, что я об этом спрашиваю. Ведь я не читала никаких сообщений ни о дознании, ни о следствии.

– Очевидно, в полиции считали это двойным самоубийством, но едва ли у них было хоть какое-то представление о причине.

– Хотите знать, что я думаю?

– Нет, если ты не хочешь, чтобы я это знала.

– Но вам, наверное, интересно. В конце концов, вы пишете детективные истории о людях, которые убивают себя или друг друга по какой-то причине.

– Ну, мне в самом деле интересно, – призналась миссис Оливер. – Но я не собиралась обижать тебя, вытягивая сведения, которые меня не касаются.

– Меня тоже часто это интересовало, – сказала Селия, – но я почти ничего не знала о том, что происходило дома. Каникулы я провела по обмену на континенте, поэтому долго не видела родителей. Один или два раза они приезжали ко мне в Швейцарию – вот и все. Выглядели они как обычно – только немного постарели. Думаю, отец был чем-то болен – сердце или что-то еще. Мама тоже нервничала из-за своего здоровья – хотя ипохондриком она не была. Друг с другом они общались вполне нормально. Ничего такого я не заметила…

– Вряд ли стоит ломать над этим голову, – сказала миссис Оливер. – Все давно кончено. Никто ведь не утверждал, будто твой отец намеренно убил твою мать или она намеренно убила его.

– Если бы мне пришлось выбирать, – промолвила Селия, – то я бы подумала, что отец убил мать. Мужчина скорее застрелит женщину, чем наоборот. Не думаю, чтобы женщина – тем более такая, как моя мать, – могла бы застрелить своего мужа. Если бы она хотела его убить, то использовала бы какой-нибудь другой способ. Но я не верю, что кто-то из моих родителей мог захотеть убить другого.

– Значит, это дело рук кого-то постороннего.

– Смотря что понимать под посторонним.

– Кто еще жил в доме?

– Пожилая экономка, подслеповатая и тугоухая, иностранная девушка, которая была моей гувернанткой, а потом вернулась ухаживать за матерью, когда она была в больнице, и моя тетя, которую я всегда недолюбливала. Не думаю, чтобы кто-то из них мог затаить злобу против моих родителей. Никто ничего не получил после их смерти, кроме меня и моего брата Эдуарда, который младше меня на четыре года. Мы унаследовали деньги, но их было не так уж много. Конечно, отец получал пенсию, а мать – маленький доход. Но о богатстве говорить не приходится.

– Мне жаль, если я огорчила тебя своими вопросами, – сказала миссис Оливер.

– Вы меня не огорчили. Просто напомнили мне о происшедшем, и это меня заинтересовало. Теперь, став взрослой, я хотела бы знать правду. Я ведь любила родителей – не безумно, а так, как любят все дети, – но понимаю, что ничего о них не знала. Не знала, как они жили, что их волновало. Да, я хотела бы все знать. Это как заноза, которая не дает тебе покоя. Если бы я знала, то перестала бы об этом думать.

– Значит, ты об этом думаешь?

Некоторое время Селия молча смотрела на миссис Оливер, словно стараясь принять решение.

– Да, – ответила она наконец. – Я думаю об этом почти постоянно. Я чувствую, что должна во всем разобраться. И Дезмонд со мной согласен.

Глава 5

У старых грехов длинные тени

Придержав рукой вращающуюся дверь, Эркюль Пуаро вошел в маленький ресторан. Народу было немного, и он быстро заметил человека, с которым собирался встретиться. Массивная крепкая фигура суперинтендента Спенса поднялась из-за столика в углу.

– Рад вас видеть, – приветствовал он Пуаро. – Легко нашли это место?

– Да. Ваших указаний оказалось более чем достаточно.

– Позвольте вас представить. Старший суперинтендент Гэрроуэй – мсье Эркюль Пуаро.

Гэрроуэй был высоким худощавым человеком с лицом аскета, седыми волосами и маленькой лысиной на макушке, похожей на тонзуру.

– Счастлив с вами познакомиться, – с поклоном сказал Пуаро.

– Конечно, сейчас я на пенсии, – отозвался Гэрроуэй, – но многое помню. Часто запоминаешь вещи, о которых широкая публика давно успела забыть.

Эркюль Пуаро едва не произнес: «Слоны умеют помнить», но вовремя остановился. Эта фраза настолько ассоциировалась с миссис Ариадной Оливер, что он часто с трудом удерживался, чтобы не произнести ее в явно неподобающей ситуации.

Трое мужчин сели. Принесли меню, и суперинтендент Спенс, очевидно не раз бывавший в этом ресторанчике, посоветовал Пуаро и Гэрроуэю, что лучше заказать. Несколько минут они молча смотрели друг на друга, откинувшись на спинки стульев и потягивая шерри.

– Я должен извиниться перед вами, – заговорил Пуаро, – за то, что беспокою вас по поводу давным-давно закрытого дела.

– Интересно, почему оно привлекло ваше внимание, – сказал Спенс. – Мне казалось, что вы не стали бы просто так копаться в прошлом. Это как-то связано с теперешними событиями или неразгаданная тайна внезапно пробудила ваше любопытство? – Он посмотрел на сидящего напротив коллегу. – Гэрроуэй – тогда он был инспектором – вел расследование гибели Рэвенскрофтов. Он мой старый друг, и мне было нетрудно сразу же с ним связаться.

– Он оказался настолько любезен, – добавил Пуаро, – что пришел сюда, дабы удовлетворить мое любопытство по поводу старой истории, на которое у меня нет никакого права.

– Ну, я бы так не сказал, – заметил Гэрроуэй. – Нас всех интересуют события прошлого. Действительно ли Лиззи Борден зарубила своих родителей топором? Многие до сих пор в этом сомневаются. Кто убил Чарлза Браво и почему? На этот счет существует ряд предположений, большей частью не слишком обоснованных. Однако люди все еще ищут альтернативные объяснения. – Он устремил на Пуаро проницательный взгляд. – Если я не ошибаюсь, мсье Пуаро, вы сами обращались к преступлениям, точнее, к убийствам, происшедшим много лет назад, дважды или трижды.

– Трижды, – уточнил суперинтендент Спенс.

– Один раз, кажется, по просьбе канадской девушки.

– Совершенно верно, – подтвердил Пуаро. – Энергичной и целеустремленной канадской девушки, приехавшей сюда расследовать убийство, за которое ее мать приговорили к смерти, хотя она умерла до приведения приговора в исполнение. Дочь была убеждена, что ее мать невиновна.

– И вы с ней согласились? – спросил Гэрроуэй.

– Сначала нет, – ответил Пуаро, – но она была в этом уверена.

– Для дочери естественно желать, чтобы ее мать оказалась невиновной, и стараться доказать это, несмотря на все улики, – заметил Спенс.

– Дело не только в этом, – возразил Пуаро. – Она убедила меня в том, к какому типу женщин принадлежала ее мать.

– К типу женщин, неспособных на убийство?

– Нет, – покачал головой Пуаро. – Думаю, вы оба согласитесь со мной, что трудно счесть кого бы то ни было абсолютно неспособным на убийство. Но в данном случае мать девушки не стремилась доказать свою невиновность и казалась удовлетворенной приговором. Это уже было странно. Насколько я понял, она отнюдь не была пораженцем – скорее наоборот.

Гэрроуэй выглядел заинтересованным. Он склонился над столиком, разминая пальцами кусочек хлеба на тарелке.

– И она действительно была невиновна?

– Да, – кивнул Пуаро. – Она была невиновна.

– Вас это удивило?

– К тому времени, когда я это понял, – нет, – ответил Пуаро. – Существовали один-два факта, которые вовремя не оценили по достоинству и которые доказывали, что она просто не могла быть виновной. Зная это, вы начинали видеть по-другому все, что находится у вас перед глазами[11].

В этот момент им подали жареную форель.

– Было еще одно дело, когда вам пришлось заглянуть в прошлое, – напомнил Спенс. – Девочка, которая заявила на вечеринке, что однажды видела убийство.

– Да, – подтвердил Пуаро. – Снова пришлось, так сказать, делать шаг назад вместо шага вперед.

– А девочка в самом деле видела убийство?

– Нет, – ответил Пуаро, – его видела другая девочка[12]. Форель просто великолепна, – добавил он.

– Здесь отличные рыбные блюда, – сказал суперинтендент Спенс, подливая соус.

В последующие три минуты они молча наслаждались пищей.

– Когда Спенс спросил у меня, – заговорил суперинтендент Гэрроуэй, – помню ли я что-нибудь о деле Рэвенскрофтов, я был одновременно заинтригован и доволен.

– Значит, вы его не забыли?

– Такое дело нелегко забыть.

– Вы согласны, что в нем были определенные противоречия? – спросил Пуаро. – Отсутствие доказательств, возможность альтернативных решений?

– Нет, – отозвался Гэрроуэй. – Факты были достаточно ясны. У этого случая имелось достаточно прецедентов. И все же…

– Ну? – осведомился Пуаро.

– И все же что-то там было не так, – закончил Гэрроуэй.

– Ага! – заинтересованно воскликнул Спенс.

– Вы уже чувствовали однажды нечто подобное? – обратился к нему Пуаро.

– Да, в деле миссис Макгинти.

– Вы не были удовлетворены, когда арестовали этого молодого человека, – продолжал Пуаро. – Все думали, что он виновен, так как он выглядел таковым и у него имелся мотив. Но вы были уверены, что он этого не делал, поэтому пришли ко мне и обратились за помощью.

– И вы помогли, не так ли? – сказал Спенс.

Пуаро вздохнул:

– К счастью, да. Но какой же это был утомительный молодой человек. Он заслужил повешение не за убийство, а за абсолютное нежелание помочь доказать свою невиновность[13]. Ладно, вернемся к делу Рэвенскрофтов. Вы говорите, суперинтендент Гэрроуэй, что там что-то было не так?

– Я это чувствовал, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Понимаю, – кивнул Пуаро. – И Спенс тоже понимает. Такое иногда случается. Доказательства, мотив, возможность, улики, мизансцена – все на месте. И тем не менее профессионалы знают, что все неправильно, подобно тому, как художественный критик видит, что картина поддельная.

– Но я ничего не мог поделать, – продолжал суперинтендент Гэрроуэй. – Я изучил дело вдоль и поперек, разговаривал с людьми, но ничего не обнаружил. Все выглядело как самоубийство по уговору. Конечно, муж мог застрелить жену, а потом себя, или жена могла убить мужа и покончить с собой, но в таких случаях обычно знаешь, почему могло произойти подобное.

– А в этом деле не было никаких «почему», не так ли? – спросил Пуаро.

– Абсолютно никаких. Понимаете, когда приступаешь к расследованию и наводишь справки о людях, то, как правило, получаешь неплохую картину их жизни. Это была пожилая пара – муж с отличной репутацией, симпатичная любящая жена, прекрасно ладившие друг с другом. Ходили на прогулки, играли в пикет и в покер по вечерам, имели детей, не причинявших им особых хлопот. Мальчик учился в школе в Англии, а девочка – в пансионе в Швейцарии. По свидетельствам медиков, со здоровьем у них не было серьезных неполадок. Муж одно время страдал гипертонией, но лекарства позволяли ему сохранять хорошую форму. Жена была немного глуховата, да и сердце у нее немного пошаливало, но вроде бы ничего серьезного у нее не было. Конечно, кто-то из них мог опасаться за свое здоровье. Многие здоровые люди уверены, что у них рак и что они не протянут и года. Но Рэвенскрофты вроде бы не относились к этой категории. Они казались спокойными и уравновешенными.

– Ну и что же вы предполагали? – осведомился Пуаро.

– В том-то и беда, что ничего. Глядя назад, я говорю себе, что это не могло быть ничем, кроме самоубийства. По какой-то причине они решили, что жизнь стала для них невыносимой. Но не из-за финансовых проблем, не из-за неприятностей со здоровьем и не потому, что они были несчастливы друг с другом. И вот тут-то я и оказывался в тупике. Налицо были все признаки самоубийства. Они отправились на прогулку, взяв с собой револьвер – он лежал между двумя трупами, и на нем обнаружили стертые отпечатки пальцев мужа и жены. Оба прикасались к нему, но не было никаких указаний, кто из них стрелял последним. Конечно, склоняешься к мысли, что муж застрелил жену и себя, но только потому, что это кажется более вероятным. Прошло много лет, но когда я читаю в газетах о найденных трупах мужа и жены, очевидно покончивших с собой, то сразу вспоминаю дело Рэвенскрофтов и снова думаю об одном – почему? Быть может, кто-то из супругов ненавидел другого и хотел от него избавиться? Или же оба ненавидели друг друга и больше не смогли этого выносить?

Гэрроуэй отломил еще один кусочек хлеба и стал жевать его.

– У вас возникла какая-то идея, мсье Пуаро? Кто-то сообщил вам что-то, пробудившее ваш интерес? Вы знаете что-либо, могущее объяснить – почему?

– Нет, – ответил Пуаро. – Но ведь у вас должна была иметься какая-то теория?

– Вы правы. Теории имеются всегда. Ожидаешь, что одна из них окажется верной, но в тот раз этого не произошло. Моя теория заключалась в том, что мы не можем отыскать причину, так как недостаточно много знаем. Генералу Рэвенскрофту было около шестидесяти, его жене – тридцать пять. Строго говоря, все, что я о них знал, относилось к последним пяти или шести годам их жизни. Генерал ушел в отставку, они вернулись в Англию из-за границы, и все мои сведения касаются краткого периода, в течение которого они сначала жили в Борнмуте, а потом переехали в дом, где произошла трагедия. Они жили там спокойно и счастливо, дети приезжали к ним на каникулы. Это был мирный период в конце вроде бы мирной жизни. Но затем я подумал: а много ли мне известно об этой мирной жизни? В упомянутый мною период как будто не было ни финансовых, ни сексуальных проблем, ни ненависти, ни любовных связей на стороне. Но ведь был период и до того. Что я о нем знал? То, что они жили в основном за границей, лишь иногда приезжая в Англию, что у генерала был превосходный послужной список, что у друзей его жены сохранились о ней только приятные воспоминания. Вроде бы никаких ссор и драм. Но можно ли быть в этом уверенным? Существовал период лет в двадцать-тридцать, когда они взрослели, поженились, жили за границей – в Малайе и других местах. Возможно, там находятся корни трагедии. Моя бабушка часто повторяла поговорку: «У старых грехов длинные тени». Не была ли причиной какая-то длинная тень из прошлого? Такие вещи нелегко разузнать. Можно выяснить биографические данные, поговорить с друзьями и знакомыми, но детали, лежащие не на поверхности, остаются неизвестными. Возможно, за границей или где-то еще произошло нечто, считавшееся забытым навсегда, но продолжавшее существовать. Знать бы только, где именно нужно вести поиски.

– Вы имеете в виду вещи, о которых едва ли помнят в наши дни, – сказал Пуаро. – То, о чем не знают английские друзья Рэвенскрофтов.

– С английскими друзьями они вроде бы познакомились уже после выхода генерала в отставку, но, возможно, их иногда навещали более старые друзья. К сожалению, люди обычно забывают то, что происходило в прошлом.

– Да, – задумчиво произнес Пуаро. – Люди забывают.

– В отличие от слонов, – усмехнулся суперинтендент Гэрроуэй. – Говорят, что слоны помнят все.

– Странно, что вы это сказали, – заметил Пуаро.

– Что у старых грехов длинные тени?

– Нет, меня заинтересовало ваше упоминание о слонах.

Гэрроуэй удивленно посмотрел на Пуаро. Казалось, он ожидает продолжения. Спенс также бросил быстрый взгляд на старого друга.

– Возможно, что-то произошло на Востоке, – предположил он. – Ну, там, где водятся слоны. Или в Африке. А кто еще говорил с вами о слонах?

– Моя приятельница, – ответил Пуаро. – Вы ее знаете – миссис Ариадна Оливер.

– А, миссис Оливер! Значит… – Спенс не договорил.

– Значит – что? – осведомился Пуаро.

– Значит, ей что-то об этом известно?

– Едва ли, – ответил Пуаро, – но думаю, что вскоре может стать известно. Такой уж она человек.

– Вы имеете в виду писательницу Ариадну Оливер? – с интересом спросил Гэрроуэй.

– Ее самую, – подтвердил Спенс.

– Она разбирается в преступлениях? Я знаю, что миссис Оливер пишет детективные истории, но никогда не мог понять, откуда она берет идеи и сюжеты.

– Идеи она берет из головы, – сказал Пуаро. – А вот с фактами немного труднее… – Он погрузился в молчание.

– Вы о чем-то вспомнили, Пуаро?

– Да. Однажды я погубил один из замыслов – по крайней мере, так она утверждает. Как-то миссис Оливер придумала сюжет, связанный с шерстяным жилетом с длинными рукавами. Но я спросил ее о чем-то по телефону, и сюжет тут же выветрился у нее из головы. Время от времени она мне это припоминает.

– Ну и ну! – воскликнул Спенс. – Нечто вроде петрушки, тонущей в масле жарким днем. Помните Шерлока Холмса – собаку, которая никак не вела себя ночью?

– У них была собака? – спросил Пуаро.

– Прошу прощения?

– У генерала и леди Рэвенскрофт была собака? Они взяли ее с собой на прогулку в тот день, когда произошла трагедия?

– Собака у них была, – ответил Гэрроуэй. – Думаю, они, как правило, брали ее на прогулки.

– Если бы речь шла об одной из книг миссис Оливер, – усмехнулся Спенс, – то собаку бы обнаружили воющей над двумя мертвыми телами. Но этого не случилось.

– Интересно, где сейчас эта собака? – допытывался Пуаро.

– Наверное, похоронена в чьем-то саду, – отозвался Гэрроуэй. – Ведь это произошло четырнадцать лет назад.

– Значит, мы не можем пойти и расспросить собаку? – задумчиво промолвил Пуаро. – Жаль. Собаки могут знать многое. Кто именно находился в доме в день, когда было совершено преступление?

– Я принес вам список на случай, если это вас заинтересует, – сказал суперинтендент Гэрроуэй. – Миссис Уиттейкер – пожилая кухарка-экономка. Правда, тогда у нее был выходной. Гостья, которая, кажется, была ранее гувернанткой детей Рэвенскрофтов. Ну и садовник. Миссис Уиттейкер плохо видела и была туга на ухо. Она не сообщила нам ничего интересного, кроме того, что леди Рэвенскрофт недавно побывала в больнице или санатории – очевидно, из-за нервов, а не какого-то серьезного заболевания.

– Но туда мог явиться посторонний. Посторонний из прошлого. В этом состоит ваша идея, суперинтендент Гэрроуэй?

– Не столько идея, сколько теория.

Пуаро умолк. Он вспоминал время, когда ему пришлось вернуться в прошлое и изучить пять человек, напомнивших ему считалку «Пять поросят». Это было интересно и плодотворно, так как в конце концов ему удалось докопаться до правды.

Глава 6

Старая подруга вспоминает

Когда следующим утром миссис Оливер вернулась домой, ее поджидала мисс Ливингстоун.

– Вам было два телефонных звонка, миссис Оливер.

– От кого?

– Первый от Крайтона и Смита. Они хотели узнать, какую вы выбрали парчу – голубую или салатовую.

– Я еще не решила, – сказала миссис Оливер. – Напомните мне об этом завтра утром, ладно? Мне бы хотелось посмотреть материю при вечернем освещении.

– Другой звонок был от иностранца – кажется, мистера Эркюля Пуаро.

– Да, да. Что он хотел?

– Спрашивал, не могли бы вы зайти к нему во второй половине дня.

– Это невозможно, – заявила миссис Оливер. – Пожалуйста, позвоните ему. Я должна сразу же уйти снова. Он оставил номер телефона?

– Да.

– Тогда все в порядке. Нам не придется снова его искать. Передайте ему, что я сожалею, что не смогу прийти, но я иду по следу «слона».

– Прошу прощения? – переспросила мисс Ливингстоун.

– Скажите, что я иду по следу «слона».

– Хорошо. – Мисс Ливингстоун внимательно посмотрела на хозяйку, дабы убедиться, права ли она в своем предположении, что у знаменитой писательницы не все в порядке с головой.

– Я никогда раньше не охотилась на слонов, – продолжала миссис Оливер. – Это оказалось увлекательным занятием.

Она прошла в гостиную, открыла верхнюю из лежащих на диване адресных книжек, которые просматривала вчера вечером, и переписала оттуда несколько адресов.

– С чего-то надо начать, – промолвила миссис Оливер. – Думаю, если Джулия не рехнулась окончательно, можно начать с нее. У нее всегда было полно идей, а кроме того, она знает местность, так как жила поблизости. Да, пожалуй, начнем с Джулии.

– Вам нужно подписать четыре письма, – сказала мисс Ливингстоун.

– Сейчас меня нельзя беспокоить, – ответила миссис Оливер. – Я не могу терять ни минуты, так как должна ехать в Хэмптон-Корт, а это довольно далеко.

Достопочтенная Джулия Карстерс, поднявшись с кресла с усилием, естественным для возраста свыше семидесяти лет, тем более после долгого отдыха, всматривалась в лицо посетительницы, о которой только что доложила преданная служанка, делившая с ней апартаменты в пансионате для привилегированных особ. Будучи глуховатой, миссис Карстерс плохо разобрала фамилию. Миссис Гулливер? Она не помнит никакую миссис Гулливер. Миссис Карстерс шагнула вперед, испытывая неприятное ощущение дрожи в коленях.

– Едва ли вы помните меня – мы не виделись много лет.

Подобно многим пожилым людям, миссис Карстерс запоминала голоса лучше, чем лица.

– Боже мой! – воскликнула она. – Да ведь это Ариадна! Дорогая моя, как же я рада вас видеть!

Последовал обмен приветствиями.

– Я случайно оказалась поблизости, – объяснила миссис Оливер. – Должна была повидать кое-кого, живущего неподалеку, и вспомнила, как вчера вечером увидела в адресной книге, что вы проживаете совсем рядом. Прекрасная квартира, не так ли? – добавила она, оглядываясь вокруг.

– Неплохая, – согласилась миссис Карстерс. – Не все так хорошо, как написано в проспекте, но есть свои преимущества. Можно привозить свою мебель, готовить еду или ходить в столовую. К тому же территория очень хороша. Садитесь, Ариадна. Вы прекрасно выглядите. Я читала в газете, что вы были на литературном завтраке. Как странно прочитать о ком-то в газете, а на следующий день видеть его самого!

– Знаю, – кивнула миссис Оливер, опускаясь на предложенный стул. – Но такое случается.

– Вы все еще живете в Лондоне?

Миссис Оливер ответила утвердительно и начала приступать к цели своего визита, припоминая первую фигуру лансье в танцклассе в детские годы. Шаг вперед, шаг назад, руки в стороны, двойной поворот и так далее.

Она спросила о старшей дочери и двух внуках миссис Карстерс, о том, чем занимается младшая дочь, которая как будто уехала в Новую Зеландию. Миссис Карстерс казалась не слишком в этом уверенной. Чтобы избежать затруднений, она нажала кнопку на подлокотнике кресла и велела Эмме принести чаю. Миссис Оливер попросила ее не беспокоиться, но Джулия Карстерс твердо заявила:

– Нет, нет, Ариадна, вы должны выпить чаю.

Беседа продолжалась. Вторая и третья фигуры лансье… Старые друзья, живые и покойные… Их дети…

– Как же давно мы виделись в последний раз, – сказала миссис Карстерс.

– По-моему, это было на свадьбе Ллуэллинов, – отозвалась миссис Оливер.

– Да, должно быть. Мойра выглядела просто ужасно в качестве подружки невесты. Этот жуткий абрикосовый оттенок…

– Да, да, он очень ей не подходил.

– Не думаю, что теперешние свадьбы так хороши, как были в наши дни. Люди так странно одеваются. Одна моя подруга недавно была на свадьбе и рассказывала, что на женихе был костюм из белого атласа с воротником из валенсийского кружева, а на невесте – белый брючный костюм, украшенный зелеными трилистниками. Представляете такое в церкви, Ариадна? На месте священника я бы отказалась их венчать.

Подали чай, и беседа потекла далее.

– На днях я видела мою крестницу, Селию Рэвенскрофт, – сказала миссис Оливер. – Помните Рэвенскрофтов? Правда, это было очень много лет назад.

– Рэвенскрофты? Погодите минуту. С ними произошла какая-то трагедия, не так ли? Кажется, двойное самоубийство возле их дома – он назывался «Оверклифф».

– У вас чудесная память, Джулия, – заметила миссис Оливер.

– Всегда была такой. Хотя иногда я испытываю затруднения с именами. Да, ужасная трагедия. Одна из моих кузин хорошо их знала в Малайе. Генерал Рэвенскрофт сделал превосходную карьеру. Конечно, уходя в отставку, он был уже глуховат, да и раньше, говорят, плохо слышал.

– Вы хорошо их помните?

– Да, конечно. Они прожили в «Оверклиффе» пять или шесть лет.

– Я забыла имя жены генерала, – пожаловалась миссис Оливер.

– По-моему, Маргарет. Но ее все называли Молли. В то время это было распространенным сокращением от Маргарет. Помните, она носила парик?

– Что-то смутно припоминаю.

– По-моему, она даже уговаривала меня обзавестись париком. Говорила, что он очень удобен для путешествий и поездок за границу. У нее было четыре разных парика. Один для вечера, один для путешествий, один – который можно носить под шляпой…

– Я не так хорошо, как вы, знала Рэвенскрофтов, – сказала миссис Оливер. – А во время трагедии я ездила с лекциями в Америку, так что не слышала никаких подробностей.

– Все выглядело очень таинственно, – отозвалась Джулия Карстерс. – Толком никто ничего не знал. Слухи ходили самые разные.

– А что определили на дознании? Полагаю, дознание состоялось?

– Да, конечно. Полиция должна была провести расследование. Но они не смогли прийти к определенному выводу. Возможно, генерал Рэвенскрофт застрелил жену, а потом себя, но также возможно, что она застрелила мужа и покончила с собой. Наиболее вероятным казалось самоубийство по уговору, но как оно произошло, никто не мог определить.

– А вопрос о преступлении не поднимался?

– Нет, нет. На этот счет не делали никаких предположений. Я имею в виду, рядом с ними не было ни следов ног, ни других признаков постороннего вмешательства. Они отправились на прогулку после чая, как часто делали, но не вернулись к обеду, поэтому слуга или садовник пошел их искать и обнаружил мертвыми. Рядом лежал револьвер.

– Револьвер принадлежал генералу, верно?

– Да. У него в доме было два револьвера. Отставные военные часто хранят у себя оружие – с ним они чувствуют себя в большей безопасности. Второй револьвер нашли в ящике стола. Очевидно, первый генерал взял с собой, уходя из дому. Не думаю, что Молли могла отправиться на прогулку с револьвером.

– Да, ей это было бы трудновато.

– С другой стороны, не было никаких свидетельств о ссорах между супругами или других неприятностях, которые могли бы стать причиной самоубийства. Конечно, никто не знает, какие несчастья кроются в чужих жизнях.

– Это истинная правда, Джулия, – вздохнула миссис Оливер. – А у вас были какие-нибудь предположения?

– Ну, я подумала, что генерал, возможно, был чем-то болен. Может быть, ему сказали, что он скоро умрет от рака. Но медицинское обследование этого не подтвердило. Правда, у него была… как это называется, похоже на корону… коронарная недостаточность. Я имею в виду сердечный приступ, но вроде бы он уже поправился, а жена была просто нервной.

– Да, кажется, припоминаю, – кивнула миссис Оливер. – Конечно, я не так уж хорошо их знала, но… Когда их нашли, на ней был парик? – внезапно спросила она.

– Право, не помню. Молли всегда носила какой-то из своих париков.

– Просто мне кажется, – заметила миссис Оливер, – что едва ли вы станете надевать парик, если собираетесь застрелиться или застрелить своего мужа.

Обе леди с интересом обсудили этот момент.

– Так что же вы все-таки об этом думаете, Джулия?

– Ну, я вам говорила, дорогая, что ходили разные слухи…

– О нем или о ней?

– Говорили, что была какая-то молодая женщина, выполнявшая для генерала секретарскую работу. Он трудился над мемуарами о своей службе за границей, кажется, по заказу издателя, а она писала под его диктовку. Но люди болтали… знаете, что говорят в таких случаях… что у него была с ней связь. Правда, она была не так уж молода – ей было за тридцать, – не очень красива и вроде бы не замешана ни в каких скандалах, но кто знает… Некоторые думали, что генерал мог застрелить жену, потому что хотел жениться на той женщине, но я никогда этому не верила.

– А чему же вы верили?

– Ну, болтали кое-что и о Молли.

– В связи с каким-то мужчиной?

– Я слышала, что вроде бы в Малайе она познакомилась с каким-то человеком моложе ее, мужу это не понравилось, и произошел скандал. Но это было давно и едва ли могло иметь какие-то последствия.

– А не было разговоров о происходящем близко от дома? О связях с кем-то из соседей?

– Не думаю. Конечно, тогда все читали в газетах о происшедшем и обсуждали это, чувствуя, что тут не обошлось… ну, без какой-то трагической любовной истории.

– У Рэвенскрофтов ведь были дети? Их дочь – моя крестница.

– Сын был младше ее. Тогда он, по-моему, находился в школе. Да и девочке было только двенадцать или чуть больше. Она жила в какой-то семье в Швейцарии.

– А в семействе Рэвенскрофтов не было неприятностей, связанных с психикой?

– Вы имеете в виду мальчика? Да, с ними иногда происходят странные вещи. Несколько лет назад где-то неподалеку от Ньюкасла мальчик застрелил своего отца. Вроде бы у него была депрессия, и в университете он пытался повеситься. Никто так и не понял, в чем дело. Но у Рэвенскрофтов вроде бы ничего такого не было. Да, я в этом уверена. А вот что касается…

– Да, Джулия?

– Что касается другого мужчины…

– Вы хотите сказать, что Молли…

– Ну, это представляется весьма вероятным. Возьмите хотя бы парики.

– Не понимаю, при чем тут парики.

– Ну, стремление улучшить свою внешность.

– Кажется, ей было тридцать пять?

– По-моему, даже тридцать шесть. Молли показывала мне свои парики – один или два делали ее весьма привлекательной. К тому же она щедро пользовалась макияжем. Думаю, все это началось, когда они поселились там. Она вообще была недурна собой.

– По-вашему, она могла познакомиться с каким-то мужчиной?

– По правде говоря, я всегда так думала, – призналась миссис Карстерс. – Понимаете, когда мужчина заводит шашни с девушкой, люди обычно это замечают, потому что мужчины не так хорошо заметают следы. Другое дело – женщины. Конечно, она могла встречаться с каким-то мужчиной так, чтобы никто об этом не знал. Хотя кто-нибудь всегда что-то знает – слуга, садовник, водитель автобуса или кто-то из соседей. Знает и начинает говорить. И все-таки нечто в таком роде могло произойти, и если генерал узнал об этом…

– Вы имеете в виду убийство из ревности?

– Очевидно.

– Значит, вы считаете более вероятным, что генерал застрелил жену и потом себя?

– Да, потому что, если бы Молли хотела от него избавиться, она вряд ли пошла бы с ним на прогулку, положив в сумку револьвер. Для этого бы потребовалась довольно большая сумка. Приходится думать и о практической стороне дела.

– Знаю, – кивнула миссис Оливер. – Все это очень интересно.

– Вам это должно быть интересно, дорогая, потому что вы сочиняете детективные истории. Так что вам легче предположить, что там произошло в действительности.

– Вовсе нет, – возразила миссис Оливер. – Ведь я сама выдумываю те преступления, о которых пишу. В моих книгах происходит то, что я захочу, а не то, что произошло или могло произойти на самом деле. Поэтому я самая неподходящая персона для подобных предположений. Мне интересно знать, что вы об этом думаете, Джулия, так как вы были хорошо знакомы с этими людьми. Может быть, генерал или его жена что-то вам говорили…

– Да, когда вы это сказали, мне кое-что пришло в голову.

Миссис Карстерс откинулась в кресле, с сомнением покачала головой, закрыла глаза и словно погрузилась в кому. Миссис Оливер хранила молчание – на ее лице застыло выражение женщины, ожидающей первых признаков закипания чайника.

– Помню, Молли что-то сказала, и меня заинтересовало, что она имела в виду, – заговорила миссис Карстерс. – Что-то насчет начала новой жизни – по-моему, в связи со святой Терезой Авильской.

Миссис Оливер казалась удивленной.

– При чем тут святая Тереза Авильская?

– Право, не знаю. Очевидно, она читала ее житие. Молли сказала, что чудесно, когда женщина обретает нечто вроде второго дыхания. Она использовала не совсем такие выражения, но смысл был тот же. Знаете, когда в сорок или пятьдесят лет начинаешь новую жизнь. Так было с Терезой из Авилы. Раньше она была простой монахиней, а потом реформировала все монастыри, распространяя свое влияние, и стала великой святой.

– Ну, это не совсем то же самое.

– Да, – согласилась миссис Карстерс. – Но женщины часто говорят всякие глупости, подразумевая свои любовные связи. Они имеют в виду, что это никогда не бывает слишком поздно.

Глава 7

Назад в детскую

Миссис Оливер с сомнением взирала на три ступеньки и входную дверь маленького, довольно ветхого коттеджа в переулке. Под окнами виднелось несколько тюльпанов.

Раскрыв адресную книжку, миссис Оливер удостоверилась, что пришла в нужное место, нажала кнопку звонка, но, не услышав изнутри никакого отклика, осторожно постучала дверным молоточком, потом, не дождавшись ответа, повторила стук. На сей раз послышались шаркающие шаги, астматическое дыхание и звуки, свидетельствующие о попытках открыть дверь и отзывающиеся эхом в почтовом ящике.

– Пропади ты пропадом! Снова заела, скотина этакая!

Наконец дверь со скрипом отворилась. Глубокая старуха, с морщинистым лицом, сутулыми плечами и явно страдающая артритом, смотрела на посетительницу. В ее недоброжелательном взгляде не было страха – в нем ощущалась лишь неприязнь к незваным гостям, стучащим в дверь «крепости англичанки». Хотя на вид ей было от семидесяти до восьмидесяти лет, она по-прежнему была готова защищать свой дом.

– Не знаю, что вам нужно, но… – Старуха оборвала фразу. – Да ведь это мисс Ариадна!

– Просто чудесно, что вы меня узнали, – сказала миссис Оливер. – Как поживаете, миссис Мэтчем?

– Мисс Ариадна! Вот это да!

Уже давным-давно ее не называли «мисс Ариадна», подумала миссис Оливер, однако в надтреснутом старческом голосе все еще слышались знакомые интонации.

– Входите, дорогая, – пригласила старая дама. – Выглядите вы недурно. Не знаю, сколько лет я вас не видела, – по меньшей мере пятнадцать.

В действительности прошло значительно больше пятнадцати лет, но миссис Оливер не стала ее поправлять и шагнула через порог. Миссис Мэтчем закрыла дверь плохо повинующимися руками и, прихрамывая, направилась в комнатушку, очевидно предназначенную для приема званых и незваных гостей. Здесь было множество фотографий детей и подростков. Некоторые из них были в потрескавшихся от времени кожаных рамках. Одна, в потускневшей серебряной рамке, изображала женщину в вечернем платье и уборе из перьев, еще четыре – двух армейских и двух морских офицеров. На нескольких снимках голые младенцы ползали по ковру. В комнате стояли диван и два стула, на один из которых хозяйка указала миссис Оливер. Сама миссис Мэтчем села на диван, с трудом положив под спину подушку.

– Как же я рада вас видеть, дорогая. Вы все еще сочиняете ваши забавные истории?

– Да, – ответила миссис Оливер, сомневаясь, что детективные и криминальные истории можно отнести к категории «забавных». Однако такое определение было в духе миссис Мэтчем.

– Теперь я совсем одна, – продолжала старуха. – Помните Грейси, мою сестру? Она умерла от рака прошлой осенью. Ее оперировали, но было слишком поздно.

– Боже, я так вам сочувствую, – сказала миссис Оливер.

Последующие десять минут разговор вращался вокруг кончины родственников миссис Мэтчем.

– А с вами-то все в порядке? Вы замужем? Ах да, вспомнила, ваш муж умер много лет назад, верно? Так что привело вас сюда, в Литл-Солтерн-Майнор?

– Я случайно оказалась поблизости, – объяснила миссис Оливер, – и, так как у меня в книжечке был ваш адрес, решила вас навестить.

– И поболтать о старых временах. Это всегда приятно, не так ли?

– Да, в самом деле, – согласилась миссис Оливер, испытывая облегчение от того, что миссис Мэтчем более-менее верно указала причину ее прихода. – Как у вас тут много фотографий!

– Еще бы. Знаете, я смогла выдержать только год с четвертью в доме для престарелых с дурацким названием – что-то вроде «Дом заходящего солнца», – потому что туда не разрешали брать свои вещи. Не то чтобы там было неудобно, но я привыкла иметь при себе мою мебель и мои фотографии. Недавно ко мне приходила одна леди из какого-то общества и сказала, что у них есть дома, куда можно брать с собой все, что хочешь. Вот я и перебралась сюда. Ко мне каждый день заходит помощница узнать, все ли в порядке. Тут я как у себя – все мои пожитки со мной.

– Да, все отовсюду, – промолвила миссис Оливер, оглядываясь вокруг.

– Вот этот медный столик капитан Уилсон прислал мне из Сингапура. А эта вещица – из Бенареса. На пепельнице стоит египетская штучка – скребей или что-то вроде того. Звучит как чесотка, но на самом деле это жук – он сделан из какого-то ярко-голубого камня. Его считают драгоценным. Лапи… лазу…

– Ляпис-лазурь, – подсказала миссис Оливер.

– Да, верно. Красиво, правда? Это прислал один из моих мальчиков, который стал археологом.

– Все это – ваше прекрасное прошлое, – заметила миссис Оливер.

– Да, мои мальчики и девочки. Одних я нянчила с самого рождения, других – с месячного возраста, третьи были еще старше. Некоторые были под моим присмотром в Индии и в Сиаме. Это мисс Мойя в своем придворном наряде. Красавица, правда? Дважды разводилась – сначала с лордом, потом с каким-то поп-певцом, – затем вышла замуж за какого-то богача в Калифорнии – у них была своя яхта, и они путешествовали на ней по всему миру. Умерла два или три года назад – ей было всего шестьдесят два. Жаль, когда умирают еще совсем не старые люди.

– Вы ведь тоже побывали в разных частях света, не так ли? – осведомилась миссис Оливер. – В Индии, Гонконге, Египте, Южной Америке.

– Да, я многое повидала.

– Помню, – продолжала миссис Оливер, – когда я была в Малайе, вы служили там в семье какого-то генерала. Как же их звали?.. Ах да, генерал и леди Рэвенскрофт.

– Нет, нет, вы ошибаетесь. Вы гостили у Барнеби, когда я у них работала. Он был судья, а вы дружили с его женой.

– Да-да, – кивнула миссис Оливер. – Я вечно путаю имена.

– У них было двое славных детишек, – продолжала миссис Мэтчем. – Конечно, их отправили учиться в Англию – мальчика в Хэрроу, а девочку в Роудин. После этого я перешла в другую семью. В наши дни многое изменилось. Китайских служанок стало гораздо меньше. Конечно, с ними бывали неприятности, но я отлично ладила с одной из них, когда жила у Барнеби. Так о ком вы говорили? О Рэвенскрофтах? Да, я их помню. Забыла название места, где они жили в Малайе – недалеко от нас. Барнеби были с ними знакомы. Тогда я еще оставалась у них, хотя дети уехали в школу, присматривать за миссис Барнеби и за ее вещами. Да, я была там, когда это произошло. Я имею в виду не Барнеби, а Рэвенскрофтов. Никогда этого не забуду, хотя, конечно, я не была в этом замешана. Жуткая история, верно?

– Разумеется, – согласилась миссис Оливер.

– Это случилось уже после того, как вы вернулись в Англию. Рэвенскрофты были такой приятной парой. Для них это явилось страшным потрясением.

– Я уже не все помню, – сказала миссис Оливер.

– Знаю – со временем многое забываешь. Говорили, что она всегда была странная – даже в детстве. Вроде бы она вытащила ребенка из коляски и бросила его в реку. Одни говорили, что из ревности, а другие – что ей хотелось, чтобы малыш поскорее попал на Небеса.

– Вы имеете в виду леди Рэвенскрофт?

– Конечно нет. У вас такая же дырявая память, как у меня. Это была ее сестра.

– Ее сестра?

– Теперь я уже не уверена, ее это сестра или его. Говорили, что она с одиннадцати или двенадцати лет была в сумасшедшем доме. Ее там держали очень долго, а потом выпустили, сказав, что с ней все в порядке. Она вышла замуж за какого-то военного, но опять что-то натворила, и ее снова упрятали в заведение для душевнобольных. С ними там хорошо обращаются – дают им хорошие комнаты и все такое. Генерал с женой навещали ее. Дети воспитывались у кого-то еще. Потом она вроде бы снова поправилась и вернулась к мужу, но он вскоре умер. Кажется, сердце или давление. Она была очень расстроена и поселилась с генералом и его женой. Казалось, она была счастлива там и очень любила детей. По-моему, это случилось не с мальчиком – он был в школе, – а с девочкой, к которой в тот день пришла играть другая девочка. Я не помню подробностей – прошло так много лет. Некоторые говорили, что это сделала не она, а няня-китаянка, но няня очень любила детей и сильно горевала. Она хотела забрать их из дома, говорила, что им там небезопасно, но, конечно, ей никто не верил.

– Ну и что же произошло затем с сестрой генерала или леди Рэвенскрофт?

– По-моему, доктор отправил ее в Англию – наверное, в то же заведение, что и раньше, но теперь за ней хорошо присматривали. В семье ее мужа было полно денег, так что уход ей обеспечили. Может быть, она снова поправилась. Я не думала об этом, пока вы не пришли и не спросили меня о генерале и леди Рэвенскрофт. Интересно, где они сейчас. Генерал, должно быть, давно в отставке.

– С ними случилась печальная история, – вздохнула миссис Оливер. – Возможно, вы читали об этом в газетах.

– О чем?

– Ну, они купили дом в Англии, а потом…

– Да, теперь я вспомнила. Действительно, я что-то читала в газете. Думаю, тогда фамилия Рэвенскрофт показалась мне знакомой, но я не понимала почему. Они упали с утеса, не так ли? Что-то в этом роде.

– Да, – промолвила миссис Оливер. – Что-то в этом роде.

– Так приятно было повидать вас, дорогая. Позвольте угостить вас чашечкой чаю.

– Спасибо, я не хочу чаю.

– Что за глупости – конечно, хотите. Если не возражаете, пойдем в кухню. Теперь я провожу там большую часть времени. Правда, гостей я принимаю в этой комнате, потому что горжусь своими вещами и детьми, которых нянчила.

– Наверное, у вас была удивительная жизнь, – заметила миссис Оливер. – Вы присматривали за столькими детьми.

– Да. Помню, когда вы были маленькой, то любили слушать истории, которые я вам рассказывала. Одна из них была про тигра, другая про обезьян.

– Да, – кивнула миссис Оливер. – Я тоже их помню, хотя это было так давно.

Ее мысли перенеслись к тому времени, когда ей было шесть или семь лет, она ходила в ботинках на кнопках, слишком жестких для английских дорог, и слушала рассказы няни об Индии и Египте. Этой няней была миссис Мэтчем. Миссис Оливер окинула взглядом комнату, выходя следом за хозяйкой. Дети и взрослые, перед тем как сфотографироваться, надевали на себя все самое лучшее и присылали няне фотографии в красивых рамках вместе с другими подарками, потому что они ее не забывали. Возможно, благодаря им у няни была обеспеченная старость. Миссис Оливер ощутила внезапное желание расплакаться. Это было совсем не похоже на нее – ей удалось сдержаться усилием воли. Она направилась в кухню вместе с миссис Мэтчем и вручила ей подарок.

– Господи, банка лучшего чая «Тэтемс»! Я всегда его любила больше других. Забавно, что вы это помните. Теперь его нелегко раздобыть. И мое любимое печенье! Вы в самом деле ничего не забываете. Помните двух мальчуганов, которые приходили играть? Один называл вас леди Лебедь, а другой леди Слон – он садился вам на спину, а вы ходили на четвереньках по комнате и притворялись, что подбираете вещи хоботом.

– Вы тоже многое помните, не так ли, няня? – сказала миссис Оливер.

– Да, – отозвалась миссис Мэтчем. – Слоны не забывают – это старая поговорка.

Глава 8

Миссис Оливер за работой

Миссис Оливер вошла в аптеку широко популярной фирмы «Уильямс и Барнет», торгующую также косметикой. Она задержалась у стенда со средствами от мозолей, посмотрела на гору резиновых мочалок, рассеянно подошла к рецептурному отделу и наконец направилась к прилавку, где продавали косметику от «Элизабет Арден», «Хелены Рубинстайн», «Макса Фактора» и других известных фирм.

Остановившись напротив полноватой девушки и попросив у нее губную помаду определенного сорта, миссис Оливер с удивлением воскликнула:

– Да ведь это Марлен!

– Миссис Оливер! Как я рада вас видеть! Наши девочки с ума сойдут, когда я им расскажу, что вы пришли сюда за покупками.

– Вовсе незачем им рассказывать.

– Я уверена, что они попросят у вас автограф.

– Предпочитаю обойтись без этого, – сказала миссис Оливер. – Как поживаете, Марлен?

– Ничего, спасибо.

– Я не знала, что вы все еще здесь работаете.

– Ну, тут не хуже, чем в других местах. Обращение хорошее, а в прошлом году мне повысили зарплату, и теперь я вроде как старшая в отделе косметики.

– А как ваша мать?

– С мамой все в порядке. Она обрадуется, когда услышит, что мы с вами встретились.

– Она по-прежнему живет в том доме рядом с больницей?

– Да. Мы все там живем. Папа в последнее время неважно себя чувствует – даже лежал в больнице, – а мама держится молодцом. Вы здесь у кого-то гостите?

– Нет, – ответила миссис Оливер. – Я приезжала навестить старую приятельницу и зашла по дороге в аптеку… – Она посмотрела на часы. – Ваша мама сейчас дома, Марлен? Я хотела бы немного поболтать с ней.

– Ну конечно! Она так обрадуется! Я бы с удовольствием пошла с вами, но должна работать еще полтора часа.

– Ничего, поболтаем в другой раз. Кажется, у вашего дома номер 17? Не помню, как он называется.

– Лорел-Коттедж.

– Да, да, разумеется. Как глупо, что я забыла. Ну, приятно было вас увидеть.

Положив в сумку ненужную помаду, миссис Оливер вышла из аптеки, села в свою машину, поехала по главной улице Чиппинг-Бартрам и, миновав гараж и больницу, свернула на узкую дорогу, по обеим сторонам которой стояли аккуратные домики.

Оставив машину у калитки, она подошла к двери и постучала. Дверь открыла худощавая энергичная женщина лет пятидесяти, которая сразу же узнала посетительницу.

– Миссис Оливер! Не помню, сколько лет мы с вами не виделись.

– Очень давно.

– Входите же! Могу я предложить вам чашку чаю?

– Боюсь, что нет, – ответила миссис Оливер, – так как я уже пила чай с приятельницей и должна возвращаться в Лондон. Я просто случайно зашла в аптеку и увидела там Марлен.

– Да, у нее хорошая работа. Ее там очень ценят – говорят, что она проявляет инициативу.

– Приятно слышать. А как вы поживаете, миссис Бакл? Выглядите вы хорошо – едва ли старше, чем когда я видела вас в прошлый раз.

– Ну, я бы так не сказала. У меня прибавилось седины, и я здорово потеряла в весе.

– Сегодня мне везет на старых друзей, – промолвила миссис Оливер, проходя в маленькую и довольно захламленную гостиную. – Не знаю, помните ли вы миссис Джулию Карстерс.

– Конечно, помню. Должно быть, она уже очень старая.

– Да, но мы с ней говорили об очень старых временах – даже о той трагедии, которая произошла, когда я была в Америке. С людьми по фамилии Рэвенскрофт.

– Да, я хорошо это помню.

– Вы когда-то работали у них, не так ли, миссис Бакл?

– Да, приходила по утрам три раза в неделю. Приятные были люди – настоящая офицерская семья старой школы.

– Печальная с ними случилась история.

– В самом деле.

– Тогда вы еще работали у них?

– Нет. Ко мне приехала жить моя старая тетя Эмма, которая плохо видела и неважно себя чувствовала, поэтому я больше не могла ходить прибираться в чужие дома. Но за месяц или два до несчастья я еще приходила к ним.

– Кажется, считали, что это самоубийство по уговору, – продолжала миссис Оливер.

– Я этому не верю, – заявила миссис Бакл. – Не такие они были люди. И ладили хорошо друг с другом. Конечно, здесь они прожили недолго.

– Да, – согласилась миссис Оливер. – По-моему, приехав в Англию, они сначала жили где-то возле Борнмута?

– Верно, но там им казалось слишком далеко от Лондона, поэтому они перебрались в Чиппинг-Бартрам. Хороший у них был дом и с приятным садом.

– Когда вы к ним приходили, у них все было в порядке со здоровьем?

– Ну, возраст генерала давал о себе знать. У него пошаливало сердце, а может, был небольшой удар. Он принимал таблетки и часто полеживал.

– А леди Рэвенскрофт?

– Думаю, она скучала по жизни за границей. Здесь у них было не так уж много знакомых, хотя люди такого класса обычно поддерживают отношения с хорошими семьями. Конечно, здесь не то что в Малайе. Там у них наверняка было полно слуг и часто устраивали веселые вечеринки.

– По-вашему, ей не хватало вечеринок?

– Ну, точно я не знаю…

– Кто-то говорил мне, что она носила парик.

– Да, у нее было несколько париков, – улыбнулась миссис Бакл. – Красивые и, конечно, дорогие. Время от времени она отсылала их назад в Лондон, там их причесывали заново и присылали обратно. Парики были разные. Один с золотистыми волосами, другой с седыми локонами – он ей был очень к лицу, – а еще два не такие красивые, зато удобные для ветреной или дождливой погоды. Она заботилась о своей внешности и много тратила на одежду.

– Как вы думаете, что явилось причиной трагедии? – спросила миссис Оливер. – Понимаете, будучи в Америке, я не виделась со своими друзьями, а спрашивать о таких вещах в письмах как-то не хотелось. Кажется, их застрелили из револьвера генерала Рэвенскрофта?

– Да, у него в доме было два револьвера – он говорил, что без них не чувствуешь себя в безопасности. Возможно, он был прав. Хотя до того, насколько я знаю, у них не было никаких неприятностей. Правда, как-то раз в дверь постучал один тип, который мне очень не понравился. Сказал, что хочет повидать генерала, так как в молодости служил у него в полку. Генерал задал ему несколько вопросов, но, по-моему, счел его… ну, не слишком надежным и отправил восвояси.

– Значит, вы думаете, что это дело рук постороннего?

– А что же еще тут можно подумать? Правда, мне не слишком нравился их приходящий садовник. Репутация у него была неважная – насколько я поняла, он успел побывать в тюрьме. Но генерал видел его рекомендации и хотел дать ему шанс.

– Вы считаете, что их мог убить садовник?

– Вообще-то я так думала. Но, может, я была не права. Некоторые болтали, будто у них произошла какая-то скандальная история и то ли генерал застрелил жену, то ли она его. Но это, конечно, чепуха. Нет, это работа постороннего. В наши дни насилия хоть отбавляй. Газеты все время пишут, как молодые люди – еще совсем мальчишки – накачивают себя наркотиками, а потом стреляют в кого-нибудь ни за что ни про что или приглашают девушку выпить в пабе, провожают ее домой, а после ее труп находят в канаве. Детей крадут прямо из колясок. Вот вам и результат: такая приятная пара, генерал и его жена, вышли вечером прогуляться и получили по пуле в голову.

– Разве в голову?

– Ну, я точно не помню, да и сама-то я этого не видела. Но это случилось на прогулке.

– А генерал с женой ладили друг с другом?

– Ну, у них иногда случались ссоры, но с кем не бывает.

– И не было никаких других мужчин или женщин?

– Сплетни ходили разные, но все это ерунда. Людям всегда нравится болтать о таких вещах.

– Возможно, кто-то из них был… болен?

– Ну, леди Рэвенскрофт как-то ездила в Лондон консультироваться у доктора и, по-моему, собиралась ложиться в больницу на операцию, хотя она мне ничего не рассказывала. Но вроде бы ее удалось подлечить – она недолго пробыла в больнице и, кажется, обошлась без операции. А когда вернулась, то выглядела гораздо моложе. И морщин меньше стало, и эти парики с кудряшками очень ей шли. Да и вообще, она словно воспрянула духом.

– А генерал Рэвенскрофт?

– Он был очень приятным джентльменом. Никогда я не слышала о нем никаких скандальных историй, да и не думаю, что они с ним случались. Конечно, когда происходит трагедия, люди разное болтают. Говорили, будто его в Малайе по голове ударили или еще что-то в таком роде. У меня был дядя, который упал с лошади и с тех пор стал очень странным. Полгода держался, а потом захотел убить свою жену – утверждал, что она шпионка какого-то государства и следит за ним. Пришлось отправить его в сумасшедший дом. В семьях всякое бывает.

– Но вы не думаете, что есть какая-то доля правды в сплетнях, которые до меня доходили, – будто у супругов были плохие отношения и кто-то из них застрелил другого, а потом себя?

– Конечно нет.

– А их дети были тогда дома?

– Нет. Мисс… как же ее звали… Рози? Нет, Пенелопа…

– Селия, – подсказала миссис Оливер. – Она моя крестница.

– Да, я вспомнила. Вы как-то к ней приезжали и куда-то ее водили. Девчушка была с характером, но, по-моему, очень любила отца и мать. Нет, когда это случилось, она находилась в школе в Швейцарии. Я была очень этому рада – для нее явилось бы страшным потрясением, если бы она тогда была дома и видела их.

– Кажется, у них был и мальчик?

– Да, мистер Эдуард. Генерал вроде бы немного из-за него беспокоился. Он как будто недолюбливал отца.

– Ну, мальчики часто проходят через эту стадию. А мать он любил?

– Думаю, она чересчур хлопотала над ним, и это его раздражало. Знаете, мальчикам не по душе, когда мать требует, чтобы они надевали теплый жилет или лишний свитер. А отцу, по-моему, не нравилась его прическа. Тогда, правда, не носили патлы до плеч, как теперь, но уже начали отращивать их подлиннее.

– Но мальчика во время трагедии тоже не было дома?

– Да, не было.

– Наверное, для него это был сильный шок.

– Очевидно. Конечно, тогда я к ним уже не ходила, поэтому толком ничего не знала. Но мне все-таки был не по душе садовник. Забыла, как его звали… по-моему, Фред Уизел – что-то вроде того. Возможно, генерал застукал его на каком-то мошенничестве и решил уволить, а он…

– Застрелил и мужа и жену?

– Ну, он мог хотеть застрелить генерала, но жена оказалась рядом, поэтому пришлось убить и ее. В книгах часто читаешь про такое.

– Да, – задумчиво промолвила миссис Оливер. – В книгах можно прочитать про что угодно.

– Был еще репетитор – он тоже мне не слишком нравился.

– Что за репетитор?

– Мальчик не мог сдать экзамен в начальную школу – он был в подготовительном классе, – и ему наняли репетитора. Он пробыл у них около года. Леди Рэвенскрофт репетитор очень нравился – она любила музыку, и он тоже. Кажется, его звали мистер Эдмундс. Довольно жеманный молодой человек – думаю, генерал его не особенно жаловал.

– В отличие от его жены?

– Ну, у них было много общего. По-моему, она его и выбрала. У него были приятные манеры и язык хорошо подвешен.

– А мальчику он нравился?

– Эдуарду? Он его просто обожал. Как бы то ни было, не верьте никаким слухам о скандалах в семье, о том, будто у леди Рэвенскрофт была связь с каким-то мужчиной или у генерала с этой довольно чопорной девицей, которая выполняла для него секретарскую работу. Кем бы ни был этот жестокий убийца, он пришел со стороны. Какую-то машину видели поблизости, но полиция так ничего и не обнаружила. По-моему, нужно отыскать кого-нибудь, кто знал их в Малайе или еще где-нибудь за границей, а может, когда они жили в Борнмуте.

– А что думал об этом ваш муж? – спросила миссис Оливер. – Конечно, он знал о них меньше вас, но мог кое-что слышать.

– Наверняка он многое слышал вечерами в пивной. Говорили, будто леди Рэвенскрофт пила и из дома ящиками выносили пустые бутылки. Но я точно знаю, что это вранье. Иногда к ним приезжал племянник, у которого были какие-то неприятности с полицией, но это было раньше, так что полицейские им не интересовались.

– Значит, в доме фактически никто не проживал, кроме генерала и леди Рэвенскрофт?

– Ну, у них бывала ее сестра – кажется, единокровная или единоутробная. Она была очень похожа на леди Рэвенскрофт. Мне всегда казалось, что, когда она приезжала, между супругами начинались нелады. Она была из тех, кому нравится сеять раздоры.

– Леди Рэвенскрофт любила сестру?

– По-моему, не очень. Сестра набивалась им в гости, а леди как будто это раздражало. Зато генералу она нравилась, потому что играла с ним в карты и шахматы. Вообще, она была женщина забавная. Звали ее миссис Джеррибой или как-то похоже. Кажется, она была вдова и часто занимала у них деньги.

– А вам она нравилась?

– Откровенно говоря, мэм, совсем не нравилась. Эта женщина была из тех, кого называют возмутителями спокойствия. Но в последний раз она приезжала за некоторое время до трагедии. Один или два раза она привозила с собой сына. Мне он тоже не понравился – уж больно у него глаза бегали.

– Полагаю, – промолвила миссис Оливер, – никто никогда не узнает правду. На днях я видела свою крестницу.

– Вот как, мэм? Ну и как дела у мисс Селии?

– Как будто у нее все в порядке. Думаю, она собирается замуж. Во всяком случае, у нее есть…

– Дружок, – закончила миссис Бакл. – Ну что ж, у всех нас они когда-то были. Правда, девушки редко выходили замуж за первого, на кого положили глаз. В девяти случаях из десяти такого не бывало.

– Вы не знаете миссис Бертон-Кокс? – спросила миссис Оливер.

– Бертон-Кокс? Фамилия вроде знакомая… Она жила здесь или приезжала к кому-то в гости? Нет, не припоминаю. Может, старая приятельница генерала Рэвенскрофта, которую он знал в Малайе? – Женщина покачала головой.

– Ну, довольно сплетничать. – Миссис Оливер поднялась. – Было приятно повидать вас и Марлен.

Глава 9

Результаты поисков «слонов»

– Вам звонила миссис Оливер, – сообщил Эркюлю Пуаро его слуга Джордж.

– Да-да, Джордж. И что она сказала?

– Миссис Оливер спрашивала, сэр, не могла бы она прийти повидать вас сегодня вечером, после обеда.

– Это было бы превосходно, – отозвался Пуаро. – Встреча с миссис Оливер – хорошее стимулирующее средство после утомительного дня. Ее непредсказуемость иногда очень забавляет. Между прочим, она не упоминала «слонов»?

– Слонов, сэр? Не думаю.

– Возможно, «слоны» ее разочаровали.

Джордж с сомнением посмотрел на своего хозяина. Временами он не вполне понимал смысл его замечаний.

– Позвоните ей, – велел Пуаро, – и скажите, что я буду рад принять ее.

Джордж удалился выполнять поручение и вернулся, сообщив, что миссис Оливер придет около без четверти девять.

– Приготовьте кофе и petits-fours[14], – распорядился Пуаро. – Кажется, я заказывал его недавно у Фортнама и Мейсона.

– А ликер, сэр?

– Пожалуй, не стоит. Сам я буду пить sirop de cassis.

– Да, сэр.

Миссис Оливер явилась точно к назначенному времени. Пуаро радостно приветствовал ее:

– Как поживаете, chère madame?

– Очень устала. – Миссис Оливер опустилась в кресло, на которое указал Пуаро. – Совсем без сил.

– Еще бы! Qui va à la chasse… забыл эту поговорку.

– Я помню ее с детства, – сказала миссис Оливер. – Qui va à la chasse perd sa place[15].

– Уверен, что это неприменимо к той охоте, которой вы занимались. Я имею в виду поиски «слонов», если это не было всего лишь риторической фигурой.

– Конечно, не было, – отозвалась миссис Оливер. – Я гонялась за «слонами» как безумная. Только подумать о том, сколько бензина я израсходовала, на скольких ездила поездах, сколько отправила писем и телеграмм… Вы не представляете, как все это утомительно.

– Тогда отдохните и выпейте кофе.

– Хороший, крепкий черный кофе – как раз то, что мне нужно.

– Могу я узнать, добились ли вы каких-либо результатов?

– Результатов великое множество, – ответила миссис Оливер. – Беда в том, что я не знаю, есть ли от них какая-то польза.

– Но вы выяснили факты?

– В общем, нет. Я узнала немало вещей, которые люди, сообщавшие их мне, считали фактами, но сильно сомневаюсь, являются ли они таковыми в действительности.

– Значит, это слухи?

– Скорее воспоминания. Но, к сожалению, люди не всегда правильно помнят события прошлого.

– Все же это можно считать какими-то результатами, не так ли?

– А чем занимались вы? – осведомилась миссис Оливер.

– Вы всегда так строги, мадам, – улыбнулся Пуаро. – Требуете, чтобы я бегал взад-вперед и что-то предпринимал.

– Ну так вы бегали?

– Нет, но провел несколько консультаций с представителями моей профессии.

– Звучит куда менее хлопотно, чем то, что проделывала я, – заметила миссис Оливер. – Кофе великолепный… Вы не поверите, как я измучилась и какой сумбур у меня в голове.

– Ну-ну, давайте надеяться на лучшее. Вы ведь многое узнали.

– Только сплетни и предположения. Не уверена, что какие-либо из них правдивы.

– Они могут не быть правдивыми, но тем не менее оказаться полезными, – промолвил Пуаро.

– Да, я знаю, что вы имеете в виду, – кивнула миссис Оливер. – Я сама так думаю. Когда люди что-то вспоминают и рассказывают вам, то это часто не соответствует действительности, но им кажется, что все именно так и было.

– Но у них для этого должны иметься какие-то основания, – указал Пуаро.

– Я принесла вам целый перечень. Не стану вдаваться в подробности, где я побывала, что говорила и почему. Я старалась получить информацию от людей, которым что-то было известно о Рэвенскрофтах, даже если они знали их не слишком хорошо.

– Вы имеете в виду сведения из-за границы?

– Некоторые из-за границы, а некоторые от людей, знакомых с Рэвенскрофтами или чьи тети и кузины были с ними знакомы.

– И каждый из них рассказывал вам какую-то историю о трагедии или о людях, замешанных в нее?

– Да, – подтвердила миссис Оливер. – Конечно, я буду передавать вам их сообщения приблизительно.

– Хорошо. Возьмите petit-four.

– Благодарю вас. – Миссис Оливер взяла сладкое печенье и стала энергично его грызть. – Я всегда считала, что сладости придают жизненных сил, – сказала она. – Так вот, все мои собеседники обычно начинали рассказ словами: «Какая печальная история», «Думаю, все знают, что произошло на самом деле» – и тому подобное. Эти люди полагают, будто им известны причины трагедии. Но никаких весомых аргументов у них нет. Некоторые говорят, что генерал Рэвенскрофт писал мемуары о своей жизни в Малайе, диктовал их миловидной молодой женщине, которая была у него за секретаршу, и между ними наверняка что-то было. Якобы он хотел жениться на этой девушке и поэтому убил свою жену, но сразу же ужаснулся содеянному и застрелился.

– Понятно, – кивнул Пуаро. – Романтическое объяснение.

– Другая версия касается красивого молодого репетитора, дававшего уроки сыну Рэвенскрофтов, который болел и не посещал подготовительную школу около полугода…

– Да-да, и жена влюбилась в молодого наставника. Между ними существовала связь?

– Снова романтическое предположение без всяких доказательств, – ответила миссис Оливер.

– И следовательно?

– Следовательно, генерал застрелил жену из ревности и покончил с собой в припадке угрызений совести. Другой вариант – что связь была у генерала, его жена узнала об этом и застрелила его и себя. Но в действительности никто ничего не знает. Конечно, у генерала могла быть связь с одной или несколькими девушками, а может, с замужней женщиной. Столь же вероятно, что у его жены была связь с каким-то мужчиной. Но нет доказательств ни того, ни другого. Это всего лишь сплетни двенадцати– или тринадцатилетней давности, о которых многие уже забыли. Но у некоторых память получше – они называют имена и рассказывают о случившемся без особых ошибок. В доме жили садовник с сомнительной репутацией и глуховатая и подслеповатая кухарка-экономка, но ее вроде бы никто не подозревает. Я записала все имена и версии. Трудно было разобраться, какие имена названы верно, а какие нет. Насколько я поняла, жена генерала какое-то время болела – нервы или что-то еще. У нее выпадали волосы, поэтому она приобрела парики. Среди ее вещей обнаружили по меньшей мере четыре новых парика.

– Да, я тоже об этом слышал, – кивнул Пуаро.

– От кого?

– От одного моего друга из полиции. Он просмотрел отчеты о расследовании и вещах, найденных в доме. Четыре парика! Я бы хотел выслушать ваше мнение об этом, мадам. Четыре парика кажутся вам излишеством?

– Пожалуй, – согласилась миссис Оливер. – У меня была тетя, которая носила парик и имела запасной, которым пользовалась, когда отдавала первый перечесывать. Но я никогда не слышала, чтобы у кого-нибудь было четыре парика. – Она вытащила из сумки записную книжку и стала листать страницы. – Миссис Карстерс – ей семьдесят семь лет, и она уже впадает в слабоумие – предположила, что кто-то из Рэвенскрофтов был болен раком, но не знала, кто именно. Она припомнила, что леди Рэвенскрофт ездила в Лондон на консультацию с врачом и собиралась оперироваться, но вернулась домой и что муж очень за нее волновался. Конечно, из-за этого он застрелил ее и себя!

– Это была ее теория или она что-то знала?

– Думаю, что только теория. Насколько я понимаю по опыту моих расследований, – миссис Оливер подчеркнула последнее слово, – когда люди слышат, что кто-то из их не очень близких знакомых внезапно заболевает или консультируется у врача, они всегда считают, что это рак. Впрочем, люди и о себе часто так думают. Кто-то еще – не могу разобрать фамилию, вроде бы начинается на «Т» – сказал, что рак якобы был у мужа. Генерал и его жена очень переживали, обсудили это друг с другом и решили покончить с собой.

– Печально и романтично, – заметил Пуаро.

– Да, но я не думаю, что это правда, – отозвалась миссис Оливер. – Люди начинают вспоминать и при этом многое придумывают сами.

– Они придумывают объяснения известных им фактов, – сказал Пуаро. – Допустим, им известно, что кто-то ездил в Лондон консультироваться с врачом или провел некоторое время в больнице…

– Да, – подхватила миссис Оливер. – А когда они говорят об этом позже, то сами придумывают объяснение. От этого мало пользы.

– Вовсе нет, – возразил Пуаро. – Вы были правы насчет слонов. Важно знать определенные факты, застрявшие в памяти людей, хотя сами они могут не понимать, что эти факты означают, каковы их причины и к чему они ведут. На основе воспоминаний у них возникают теории супружеской измены, болезни, ревности, самоубийства по уговору – все предположения, о которых вы упоминали. Нам предстоит выяснить, насколько вероятны эти теории.

– Людям нравится говорить о прошлом, – сказала миссис Оливер. – Они говорят о давних событиях больше, чем о происшедшем год назад или происходящем теперь. Это как бы возвращает им ушедшее время. Конечно, они заодно сообщают массу абсолютно ненужных сведений. Поэтому вряд ли я добилась полезных результатов.

– Вы не должны так думать, – покачал головой Пуаро. – Я уверен, что некоторые вещи в вашей очаровательной записной книжечке имеют отношение к той давней трагедии. В результате моих расспросов я выяснил, что эти две смерти остаются для полиции полнейшей тайной. Рэвенскрофты казались любящей парой, вроде бы не было никаких сплетен и слухов относительно каких-то осложнений между ними на сексуальной почве, никто из них не был настолько болен, чтобы лишить себя жизни. Разумеется, я говорю лишь о времени, непосредственно предшествовавшем трагедии. Но ведь существовали и более ранние периоды.

– Я знаю, что вы имеете в виду, – кивнула миссис Оливер, – и слышала кое-что об этом от моей старой няни. Возможно, она уже дожила до ста лет, хотя, по-моему, ей около восьмидесяти. Я помню ее с детских лет. Она часто рассказывала мне о людях, служивших за рубежом – в Индии, Египте, Сиаме, Гонконге и других местах.

– Что-нибудь вас заинтересовало?

– Да. Няня упоминала о какой-то трагедии. Правда, я не уверена, что речь шла о Рэвенскрофтах, так как она путает имена и события. Дело касалось душевной болезни сестры не то какого-то генерала, не то его жены. Якобы она по нескольку лет проводила в психиатрической больнице, потому что то ли убила, то ли пыталась убить своих детей. Потом она как будто вылечилась и уехала к родственникам в Египет или Малайю. Но затем случилась еще одна трагедия, тоже связанная с детьми, которую вроде бы замяли. Но я подумала, не было ли в семье генерала Рэвенскрофта или его жены психических заболеваний. Не обязательно это родная сестра – возможно, кузина. Но мне это показалось перспективной линией расследования.

– Да, – задумчиво произнес Пуаро. – Бывает, что какое-то несчастье, коренящееся в далеком прошлом, вновь дает о себе знать. Кто-то напомнил мне поговорку: «У старых грехов длинные тени».

– Конечно, – продолжала миссис Оливер, – старая миссис Мэтчем могла многое перепутать. Но, возможно, это как-то связано с тем, что говорила мне та ужасная женщина на литературном завтраке.

– Когда она просила вас узнать…

– Узнать у моей крестницы, кто из ее родителей убил другого.

– Она думала, что девушка может это знать?

– Ну, такое достаточно вероятно. Конечно, во время трагедии от Селии многое скрывали, но ей могли быть известны обстоятельства в жизни родителей, способные объяснить, кто из них скорее всего виновен в убийстве, хотя она, по-видимому, никому об этом не упоминала.

– Вы говорите, что эта женщина – миссис…

– Опять забыла ее фамилию – Бертон и еще что-то там. Она сказала, что у ее сына есть подруга, на которой он собирается жениться. Естественно, ей хотелось знать, есть ли в семье будущей невестки преступники или наследственные психические заболевания. Возможно, она полагала, что если мать Селии убила отца, то ее сыну не следует на ней жениться, а если наоборот, то это не так страшно.

– Вы имеете в виду, что она считает, будто наследственность передается только по женской линии?

– Ну, эта миссис Бертон думает, что много знает, но в действительности она не слишком-то умна, – ответила миссис Оливер. – Вы бы сразу это поняли, если бы были женщиной.

– Интересная точка зрения, – заметил Пуаро. Он вздохнул. – Нам еще нужно многое сделать.

– У меня есть еще одна случайная информация, правда из вторых рук. Якобы кто-то сказал: «Рэвенскрофты? Это не та пара, которая усыновила ребенка, когда один из их детей умер в Малайе? Потом мать ребенка потребовала его назад и обратилась в суд. Но суд решил, что Рэвенскрофты имеют право на опеку, и мать попыталась похитить ребенка».

– Я предпочитаю более простые моменты, вытекающие из вашего сообщения, – сказал Пуаро.

– А именно?

– Парики. Четыре парика.

– Ну, – промолвила миссис Оливер, – мне это тоже показалось интересным, хотя не знаю почему. Вроде бы это ничего не значит. То же касается и версии с душевной болезнью. Всегда есть люди, которых держат в сумасшедшем доме, потому что они убили своего или чужого ребенка без всякой причины. Не понимаю, почему генералу и леди Рэвенскрофт могло понадобиться убивать себя из-за этого.

– Если только таким душевнобольным не был один из них, – заметил Пуаро.

– Вы имеете в виду, что генерал Рэвенскрофт мог убить ребенка – возможно, незаконнорожденного ребенка жены или своего собственного? По-моему, это чересчур мелодраматично. Или, может быть, леди Рэвенскрофт убила своего ребенка или ребенка мужа.

– Едва ли, – отозвался Пуаро. – Обычно люди таковы, какими кажутся.

– Вы хотите сказать…

– Они казались счастливой и дружной парой. Вроде бы у них не было никаких серьезных заболеваний, если не считать предположений об операции и поездке в Лондон для консультации с медицинским авторитетом по поводу рака, лейкемии или чего-то столь же фатального. Все это, конечно, возможно, но не слишком вероятно. По какой-то причине эти двое не захотели больше жить. По какой же?

– Я знала одну пару во время Второй мировой войны, – сказала миссис Оливер. – Они не сомневались, что немцы высадятся в Англии, и решили покончить с собой, если это произойдет. Я говорила им, что это очень глупо, но они заявляли, что в таком случае не смогут продолжать жить. Мне до сих пор это кажется глупостью. Нужно иметь мужество жить при любых обстоятельствах. От вашей смерти никому не станет лучше. Интересно…

– Что – интересно?

– Когда я это сказала, то внезапно подумала: «Что, если от смерти генерала и леди Рэвенскрофт кому-то стало лучше?»

– Вы имеете в виду, что кто-то унаследовал их деньги?

– Ну, нечто менее очевидное. Возможно, кто-то получил шанс преуспеть. Или в жизни Рэвенскрофтов было нечто такое, о чем ни в коем случае не следовало знать их детям.

Пуаро вздохнул:

– Вся беда в том, что вы чаще думаете о том, что могло произойти. Вы подаете мне идеи – возможные идеи, но хорошо, если бы они при этом были еще и вероятными. Почему была необходима смерть этих двух человек? Судя по всему, они не были серьезно больны или несчастливы. Тогда почему же они отправились погожим вечером на прогулку к утесу, взяв с собой собаку?..

– Какое отношение имеет к этому собака? – осведомилась миссис Оливер.

– Просто меня заинтересовало, взяли они собаку или она сама побежала за ними. Каким образом собака вписывается в картину происшедшего?

– Полагаю, таким же, как парики, – ответила миссис Оливер. – Всего лишь еще одна вещь, которая вроде бы не имеет смысла и которую вы не можете объяснить. Один из моих «слонов» говорил, что собака любила леди Рэвенскрофт, а другой – что она кусала ее.

– Вечно одно и то же, – снова вздохнул Пуаро. – Хочется побольше узнать о людях, которых отделяет от нас пропасть лет.

– Один или два раза вам это удавалось, – заметила миссис Оливер. – Помните художника, которого застрелили или отравили? Вы раскрыли, кто это сделал, хотя не знали ни его, ни его жену.

– Да, но я узнал о них от других людей, которые там присутствовали[16].

– Ну, именно это я и пытаюсь сделать, – сказала миссис Оливер, – только я никак не могу подобраться к тому, кто знает хоть что-то существенное. По-вашему, мы должны бросить это дело?

– По-моему, это было бы весьма разумно, – ответил Пуаро, – но бывают моменты, когда никто не желает быть разумным, а хочет узнать как можно больше. Теперь меня обуял интерес к этой симпатичной паре с двумя приятными детьми. Полагаю, дети действительно приятные?

– Мальчика я не знаю, – отозвалась миссис Оливер. – Не думаю, чтобы когда-нибудь его встречала. Хотите познакомиться с моей крестницей? Я могла бы прислать ее к вам.

– Да, пожалуй, мне хотелось бы на нее взглянуть. Не исключено, что она не захочет приходить ко мне, но встречу как-нибудь можно организовать – она может оказаться интересной. Но я бы взглянул на кое-кого еще.

– На кого же?

– На вашу назойливую приятельницу, с которой вы познакомились на приеме.

– Никакая она не приятельница, – возразила миссис Оливер. – Просто подошла и заговорила со мной – вот и все.

– Я бы хотел выяснить, почему она так стремится разузнать об этом.

– Да, это могло бы принести пользу. – Миссис Оливер вздохнула. – Как бы то ни было, мне пора отдохнуть от слонов. Старая няня, о которой я вам рассказывала, упомянула, что слоны ничего не забывают. Эта глупая фраза начинает меня преследовать. Теперь ваша очередь искать «слонов».

– А чем займетесь вы?

– Ну, я могла бы для разнообразия поискать лебедей.

– Mon Dieu[17], при чем тут лебеди?

– Няня напомнила мне о двух мальчиках, с которыми я играла. Один называл меня леди Лебедь, а другой – леди Слон. Когда я была леди Лебедь, то притворялась, будто плаваю по полу, а когда я была леди Слон, мальчики ездили у меня на спине. Так что в нашем деле лебеди действительно ни при чем.

– Это хорошо, – заметил Пуаро. – Нам вполне достаточно слонов.

Глава 10

Дезмонд

Спустя два дня Эркюль Пуаро за чашкой шоколада читал письмо, доставленное с утренней почтой. Он читал его вторично. Почерк был сносный, но едва ли отмеченный печатью зрелости.

«Дорогой мсье Пуаро!

Боюсь, Вы сочтете мое письмо довольно странным, поэтому ссылаюсь на Вашу приятельницу. Я пытался связаться с ней, чтобы попросить ее устроить мне встречу с Вами, но ее не оказалось дома. Я имею в виду писательницу, миссис Ариадну Оливер. Ее секретарша сказала, что она вроде бы уехала на сафари в Восточную Африку. Если так, то она вернется не скоро, а мне необходимо повидать Вас, так как я нуждаюсь в совете.

Насколько я понимаю, миссис Оливер познакомилась с моей матерью на литературном завтраке. Если бы Вы позволили мне посетить Вас в назначенное Вами время, я был бы очень признателен. Не знаю, может ли это что-нибудь объяснить, но секретарша миссис Оливер упомянула слово «слоны». Полагаю, это как-то связано с поездкой миссис Оливер в Африку. Секретарша произнесла это слово как пароль. Меня это озадачило, но Вы, возможно, все поймете. Я очень тревожусь и был бы Вам благодарен, если бы смог с Вами увидеться.

Искренне Ваш

Дезмонд Бертон-Кокс».

– Nom d’un petit bonhomme![18] – воскликнул Эркюль Пуаро.

– Прошу прощения, сэр? – осведомился Джордж.

– Так, ничего, – отозвался Пуаро. – Некоторые вещи привязываются раз и навсегда. В моем случае это слоны.

Поднявшись из-за стола, он вызвал свою преданную секретаршу мисс Лемон, вручил ей письмо Дезмонда Бертон-Кокса и дал указание организовать встречу с его отправителем.

– В настоящее время я не очень занят, – сказал Пуаро, – так что можете пригласить его завтра.

Мисс Лемон напомнила ему о двух уже назначенных встречах, но согласилась, что времени остается достаточно.

– Это как-то связано с зоопарком? – спросила она.

– Едва ли, – ответил Пуаро. – Пожалуйста, не упоминайте в вашем письме слонов. Они занимают слишком много места и, несомненно, снова будут фигурировать в моей беседе с Дезмондом Бертон-Коксом.

– Мистер Дезмонд Бертон-Кокс, – доложил Джордж, вводя ожидаемого гостя.

Пуаро поднялся и встал рядом с камином. Некоторое время он молча изучал посетителя. Довольно нервный юноша, явно ощущающий себя не в своей тарелке, но успешно это скрывающий.

– Мсье Эркюль Пуаро? – заговорил он, протянув руку.

– Совершенно верно, – кивнул Пуаро. – А вы Дезмонд Бертон-Кокс? Пожалуйста, садитесь и объясните причину вашего визита.

– Ее довольно трудно объяснить, – сказал Дезмонд.

– Как и многое другое, – промолвил Пуаро, – но у нас много времени. Садитесь.

Дезмонд с сомнением взирал на стоящую перед ним фигуру. Довольно комичный субъект, думал он. Яйцевидная голова, огромные усы. Выглядит не слишком внушительно. Во всяком случае, совсем не так, как он ожидал.

– Вы детектив, не так ли? – продолжал Дезмонд. – Я имею в виду, вы… ну, все выясняете. Люди приходят к вам с просьбами что-то разузнать для них.

– Да, – подтвердил Пуаро, – это одно из основных моих занятий.

– Сомневаюсь, чтобы вы многое знали обо мне…

– Кое-что я знаю.

– От вашей приятельницы миссис Оливер? Она что-то вам рассказала?

– Она рассказала, что беседовала со своей крестницей, мисс Селией Рэвенскрофт. Это верно, не так ли?

– Да, Селия мне говорила. Эта миссис Оливер… она хорошо знает мою мать?

– Не думаю, чтобы они хорошо знали друг друга. Согласно миссис Оливер, она познакомилась с миссис Бертон-Кокс недавно на литературном завтраке и имела с ней краткую беседу. Насколько я понял, ваша мать обратилась к миссис Оливер с просьбой.

– Это не ее дело! – Юноша сердито сдвинул брови. – Матери…

– Да, да, – кивнул Пуаро. – Подобные чувства усилились в наши дни, хотя, возможно, существовали всегда. Матери часто делают то, что, по мнению их детей, им лучше было бы не делать. Я прав?

– В общем, да. Но моя мать вмешивается в дела, которые ее абсолютно не касаются.

– Как я понимаю, вы и Селия Рэвенскрофт – близкие друзья. Со слов вашей матери миссис Оливер сделала вывод, что стоит вопрос о браке. Возможно, в ближайшем будущем?

– Да, но моей матери незачем задавать вопросы и беспокоиться о вещах, не имеющих к ней никакого отношения.

– Все матери таковы, – улыбнулся Пуаро. – Вы очень привязаны к вашей матери?

– Я бы так не сказал, – ответил Дезмонд. – Лучше говорить откровенно – она мне не родная мать.

– В самом деле?

– Я был усыновлен, – объяснил Дезмонд. – У нее был сын, который умер в раннем детстве. Она захотела усыновить ребенка и выбрала меня. Мама всегда думает и говорит обо мне как о родном сыне, но мы абсолютно не похожи. Мы смотрим на вещи по-разному.

– Вполне естественно, – заметил Пуаро.

– Кажется, я никак не могу перейти к цели моего визита.

– Вы хотите, чтобы я что-то выяснил, провел какое-то расследование?

– Очевидно, да. Не знаю, много ли вам известно… ну, о том, из-за чего весь сыр-бор…

– Очень немного, – ответил Пуаро. – Я не знаю никаких подробностей, почти ничего не знаю о вас и мисс Рэвенскрофт, которую ни разу не видел. Мне бы хотелось с ней встретиться.

– Я подумывал о том, чтобы привести ее с собой, но потом решил сначала поговорить с вами сам.

– Это кажется разумным, – одобрил Пуаро. – Вы чем-то встревожены? У вас какие-то затруднения?

– Не совсем. Никаких затруднений не должно возникнуть. Ведь это произошло много лет назад, когда Селия была еще школьницей. К тому же подобные трагедии случаются практически ежедневно. Два человека, чем-то расстроенные, совершают самоубийство по уговору. Никто не знает, в чем причина, но их детям незачем из-за этого беспокоиться. Во всяком случае, это не касается моей матери.

– Проходя жизненный путь, – заметил Пуаро, – все чаще сталкиваешься с людьми, интересующимися вещами, которые их не касаются, куда больше, чем своими собственными делами.

– Но эта история давно в прошлом. Никто толком ничего об этом не знал. Однако моя мать не желает угомониться – пристает с вопросами и довела Селию до такого состояния, что она уже не уверена, хочется ли ей выходить за меня замуж.

– А вы? Вы уверены, что все еще хотите на ней жениться?

– Конечно, уверен! Я твердо решил жениться на ней. Но теперь она обеспокоена, хочет все знать о происшедшем с ее родителями и думает – хотя я уверен, что она не права, – будто моей матери что-то об этом известно.

– Я вам очень сочувствую, – сказал Пуаро, – но мне кажется, что, если вы разумный молодой человек и хотите жениться, у вас нет никаких причин этого не делать. Я раздобыл кое-какую информацию об этом печальном событии. Как вы говорили, о нем толком никто ничего не знал и не знает до сих пор. Но ведь не все трагедии поддаются объяснению.

– Это могло быть только самоубийством по уговору, – настаивал юноша. – Но…

– Вы хотите знать причину, не так ли?

– Да, так. Это тревожит Селию, значит, и меня тоже. Мать также беспокоится, хотя, как я уже сказал, это совершенно не ее дело. Не думаю, что кто-то виновен в случившемся, – ведь не было никаких ссор или скандалов. Беда в том, что мы ничего не знаем. Собственно говоря, я и не могу ничего знать, так как меня там не было.

– И вы не знали ни генерала, ни леди Рэвенскрофт?

– Как вам сказать. С Селией мы знакомы с детства. Когда мы были маленькими, ее родители и родственники, к которым я приезжал на каникулы, жили совсем рядом. Мы с Селией часто вместе проводили время. Но после этого я не встречал ее много лет. Однако мои родители, как и ее, жили в Малайе и могли видеться друг с другом. Мой отец уже умер, но мать, очевидно, что-то слышала в Малайе, а теперь припомнила это, начала выдумывать всякие небылицы и зря беспокоит Селию. Поэтому и я и Селия хотим знать, что случилось в действительности. Как все произошло и почему.

– Да, – кивнул Пуаро, – ваши чувства вполне естественны – особенно Селии. Ее это должно волновать больше, чем вас. Но имеет ли все это значение сейчас, в настоящее время? Вы с Селией собираетесь пожениться, так для чего вам копаться в прошлом? Так ли уж важно, покончили ли ее родители самоубийством, договорившись об этом, погибли ли они в авиационной катастрофе, был ли кто-то из них убит случайно, а другой после этого застрелился или же их сделали несчастными какие-то любовные связи?

– То, что вы говорите, разумно и правильно, – отозвался Дезмонд Бертон-Кокс, – но я должен быть уверен, что Селия удовлетворена. Она ведь все равно будет думать об этой истории, даже если не станет о ней говорить.

– А вам не приходило в голову, – спросил Эркюль Пуаро, – что может оказаться очень трудным, если не вовсе невозможным, выяснить, что произошло на самом деле?

– Вы имеете в виду, кто из них застрелил другого, а потом застрелился сам и почему? Нет, если существовала какая-то причина.

– Даже если она существовала в далеком прошлом, имеет ли это значение теперь?

– Не имело бы никакого, если бы моя мать не совала всюду свой нос. Едва ли это сильно волновало бы Селию. Во время трагедии она была в школе в Швейцарии, никто не сообщал ей никаких подробностей, а в таком возрасте все воспринимается значительно проще.

– Но вам не кажется, что вы требуете невозможного?

– Я хочу, чтобы вы все выяснили, – заявил Дезмонд. – Конечно, если вы не можете или не хотите…

– Нет-нет, у меня нет никаких возражений, – быстро прервал Пуаро. – В конце концов, существует такая вещь, как любопытство. Горести, потрясения, болезни – все это человеческие трагедии, естественно привлекающие к себе внимание. Я всего лишь задаю вопрос: разумно ли ворошить прошлое?

– Может быть, нет, – ответил Дезмонд, – но…

– И согласны ли вы со мной, – снова прервал его Пуаро, – что после стольких лет эта задача может оказаться невыполнимой?

– Нет, – покачал головой Дезмонд. – Тут я с вами не согласен. Я считаю эту задачу вполне осуществимой.

– Интересно, – заметил Пуаро. – Почему вы так думаете?

– Потому что…

– У вас есть на то причина?

– Думаю, существуют люди, которые могут многое рассказать, если захотят. Возможно, они не захотят рассказывать мне или Селии, но вы могли бы все у них узнать.

– Интересно, – повторил Пуаро.

– До меня доходили кое-какие слухи, – продолжал Дезмонд. – Кто-то в их семье провел несколько лет в сумасшедшем доме – по-моему, леди Рэвенскрофт. С ней в молодости, если не в детстве, произошла какая-то трагедия – что-то связанное со смертью ребенка.

– Но сами вы ничего не знаете?

– Нет. Об этом слышала моя мать – очевидно, в Малайе. Знаете, как все эти мем-сахиб собираются вместе и начинают сплетничать.

– И вы хотите выяснить, правда это или нет?

– Да, но не знаю, как это сделать. Прошло много лет, и я не имею понятия, к кому мне обращаться. Но пока мы не выясним, что произошло и почему…

– Хотя это всего лишь догадка с моей стороны, но думаю, что я прав, – сказал Пуаро. – Вы имеете в виду, что Селия Рэвенскрофт не хочет выходить за вас замуж, пока не убедится, что не унаследовала от родителей – предположительно от матери – какое-то психическое расстройство. Это так?

– Думаю, она вбила это себе в голову не без помощи моей матери. Очевидно, мама этого опасается, хотя у нее нет никаких оснований, кроме злобных сплетен.

– Разобраться в этом будет нелегко, – предупредил Пуаро.

– Да, но я многое о вас слышал. Говорят, что вы умеете задавать вопросы таким образом, чтобы люди вам все рассказывали.

– Кому, по-вашему, я должен задавать вопросы? Думаю, что когда вы упомянули Малайю, то не имели в виду малайцев. Вы говорили о времени, когда там существовали английские общины, и жены офицеров – «мем-сахиб», как их называли, – сплетничали между собой.

– Я не утверждаю, что от этого может быть какая-то польза. Кто бы ни распространял эти сплетни, они наверняка либо умерли, либо обо всем забыли. Думаю, моя мать многое неверно поняла, а остальное напридумывала сама.

– И вы по-прежнему считаете, что я способен…

– Я не прошу вас ехать в Малайю и кого-то расспрашивать. Тех людей там давно уже нет.

– И вы не можете назвать мне имена?

– Их имена – нет.

– Тогда какие?

– Мне кажется, есть два человека, которые жили у Рэвенскрофтов и могут знать, что произошло и почему.

– Но сами вы не хотите к ним обратиться?

– Ну, я мог бы, но не думаю, что они… Мне бы не хотелось расспрашивать их об этом, и Селии, по-видимому, тоже. Они очень славные женщины – вовсе не сплетницы и не любительницы совать нос в чужие дела – и именно поэтому могут что-то знать. В свое время они наверняка старались помочь, как-то разрядить ситуацию, но не смогли… Простите, я говорю непонятно.

– Напротив, – возразил Пуаро. – Вы меня очень заинтересовали, и думаю, у вас на уме нечто конкретное. Скажите, Селия Рэвенскрофт согласна с вами?

– Я почти не говорил с ней об этом. Понимаете, она очень любила Мэдди и Зели.

– Мэдди и Зели?

– Да, так их называли. Когда Селия была маленькой и я только с ней познакомился, – я говорил, что в деревне мы жили по соседству, – у нее была – теперь это называется девушка au pair[19], но тогда их именовали гувернантками – гувернантка-француженка. Она была очень добрая – играла с нами и другими детьми, – и Селия, а следом за ней вся семья называла ее Мэдди.

– Понимаю – сокращенно от «мадемуазель».

– Да, вы ведь француз. Поэтому мне и пришло в голову, что она может рассказать вам то, что знает и не хочет рассказывать другим.

– Допустим. А другое имя, которое вы упомянули?

– Зели – тоже сокращение от «мадемуазель». Мэдди пробыла там два или три года, а потом вернулась во Францию или Швейцарию. Пришлось нанять другую гувернантку – Селия вместе с родителями звала ее Зели. Она была моложе Мэдди – очень хорошенькая и забавная. Тоже играла с нами, и мы все страшно ее любили. Генерал Рэвенскрофт очень к ней привязался – играл с ней в шахматы, в пикет и так далее.

– А леди Рэвенскрофт?

– Она тоже любила ее, и Зели была ей предана. Поэтому она и вернулась после отъезда.

– Вернулась?

– Да, когда леди Рэвенскрофт заболела и попала в больницу, Зели стала как бы ее компаньонкой и ухаживала за ней. Я точно не знаю, но почти уверен, что она была там, когда произошла трагедия. Поэтому она должна знать, что случилось на самом деле.

– А вам известно, где она сейчас? Вы знаете ее адрес?

– Да, я узнал адреса их обеих. Мне пришло в голову, что вы могли бы расспросить их. Я понимаю, что прошу слишком много… – Юноша умолк, не окончив фразу.

Некоторое время Пуаро молча смотрел на него.

– Пожалуй, из этого может что-то выйти, – сказал он наконец.

Книга вторая

Длинные тени

Глава 11

Суперинтендент Гэрроуэй и Пуаро обмениваются информацией

Суперинтендент Гэрроуэй смотрел через стол на Пуаро, поблескивая глазами. Джордж налил ему виски с содовой, потом поставил перед Пуаро стакан с темно-пурпурной жидкостью.

– Что это за напиток? – с интересом осведомился Гэрроуэй.

– Сироп из черной смородины, – ответил Пуаро.

– Ну-ну, – усмехнулся суперинтендент. – У каждого свой вкус. Спенс говорил мне, что вы употребляете какое-то пойло под названием «тизан»[20]. Это что-то вроде французского фортепиано?

– Нет. Это уменьшает жар и успокаивает нервы.

– Понятно. Очередной дурман для инвалидов. – Он поднял свой стакан. – Ну, за самоубийство!

– Так это было самоубийство?

– А что же еще? – отозвался Гэрроуэй. – Должен заметить, узнать то, что вы просили, было нелегко. – Он покачал головой.

– Сожалею, что причинил вам хлопоты, – сказал Пуаро. – Я совсем как то животное или ребенок из рассказа вашего мистера Киплинга – страдаю от ненасытного любопытства.

– Киплинг сочинял забавные истории, – промолвил суперинтендент. – Свое дело он знал. Мне рассказывали, что ему было достаточно один раз пройтись по эсминцу, чтобы знать о нем больше, чем любой из инженеров в королевском флоте.

– Увы, я не знаю ровным счетом ничего, – вздохнул Пуаро. – Поэтому мне приходится задавать вопросы. Боюсь, что я прислал вам чересчур длинный их список.

– Меня заинтриговало то, как вы перескакиваете с места на место. Психиатры, доклады врачей, кому были завещаны деньги, кто их получил, а кто нет, хотя и рассчитывал получить, дамские прически, парики, имя торговца париками, розовые коробки, в которые их упаковывают…

– И вы все это знаете? – воскликнул Пуаро. – Просто удивительно!

– Дело было загадочное, поэтому мы фиксировали все детали. Толку от этого не было никакого, но сведения хранились в архиве на случай, если кто-то заинтересуется. – Он протянул Пуаро лист бумаги. – Вот. Парикмахеры, дорогая фирма на Бонд-стрит. Называлась «Юджин и Розенталь». Потом они переехали на Слоун-стрит. Вот адрес, но там теперь зоомагазин. Двое их ведущих специалистов несколько лет назад ушли из фирмы – в списке их клиентов значилась леди Рэвенскрофт. Розенталь сейчас живет в Челтенхеме. Занимается тем же бизнесом, но именует себя косметологом. Тот же человек, но другая шляпа, как говаривали в дни моей молодости.

– Ага! – произнес Пуаро.

– Почему «ага»?

– Я вам чрезвычайно обязан. Вы подали мне идею. Все-таки странным образом идеи иногда приходят в голову.

– Вся беда в том, что у вас в голове уже слишком много идей, – сказал суперинтендент. – Больше вам не требуется. Я изучил семейную историю так подробно, как мог. Элистер Рэвенскрофт был шотландского происхождения. Отец – священник, оба дяди отличились на военной службе. Женился на Маргарет Престон-Грей – девушке из хорошей семьи, представленной ко двору и так далее. Никаких семейных скандалов. Вы оказались правы насчет сестры-близнеца, хотя понятия не имею, где вы об этом пронюхали. Доротея и Маргарет Престон-Грей – их называли Долли и Молли. Престон-Греи жили в Хэттерс-Грин, в Сассексе. Близнецы были абсолютно идентичны. Как часто бывает в таких случаях, у обеих в один и тот же день прорезался первый зуб, обе в один и тот же месяц заболели скарлатиной, носили одинаковую одежду, влюблялись в мужчин одного типа и одновременно вышли замуж за военных. Семейный врач, лечивший их в молодости, умер несколько лет назад, так что ничего интересного из него уже не вытянешь. С одной из сестер была связана какая-то трагедия.

– С леди Рэвенскрофт?

– Нет, с другой. Она вышла замуж за капитана Джерроу и родила двоих детей. Младшего – мальчика четырех лет – ударили по голове детской лопатой или другой садовой игрушкой; он свалился в пруд и утонул. Очевидно, это сделала его старшая сестра, которой было девять лет. Дети играли вместе и из-за чего-то поссорились. Но некоторые говорили, будто его ударила мать, за что-то на него рассердившись, а другие – что это дело рук соседки. Не думаю, чтобы эта история представляла для вас интерес, – едва ли она связана с самоубийством по уговору сестры матери мальчика и ее мужа, происшедшем спустя много лет.

– Пожалуй, – согласился Пуаро. – Но всегда лучше побольше знать о прошлом.

– Да, – кивнул Гэрроуэй, – как я вам говорил, приходится заглядывать в прошлое. Правда, это случилось за очень много лет до самоубийства.

– По этому поводу было судебное разбирательство?

– Да, я просмотрел отчеты и газетные статьи. Конечно, возникли определенные сомнения. Мать была полностью сломлена и попала в больницу. Говорят, она так и не пришла в себя.

– Но некоторые считали, что она ударила мальчика?

– Так думал доктор. Разумеется, прямых доказательств не было. Мать говорила, будто видела из окна, как старшая сестра ударила мальчика и толкнула его в пруд. Но ее сбивчивым показаниям едва ли поверили.

– Очевидно, у нее было не все в порядке с психикой?

– Да. Она провела много времени в одной или двух лечебницах, кажется под наблюдением специалиста из госпиталя Святого Андрея в Лондоне. Спустя года три ее признали излечившейся и отправили домой вести нормальную жизнь в семье.

– И с тех пор она действительно была вполне нормальной?

– По-моему, у нее всегда были нелады с нервами.

– А где она находилась во время самоубийства? Гостила у Рэвенскрофтов?

– Нет, Доротея умерла за три недели до того. Это произошло, когда она в самом деле гостила у них в «Оверклиффе». Выглядит очередной иллюстрацией идентичной судьбы близнецов. Доротея ходила во сне – страдала этим много лет. У нее уже происходили неприятности на этой почве. Иногда она принимала слишком много транквилизаторов и в результате бродила по дому, а иногда выходила из него среди ночи. В тот раз она поднялась по дорожке на утес, потеряла равновесие и свалилась с обрыва. Доротея умерла мгновенно – ее обнаружили только на следующий день. Леди Рэвенскрофт ужасно переживала – они с сестрой очень любили друг друга. Из-за потрясения она попала в больницу.

– Мог этот трагический инцидент спустя несколько недель привести к самоубийству Рэвенскрофтов?

– Такого предположения ни разу не возникало.

– Как вы сказали, с близнецами случаются странные вещи. Потеряв сестру, леди Рэвенскрофт могла покончить с собой, а ее муж, возможно, застрелился, чувствуя себя в какой-то степени виноватым в происшедшем.

– У вас слишком много идей, Пуаро, – повторил суперинтендент Гэрроуэй. – У генерала Рэвенскрофта не могло быть связи со свояченицей, если вы это имеете в виду. Об этом было бы известно.

Зазвонил телефон. Пуаро поднялся и взял трубку. Послышался голос миссис Оливер:

– Мсье Пуаро, не могли бы вы завтра прийти ко мне на чай или шерри? Ко мне зайдет Селия, а позже миссис Бертон-Кокс. Вы ведь хотели с ними встретиться, не так ли?

Пуаро ответил утвердительно.

– Я должна бежать, – продолжала миссис Оливер. – Собираюсь повидать старого ветерана, которым меня снабдила «слон» номер один – Джулия Карстерс. Думаю, она неправильно назвала его имя – она вечно путает имена, – но надеюсь, хотя бы не ошиблась с адресом.

Глава 12

Селия встречается с Эркюлем Пуаро

– Ну, мадам, – осведомился Пуаро, – как обстоят ваши дела с сэром Хьюго Фостером?

– Прежде всего, его фамилия оказалась не Фостер, а Фозергилл. Как я уже говорила, Джулия всегда путает имена.

– Выходит, в этом отношении на «слонов» нельзя полагаться?

– Не напоминайте мне о «слонах» – я с ними покончила.

– А ваш ветеран?

– Славный старичок, но абсолютно бесполезен как источник информации. Болтал о каком-то семействе Барнет, потерявшем в Малайе ребенка в результате несчастного случая. Рэвенскрофты тут ни при чем. Повторяю: со «слонами» я покончила.

– Вы проявили настойчивость и самоотверженность, мадам.

– Селия придет примерно через полчаса. Вы ведь хотели с ней познакомиться, не так ли? Я рассказала ей, что вы… ну, помогаете мне с этим делом. Или вы предпочитаете, чтобы она пришла к вам домой?

– Нет, – ответил Пуаро. – Пожалуй, лучше сделать так, как договорились.

– Она вряд ли задержится надолго. Лучше избавиться от нее через час, чтобы успеть все обдумать до прихода миссис Бертон-Кокс.

– Да-да. Это обещает быть интересным.

Миссис Оливер вздохнула:

– Интересным, но весьма утомительным. Пока что у нас не слишком много материала, верно?

– Пожалуй, – согласился Пуаро. – Мы не знаем, что ищем. Нам известно лишь о самоубийстве супружеской пары, жившей спокойно и счастливо. Но какова причина происшедшего? В поисках ее мы вынуждены бродить взад-вперед, направо и налево, на запад и на восток.

– Вот именно, – кивнула миссис Оливер. – Правда, мы еще не побывали на Северном полюсе.

– И на Южном, – добавил Пуаро.

– Ну и что же нам делать дальше?

– Я составил список, – отозвался Пуаро. – Хотите прочитать?

Миссис Оливер села рядом с ним и заглянула ему через плечо.

– Парики, – указала она на первый пункт. – Почему они идут первыми?

– Четыре парика выглядят весьма интересными, – промолвил Пуаро. – Интересными и труднообъяснимыми.

– Кажется, магазин, где она их приобрела, уже закрылся. Люди покупают парики в других местах и носят их гораздо реже, чем раньше. Разве только отправляясь за границу – это избавляет от лишних хлопот во время путешествия.

– Да, – кивнул Пуаро. – С париками нужно разобраться прежде всего. Затем идут истории о психических расстройствах в семье. О сестре-близнеце, которая провела много лет в клинике для душевнобольных.

– По-моему, это никуда нас не приведет, – заметила миссис Оливер. – Конечно, она могла приехать туда и застрелить обоих, но я не понимаю почему.

– Нет, – покачал головой Пуаро. – На револьвере обнаружены только отпечатки пальцев генерала Рэвенскрофта и его жены. Далее история о ребенке, убитом в Малайе – возможно, сестрой-близнецом леди Рэвенскрофт, а может быть, китайской служанкой или какой-то другой женщиной. Затем следует подумать о деньгах.

– При чем тут деньги? – удивленно спросила миссис Оливер.

– В том-то и дело, что ни при чем, – ответил Пуаро. – Это меня и интересует. Обычно деньги всегда при чем. Кто-то получает или теряет их после чьего-нибудь самоубийства. Деньги причиняют беспокойство, возбуждают алчность. Но в данном случае никакие крупные суммы не фигурируют вовсе. Ходили разговоры о любовных связях мужа и жены – они могли привести к самоубийству или убийству. Такое происходит достаточно часто. Далее мы подходим к тому, что представляется мне в данный момент наиболее интересным. Именно потому мне и не терпится повидать миссис Бертон-Кокс.

– Эту ужасную женщину? Не понимаю, почему она вас так интересует. Все, что она делала, – это совала нос в чужие дела и хотела, чтобы я ей в этом помогла.

– Да, но почему она вас об этом просила? Это кажется мне очень странным. Скорее всего, миссис Бертон-Кокс – связующее звено.

– Связующее звено?

– Да. Правда, мы не знаем, какое именно. Нам известно лишь то, что она отчаянно стремится побольше разузнать о самоубийстве, будучи звеном между вашей крестницей, Селией Рэвенскрофт, и своим приемным сыном.

– То есть как это приемным?

– Миссис Бертон-Кокс усыновила Дезмонда, когда ее родной сын умер, – объяснил Пуаро.

– Когда он умер? Отчего?

– Все эти вопросы я задавал самому себе. Она может быть звеном в цепи эмоций – любви, ненависти, жажды мести. В любом случае я должен ее повидать, чтобы составить о ней определенное мнение.

В дверь позвонили, и миссис Оливер поднялась.

– Должно быть, это Селия, – сказала она. – Вы уверены, что все в порядке?

– Со мной – да, – ответил Пуаро. – Надеюсь, с ней тоже.

Спустя несколько минут миссис Оливер вернулась вместе с Селией Рэвенскрофт. На лице девушки было написано сомнение.

– Не знаю, могу ли я… – начала она.

– Я хочу представить тебя, – прервала миссис Оливер, – человеку, который помогает мне и, надеюсь, поможет тебе. Поможет узнать то, что ты хочешь. Это мсье Эркюль Пуаро. У него особый талант все выяснять.

– О! – произнесла Селия, с подозрением разглядывая яйцевидную голову, пышные усы и миниатюрную фигурку детектива. – По-моему, я о нем слышала.

Эркюль Пуаро с трудом удержался, чтобы не ответить: «Большинство людей слышали обо мне». Впрочем, это не вполне соответствовало бы действительности, так как многие из слышавших об Эркюле Пуаро и знавших его ныне покоились на кладбищах.

– Садитесь, мадемуазель, – сказал Пуаро. – Я немного расскажу вам о себе. Когда я начинаю расследование, то довожу его до конца. Я выясню правду, и если вы хотите ее знать, то сообщу ее вам. Но может быть, вы хотите не правды, а успокоения. Это не совсем одно и то же. Я могу отыскать различные аспекты, которые в состоянии вас успокоить. Если этого будет достаточно, то больше ни о чем меня не спрашивайте.

Селия опустилась на стул, придвинутый Пуаро, и внимательно посмотрела на него:

– Значит, вы не думаете, что меня интересует правда?

– Я думаю, – ответил Пуаро, – что правда может причинить вам горе или потрясение, и тогда вы скажете: «Почему я не оставила все это в покое? Знать об этом мучительно и не принесет мне никакой пользы».

– Ведь речь идет о самоубийстве моих родителей, которых я любила, – отозвалась Селия. – Любить отца и мать не является недостатком.

– В наши дни многие считают как раз наоборот, – заметила миссис Оливер. – Так сказать, новый догмат вероисповедания.

– Я начала задумываться о происшедшем, – продолжала Селия. – Прислушиваться к тому, что говорили люди, которые знали мою семью, замечать их жалостливые и любопытные взгляды. Я не хочу такой жизни. Вам кажется, что это не так, но я хочу правды. Уверена, что смогу ее вынести. – Словно вспомнив о вопросе, который она собиралась задать, Селия внезапно осведомилась: – Вы видели Дезмонда, не так ли? Он говорил мне, что ходил повидаться с вами.

– Да, Дезмонд Бертон-Кокс приходил ко мне. А вы не хотели, чтобы он это делал?

– Он не спрашивал меня.

– А если бы спросил?

– Не знаю, запретила бы я ему так поступать или, напротив, одобрила бы его намерение.

– Я бы хотел задать вам один вопрос, мадемуазель. Как вам известно, Дезмонд Бертон-Кокс приходил повидать меня. Он приятный и привлекательный молодой человек и серьезно смотрит на то, о чем говорил со мной. Если вы действительно хотите пожениться, то это свяжет вас друг с другом на всю жизнь, хотя в наши дни многие молодые люди так не думают. Так вот, имеет ли значение для вас и Дезмонда, была ли смерть ваших родителей двойным самоубийством или чем-то еще?

– Значит, по-вашему, она была чем-то еще?

– Пока что я этого не знаю, – ответил Пуаро. – У меня есть основания полагать, что такое возможно. Кое-что кажется мне не вполне соответствующим версии двойного самоубийства, хотя именно ее придерживалась полиция, внимательно изучив все факты, – а в полиции, мадемуазель Селия, работают надежные люди.

– Однако причину они так и не выяснили. Вы это имели в виду?

– Совершенно верно, – подтвердил Пуаро.

– А вам кажется, что вы знаете причину, после того, как все обдумали?

– Я в этом не уверен, – ответил Пуаро. – Но думаю, что правда может оказаться весьма болезненной, и поэтому спрашиваю вас, не будет ли разумнее сказать: «Прошлое есть прошлое. Я люблю Дезмонда, и он любит меня. Нам предстоит жить в будущем».

– Дезмонд говорил вам, что он приемыш? – спросила Селия.

– Да, говорил.

– Если миссис Бертон-Кокс даже не его мать, почему же она пристает к миссис Оливер, чтобы та все у меня выспрашивала?

– А Дезмонд любит ее?

– Нет, – ответила Селия. – По-моему, он никогда ее не любил.

– Миссис Бертон-Кокс тратила деньги на его одежду, образование и все прочее. Как вы думаете, она его любит?

– Не знаю. Едва ли. Мне кажется, миссис Бертон-Кокс хотела получить ребенка взамен своего собственного. Ее сын погиб в результате несчастного случая, поэтому она решила кого-нибудь усыновить. Муж ее тоже недавно умер. Так трудно запомнить даты…

– Знаю. Но я бы хотел узнать еще кое-что.

– О ней или о Дезмонде?

– Он обеспечен финансово?

– Не знаю, что вы под этим подразумеваете. Он сможет содержать меня… жену. По-моему, при усыновлении к нему отошла значительная сумма. Конечно, это не состояние…

– А миссис Бертон-Кокс ничего не может… попридержать?

– Вы имеете в виду, лишить Дезмонда дохода, когда он на мне женится? Не думаю, чтобы она смогла или когда-либо угрожала это сделать. Все оговорено адвокатами или теми, кто осуществлял процедуру усыновления. Я слышала, что эти организации все тщательно проверяют.

– Теперь я спрошу вас о том, что может быть известно только вам и, возможно, миссис Бертон-Кокс. Вы знаете, кто была настоящая мать Дезмонда?

– Думаете, это как-то связано с чрезмерным любопытством его приемной матери? Нет, я этого не знаю. Возможно, Дезмонд был незаконнорожденным. Такие дети часто подлежат усыновлению, не так ли? Конечно, миссис Бертон-Кокс могла что-то знать о его настоящих родителях, но ему она ничего не рассказывала. Наверное, ограничивалась болтовней вроде того, как приятно быть усыновленным, потому что это означает, что ты кому-то нужен.

– Значит, ни ему, ни вам не известно о каких-либо кровных родственниках Дезмонда?

– Мне – нет. Думаю, что и ему тоже, хотя это вряд ли его беспокоит.

– Вы не знаете, была ли миссис Бертон-Кокс другом вашей семьи или кого-то из ваших родителей? Не припоминаете, чтобы она приходила к вам домой во время вашего детства?

– Нет, не припоминаю. Думаю, миссис Бертон-Кокс жила в Малайе, муж ее, возможно, умер там, а Дезмонда послали учиться в Англию и жить у каких-нибудь дальних родственников или людей, которые берут детей из школ на каникулы. Тогда мы с ним и подружились. Он казался мне героем – лазил на деревья, рассказывал о птичьих гнездах и яйцах. Когда мы снова встретились в университете, то Дезмонд спросил, как моя фамилия. «Я ведь знаю только твое имя», – сказал он. Мы вспоминали прошлое и как бы познакомились заново. Но теперь мне кажется, что я совсем ничего о нем не знаю. Я вообще ничего не знаю, но хочу знать. Как можно устраивать свою жизнь, не имея понятия о том, что происходило с твоей семьей и близкими людьми в прошлом?

– Итак, вы желаете, чтобы я продолжал расследование?

– Да, если оно может дать какие-то результаты. Но я в этом сомневаюсь, потому что мы с Дезмондом уже пытались кое-что разузнать, но ничего не добились. Ведь это не столько история жизни, сколько история смерти – вернее, двух смертей. Когда происходит двойное самоубийство, две смерти воспринимаешь как одну. Кажется, у Шекспира или кого-то еще сказано: «Они и в смерти были неразлучны»… Да, продолжайте расследование и рассказывайте миссис Оливер, что вам удалось выяснить, а лучше сообщайте сразу мне. – Она обернулась к миссис Оливер: – Я не хотела вас обидеть. Вы были мне хорошей крестной, но я предпочитаю узнавать обо всем из первых рук. Вы ведь сможете узнать правду, мсье Пуаро?

– Как правило, мне это удавалось, – ответил Пуаро. – Это все, что я могу вам сказать.

Глава 13

Миссис Бертон-Кокс

– Ну? – осведомилась миссис Оливер, вернувшись после того, как проводила Селию до двери. – Что вы о ней думаете?

– Интересная девушка, – ответил Пуаро. – Она, безусловно, личность.

– Да, это верно, – согласилась миссис Оливер.

– Я бы хотел, чтобы вы кое-что мне рассказали.

– О ней? Но я не так хорошо ее знаю. С крестниками, как правило, редко видишься.

– Я не имел в виду девушку. Расскажите мне о ее матери. Вы ведь ее знали?

– Да. В Париже мы были в одном пансионе. В дни нашей молодости девушек часто посылали в Париж для окончательной «отделки», прежде чем ввести в общество, – сказала миссис Оливер. – Это звучит как подготовка тела к погребению. Что вы хотите знать о ней?

– Вы помните ее? Помните, как она выглядела?

– Да. Как я вам говорила, людей и события из прошлого не так легко забываешь.

– Какое впечатление она на вас производила?

– Она была очень красива, – ответила миссис Оливер. – Правда, не в тринадцать-четырнадцать лет. Тогда она походила на толстого щенка. Впрочем, как и многие из нас.

– А что она представляла собой как личность?

– Трудно сказать, потому что она не была моей единственной или ближайшей подругой. У нас там была небольшая компания с примерно одинаковыми вкусами. Мы любили играть в теннис, нам нравилось, когда нас водили в оперу, и мы смертельно скучали в картинных галереях. Так что могу представить вам ее лишь в общих чертах. Ее звали Молли Престон-Грей.

– У вас обеих были друзья среди молодых людей?

– Были одно или два романтических увлечения знаменитостями. Правда, не поп-певцами – тогда до этого еще не дошло. Главным образом девушки увлекались актерами. Одна из них как-то повесила над кроватью фотографию артиста варьете, а мадемуазель Жиран, учительница французского, потребовала ее убрать. «Ce n’est pas convenable»[21], – заявила она. Девушка сказала ей, что это ее отец! Мы хохотали до упаду.

– Пожалуйста, расскажите побольше о Молли, или Маргарет, Престон-Грей. Селия напоминает вам ее?

– Едва ли. Они не похожи. Пожалуй, Молли была более… более эмоциональна.

– Насколько я понял, у нее имелась сестра-близнец. Она тоже была с вами в пансионе?

– Нет. По-моему, она тогда училась где-то в Англии. Я встречала Долли случайно один или два раза – тогда она точь-в-точь походила на Молли. Сестры не пытались выглядеть по-разному – носить различные прически и тому подобное, как часто делают близнецы. Думаю, Молли очень любила Долли, хотя редко говорила о ней. Сейчас мне кажется, что с Долли уже тогда было что-то не так. Помню, Молли как-то упомянула, что ее сестра болеет или поехала куда-то лечиться. Меня даже заинтересовало, не калека ли она. Вроде бы тетя возила ее к морю поправлять здоровье. – Миссис Оливер покачала головой. – Точно не помню. Просто я чувствовала, что Молли старается защитить сестру. Вам это кажется чепухой?

– Вовсе нет, – отозвался Пуаро.

– Бывали времена, когда Молли явно не хотелось говорить о сестре. Она часто говорила об отце и матери. Думаю, Молли их любила, но обычно – как большинство детей любят родителей. Ее мать однажды приезжала за ней в Париж. Приятная была женщина, хотя и не красавица. Спокойная, вежливая.

– Понятно. Значит, никаких молодых людей?

– Тогда для нашего возраста это было в порядке вещей – не то что в наши дни, – ответила миссис Оливер. – Позже, когда мы вернулись в Англию, наши пути разошлись. Молли, кажется, уехала с родителями за границу – не в Индию, а куда-то еще, возможно в Египет. По-моему, ее отец был дипломатом. Одно время они жили в Швеции, а потом на Бермудах или еще где-то в Вест-Индии. Думаю, он был там губернатором. Такие вещи вылетают из головы – куда лучше помнишь, о каких глупостях тогда друг с другом говорили. Я как-то влюбилась в скрипача, а Молли в учителя музыки – это причиняло куда меньше беспокойства, чем теперешние романы. Ты просто тоскуешь и ждешь, пока учитель придет давать тебе урок, а он и знать не знает о твоих чувствах. Однажды мне приснилось, будто мой любимый мсье Адольф заболел холерой и я спасла ему жизнь, дав свою кровь для переливания. Какие глупости только не приходят в голову в молодые годы! Было время, когда я твердо решила стать монахиней, а потом больничной сиделкой… Ну, сейчас, очевидно, явится миссис Бертон-Кокс. Интересно, как она на вас прореагирует?

Пуаро взглянул на часы:

– Очень скоро мы это узнаем.

– А нам не нужно сначала еще что-нибудь обсудить?

– Думаю, мы могли бы обменяться впечатлениями по некоторым вопросам. Как я говорил, я мог бы расследовать пару моментов. Скажем, поискать вместе с вами «слонов».

– Повторяю: со «слонами» я покончила, – заявила миссис Оливер.

– Да, – заметил Пуаро, – но, возможно, «слоны» не покончили с вами.

В дверь опять позвонили. Пуаро и миссис Оливер посмотрели друг на друга.

– Вот и она, – сказала миссис Оливер, снова выходя из комнаты.

Снаружи послышались голоса, и в гостиную вплыла массивная фигура миссис Бертон-Кокс, за которой последовала миссис Оливер.

– Какая у вас симпатичная квартира, – промолвила миссис Бертон-Кокс. – С вашей стороны очень любезно тратить на меня драгоценное время.

Она покосилась на Эркюля Пуаро, и на ее лице появилось удивленное выражение. Потом взгляд женщины скользнул по стоящему у окна кабинетному роялю, и миссис Оливер пришло в голову, что ее гостья приняла Пуаро за настройщика. Она поспешила рассеять эту иллюзию:

– Я хочу представить вас мсье Эркюлю Пуаро.

Пуаро шагнул вперед и склонился над рукой визитерши.

– Думаю, – продолжала миссис Оливер, – он единственный человек, который может помочь вам в том, о чем вы просили меня на днях в связи с моей крестницей, Селией Рэвенскрофт.

– Как мило, что вы об этом не забыли! Надеюсь, вы сумеете просветить меня насчет того, что произошло на самом деле.

– Боюсь, что мне не удалось добиться значительных успехов, – отозвалась миссис Оливер. – Поэтому я и попросила мсье Пуаро встретиться с вами. Когда речь идет о получении информации, он просто незаменим. В своей профессии ему нет равных. Не могу даже сосчитать, скольким моим друзьям он помог и сколько тайн раскрыл.

Во взгляде миссис Бертон-Кокс отражалось сомнение. Миссис Оливер указала ей на стул:

– Хотите стакан шерри? Сейчас уже поздновато для чая. Или вы предпочитаете какой-нибудь коктейль?

– Благодарю вас. Лучше всего шерри.

– А вам, мсье Пуаро?

– Спасибо, то же самое, – ответил Пуаро.

Миссис Оливер почувствовала признательность за то, что он не попросил sirop de cassis или какой-нибудь другой из его любимых фруктовых напитков. Она достала стаканы и графин.

– Я уже обрисовала мсье Пуаро общие очертания расследования, которое вы хотите провести.

– Да-да, конечно. – Казалось, миссис Бертон-Кокс утратила свойственную ей уверенность. – В наши дни с молодыми людьми так трудно, – пожаловалась она Пуаро. – Мой сын такой милый мальчик – мы возлагали на него большие надежды. Но потом появилась эта очаровательная девушка – крестница миссис Оливер – и… Знаете, эти юношеские увлечения часто оказываются непродолжительными. К тому же лучше побольше знать о родителях девушки. О, мне известно, что Селия из хорошей семьи, но ведь у них произошла трагедия – двойное самоубийство – и никто не смог толком объяснить мне, что к этому привело. У меня нет друзей, которые знали Рэвенскрофтов, поэтому мне трудно что-либо выяснить.

– Со слов моей приятельницы миссис Оливер я понял, что вы хотели узнать нечто конкретное.

– Вы сказали, что хотите узнать, – решительно вмешалась миссис Оливер, – застрелил ли отец Селии ее мать, а потом покончил с собой, или же мать Селии застрелила отца и себя.

– Мне кажется, это имеет существенное значение, – заметила миссис Бертон-Кокс.

– Интересная точка зрения. – Голос Пуаро звучал не слишком ободряюще.

– Важна, так сказать, эмоциональная атмосфера, приведшая к трагедии. Вы должны согласиться, что, вступая в брак, нужно думать о детях. Я имею в виду будущих детей. Теперь наконец стали понимать, что наследственность важнее окружения. Она играет решающую роль в формировании характера, и желательно избежать серьезного риска.

– Это верно, – согласился Пуаро. – Но принимать решение должны те, кто идет на этот риск. Так что выбор остается за вашим сыном и молодой леди.

– Да, я знаю, решать им, а не мне. Родителям не позволяют даже давать советы. Но я бы хотела побольше знать об этом. Если вы чувствуете, что могли бы провести… кажется, расследование – самое подходящее слово. Впрочем, я, возможно, слишком беспокоюсь о сыне. Все матери таковы. – Миссис Бертон-Кокс издала смешок, похожий на лошадиное ржание, и допила шерри. – Если вы согласитесь, я сообщу вам, что именно меня беспокоит. – Она посмотрела на часы. – О боже, я уже опаздываю на следующую встречу. Мне нужно бежать. Прошу прощения, дорогая миссис Оливер, но сегодня так трудно отыскать такси. Все водители отворачиваются и проезжают мимо. Думаю, у миссис Оливер есть ваш адрес, мсье Пуаро?

– Я дам вам его. – Пуаро вытащил из кармана карточку и протянул ей.

– Да-да… Мсье Эркюль Пуаро. Вы француз, не так ли?

– Я бельгиец, – ответил Пуаро.

– Да, конечно. Бельгиец. Я так рада с вами познакомиться. Очень на вас надеюсь… Господи, я должна поторапливаться.

Пожав руку миссис Оливер и проделав ту же процедуру с Пуаро, она вышла из комнаты, хлопнув дверью в холле.

– Ну, что вы о ней думаете? – осведомилась миссис Оливер.

– А вы? – спросил Пуаро.

– Она убежала, – ответила миссис Оливер. – Вы ее напугали.

– Да, – кивнул Пуаро. – По-моему, вы абсолютно правы.

– Она хотела, чтобы я разузнала кое-что о Селии, но настоящее расследование ей не нужно, верно?

– Пожалуй, – согласился Пуаро. – Весьма любопытно. Как вы думаете, миссис Бертон-Кокс – состоятельная женщина?

– По-видимому. Она дорого одета и живет в фешенебельном районе. Миссис Бертон-Кокс – властная особа, председательствует в разных комитетах. Вроде бы в ней нет ничего подозрительного. Я кое-кого расспрашивала. Никто ее не жалует, хотя она достаточно популярна в общественной жизни – интересуется политикой и так далее.

– Тогда что же с ней не так? – осведомился Пуаро.

– Вам кажется, что с ней что-то не так? Или она вам просто не нравится, как и мне?

– Мне кажется, – ответил Пуаро, – что в этой истории есть нечто такое, что ей не хочется делать всеобщим достоянием.

– О! И вы собираетесь выяснить, что это?

– Естественно, если смогу. Но это может оказаться нелегкой задачей. Миссис Бертон-Кокс в панике отступила, опасаясь вопросов, которые я намеревался ей задать. Да, это очень интересно. – Он вздохнул. – Придется забираться еще глубже, чем казалось вначале.

– Снова погружаться в прошлое?

– Да. Где-то в прошлом скрывается что-то, что мы должны выяснить, прежде чем возвращаться к происшедшему пятнадцать или двадцать лет тому назад в доме, именуемом «Оверклифф».

– А что нам делать в первую очередь? – спросила миссис Оливер. – Что идет первым в вашем списке?

– Из полицейских архивов я получил сведения о том, что было обнаружено в доме, – сказал Пуаро. – Вы помните о четырех париках?

– Да, – кивнула миссис Оливер. – Вы говорили, что четыре парика – это слишком много.

– Это выглядит некоторым излишеством, – подтвердил Пуаро. – Я также раздобыл несколько полезных адресов – в том числе адрес врача.

– Семейного врача?

– Нет. Врача, который давал показания на дознании по поводу ребенка, которого столкнул в пруд другой ребенок или кто-то еще.

– Вы имеете в виду мать?

– Может быть, мать, а может быть, кто-то другой, бывший в то время в доме. Я знаю район Англии, где это произошло, а суперинтендент Гэрроуэй смог отыскать врача через известные ему источники и моих друзей-журналистов, интересовавшихся этим делом.

– Вы собираетесь повидать его? Должно быть, он уже глубокий старик.

– Я собираюсь повидать не его, а его сына, который также является специалистом в области психических расстройств. Возможно, он сообщит мне что-нибудь интересное. Мы также провели расследование по поводу денег.

– В каком смысле?

– Деньги, как правило, играют существенную роль в преступлении. Нужно знать, кто приобрел их, а кто потерял в результате происшедшего.

– Ну, в деле Рэвенскрофтов эти вопросы наверняка выяснили.

– Естественно. Супруги составили вполне нормальные завещания, оставляя деньги друг другу. Никто из них ничего не выиграл от случившегося, так как оба погибли. В материальном выигрыше оказались их дети – Селия и Эдуард, который, насколько я понял, учится в университете за границей.

– От этого нет никакого толку. Никто из детей не мог быть замешан в трагедии.

– Да, разумеется. Приходится двигаться дальше – назад, вперед, во всех направлениях, – чтобы узнать, имеется ли тут сколько-нибудь значительный финансовый мотив.

– Только не просите меня этим заниматься, – сказала миссис Оливер. – Моя квалификация исчерпывается «слонами».

– Нет, вам, пожалуй, лучше всего заняться париками.

– Париками?

– В дотошном полицейском рапорте фигурируют поставщики париков – весьма респектабельная лондонская фирма на Бонд-стрит. Позже магазин переехал куда-то еще. Двое партнеров продолжали руководить бизнесом и на новом месте, но сейчас удалились от дел. У меня есть адрес одного из их лучших парикмахеров. Думаю, женщине будет легче обратиться к нему с вопросами.

– То есть мне? – осведомилась миссис Оливер.

– Да, вам.

– Хорошо. Что я должна сделать?

– Нанести визит в Челтенхем, по адресу, который я вам дам, где вы найдете мадам Розенталь. Она уже немолода, но является модным специалистом по женским прическам. Насколько я понял, она замужем за представителем той же профессии, занимающимся проблемами лысеющих джентльменов – париками и прочим.

– Господи! – вздохнула миссис Оливер. – Ну и работенку вы мне поручаете! Думаете, они что-то об этом помнят?

– Слоны умеют помнить, – отозвался Эркюль Пуаро.

– А кого будете расспрашивать вы? Врача, о котором вы говорили?

– Для начала – да.

– И что, по-вашему, может вспомнить он?

– Думаю, немногое, – ответил Пуаро, – но мне кажется, он мог слышать об интересующем нас инциденте. Должно быть, это дело представляло интерес. Возможно, о нем сохранились какие-то записи.

– Вы имеете в виду сестру-близнеца?

– Да. Вроде бы с ней было связано два инцидента: один – когда она была молодой матерью и жила в деревне, кажется в Хэттерс-Грин, а другой – значительно позже, когда она жила в Малайе. Каждый раз результатом была гибель ребенка.

– Вы хотите сказать, что, так как они были близнецами, у Молли, моей подруги, тоже могло быть какое-то психическое расстройство? Я ни на минуту в это не поверю. Молли была очень славной, доброй и любящей девушкой.

– И притом счастливой?

– Да, очень счастливой. Конечно, потом я с ней почти не виделась – она жила за границей. Но в тех редких случаях, когда я получала от нее письмо или ходила повидаться с ней, мне всегда казалось, что она полностью счастлива.

– А ее сестру-близнеца вы вообще не знали?

– Нет. Думаю, в те разы, когда я виделась с Молли после нашего пребывания в Париже, она находилась в каком-то заведении для душевнобольных. Ее даже не было на свадьбе Молли.

– Странно.

– Все-таки я не понимаю, что вы рассчитываете об этом узнать.

– Просто хочу получить информацию, – ответил Пуаро.

Глава 14

Доктор Уиллоби

Эркюль Пуаро вышел из такси, заплатил водителю, включая чаевые, удостоверился, что адрес соответствует указанному в его записной книжечке, вынул из кармана письмо, рекомендующее его доктору Уиллоби, поднялся по ступенькам на крыльцо и нажал кнопку звонка. Дверь открыл слуга. Услышав имя Пуаро, он сказал, что доктор ожидает его.

Пуаро проводили в маленькую уютную комнату с книжными полками вдоль стен. У камина стояли два кресла и столик с бокалами и двумя графинами. Доктор Уиллоби поднялся приветствовать посетителя. Это был худощавый мужчина лет пятидесяти пяти, с высоким лбом, темными волосами и проницательными серыми глазами. Обменявшись с ним рукопожатиями, Пуаро протянул ему письмо.

– Ах да.

Доктор вскрыл конверт, прочитал письмо, положил его рядом с собой и с интересом посмотрел на Пуаро.

– Суперинтендент Гэрроуэй и мой друг из министерства внутренних дел уже просили меня оказать вам помощь в интересующем вас деле.

– Я знаю, что прошу о серьезной услуге, – сказал Пуаро, – но у меня есть на то важные причины.

– Важные – после стольких лет?

– Да. Конечно, я понимаю, что эти события могли стереться из вашей памяти.

– Не могу сказать, что они стерлись из памяти. Как вы, возможно, слышали, я уже долгие годы занимаюсь некоторыми специфическими отраслями моей профессии.

– Ваш отец, как мне известно, был видным авторитетом в этой области.

– Да, это было делом всей его жизни. Он создал ряд теорий – некоторые из них оказались правильными, а с некоторыми его, увы, постигло разочарование. Вас интересует конкретный случай психического расстройства?

– Женщина, которую звали Доротея Престон-Грей.

– Да, помню. Тогда я еще был совсем молод, но уже сотрудничал с отцом, хотя мои и его теории не всегда совпадали. Не знаю, почему вас заинтересовала именно Доротея Престон-Грей, или, как ее звали позже, миссис Джерроу…

– Насколько я понимаю, у нее была сестра-близнец, – сказал Пуаро.

– Да. Мой отец сосредоточил особое внимание на этом моменте. Тогда существовал проект изучения жизни каждого из членов нескольких пар идентичных близнецов, воспитывавшихся в одинаковом и разном окружении. Целью проекта было проследить, до какой степени они останутся похожими, будут ли с ними происходить одинаковые события. Бывало, что две сестры или два брата живут порознь, но с ними каким-то странным образом случаются одни и те же вещи в одно и то же время. Все это чрезвычайно любопытно. Хотя вас, очевидно, интересует совсем другое.

– Меня интересует несчастный случай с ребенком, – объяснил Пуаро.

– По-моему, это произошло в Суррее, неподалеку от Кэмберли. Тогда миссис Джерроу была молодой вдовой с двумя маленькими детьми. Ее муж недавно погиб в результате несчастного случая. После этого она…

– Заболела психически? – осведомился Пуаро.

– Ну, не совсем. Она была страшно потрясена смертью мужа, сильно переживала утрату и, по мнению ее лечащего врача, никак не могла полностью прийти в себя. Это вроде бы вызывало странные реакции. Доктор обратился за консультацией к моему отцу и попросил его осмотреть больную. Отец нашел состояние миссис Джерроу тревожным и посоветовал поместить ее в какую-нибудь лечебницу, где ей будут обеспечены соответствующие наблюдение и уход. Положение ухудшилось после несчастного случая с ребенком. Согласно миссис Джерроу, ее старшая дочь ударила лопатой брата, который был на четыре-пять лет младше ее, а тот свалился в декоративный пруд и утонул. Ну, с детьми такие вещи случаются достаточно часто. Они толкают в пруд коляску с младшим братом или сестрой и думают: «У мамы будет куда меньше хлопот без Эдуарда или Доналда». Как правило, это результат ревности. Однако в данном случае вроде бы о ревности не было речи. Девочка не проявляла недовольства рождением брата. С другой стороны, миссис Джерроу, в отличие от своего мужа, не хотела второго ребенка. Она обращалась к двум врачам с просьбой об аборте, но никто из них не согласился на операцию, бывшую в то время незаконной. Мальчик, принесший телеграмму, утверждал, что на мальчика напала не девочка, а женщина, а одна из служанок уверенно заявила, будто видела в окно, что это работа ее хозяйки. «Не думаю, чтобы она понимала, что делает, – говорила служанка. – Бедняжка сама не своя после смерти хозяина». Вердикт гласил, что это несчастный случай, что якобы дети играли вместе и один нечаянно толкнул другого. Но мой отец после беседы с миссис Джерроу и ряда тестов был убежден, что она повинна в происшедшем и нуждается в психиатрическом лечении.

– Ваш отец был твердо в этом уверен?

– Да. В то время в психиатрии существовало весьма популярное направление, которого придерживался отец. Считалось, что после эффективного и длительного лечения, продолжающегося год или более, люди могут возвращаться к обычной повседневной жизни и это пойдет им на пользу. Они могут жить дома, и если за ними будут наблюдать врачи и близкие родственники, то все должно быть в порядке. Сначала эта идея себя оправдывала, но потом стала все чаще приводить к плачевным результатам. Пациенты, которые казались излечившимися, возвращались в семьи, к родителям, мужьям и женам, однако постепенно начинался рецидив, зачастую оканчивавшийся трагедией. Особенно разочаровал моего отца один случай. Женщина после курса лечения вернулась жить к приятельнице, с которой проживала раньше. Все как будто шло хорошо, но спустя пять или шесть месяцев она послала за врачом и сказала ему: «Я отведу вас наверх, хотя вы рассердитесь, увидев, что я сделала, и, боюсь, вызовете полицию. Но мне было велено так поступить. Я увидела дьявола в глазах Хильды и поняла, что должна убить ее». В кресле лежал труп Хильды с выколотыми уже после наступления смерти глазами. Убийца умерла в сумасшедшем доме, ни разу не усомнившись, что исполнила свой долг, уничтожив дьявола.

Пуаро печально покачал головой.

– Думаю, – продолжал доктор, – что Доротея Престон-Грей страдала, хотя и в несколько смягченной форме, опасным для окружающих психическим заболеванием и должна была находиться под наблюдением. Однако подобные меры в то время не были популярны, и мой отец решительно возражал против них. Ее поместили в хорошую лечебницу с отличным уходом, а когда она стала выглядеть полностью нормальной, снова отпустили под надзор медсестры, скорее выполнявшей обязанности прислуги. Миссис Джерроу всюду бывала, заводила друзей, а затем уехала за границу.

– В Малайю, – уточнил Пуаро.

– Вижу, вы хорошо информированы. Да, она уехала в Малайю к своей сестре-близнецу.

– И там произошла еще одна трагедия?

– Да. Соседский ребенок подвергся нападению. Сначала думали на китайскую служанку, потом заподозрили туземного носильщика. Но потом стало ясно, что это сделала миссис Джерроу по какой-то ведомой лишь ее помраченному рассудку причине. Насколько мне известно, прямых улик против нее не было. Думаю, генерал… забыл его фамилию…

– Рэвенскрофт? – предположил Пуаро.

– Да, да, генерал Рэвенскрофт организовал ее возвращение в Англию снова под медицинским наблюдением. Вы это хотели знать?

– Да, – кивнул Пуаро. – Кое-что я об этом уже слышал, но источники были не слишком надежны. Но я хотел бы спросить у вас о втором близнеце, Маргарет Престон-Грей, впоследствии ставшей женой генерала Рэвенскрофта. Она могла страдать тем же недугом?

– Она была абсолютно нормальной и никогда не подвергалась психиатрическому лечению. Мой отец один или два раза посещал ее и говорил с ней, так как часто наблюдал почти одинаковые психические расстройства у близнецов, в детстве очень любящих друг друга.

– Только в детстве?

– Ну, при определенных обстоятельствах между идентичными близнецами может возникнуть вражда. Какой-нибудь эмоциональный кризис превращает любовь в жгучую ненависть. Мне кажется, нечто подобное могло иметь место в данном случае. Думаю, генерал Рэвенскрофт, будучи тогда молодым субалтерном или капитаном, сначала влюбился в Доротею Престон-Грей, которая была красивее своей сестры, и она также влюбилась в него. Они не были помолвлены официально, и Рэвенскрофт вскоре перенес внимание на Маргарет, или Молли, как ее называли. Он сделал ей предложение, она ответила согласием, и они поженились, как только ему позволили служебные обстоятельства. Отец не сомневался, что Доротея, или Долли, ревновала к сестре и продолжала любить Элистера Рэвенскрофта. Со временем она вроде бы смирилась с их браком, вышла замуж сама и счастливо жила с мужем, а после его смерти часто посещала Рэвенскрофтов – не только в Малайе, но и в других странах, где они жили, а также когда они вернулись в Англию. К тому времени Доротея казалась полностью излечившейся и жила с надежной медсестрой-компаньонкой и штатом слуг. Отец говорил мне, что леди Рэвенскрофт – Молли – оставалась преданной своей сестре, очень ее любила и старалась оберегать. Думаю, ей хотелось чаще видеться с Долли, но этого не жаждал генерал Рэвенскрофт. Возможно, слегка неуравновешенная Долли продолжала испытывать сильную привязанность к генералу, которая, очевидно, смущала его, хотя его жена, по-видимому, не сомневалась, что ее сестра давно справилась с чувством ревности и гнева.

– Насколько я понял, миссис Джерроу гостила у Рэвенскрофтов примерно за три недели до их самоубийства?

– Да, это так. Она погибла недели за три до этой трагедии. Долли часто ходила во сне. Однажды ночью она вышла из дому и свалилась с утеса, пойдя по заброшенной тропинке. Ее нашли на следующий день, и, кажется, она умерла в больнице, не приходя в сознание. Ее сестра очень горевала, но не думаю, что это явилось причиной самоубийства ее и ее мужа, с которым она счастливо прожила много лет. Потеря сестры или свояченицы едва ли может привести к двойному самоубийству.

– Если только, – заметил Эркюль Пуаро, – Маргарет Рэвенскрофт не была виновна в гибели своей сестры.

– Господи! – воскликнул доктор Уиллоби. – Надеюсь, вы не предполагаете…

– Что Маргарет последовала за своей сестрой-сомнамбулой и столкнула ее с обрыва?

– Я отказываюсь даже допускать подобное, – заявил доктор Уиллоби.

– С людьми никогда ничего не знаешь наверняка, – промолвил Эркюль Пуаро.

Глава 15

Юджин и Розенталь, парикмахеры и косметологи

Миссис Оливер взирала на Челтенхем с явным одобрением. Как ни странно, она никогда не бывала там до сих пор. Как приятно видеть дома, которые выглядят как настоящие добротные здания.

Думая о днях своей молодости, миссис Оливер припомнила, что она или ее тети знали людей, живущих в Челтенхеме. Возможно, отставных военных или моряков. В такое место люди должны стремиться после долгого пребывания за границей. Здесь царила чисто английская атмосфера безопасности и хорошего вкуса, располагающая к приятной, беззаботной болтовне.

Заглянув в два антикварных магазина, миссис Оливер нашла заведение, куда она направлялась – вернее, куда направил ее Эркюль Пуаро. Оно именовалось «Салон причесок «Роза Грин». Она вошла внутрь и огляделась. Парикмахеры обслуживали четверых или пятерых клиентов. Одна из парикмахеров – пухленькая девушка – шагнула к миссис Оливер, устремив на нее вопрошающий взгляд.

– Миссис Розенталь сказала, что сможет принять меня, если я приду сегодня в половине двенадцатого, – обратилась к девушке миссис Оливер, протягивая ей карточку. – Я не по поводу прически – мне нужно посоветоваться с ней кое о чем.

– Да, – кивнула девушка. – Мадам кого-то ожидает.

Она проводила миссис Оливер вниз по лестнице и толкнула вращающуюся дверь. Очевидно, они перешли из салона причесок в жилище миссис Розенталь. Пухлая девушка постучала в дверь и сказала:

– К вам леди. – Заглянув внутрь, она нервно осведомилась: – Как ваше имя?

– Миссис Оливер.

На окнах комнаты висели занавески из розового тюля, стены были оклеены обоями, разрисованными розами. Миссис Розенталь, показавшаяся миссис Оливер приблизительно одного с ней возраста или немного старше, очевидно, допивала утренний кофе.

– Миссис Розенталь? – осведомилась миссис Оливер.

– Да.

– Вы меня ожидали?

– Да, хотя не вполне поняла, в чем дело. Телефон работает так скверно. У меня есть около получаса. Хотите кофе?

– Нет, благодарю вас, – ответила миссис Оливер. – Я не задержу вас надолго. Просто мне нужно спросить вас о том, что вы, возможно, помните. Насколько я поняла, вы давно занимаетесь парикмахерским делом?

– О да. Теперь, слава богу, мне не приходится работать своими руками – я только отдаю распоряжения девушкам.

– Но возможно, вы все еще консультируете клиентов?

– Пока что да, – улыбнулась миссис Розенталь. У нее было приятное, умное лицо и аккуратно причесанные каштановые волосы с седыми прядями. – Я по-прежнему не понимаю, о чем идет речь.

– Ну, я хотела расспросить вас о париках.

– Париками мы занимаемся гораздо реже, чем занимались прежде.

– Раньше у вас был бизнес в Лондоне, не так ли?

– Да. Сначала на Бонд-стрит, потом на Слоун-стрит, но сейчас нам с мужем нравится жить в сельской местности. Парики мы не делаем, но муж консультирует по поводу их фасона лысых джентльменов. Для многих людей важно не выглядеть слишком старыми – это важно для бизнеса, а кроме того, часто помогает получить работу.

– Могу себе представить, – кивнула миссис Оливер.

От нервного напряжения она потратила время на пустую болтовню и теперь не знала, как приступить к делу.

– Вы ведь Ариадна Оливер, не так ли? – внезапно осведомилась миссис Розенталь. – Автор детективных романов?

– Вообще-то да, – ответила миссис Оливер, как всегда, с таким выражением лица, будто признавалась в чем-то постыдном.

– Я так люблю ваши книги. Прочитала их великое множество. Ну, чем я могу вам помочь?

– Я хотела поговорить о париках и о том, что произошло много лет назад, так что вы, возможно, ничего об этом не помните.

– Вы имеете в виду старые моды?

– Не совсем. Одна моя школьная подруга вышла замуж, уехала в Малайю, а потом вернулась в Англию. С ней произошла трагедия, и у нее обнаружили много париков, которыми ее вроде бы снабжала ваша фирма.

– Говорите, трагедия? Как звали эту женщину?

– Когда мы с ней дружили, ее фамилия была Престон-Грей, а после замужества ее звали леди Рэвенскрофт.

– Да, я хорошо помню леди Рэвенскрофт. Она была симпатичной и очень красивой женщиной. Ее муж был полковником или генералом, а когда он ушел в отставку, они поселились… забыла, в каком графстве.

– И там произошло двойное самоубийство, – подсказала миссис Оливер.

– Да, да. Помню, я прочитала об этом и сказала: «Наверное, это наша леди Рэвенскрофт», а потом увидела их фотографии в газетах и поняла, что это она. Конечно, я никогда не видела ее мужа, но леди Рэвенскрофт узнала сразу. Какое несчастье! Я слышала, что у нее был рак, поэтому они решили покончить с собой. Но подробностей я не знаю.

– Вы снабжали ее париками, и, насколько я поняла, полиция сочла четыре парика некоторым излишеством, хотя, возможно, некоторые приобретают такое количество.

– Ну, думаю, большинство покупает по крайней мере два парика, – сказала миссис Розенталь. – Когда один посылают перечесывать, то в это время носят другой.

– Вы не помните, леди Рэвенскрофт заказывала два дополнительных парика?

– Сама она не приезжала делать заказ – кажется, болела или лежала в больнице. Вместо нее приехала молодая симпатичная француженка – очевидно, ее компаньонка. Она хорошо говорила по-английски и объяснила все насчет размера, цвета и фасона двух дополнительных париков. Забавно, что я это помню. Очевидно, потому что через месяц или полтора я прочитала о самоубийстве. Боюсь, в больнице бедняжке сообщили дурные известия, после которых ни она, ни ее муж просто не могли продолжать жить.

Миссис Оливер печально покачала головой.

– Полагаю, все четыре парика были разными? – продолжала допытываться она.

– Да, один был с проседью, другой с пробором, третий для вечерних туалетов, а четвертый с локонами – его можно было носить под шляпой, и он не мялся. Жаль, что я больше не видела леди Рэвенскрофт. Помимо ее болезни, она очень горевала из-за смерти сестры. Они были близнецами.

– Да, близнецы всегда привязаны друг к другу, – кивнула миссис Оливер.

– Раньше она казалась такой счастливой.

Обе женщины вздохнули. Миссис Оливер переменила тему.

– Как вы думаете, мне нужен парик? – спросила она.

Миссис Розенталь протянула руку и задумчиво положила ее на голову собеседницы.

– Я бы вам не советовала – у вас такие прекрасные, густые волосы. – На ее губах мелькнула улыбка. – Вам нравится с ними экспериментировать, верно?

– Как вы догадались? Я вообще обожаю экспериментировать – так забавно не знать, что может произойти дальше.

– Да, но именно это чувство заставляет многих людей постоянно беспокоиться, – заметила миссис Розенталь.

Глава 16

Мистер Гоби докладывает

Мистер Гоби вошел в комнату, опустился по знаку Пуаро в свое любимое кресло, огляделся вокруг в поисках предмета мебели или детали помещения, к которой мог бы обратиться, и выбрал, как часто бывало ранее, электрокамин, отключенный в это время года. Мистер Гоби никогда не обращался непосредственно к человеку, на которого работал, предпочитая карниз, радиатор, телевизор, часы, а иногда ковер или циновку.

– Ну? – осведомился Эркюль Пуаро. – У вас есть что-нибудь для меня?

– Я собрал кое-какие сведения, – ответил мистер Гоби, вынимая из портфеля несколько листов бумаги.

Мистер Гоби был известен всему Лондону, а может быть, всей Англии и даже за ее пределами как великий добытчик информации. Для этого он использовал весьма скромный штат сотрудников, и хотя жаловался, что его «ноги», как он их называл, не так хороши, как прежде, но все еще удивлял работодателей достигнутыми результатами.

– Миссис Бертон-Кокс, – начал мистер Гоби, объявляя это имя, как церковный староста очередной фрагмент Священного Писания. С таким же успехом он мог произнести: «Книга Исайи, глава четвертая, стих третий». – Миссис Бертон-Кокс в первом браке была замужем за мистером Сесилом Олдбери, крупным пуговичным фабрикантом и состоятельным человеком. Она занималась политикой, была членом парламента от Литл-Стэнсмира. Мистер Сесил Олдбери погиб в автомобильной катастрофе спустя четыре года после женитьбы. Вскоре после этого их единственный ребенок умер в результате несчастного случая. Состояние мистера Олдбери унаследовала его супруга, однако оно оказалось не таким большим, как ожидали, так как в последние годы дела фирмы шли не слишком хорошо. Мистер Олдбери также оставил солидную сумму денег некоей мисс Кэтлин Фенн, с которой у него, по-видимому, была интимная связь, неизвестная его жене. Миссис Бертон-Кокс продолжила свою политическую карьеру. Спустя три года она усыновила ребенка мисс Кэтлин Фенн, настаивавшей, что это сын покойного мистера Олдбери. Судя по полученным мною сведениям, этот пункт вызывает большие сомнения. У мисс Фенн было много связей, как правило с состоятельными и щедрыми джентльменами, но, в конце концов, многие люди готовы поделиться информацией за хорошую цену. Боюсь, мне придется представить вам солидный счет.

– Продолжайте, – сказал Эркюль Пуаро.

– Миссис Олдбери, как ее тогда звали, согласилась усыновить ребенка. Вскоре после этого она вышла замуж за майора Бертон-Кокса. Мисс Кэтлин Фенн добилась успеха в качестве эстрадной артистки и поп-певицы, заработав немало денег. Она написала миссис Бертон-Кокс, что хочет забрать ребенка назад, но миссис Бертон-Кокс отказалась. Майор Бертон-Кокс был убит в Малайе и оставил ее достаточно обеспеченной. Мисс Кэтлин Фенн, скончавшаяся восемнадцать месяцев тому назад, завещала свое довольно солидное состояние родному сыну Дезмонду, известному в настоящее время под именем Дезмонд Бертон-Кокс.

– Весьма великодушно, – заметил Пуаро. – От чего умерла мисс Фенн?

– Мой информатор сообщил, что она страдала лейкемией.

– И мальчик действительно унаследовал деньги матери?

– Деньги находятся под опекой вплоть до достижения им возраста двадцати пяти лет.

– Выходит, он будет полностью независим финансово. А миссис Бертон-Кокс?

– Насколько я понял, ей не повезло с капиталовложениями. На жизнь ей хватает, но не более того.

– А юный Дезмонд составил завещание? – спросил Пуаро.

– Боюсь, что мне это еще неизвестно, – ответил мистер Гоби. – Но у меня есть возможности это выяснить. Получив информацию, я немедленно ознакомлю вас с ней.

Мистер Гоби удалился, рассеянно кивнув электрокамину.

Эркюль Пуаро начал что-то писать на листе бумаги. Время от времени он хмурился, подкручивал усы, что-то вычеркивал и переписывал заново.

Примерно через полтора часа зазвонил телефон. Пуаро поднял трубку и стал слушать.

– Благодарю вас, – сказал он. – Быстрая работа. Иногда удивляюсь, как вам это удается… Да, это проясняет кое-что, казавшееся ранее бессмысленным… Да, я слушаю… Вы абсолютно уверены, что это так?.. Он знает, что усыновлен… но ему никогда не говорили, кто его настоящая мать… Да, понимаю… Очень хорошо. Надеюсь, вы проясните и другой момент? Очень вам признателен.

Пуаро положил трубку и продолжил писать. Через полчаса телефон зазвонил снова.

– Я вернулась из Челтенхема, – послышался голос, который Пуаро сразу же узнал.

– И вы видели миссис Розенталь, chère madame?

– Да. Она очень славная женщина. И вы оказались правы – она еще один «слон».

– Что вы имеете в виду?

– Что миссис Розенталь помнит Молли Рэвенскрофт.

– И помнит ее парики?

– Да.

Она кратко пересказала то, что сообщила ей о париках миссис Розенталь.

– Да, – сказал Пуаро, – это соответствует тому, что говорил мне суперинтендент Гэрроуэй. Полиция обнаружила четыре парика – один с локонами, другой для вечернего платья и еще два попроще.

– Выходит, я всего лишь сообщила вам то, что вы уже знаете?

– Нет, вы сообщили нечто большее. По вашим словам, миссис Розенталь сказала, что леди Рэвенскрофт заказала два дополнительных парика к тем двум, которые уже у нее имелись, и что это произошло от трех до шести недель до самоубийства. Интересно, не так ли?

– Не вижу в этом ничего особенного, – возразила миссис Оливер. – Если парики обгорели или испачкались до такой степени, что их нельзя привести в порядок, то, естественно, приходится заказывать новые. Не понимаю, что привело вас в такое возбуждение.

– Это любопытная деталь, – отозвался Пуаро, – но еще любопытнее то, что вы сейчас сказали. Это французская леди принесла парики, чтобы их скопировали или сделали похожие, верно?

– Да. Как я поняла, она была кем-то вроде компаньонки. Леди Рэвенскрофт болела или лежала в больнице, поэтому не могла приехать сама.

– Понятно. Вы случайно не знаете, как звали эту компаньонку?

– Не думаю, что миссис Розенталь упоминала ее имя. Скорее всего, она его не знала. О встрече договаривалась леди Рэвенскрофт, а француженка просто принесла парики, чтобы скопировать размер, фасон и прочее.

– Ну, – промолвил Пуаро, – это поможет мне продвинуться дальше.

– А вам удалось хоть что-нибудь узнать или сделать? – осведомилась миссис Оливер.

– Вы всегда скептически настроены, – усмехнулся Пуаро. – По-вашему, я только сижу в кресле и отдыхаю.

– По-моему, вы сидите в кресле и думаете, – поправила миссис Оливер, – но должна признаться, вы в самом деле нечасто выходите из дому и что-то делаете.

– Возможно, в ближайшем будущем мне придется доставить вам это удовольствие, – сказал Пуаро. – Не исключено, что я даже пересеку Ла-Манш, но, разумеется, не на корабле, а в самолете.

– Вы хотите, чтобы я поехала с вами? – спросила миссис Оливер.

– Нет, – ответил Пуаро. – Думаю, будет лучше, если я поеду один.

– Вы в самом деле на это решитесь?

– Скорее всего. Я проявлю наивысшую степень активности, так что вы будете мною довольны, мадам.

Положив трубку, Пуаро нашел в записной книжке номер телефона суперинтендента Гэрроуэя и набрал его.

– Дорогой суперинтендент, это Эркюль Пуаро. Надеюсь, я не отвлек вас от важного дела?

– Нет, я всего лишь подрезал мои розы, – отозвался Гэрроуэй.

– Я хотел спросить вас об одной мелочи.

– Касающейся проблемы двойного самоубийства?

– Да, нашей проблемы. Вы говорили, что в доме была собака, которая, как вы поняли, ходила на прогулки с семьей.

– Да, экономка или кто-то еще упоминал, что в тот день супруги, как обычно, отправились на прогулку с собакой.

– При обследовании тела леди Рэвенскрофт не было обнаружено никаких признаков того, что ее укусила собака? Но обязательно недавно или в тот самый день?

– Странно, что вы задали этот вопрос. Иначе я бы об этом не вспомнил. Да, на ней была пара небольших шрамов. По словам экономки, собака несколько раз бросалась на хозяйку и кусала ее, хотя не очень сильно. Если вы имеете в виду бешенство, Пуаро, то ничего подобного не было. Их обоих застрелили – вопрос о бешенстве, сепсисе или столбняке даже не возникал.

– Я не виню собаку в их гибели, – сказал Пуаро. – Просто я хотел кое-что выяснить.

– В последний раз собака укусила леди Рэвенскрофт за неделю или за две до самоубийства. Никаких инъекций не понадобилось – укус быстро зажил. Не помню, откуда цитата «Убитый псом был», но…

– Но убили отнюдь не пса, – прервал Пуаро. – Хотел бы я с ним познакомиться. Наверное, это был очень умный пес.

Поблагодарив суперинтендента, Пуаро положил трубку и пробормотал:

– Умный пес… Возможно, куда умнее полиции.

Глава 17

Пуаро объявляет о своем отъезде

– Мистер Геркулес Порретт, – доложила мисс Ливингстоун, пропуская визитера в комнату.

Как только она вышла, Пуаро закрыл дверь и сел рядом со своей приятельницей, миссис Ариадной Оливер.

– Я уезжаю, – сообщил он, слегка понизив голос.

– Вы – что? – переспросила миссис Оливер, как всегда озадаченная методами передачи информации, используемыми Пуаро.

– Я уезжаю. Лечу на самолете в Женеву.

– Вы говорите так, словно работаете в ООН или ЮНЕСКО.

– Нет. Это всего лишь частный визит.

– У вас в Женеве завелся «слон»?

– Полагаю, можно сказать и так. Быть может, даже два.

– А мне больше ничего не удалось узнать, – пожаловалась миссис Оливер. – Не знаю, к кому обратиться.

– Кажется, вы упоминали, что у вашей крестницы Селии Рэвенскрофт есть младший брат.

– Да. По-моему, его зовут Эдуард. Я почти ни разу его не видела – только однажды забирала его из школы много лет назад.

– Где он теперь?

– Думаю, в Канаде – учится в университете или на инженерных курсах. Хотите отправиться туда и расспросить его?

– Пока что нет. Просто я хотел узнать, где он сейчас. Но, насколько я понимаю, его не было дома во время самоубийства?

– Надеюсь, вы не подозреваете, что он застрелил своих родителей? Мальчики иногда вытворяют невесть что.

– Его тогда не было дома, – повторил Пуаро. – Я знаю это из полицейских рапортов.

– Вы обнаружили еще что-нибудь интересное? У вас такой возбужденный вид.

– Я действительно возбужден, так как обнаружил нечто могущее бросить свет на уже известные нам факты.

– Что на что бросает свет?

– Мне кажется, я могу понять, почему миссис Бертон-Кокс попыталась уговорить вас добыть для нее информацию о самоубийстве Рэвенскрофтов.

– Вы имеете в виду, что это не простое любопытство?

– Нет. Думаю, за этим крылся определенный мотив, связанный с деньгами.

– С деньгами? При чем тут деньги? Она ведь состоятельная женщина, не так ли?

– Да, ей вполне хватает на жизнь. Но я думаю, что ее приемный сын, к которому она, очевидно, относится как к родному, – Дезмонд знает, что его усыновили, но ему ничего не известно о его настоящих родителях, – что он, достигнув совершеннолетия, составил завещание в пользу приемной матери, возможно под ее влиянием. По-видимому, ему намекнули на это ее друзья или адвокат, у которого она консультировалась. В то время у него больше не было никого, кому бы он мог оставить свои деньги.

– Не понимаю, каким образом это связано с желанием миссис Бертон-Кокс раздобыть сведения о самоубийстве.

– Не понимаете? Она хотела расстроить брак сына. Если у Дезмонда завелась подруга, на которой он намерен жениться в ближайшем будущем – в наши дни молодежь не любит ждать, – то миссис Бертон-Кокс не унаследует оставленные ей деньги, так как брак обесценивает любое более раннее завещание. К тому же Дезмонд, женившись, может составить новое завещание в пользу супруги, а не приемной матери.

– Вы имеете в виду, что миссис Бертон-Кокс этого не хотела?

– Она хотела получить сведения, которые могли бы заставить Дезмонда передумать вступать в брак с вашей крестницей. Возможно, она была уверена, что мать Селии застрелила мужа и потом покончила с собой. Даже если ее отец убил мать, это также легко могло бы обескуражить юношу.

– По-вашему, Дезмонд мог бы подумать, что если кто-то из родителей девушки был убийцей, то она могла унаследовать его преступные наклонности?

– Ну, не так грубо, но основная идея, возможно, заключалась именно в этом.

– Но откуда у приемыша деньги?

– Дезмонд не знал, кто его настоящая мать, но эта женщина, которая была актрисой и певицей и немало заработала, прежде чем заболела и умерла, захотела вернуть своего ребенка, а когда миссис Бертон-Кокс отказала ей, то завещала ему все свои деньги. Сейчас они находятся под опекой, и Дезмонд унаследует их в возрасте двадцати пяти лет. Естественно, миссис Бертон-Кокс не хочет, чтобы он женился, особенно на девушке, которую она не одобряет и на которую не рассчитывает иметь влияние.

– Да, это выглядит правдоподобным. Она ведь очень неприятная женщина, не так ли?

– Несомненно, – согласился Пуаро.

– И миссис Бертон-Кокс не хотела вашего вмешательства, опасаясь, что вы раскроете ее намерения?

– Возможно, – кивнул Пуаро.

– Вы узнали что-нибудь еще?

– Да. Всего несколько часов назад суперинтендент Гэрроуэй позвонил мне по какому-то другому поводу, но я задал ему вопрос и узнал, что старая экономка Рэвенскрофтов очень плохо видела.

– Это имеет какое-то отношение к делу?

– Очень может быть. – Пуаро посмотрел на часы. – Пожалуй, мне пора уходить.

– Вы отправляетесь в аэропорт?

– Нет. Мой самолет вылетает только завтра утром. Но сегодня я должен посетить место, на которое хотел бы взглянуть собственными глазами. Снаружи ждет машина, которая доставит меня туда.

– Что именно вы хотите увидеть? – с любопытством спросила миссис Оливер.

– Не столько увидеть, сколько почувствовать. Да, почувствовать и понять, что это такое…

Глава 18

Интерлюдия

Эркюль Пуаро прошел через ворота кладбища, зашагал по одной из дорожек и вскоре остановился у покрытой мхом стены, глядя на могилу. Простояв так несколько минут, он перевел взгляд на гряду меловых холмов и море внизу, затем вновь обратил его в сторону могилы. Кто-то недавно положил туда букетик полевых цветов. Такой букет мог оставить ребенок, но Пуаро так не думал. Он прочитал надпись на надгробии:

«В память

ДОРОТЕИ ДЖЕРРОУ,

скончавшейся 15 сентября 1960 г.,

ее сестры

МАРГАРЕТ РЭВЕНСКРОФТ,

скончавшейся 3 октября 1960 г.,

и ее мужа

ЭЛИСТЕРА РЭВЕНСКРОФТА,

скончавшегося 3 октября 1960 г.

И в смерти они были неразлучны.

Прости нам наши прегрешения,

Как мы прощаем тех,

Кто согрешил против нас.

Господи, помилуй нас.

Христос, помилуй нас.

Господи, помилуй нас».

Пуаро простоял еще пару минут, потом кивнул, покинул кладбище и направился по тропинке, ведущей на утес. Вскоре он снова остановился, глядя на море и думая: «Теперь я уверен, что знаю, что произошло и почему, понимаю весь трагизм случившегося. Пришлось проделать долгий путь назад. «В моем конце мое начало» – или следует сказать по-другому: «В моем начале был мой трагический конец»? Швейцарская девушка должна об этом знать, но расскажет ли она мне? Дезмонд считает, что расскажет – ради него и Селии. Им не будет покоя, покуда они не узнают правду».

Глава 19

МЭдди и Зели

– Мадемуазель Руссель? – с поклоном осведомился Эркюль Пуаро.

Мадемуазель Руссель протянула руку. «На вид ей лет пятьдесят, – подумал Пуаро. – Явно властная женщина, умеет добиваться своего. Практичная, толковая и удовлетворенная жизнью со всеми ее радостями и горестями».

– Я слышала о вас, – сказала она. – У вас много друзей и в этой стране, и во Франции. Не совсем понимаю, чем я могу вам помочь. Да, я знаю, что вы объяснили это в письме. Вас интересует какое-то давнее событие, не так ли? Вернее, то, что может его объяснить. Пожалуйста, садитесь. Да, это удобное кресло. На столе печенье и графин.

Гостеприимство женщины не казалось навязчивым. Она держалась спокойно и дружелюбно.

– Когда-то вы служили гувернанткой в семействе Престон-Грей, – начал Пуаро. – Правда, сейчас вы едва ли их помните.

– Конечно, помню – не так легко забываешь то, что происходило в молодые годы. В семье было двое детей – девочка и мальчик лет на пять младше ее. Очень славные дети. Их отец стал генералом.

– У матери была сестра.

– Да, но ее не было в доме, когда я туда поступила. Кажется, у нее были неполадки со здоровьем и она где-то лечилась.

– Вы помните имя матери детей?

– По-моему, Маргарет. А вот как звали сестру, не помню.

– Доротея.

– Ах да. Довольно редкое имя. Они называли друг друга сокращенно – Молли и Долли. Сестры были близнецами и удивительно похожими – обе очень красивые молодые женщины.

– Маргарет любила сестру?

– Да, очень любила. Но вам не кажется, что мы немного запутались? Фамилия детей, которых я учила, была не Престон-Грей. Доротея вышла замуж за майора… забыла его фамилию. Эрроу? Нет, Джерроу. А фамилия мужа Маргарет была…

– Рэвенскрофт, – подсказал Пуаро.

– Да, да. Странно, как легко путаешь имена. Престон-Грей была девичья фамилия сестер. Маргарет Престон-Грей училась в пансионе во Франции, а уже будучи замужем, написала хозяйке пансиона, мадам Бенуа, не могла бы она порекомендовать кого-нибудь в качестве гувернантки для ее детей. Мадам рекомендовала меня. Я помню сестру Маргарет только потому, что она однажды при мне гостила в доме. Девочке было лет шесть или семь. У нее было шекспировское имя – Розалинда или Селия.

– Селия, – кивнул Пуаро.

– А мальчику было три-четыре года. Его звали Эдуард. Озорной, но милый ребенок. Мне повезло с ними.

– А им, как я слышал, повезло с вами. Дети очень любили с вами играть.

– Moi, j’aime les enfants[22], – промолвила мадемуазель Руссель.

– Кажется, они называли вас Мэдди.

Она рассмеялась:

– Мне приятно слышать это слово. Оно напоминает о прошлом.

– Вы знали мальчика по имени Дезмонд Бертон-Кокс?

– Да, знала. Он жил по соседству с Рэвенскрофтами. Дети часто играли вместе.

– Вы долго пробыли там, мадемуазель?

– Нет, только три или четыре года. Потом я вернулась сюда. Моя мать тяжело заболела, и мне пришлось ухаживать за ней, хотя я знала, что это не продлится долго. Она умерла через полтора или два года после моего возвращения. Потом я открыла здесь маленький пансион для девушек, изучающих языки. В Англии я больше не бывала, хотя год или два поддерживала связи с этой страной. Дети присылали мне открытки на Рождество.

– Генерал Рэвенскрофт и его жена казались вам счастливой парой?

– Очень счастливой. Они обожали своих детей.

– А они хорошо подходили друг другу?

– По-моему, они обладали всеми необходимыми качествами для удачного брака.

– Вы говорили, что леди Рэвенскрофт была очень предана своей сестре-близнецу. А сестра отвечала ей взаимностью?

– Ну, у меня не было особых возможностей судить об этом. Откровенно говоря, мне казалось, что у сестры – Долли, как они ее называли, – было не все в порядке с психикой. Один или два раза она вела себя очень странно. Думаю, Долли была ревнивой женщиной, и, насколько я поняла, она одно время была помолвлена или считала себя помолвленной с генералом Рэвенскрофтом. Вроде бы он сначала влюбился в нее, но потом предпочел ее сестру, потому что Молли была славной и вполне уравновешенной женщиной. Что касается Долли, иногда мне казалось, что она обожает сестру, а иногда – что ненавидит. Будучи ревнивой особой, она решила, что детям уделяют слишком много внимания. Мадемуазель Моура́ может рассказать вам об этом лучше, чем я. Она живет в Лозанне, поступила к Рэвенскрофтам через полтора-два года после моего отъезда и пробыла с ними несколько лет. Кажется, когда Селия поехала учиться за границу, она вернулась к ним в качестве компаньонки леди Рэвенскрофт.

– Я собираюсь повидаться с ней, – кивнул Пуаро. – У меня есть ее адрес.

– Мадемуазель Моура известно о Рэвенскрофтах куда больше, чем мне, и она очаровательная и толковая женщина. Думаю, ей известно, что привело к этой ужасной трагедии, но она очень сдержанная и никогда ничего мне не рассказывала. Не знаю, расскажет ли она что-нибудь вам. Может быть, да, а может быть, и нет.

Несколько секунд Пуаро молча разглядывал мадемуазель Моура. Она произвела на него не меньшее впечатление, чем мадемуазель Руссель, хотя была моложе ее как минимум лет на десять. Это была оживленная, все еще привлекательная женщина с добрыми глазами, внимательно рассматривающими собеседника.

– Я Эркюль Пуаро, мадемуазель.

– Знаю. Я ожидала вас сегодня или завтра.

– Значит, вы получили мое письмо?

– Нет. Наша почта всегда немного медлительна. Я получила письмо от кое-кого еще.

– От Селии Рэвенскрофт?

– Нет, но от очень близкого ей молодого человека по имени Дезмонд Бертон-Кокс. Он подготовил меня к вашему визиту.

– А, понимаю. Дезмонд – смышленый юноша и не тратит время зря. Он очень настаивал, чтобы я повидался с вами.

– Так я и подумала. У них с Селией какие-то неприятности. Они считают, что вы в состоянии им помочь?

– Да, и что вы в состоянии помочь мне.

– Они любят друг друга и хотят пожениться.

– Да, но на их пути возникли препятствия.

– Полагаю, благодаря матери Дезмонда. Он дал мне это понять.

– В жизни Селии есть кое-что, вызывающее у матери Дезмонда предубеждение против его раннего брака с этой девушкой.

– Из-за той трагедии?

– Да. Мать Дезмонда обратилась к крестной Селии с просьбой выяснить у нее точные обстоятельства, при которых произошло самоубийство.

– В этом нет никакого смысла, – сказала мадемуазель Моура. – Пожалуйста, садитесь. Думаю, нам предстоит долгий разговор. Да, Селия не могла сообщить своей крестной – миссис Ариадне Оливер, писательнице, не так ли? – никаких сведений, потому что она сама ничего не знает.

– Ее не было дома во время трагедии и никто ничего ей не рассказывал?

– Совершенно верно. Это сочли неразумным.

– А вы одобряете это решение или нет?

– Трудно сказать. Я не была в этом уверена долгие годы, прошедшие с тех пор. Насколько я знаю, Селия никогда не интересовалась, как и почему это произошло. Она воспринимала случившееся как автомобильную или авиационную катастрофу и провела много времени в пансионе за границей.

– Думаю, пансионом руководили вы, мадемуазель Моура.

– Это правда. Недавно я ушла с работы, уступив должность моей коллеге. Селию прислали ко мне с просьбой подыскать ей хорошее место для продолжения образования. Многих девочек посылают в Швейцарию с такой целью. Я могла рекомендовать ей несколько мест, но предпочла взять ее к себе.

– И Селия ни о чем вас не спрашивала?

– Нет. Понимаете, это было еще до трагедии.

– Прошу прощения?

– Селия прибыла сюда за несколько недель до самоубийства родителей. Меня тогда здесь не было – я все еще жила у генерала и леди Рэвенскрофт, являясь скорее ее компаньонкой, чем гувернанткой Селии, которая тогда еще училась в школе. Но внезапно было решено, что Селия поедет в Швейцарию и продолжит обучение там.

– Леди Рэвенскрофт неважно себя чувствовала?

– Да. Ничего серьезного, хотя одно время она этого опасалась. Она страдала от шока и нервного напряжения.

– И вы остались с ней?

– Сестра, с которой я жила в Лозанне, приняла Селию и устроила ее в учебное заведение, предназначенное всего для пятнадцати-шестнадцати девочек, чтобы она там приступила к занятиям в ожидании моего приезда. Я вернулась через три или четыре недели.

– Но вы были в «Оверклиффе», когда произошла трагедия?

– Да, была. Генерал и леди Рэвенскрофт, как обычно, отправились на прогулку. Они ушли и не вернулись. Их обнаружили застреленными; оружие лежало рядом. Это был револьвер генерала Рэвенскрофта, который всегда хранился в ящике стола в его кабинете. На нем были слегка стертые отпечатки пальцев их обоих. Ничто не указывало на то, кто держал револьвер последним. Наиболее очевидным объяснением казалось двойное самоубийство.

– И у вас не было причин в этом сомневаться?

– Насколько я знаю, их не было у полиции.

– Хм, – произнес Пуаро.

– Прошу прощения?

– Нет, ничего. Просто я кое о чем подумал.

Пуаро посмотрел на мадемуазель Моура. Каштановые волосы, почти не тронутые сединой, плотно сжатые губы, серые глаза, лицо, на котором не отражалось никаких эмоций… Она полностью контролировала себя.

– Значит, вы больше ничего не можете мне сообщить?

– Боюсь, что не могу. Это произошло так давно.

– Однако вы достаточно хорошо помните то время.

– Такую печальную историю забыть нелегко.

– И вы согласны, что Селии не следовало рассказывать о том, что привело к трагедии?

– Я уже говорила, что не имею никаких дополнительных сведений.

– Но вы ведь прожили в «Оверклиффе» некоторое время перед случившимся – четыре или пять недель; возможно, шесть.

– Даже еще дольше. Раньше я была гувернанткой Селии, а когда она уехала в школу, то вернулась ухаживать за леди Рэвенскрофт.

– Сестра леди Рэвенскрофт также жила с ней примерно в то же время, не так ли?

– Да. До этого она находилась в лечебнице, но ей стало значительно лучше, и врачи решили, что она может вести нормальную жизнь в домашней обстановке со своими родственниками. Так как Селия уехала в школу, леди Рэвенскрофт сочла это время подходящим, чтобы пригласить сестру к себе.

– Сестры любили друг друга?

– Трудно сказать, – ответила мадемуазель Моура, слегка сдвинув брови, словно вопрос Пуаро пробудил в ней интерес. – Меня это тоже интересовало и тогда и потом. Между ними существовали достаточно крепкие родственные узы – во многом они очень походили друг на друга, но не во всем.

– Я хотел бы знать, что именно вы под этим подразумеваете.

– О, это не имеет отношения к трагедии. Просто мог существовать определенный физический или душевный изъян… это можно называть как угодно – в наши дни некоторые поддерживают теорию, что у психических расстройств всегда есть физическая причина. Кажется, медицина признает, что идентичные близнецы от рождения обладают глубокой внутренней связью друг с другом и крайне схожими характерами, поэтому, даже если они растут в различной обстановке, с ними происходит практически одно и то же приблизительно в один и тот же период. Они имеют одинаковые склонности. Некоторые примеры просто поразительны. Две сестры, живущие в Европе – одна, скажем, во Франции, а другая в Англии, – в один день заводят собаку одной и той же породы. Они выходят замуж за мужчин одного типа и почти одновременно рожают детей. Кажется, будто они следуют какой-то одной программе, не зная, что делает другая. Но бывает совсем наоборот. Между близнецами возникает отторжение, почти ненависть – братья или сестры стараются избавиться от всякого сходства друг с другом. Это может привести к самым неожиданным результатам.

– Знаю, – кивнул Пуаро. – Я слышал об этом и видел такое однажды или дважды. Любовь может очень легко превратиться в ненависть. Проще возненавидеть то, что любил ранее, чем стать к этому равнодушным. Сестра леди Рэвенскрофт сильно походила на нее?

– Внешне – да, хотя выражение лица у них было совершенно разное. В отличие от леди Рэвенскрофт ее сестра пребывала в постоянном напряжении. Она не любила детей, не знаю почему. Возможно, у нее раньше был выкидыш, а может быть, она хотела ребенка и не могла забеременеть, но она испытывала сильную неприязнь к детям.

– Это привело к одному или двум весьма серьезным происшествиям, не так ли? – осведомился Пуаро.

– Кто вам об этом рассказал?

– Я слышал кое-что от людей, знавших обеих сестер, когда они жили в Малайе. Леди Рэвенскрофт проживала там с мужем, а ее сестра Долли приехала к ним погостить. Там произошел несчастный случай с ребенком, и некоторые считали, что в нем, возможно, отчасти повинна Долли. Точно ничего не было доказано, но я понял, что муж Молли отправил свояченицу в Англию, где ее снова поместили в психиатрическую лечебницу.

– Да, вроде бы все так и было. Конечно, сама я ничего об этом не знаю.

– Зато, я думаю, вы знаете о многом другом.

– Даже если так, я не вижу причин вспоминать об этом теперь. Не лучше ли оставить вещи такими, какими их считали ранее?

– Ранее считали, что в тот день в «Оверклиффе» произошло двойное самоубийство, но это могло быть убийством или еще чем-нибудь. Судя по вашим последним словам, вы знаете, что случилось в тот день и что произошло или, скажем, начинало происходить за некоторое время до того – когда Селия уехала в Швейцарию, а вы еще оставались в «Оверклиффе». Я задам вам один вопрос и хочу получить на него ответ. Речь идет не о фактах, а о вашем мнении. Какие чувства испытывал генерал Рэвенскрофт к сестрам-близнецам?

– Я понимаю, что вы имеете в виду. – Впервые ее поведение слегка изменилось. Оставив сдержанность, она склонилась вперед и заговорила так, словно находила в этом облегчение: – Я слышала от многих, что девушками они были очень красивы. Генерал Рэвенскрофт влюбился в Долли – она была психически неуравновешенна, но чрезвычайно привлекательна физически. Но, обнаружив в ней то ли какую-то неприятную для него черту, то ли начатки безумия, он перенес внимание на ее сестру и женился на ней.

– Иными словами, он любил их обеих – не одновременно, но глубоко и искренне.

– Да, он был очень предан Молли и во всем полагался на нее, как и она на него. Генерал был необычайно обаятельным человеком.

– Простите, – сказал Пуаро, – но мне кажется, вы тоже были влюблены в него.

– Вы… вы смеете говорить мне это?..

– Да, смею. Я не предполагаю, что у вас была связь с генералом, а только говорю, что вы любили его.

– Да, – промолвила Зели-Моура. – Я любила его и в определенном смысле люблю до сих пор. Тут нечего стыдиться. Генерал доверял мне во всем, но никогда не был в меня влюблен. Можно служить предмету своей любви и быть счастливой. Я не хотела ничего большего, чем доверие и симпатия…

– И вы делали все от вас зависящее, – подхватил Пуаро, – чтобы помочь ему в критической ситуации. Есть вещи, о которых вы не хотите мне говорить, но о которых я знаю благодаря собранной мною информации. Прежде чем прийти к вам, я виделся с людьми, знавшими не только Молли – леди Рэвенскрофт, но и Долли. Мне известно кое-что о Долли – о трагедии в ее жизни, об испытываемой ею боли, ненависти, возможно, жажде разрушения. Если она по-настоящему любила человека, с которым была помолвлена, то, когда он женился на ее сестре, она могла ее возненавидеть. Возможно, Долли никогда ее не простила. А как насчет Молли Рэвенскрофт? Она тоже ненавидела сестру?

– Нет, – ответила Зели-Моура, – Молли любила ее и всегда старалась защитить. Она сама пригласила Долли жить с ней. Ей хотелось уберечь сестру от опасности, так как Долли часто впадала в приступы гнева. Я уже говорила, что она испытывала странную неприязнь к детям.

– Вы имеете в виду, что она не любила Селию?

– Нет, нет, не Селию, а младшего – Эдуарда. Дважды она набрасывалась на него в припадке бешенства. Я знаю, что Молли была рада, когда Эдуард вернулся в школу. Ему ведь было всего восемь или девять лет – в таком возрасте дети легкоранимы. Молли боялась за него.

– Да, – кивнул Пуаро, – я могу это понять. Теперь давайте поговорим о париках. Четыре парика одновременно – многовато для одной женщины. Я знаю, как они выглядели, знаю, что, когда понадобились дополнительные, французская леди пришла в лондонский магазин и заказала их. Далее, в доме была собака, которая в день трагедии отправилась на прогулку с генералом Рэвенскрофтом и его женой. Ранее эта собака укусила свою хозяйку, Молли Рэвенскрофт.

– С собаками всегда так, – промолвила Зели-Моура. – Им никогда нельзя полностью доверять. Да, я знаю об этом.

– Тогда я расскажу вам, что, по-моему, произошло в тот день и за некоторое время до того.

– А если я не стану вас слушать?

– Станете. Конечно, вы можете сказать, что все это плод моего воображения, но я не думаю, что вы это сделаете. Я твердо уверен, что здесь нужна правда, и только правда. Девушка и юноша любят друг друга, но они боятся будущего, боятся того, что девушка могла унаследовать от отца или от матери. Я говорю о Селии. Она энергична, своенравна, возможно, упряма, но умна, отважна и заслуживает счастья. Единственное, что может ей помочь, – это правда. Она сможет смело посмотреть ей в лицо. И юноша, которого она любит, тоже хочет знать правду – хочет ради Селии. Теперь вы будете меня слушать?

– Буду, – ответила Зели-Моура. – Думаю, вы знаете и понимаете больше, чем мне казалось вначале. Говорите – я вас слушаю.

Глава 20

Следственная комиссия

Снова Эркюль Пуаро стоял на краю утеса, глядя на море, бьющееся о скалы. На этом месте были обнаружены тела мужа и жены. Здесь за три недели до этого женщина, ходившая во сне, свалилась с обрыва и разбилась насмерть.

«Почему это произошло?» – спрашивал суперинтендент Гэрроуэй.

Почему? Что к этому привело?

Сперва несчастный случай, а спустя три недели двойное самоубийство. У старых грехов длинные тени. Начало через много лет привело к трагическому концу…

Сегодня здесь должны собраться люди. Юноша и девушка, которые ищут правду, и два человека, которые ее знают.

Повернувшись, Эркюль Пуаро зашагал по узкой тропинке назад к дому, некогда именуемому «Оверклифф».

До него было недалеко. Пуаро видел стоящие у стены автомобили и очертания дома на фоне неба. Дом явно пустовал и нуждался в ремонте. На воротах висела табличка, извещающая, что «недвижимость выставлена на продажу». Слово «Оверклифф» было зачеркнуто, а рядом виднелось новое название: «Даун-Хаус». Пуаро двинулся навстречу направляющимся к нему Дезмонду Бертон-Коксу и Селии Рэвенскрофт.

– У меня есть разрешение агентства по продаже недвижимости на осмотр дома, – сказал Дезмонд. – Я раздобыл ключ на тот случай, если мы захотим войти внутрь. В течение последних пяти лет дом дважды переходил из рук в руки. Но, по-моему, теперь тут не на что смотреть.

– По-моему, тоже, – согласилась Селия. – В конце концов, дом успел переменить нескольких хозяев. Сначала его купила семья Арчер, потом Фоллоуфилд. Но им показалось тут слишком одиноко, и они также его продают. Может, они боятся привидений?

– А ты веришь в дома с привидениями? – спросил Дезмонд.

– В общем, нет, – ответила Селия. – Но, учитывая то, что здесь произошло…

– Здесь обитали не только горе и смерть, но и любовь, – заметил Пуаро.

На дороге остановилось такси.

– Должно быть, это миссис Оливер, – сказала Селия. – Она говорила, что приедет поездом и возьмет такси на станции.

Из такси вышли двое – миссис Оливер и высокая, элегантно одетая женщина. Пуаро не был удивлен, так как ожидал ее прибытия. Он наблюдал за реакцией Селии.

– Ой! – воскликнула девушка, радостно бросаясь к высокой женщине. – Да ведь это Зели! Я понятия не имела, что вы приедете!

– Мсье Эркюль Пуаро просил меня об этом.

– Понимаю, – промолвила Селия. – Но я не… – Она повернулась к стоящему рядом с ней красивому юноше: – Дезмонд, это ты?..

– Да. Я написал мадемуазель Моура – Зели, если я еще могу так ее называть.

– Вы оба всегда можете называть меня так, – сказала Зели. – Мне не очень хотелось приезжать. Я и сейчас не уверена, что это разумно, хотя надеюсь на это.

– Я хочу знать правду, – твердо заявила Селия. – Мы оба этого хотим. Дезмонд подумал, что вы сможете что-нибудь нам сообщить.

– Мсье Пуаро приезжал повидаться со мной, – объяснила Зели. – Он убедил меня прибыть сюда сегодня.

Селия взяла под руку миссис Оливер:

– Я хотела, чтобы вы тоже приехали, так как вы участвовали в этом – обратились к мсье Пуаро и сами многое выяснили.

– Мне рассказали об этом люди, – отозвалась миссис Оливер, – которые, как я думала, могли кое-что помнить. Некоторые из них вспоминали правильно, а некоторые – нет. Конечно, возникла путаница, но мсье Пуаро утверждает, что это не имеет значения.

– Совершенно верно, – кивнул Пуаро. – Важно отличать слухи от подлинных знаний, благодаря которым можно выяснять факты, пусть даже кажущиеся необъяснимыми. То, что вы узнали от меня, мадам, и от людей, именуемых вами «слонами»… – Он улыбнулся.

– Слонами? – удивленно спросила мадемуазель Моура.

– Слоны умеют помнить, – объяснила миссис Оливер. – Это была моя изначальная идея. Некоторые люди также умеют помнить происшедшее много лет назад. Я нашла таких и передала полученные сведения мсье Пуаро, который… ну, если бы он был врачом, то я бы сказала – «поставил диагноз».

– Я составил список того, что казалось мне возможными указателями к правде о происшедшем. Сейчас я прочитаю вам отдельные пункты, чтобы вы могли почувствовать, имеют ли они какое-нибудь значение. Правда, вы, возможно, не сразу проникнете в их смысл…

– Я хочу знать, было ли это самоубийством или убийством, – прервала Селия. – Застрелил ли моих родителей кто-то посторонний по какому-то неизвестному нам мотиву. Иначе мысли об этом никогда не дадут мне покоя.

– Пожалуй, мы останемся здесь, – сказал Пуаро. – Пока что нам незачем входить в дом, где жили другие люди, создав там иную атмосферу. Возможно, мы войдем туда, когда наша следственная комиссия завершит свою работу.

– Следственная комиссия? – переспросил Дезмонд.

– Да, призванная проникнуть в загадку давней трагедии.

Пуаро направился к железным стульям, стоящим под большой магнолией неподалеку от дома. Вынув из портфеля лист бумаги, он обратился к Селии:

– Значит, для вас существует четкий выбор? Самоубийство или убийство?

– То или другое должно быть правдой, – ответила Селия.

– Правдой является и то и другое – причем она не исчерпывается этими двумя словами. Мне кажется, мы имеем дело не только с убийством и самоубийством, но и с тем, что можно назвать казнью, а также трагедией. Трагедией двоих людей, которые любили друг друга и умерли из-за этой любви. Ведь такое случается не только с молодыми влюбленными вроде Ромео и Джульетты.

– Не понимаю, – сказала Селия.

– Да, пока что.

– Но пойму?

– Думаю, что поймете, – отозвался Пуаро. – Я расскажу вам, что, на мой взгляд, произошло в действительности и как я пришел к такому выводу. Прежде всего, мое внимание привлекли вещи, которые обнаружила полиция, но не смогла объяснить. Они казались вполне обычными и, строго говоря, даже не являлись уликами. Среди имущества покойной Маргарет Рэвенскрофт было четыре парика. Четыре, – повторил он и посмотрел на мадемуазель Моура.

– Она не пользовалась париком постоянно, – сказала Зели. – Только во время поездок, когда не успевала привести в порядок прическу или когда надевала вечернее платье.

– Да, – кивнул Пуаро. – Тогда было модно, отправляясь за границу, брать с собой парик или два. Но у нее было четыре парика. Меня заинтересовало почему. Из полицейских источников я узнал, что дело было не в тенденции к облысению – у леди Рэвенскрофт были обычные для ее возраста волосы и в достаточно хорошем состоянии. Позднее ее парикмахер сообщила, что один из париков был с проседью, а другой с маленькими локонами. Последний она носила в день смерти.

– Разве это важно? – спросила Селия. – Она могла надеть любой из них.

– Да, могла. Но я также узнал, что, согласно показаниям экономки, леди Рэвенскрофт носила именно этот парик почти постоянно в течение нескольких последних недель жизни. Казалось, он был ее любимым.

– Не понимаю…

– Поговорка, которую процитировал суперинтендент Гэрроуэй, – «Тот же человек, но другая шляпа», также заставила меня пораскинуть мозгами. Были и свидетельства насчет собаки…

– При чем тут собака?

– Она укусила леди Рэвенскрофт. Собака, которая как будто была предана своей хозяйке, в последние несколько недель ее жизни неоднократно кусала ее.

– Вы имеете в виду, собака знала, что она собирается покончить с собой? – спросил Дезмонд.

– Нет, нечто куда более простое.

– Но…

– Собака знала то, о чем, кажется, больше не догадывался никто, – прервал Пуаро. – Она знала, что эта женщина была не ее хозяйка, хотя и очень походила на нее. Подслеповатая и тугая на ухо экономка видела женщину в одежде Молли Рэвенскрофт и ее парике с локонами. Она только сказала, что поведение ее хозяйки в последние несколько недель слегка изменилось. Когда я услышал поговорку суперинтендента: «Тот же человек, но другая шляпа», мне сразу же пришел в голову иной ее вариант: «Тот же парик, но другая женщина».

Пес все понял – ему подсказало чутье. Это была не его хозяйка, которую он любил, а другая женщина, которую он ненавидел и боялся. И я подумал: «Если эта женщина была не Молли Рэвенскрофт, то кем она могла быть? Только Долли – ее сестрой-близнецом».

– Но это невозможно! – воскликнула Селия.

– Напротив, вполне возможно. Не забывайте, что они были идентичными близнецами. Теперь я перейду к вещам, на которые обратила мое внимание миссис Оливер – которые сообщили ей «слоны». Леди Рэвенскрофт незадолго до смерти побывала в больнице и, возможно, знала или думала, что больна раком. Однако медицинское освидетельствование этого не подтвердило. Понемногу я узнавал о прошлом ее и ее сестры, которые, как часто бывает с близнецами, очень любили друг друга, носили одинаковую одежду, болели и вышли замуж почти в одно и то же время. Однако между близнецами иногда постепенно возникает отчуждение, даже неприязнь; они намеренно стараются не походить друг на друга. В прошлом Молли и Долли имелась причина для подобного развития событий. Элистер Рэвенскрофт влюбился в Доротею Престон-Грей, но впоследствии переключил внимание на ее сестру Маргарет и женился на ней. Ревность, несомненно, привела к отчуждению между сестрами. Маргарет по-прежнему была глубоко привязана к Доротее, но та больше не любила сестру. Мне казалось, что это многое объясняет. Доротея была трагической фигурой. Не по своей вине, а благодаря какой-то генетической особенности она была психически неуравновешенной. Даже в ранней молодости она проявляла необъяснимую неприязнь к детям. Существуют сведения, что по ее вине погиб ребенок. Определенных доказательств не было, однако врач настоял на психиатрическом лечении, и она провела несколько лет в заведении для душевнобольных. Когда врачи сочли Доротею излечившейся, она возобновила нормальную жизнь, часто гостила у сестры и поехала в Малайю к ней и ее мужу. Но там снова произошел несчастный случай с соседским ребенком. И снова, несмотря на отсутствие прямых улик, ответственной считали Доротею. Генерал Рэвенскрофт отправил ее в Англию, где она опять попала в клинику. После курса лечения врачи снова заявили, что она может вернуться к нормальной жизни. Маргарет верила, что теперь все будет хорошо, и захотела, чтобы Доротея жила с ними, дабы они могли вовремя заметить признаки ухудшения. Не думаю, что генерал Рэвенскрофт одобрял такое решение. Скорее всего, он считал, что подобно тому, как некоторые рождаются калеками или уродами, Доротея родилась с мозговой деформацией, которая время от времени будет давать о себе знать, поэтому ее нужно держать под постоянным медицинским наблюдением, чтобы избежать возможной трагедии.

– По-вашему, – осведомился Дезмонд, – это Доротея застрелила обоих Рэвенскрофтов?

– Нет, – покачал головой Пуаро. – Мое решение – иное. Я думаю, что Доротея убила свою сестру Маргарет. Они гуляли по утесу, и Долли столкнула Молли с обрыва. Тайная ненависть к сестре, так похожей на нее, но здоровой и разумной, оказалась слишком тяжким испытанием. Ею завладели ревность и жажда убийства. Думаю, один посторонний в то время находился в доме и знал, что произошло. Я имею в виду вас, мадемуазель Моура.

– Да, я была там и все знала, – сказала Зели-Моура. – Рэвенскрофты стали беспокоиться из-за Доротеи, когда она набросилась на их сына. Эдуарда послали назад в школу, а Селию и меня – в мой пансион. Я вернулась в «Оверклифф», когда Селия там обосновалась. Теперь в доме были только я, генерал Рэвенскрофт, Доротея и Маргарет, так что для беспокойства как будто не было оснований. Но однажды сестры отправились на прогулку, и Долли вернулась одна. Она пребывала в очень странном, нервозном состоянии и молча села к чайному столику. Генерал Рэвенскрофт заметил, что ее правая рука покрыта кровью. Он спросил ее, не упала ли она. «Нет, – ответила Долли. – Просто поцарапалась о розовый куст». Но никаких розовых кустов на скалах не было, поэтому мы почуяли неладное. Генерал вышел, и я отправилась следом за ним. По дороге он повторял: «Я уверен, что что-то случилось с Молли». Мы обнаружили ее на камнях под обрывом. Она была еще жива, но истекала кровью. Мы не знали, что нам делать, и боялись к ней прикоснуться. Конечно, мы понимали, что нужно бежать за врачом, но Маргарет внезапно схватила мужа за руку и заговорила, тяжело дыша: «Да, это сделала Долли, но она не ведала, что творит. Ты не должен допустить, чтобы она из-за этого пострадала, Элистер. Она не виновата. Я умираю, Элистер… Нет, нет, посылать за доктором нет времени, и он ничем мне не поможет. Обещай мне, что ты спасешь Долли, что не позволишь полиции ее арестовать. Обещай, что ее не будут судить и не запрут в тюрьму на всю жизнь. Спрячь меня куда-нибудь, чтобы мое тело не нашли. Это моя последняя просьба к тебе. Я люблю тебя больше всего на свете и жила бы для тебя, если бы могла, но я чувствую, что мне конец. Ты, Зели, тоже любила меня и моих детей и заботилась обо мне. Ты должна спасти бедную Долли. Обещайте, что сделаете это».

– И как же вы поступили? – спросил Пуаро. – Мне кажется, вы должны были как-то договориться между собой.

– Да. Молли умерла через десять минут, и я помогла генералу спрятать ее тело среди валунов, невдалеке от утеса. Туда не было дороги – нужно было карабкаться по камням. «Я обещал ей спасти Долли и должен сдержать слово, хотя не знаю, как это сделать», – твердил Элистер. Долли сидела дома, умирая от страха, но при этом проявляя какое-то жуткое удовлетворение. «Я знала долгие годы, что Молли была злая, – говорила она. – Ты принадлежал мне, Элистер, но она забрала тебя у меня и заставила жениться на ней. Я знала, что когда-нибудь поквитаюсь с ней. Но я боюсь. Что со мной сделают? Я не выдержу, если меня запрут снова! Я сойду с ума! Ты не должен этого допустить. Это не было убийством. Мне пришлось это сделать. Я хотела видеть кровь, но не могла смотреть, как Молли умирает, и убежала. Но я знала, что она умрет, и надеялась, что вы ее не найдете. Она ведь просто упала с утеса. Люди скажут, что это несчастный случай».

– Ужасная история, – поежился Дезмонд.

– Ужасная, – согласилась Селия, – но лучше знать, как все было на самом деле, не так ли? Теперь я знаю, как добра была моя мать и почему мой отец не захотел жениться на Долли. Он понял, что в ней есть что-то злое и извращенное. Но как вам удалось все это проделать?

– Пришлось много лгать, – ответила Зели. – Мы надеялись, что тело не найдут и позже мы сумеем перенести его в такое место, где будет казаться, что Молли свалилась в море. Но потом нам пришла в голову история о сомнамбулизме – это выглядело гораздо проще. «Когда Молли умирала, я поклялся ей, что выполню ее просьбу, – сказал Элистер. – Возможно, Долли удастся спасти, если она справится со своей ролью. Но я не знаю, способна ли она на это». – «На что именно?» – спросила я, а он ответил: «Притвориться, будто она Молли и будто Доротея свалилась с обрыва, когда ходила во сне». Мы отвели Долли в пустой коттедж, и я оставалась с ней там несколько дней. Элистер сообщил всем, что Молли забрали в больницу из-за шока, который она перенесла, узнав, что ее сестра свалилась с утеса, бродя во сне ночью. Потом мы привели Долли назад уже в качестве Молли – в ее одежде и парике. Я заказала еще два парика – в том числе с локонами, который сильно изменил ее внешность. Бедная старая Дженет – экономка – плохо видела, а Долли и Молли очень походили друг на друга внешностью и голосами. Все поверили, что это Молли, а некоторые странности в ее поведении приписывали шоку. Все выглядело вполне естественно. Это и было ужаснее всего…

– Но как Долли справилась с этим? – спросила Селия. – Ведь это было невероятно трудно.

– Ей это не казалось трудным. Она ведь получила то, что всегда хотела получить, – Элистера.

– Но как Элистер смог это вынести?

– Он все объяснил мне в тот день, когда организовал мой отъезд в Швейцарию. Элистер сообщил мне, что я должна делать и что собирается делать он. «Мне остается лишь одно, – сказал он. – Я обещал Молли, что не передам Долли в руки полиции, что никто никогда не узнает о ее преступлении и что детям не станет известно, что их тетя – убийца. Долли ходила во сне и упала с утеса – ее похоронят на здешнем кладбище под ее настоящим именем». – «Как же вы можете допустить такое?» – воскликнула я. «Теперь послушайте, что я намерен сделать, – продолжал Элистер. – Долли нельзя позволить жить дальше – если она окажется рядом с детьми, то может лишить их жизни. Но вы должны понять, Зели, что за осуществление моего плана мне придется заплатить собственной жизнью. Я проживу здесь несколько недель с Долли, играющей роль моей жены, а потом произойдет еще одна трагедия». – «Снова хождение во сне?» – спросила я. «Нет, – ответил он. – Все сочтут, что я и Молли покончили с собой, причина едва ли станет когда-нибудь известной. Возможно, подумают, будто Молли была уверена, что у нее рак, или что так считал я. Но вы должны помочь мне, Зели. Вы единственный человек, который по-настоящему любил Молли, меня и детей. Если Долли предстоит умереть, лишить ее жизни могу только я. Она не почувствует ни страха, ни боли. Я выстрелю в нее, а потом в себя. На револьвере обнаружат наши отпечатки пальцев, потому что Молли недавно брала его в руки. Правосудие свершится, и я исполню обязанности палача. Я только хочу, чтобы вы знали, что я любил и все еще люблю их обеих: Молли – больше жизни, а Долли – потому что безумно жалею ее из-за тех несчастий, которые были суждены ей со дня появления на свет. Всегда помните это».

Зели встала и подошла к Селии.

– Теперь ты знаешь правду, – сказала она. – Я обещала твоему отцу, что ты никогда ее не узнаешь, и нарушила слово. Я не собиралась рассказывать об этом ни тебе, ни кому-либо другому. Но мсье Пуаро заставил меня изменить мои намерения.

– Я понимаю ваши чувства, – отозвалась Селия. – Возможно, вы были правы, с вашей точки зрения, но я рада, что узнала обо всем. Мне кажется, будто с моих плеч свалилось тяжкое бремя.

– Потому что теперь мы оба все знаем, – подхватил Дезмонд. – Это была настоящая трагедия – как сказал мсье Пуаро, трагедия двух людей, которые не убивали, а любили друг друга. Один из них был убит, а другой казнил убийцу, чтобы не пострадали дети. Если он виновен, то заслуживает прощения, но я бы не назвал это виной.

– Долли была страшной женщиной, – промолвила Селия. – Я всегда боялась ее, хотя не понимала почему. Теперь я понимаю. По-моему, мой отец был храбрым человеком, решившись на такое. Он сделал то, о чем просила, умирая, моя мать, – спас от тюрьмы ее сестру, которую она так любила. Мне хотелось бы думать… – Она с сомнением посмотрела на Пуаро. – Возможно, вы со мной не согласитесь – ведь вы, наверное, католик, – но на их могиле написано: «И в смерти они были неразлучны». Это не значит, что они вместе умерли, но я надеюсь, что теперь они будут вместе всегда. Два человека, которые любили друг друга больше всего на свете, и моя бедная тетя, которую я постараюсь не судить слишком строго, – ведь, как сказала мама, она не ведала, что творит. Конечно, ее не назовешь приятным человеком, но она, возможно, не могла бы им стать, даже если бы очень постаралась. Если так, то о ней нужно думать как о жителе деревни, который заболел чумой и которого не могли ни кормить, ни выпускать из дому, потому что тогда вымерла бы вся деревня. Я попытаюсь пожалеть ее. А о моих родителях я больше не беспокоюсь – они любили друг друга и бедную, одержимую ненавистью Долли.

– Думаю, Селия, – сказал Дезмонд, – нам лучше пожениться как можно скорее. Моя мать не должна узнать об этом. Она мне не родная мать, и я никогда не доверил бы ей подобного рода тайну.

– У меня есть веские причины полагать, Дезмонд, – заговорил Пуаро, – что ваша приемная мать стремилась встать между вами и Селией, внушив вам мысль, что Селия могла унаследовать от кого-то из ее родителей какие-то ужасные наклонности. Но вы знаете – а если нет, то я не вижу оснований не сообщать вам это, – что унаследуете от вашей настоящей матери, которая скончалась не так давно, завещав вам все свои деньги, очень крупную сумму, когда вам исполнится двадцать пять лет.

– Если я женюсь на Селии, то нам, конечно, понадобятся деньги на жизнь, – кивнул Дезмонд. – Я знаю, что моя приемная мать очень жадна, и даже теперь часто одалживаю ей деньги. На днях она предложила мне сходить к адвокату и составить завещание, так как я уже достиг совершеннолетия. Полагаю, она рассчитывала заполучить все деньги. Я сам подумывал завещать их ей, но теперь, разумеется, оставлю деньги Селии и не желаю, чтобы мать настраивала меня против нее.

– Думаю, ваши подозрения абсолютно правильны, – сказал Пуаро. – Возможно, ваша мать убеждала себя, что действует в ваших интересах, что вам следует знать о происхождении Селии, если женитьба на ней сопряжена с риском, но…

– Я знаю, что не слишком добр к ней, – прервал Дезмонд. – В конце концов, она усыновила меня и воспитала, так что я могу завещать часть денег ей. Нам с Селией хватит остального, чтобы жить счастливо. Конечно, у нас будут основания для печальных мыслей, но теперь все тревоги позади, верно, Селия?

– Верно. Думаю, мои родители были прекрасными людьми. Мама всю жизнь старалась уберечь свою сестру, но, очевидно, это было безнадежным делом. Нельзя заставить людей перестать быть такими, какие они есть.

– Ах, дорогие дети, – вздохнула Зели. – Простите, что называю вас детьми, хотя вы уже взрослые мужчина и женщина. Я так рада видеть вас снова и знать, что не причинила вам вреда.

– Конечно, не причинили, и я тоже ужасно рада вас видеть, дорогая Зели. – Селия обняла ее. – Я всегда очень любила вас.

– И я тоже, когда жил по соседству, – сказал Дезмонд. – В какие чудесные игры вы играли с нами!

Дезмонд и Селия обернулись к Ариадне Оливер.

– Большое вам спасибо, миссис Оливер, – поблагодарил Дезмонд. – Вы были очень добры и проделали огромную работу. И вам спасибо, мсье Пуаро.

– Да, мы вам очень признательны, – сказала Селия.

Они отошли в сторону, и остальные посмотрели им вслед.

– Ну, мне пора, – промолвила Зели. – А как насчет вас? – обратилась она к Пуаро. – Вы должны кому-то рассказать об этом?

– Возможно, только отставному полицейскому офицеру. Так как он на пенсии, то едва ли сочтет своим долгом вмешиваться и что-то предпринимать. Будь он на службе – другое дело.

– Теперь я вижу, – сказала миссис Оливер, – что все люди, с которыми я говорила, помнили какую-то частицу этой ужасной истории. Эти частицы помогли нам докопаться до правды, хотя их было очень трудно собрать воедино. Впрочем, мсье Пуаро это не касается – он способен с легкостью соединить что угодно. Например, парики и близнецов.

Пуаро подошел к Зели, окидывающей взглядом панораму.

– Вы не сердитесь на меня, что я убедил вас сделать то, что вы сделали? – спросил он.

– Нет, я этому рада. Вы оказались правы. Эти юноша и девушка просто очаровательны и, по-моему, идеально подходят друг другу. Уверена, что они будут счастливы. Мы стоим там, где много лет назад разыгралась трагедия. Я не могу порицать Элистера. Он поступил мужественно, даже если был не прав.

– Вы ведь тоже любили его, не так ли? – спросил Эркюль Пуаро.

– Да. Я полюбила его с того момента, как появилась в этом доме. Не думаю, чтобы он об этом знал. Между нами никогда ничего не было. Элистер доверял мне и был ко мне привязан. А я любила их обоих – его и Маргарет.

– Я хотел бы кое о чем спросить вас. Генерал Рэвенскрофт любил Долли так же, как и Молли?

– Да, он любил обеих. Поэтому он так хотел спасти Долли. Я не знала, какую из сестер он любил больше, и теперь не узнаю никогда.

Несколько секунд Пуаро молча смотрел на нее, потом повернулся и подошел к миссис Оливер.

– Мы возвращаемся в Лондон, к повседневной жизни, забыв о трагедиях любви.

– Слоны умеют помнить, – отозвалась миссис Оливер, – но мы люди, а люди, к счастью, умеют забывать.

Примечания

1

Внушительная особа (фр.).

2

Громкое дело (фр.).

3

Дорогая мадам (фр.).

4

Сироп из черной смородины (фр.).

5

Кирш – сухое бренди, разбавленное вишневым соком.(фр.).

6

Мятный ликер (фр.).

7

Изложение (фр.).

8

Развязка (фр.).

9

На поиски слонов (фр.).

10

Счастливого пути (фр.).

11

См. роман «Пять поросят».

12

См. роман «Вечеринка в Хэллоуин».

13

См. роман «Миссис Макгинти мертва».

14

Мелкое печенье (фр.).

15

Кто отправляется на охоту, теряет свое место (фр.).

16

См. роман «Пять поросят».

17

Боже мой (фр.).

18

Совсем мальчуган! (фр.)

19

Девушка-иностранка, помогающая по хозяйству в обмен на стол и квартиру, изучающая при этом язык (фр.).

20

Тизан (tisane) – отвар, настой из трав (фр.).

21

Это неприлично (фр.).

22

Да, я люблю детей (фр.).

Content

Агата Кристи
Слоны умеют помнить

Глава 1 Литературный завтрак

Глава 2 Первое упоминание о слонах

Книга первая «Слоны»

Глава 3 Справочник двоюродной бабушки Элис

Глава 4 Селия

Глава 5 У старых грехов длинные тени

Глава 6 Старая подруга вспоминает

Глава 7 Назад в детскую

Глава 8 Миссис Оливер за работой

Глава 9 Результаты поисков «слонов»

Глава 10 Дезмонд

Книга вторая Длинные тени

Глава 11 Суперинтендент Гэрроуэй и Пуаро обмениваются информацией

Глава 12 Селия встречается с Эркюлем Пуаро

Глава 13 Миссис Бертон-Кокс

Глава 14 Доктор Уиллоби

Глава 15 Юджин и Розенталь, парикмахеры и косметологи

Глава 16 Мистер Гоби докладывает

Глава 17 Пуаро объявляет о своем отъезде

Глава 18 Интерлюдия

Глава 19 МЭдди и Зели

Глава 20 Следственная комиссия

Примечания