Гарбер Наталья Как писать в XXI веке?

Учебник для начинающих

энциклопедия для профессионалов

вызов для всех

(вершина успеха)

Саймону Анхольту, с благодарностью

за неожиданную гармонию его и моей

картины мира

For Simon Anholt, with gratitude for an

unexpected harmony of his and my pictures

of the world

Введение

Малая проза и поэзия как путь

Мы — строки, или слова, или буквы магической книги, и эта вечно пишущаяся книга — единственное, что есть в мире. Вернее, она и есть мир.

Хорхе Луис Борхес, «О культе книг»

Я далек от идеи поголовного обучения стихосложению и композиции; тем не менее, подразделение людей на интеллигенцию и всех остальных представляется мне неприемлемым. В нравственном отношении подразделение это подобно подразделению общества на богатых и нищих; но, если для существования социального неравенства еще мыслимы какие-то чисто физические, материальные обоснования, для неравенства интеллектуального они немыслимы. В чем-чем, а в этом смысле равенство нам гарантировано от природы. Речь идет не об образовании, а об образовании речи, малейшая приближенность которой чревата вторжением в жизнь человека ложного выбора. Существование литературы подразумевает существование на уровне литературы — и не только нравственно, но и лексически. Если музыкальное произведение еще оставляет человеку возможность выбора между пассивной ролью слушателя и активной исполнителя, то произведение литературы — искусства, по выражению Монтале, безнадежно семантического, — обрекает его на роль только исполнителя.

В этой роли человеку выступать, мне кажется, следовало бы чаще, чем в какой-либо иной. Более того, мне кажется, что роль эта в результате популяционного взрыва и связанной с ним все возрастающей атомизацией общества, т. е. со все возрастающей изоляцией индивидуума, становится все более неизбежной. Я не думаю, что знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста, но мне кажется, что в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная. Роман или стихотворение — не монолог, но разговор писателя с читателем — разговор, повторяю, крайне частный, исключающий всех остальных, если угодно — обоюдно мизантропический. И в момент этого разговора писатель равен читателю, как, впрочем, и наоборот, независимо от того, великий он писатель или нет. Равенство это — равенство сознания, и оно остается с человеком на всю жизнь в виде памяти, смутной или отчетливой, и рано или поздно, кстати или некстати определяет поведение индивидуума. Именно это я имею в виду, говоря о роли исполнителя, тем более естественной, что роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя.

Иосиф Бродский, из «Нобелевской речи»

Зачем и для кого эта книга?

Почему. Сегодня мир стал быстрым и общается с помощью кратких текстов, которые должны одинаково искусно достигать и разума, и чувств — иначе автор просто не будет услышан в огромном потоке информации. Эти короткие тексты в наш мультимедийный век пишут все, особенно — постоянно включенная в Сеть молодежь. У нас в России, где образовательный ценз и навык письма постоянно падают, сегодня пишут двое из каждых пяти жителей. Меж тем искусство малой прозы сродни поэтическому, и оба они очень отличаются от мастерства романиста. Разнятся также жизненные пути, зоны применения талантов и личные бренды авторов больших и малых жанров. Более того, благодаря новым технологиям, Print-on-Demand и цифровому книгоизданию, поглощающим книжную и медиа-отрасли, граница между автором и читателем размыта до предела — кто пишет, тот и читает, причем в любой момент они могут поменяться местами или стать соавторами через систему комментариев. В итоге автором сегодня становится каждый из нас. Каждый, кто хочет быть услышанным. Посему люди всех возрастов и профессий, желающие успешно общаться и преуспевать в современном мультимедийном мире, нуждаются в учебнике по созданию и брендингу текстов малых форм.

Для кого. Учебники писательства пишутся обычно для узкого круга желающих писать романы. Но мир изменился. И эта книга написана для широкой аудитории всех пишущих людей — школьников и студентов, молодых и зрелых, но растущих писателей, преподавателей гуманитарных предметов в школах и вузах, журналистов и публицистов, блогеров и членов социальных сетей, специалистов по рекламе, брендингу и связям с общественностью, эссеистов и ученых, прозаиков и поэтов, которые чувствуют в себе силы говорить о том, что волнует сердца современников. Эта книга предназначена для активных людей, неравнодушных к окружающему их миру. Такие люди верят в силу слова и хотят научиться еще лучше эту силу извлекать. Говорить поэтично, кратко, талантливо, искренне — и профессионально. Да, сегодня профессионально может и должен писать каждый.

Как работать с этой книгой. Эта книга — учебник и энциклопедия современного писательства «от А до Я». Она написана по результатам нескольких лет оттачивания курса в области малой прозы и поэзии на самых разных людях от дошкольников до старцев, и доступна всем. Я занимаюсь развитием творческих способностей людей больше 20 лет и могу утверждать твердо: пройдя этот учебник шаг за шагом, вы будете писать так, что вас станут читать. Берите ее и учитесь писать — это интересное и радостное занятие сегодня становится залогом успеха и счастья. Научившись, достигайте успеха и возвращайтесь к ней снова: ее секрет в том, что она прослужит вам энциклопедией писательства многие годы.

Главные темы этой книги

1. Зачем писать, чтобы стоило писать? И зачем писателю учиться?

2. Как вести записную книжку, чтобы она пригодилась? Как исцелять себя творчеством?

3. Как сделать «большую вещь» в малой прозе? Тема, сюжет, герой, стиль, жанр.

4. «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи» © А. Ахматова. Как вырастить поэзию?

5. Не пишется или пишется не то, — в общем, «не выходит Каменный цветок». Что делать?

6. «Хороший текст — это исходный, ужатый втрое, отличный — ужатый впятеро». © Е. Сидоров. Как отредактировать свой шедевр до публикабельности?

7. Авторский бренд и «свой» читатель: где их взять и что с ними делать?

8. Продающий текст: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Куда и как?

9. «Румяный критик мой», а также редактор и издатель. Как с ними договориться?

10. Стратегия публикаций и судьба писателя как произведение искусства. Попробуем?

В XXI веке наша жизнь продолжает быть книгой. Напишем же ее сами.

Малой прозой и стихами.

Почему именно так?

Потому что Бог движется медленно. Точнее — малыми шагами. Так же поступим и мы.

Начнем с того, что будем записывать то, что нас вдохновляет, в литературный дневник.

Продолжим тем, что научимся писать во всех симпатичных нам жанрах малой прозы и поэзии.

Закончим курс написанием совместного творения.

И продолжим писать, регулярно встречаясь для взаимной поддержки и вдохновения.

Потому что книга нашей жизни — единственное, что есть в мире.

Вернее, она и есть мир:).

Итак, зачем эта книга вам?

Ваша жизнь полна новых опытов и вы хотели бы уметь ими делиться?

Или, напротив, вы хотели бы иметь волшебные переживания, а жизнь проходит мимо вас?

Возьмите блокнот и ручку, приходите — и мир вокруг вас оживет.

Бесконечно разнообразны способы технической обработки слова…основа поэтической работы… именно в изобретении способов этой обработки, и именно эти способы делают писателя профессионалом. Талмудисты поэзии, должно быть, поморщатся от этой моей книги, они любят давать готовые поэтические рецепты. Взять такое-то содержание, облечь его в поэтическую форму, ямб или хорей, зарифмовать кончики, подпустить аллитерацию, начинить образом — и стих готов. Но это простое рукоделие кидают, будут кидать (и хорошо делают, что кидают) во все сорные корзины всех редакций.

Человеку, который в первый раз взял в руки перо и хочет через неделю писать стихи, такому моя книга не нужна. Моя книга нужна человеку, который хочет, несмотря ни на какие препятствия, быть поэтом, человеку: который, зная, что поэзия — одно из труднейших производств, хочет осознать для себя и для передачи некоторые кажущиеся таинственными способы этого производства.

Владимир Маяковский, «Как делать стихи»

Боитесь, что ваша жизнь и жизнь вокруг вас не так значительна, чтобы говорить о ней?

Так слушайте:

Нет на свете ни одного человеческого существа, способного сказать, кто он.

Никто не знает, зачем он явился на этот свет, чему соответствуют его поступки, его чувства, мысли и каково его истинное имя, его непреходящее Имя в списке Света…

История — это огромный литургический текст, где йоты и точки имеют не меньшее значение, чем строки и целые главы, ибо важность тех и других для нас неопределима и глубоко сокрыта.

Леон Блуа, «Душа Наполеона»

Давно пишете? Знаете, что талантливы?

Слышали, что писать нельзя научить?

Уверены, что все уже знаете и умеете?

Не представляете себе, что можете чему-то еще научиться? Отвечаю:

Чем ярче вдохновение, тем больше должно быть кропотливой работы для его исполнения.

Мы читаем у Пушкина стихи такие гладкие, такие простые, и нам кажется, что у него так и вылилось это в такую форму.

А нам не видно, сколько он употребил труда, чтобы вышло так просто и гладко…

Лев Толстой, из записных книжек

Хотите писательскую рефлексию от самого Александра Сергеевича?

Пожалуйста, вот фрагменты его литературоведческих статей и эссе:

• Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат. Стихи дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится.

С воспоминаниями о протекшей юности литература наша далеко вперед не подвинется)…

• Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости; кочующие племена не имеют ни истории, ни дворянства. Приступая к изучению нашей словесности, мы хотели бы обратиться назад и взглянуть с любопытством и благоговением на ее старинные памятники… Нам приятно было бы наблюдать историю нашего народа в сих первоначальных играх разума, творческого духа.

• Критика… основана на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих произведениях, на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений… Где нет любви к искусству, там нет и критики. Хотите ли быть знатоком в художествах? Старайтесь полюбить художника, ищите красот в его созданиях.

• Что в час написано, то в час и позабыто.

Мир стал быстрым.

Поэтому писать долго, как и прежде, а выражаться — точно и кратко.

Иначе — не услышат.

Некогда. Много всего другого. Она уже ушла на другой концерт. Он уже кликнул на другую ссылку. Их самолет уже улетел.

Посему искусство отражения современной жизни все больше размещается в пространстве между малой прозой и стихотворением.

Из этих малых форм складываются большие, как годы — из дней.

В малых формах литературы таятся залежи инструментов для выражения себя и описания мира: рассказ, сказка, эссе, письмо, записки путешественника, стихотворение в прозе, белый или рифмованный стих, и много чего еще…

Все это предназначено для вас от сотворения мира.

Не верите?

А зря:

Бог написал две книги, первая из которых — Вселенная. Писание же представляет лишь ключ к ней.

Фрэнсис Бэкон, «Введение в учение»

Глава 1

Зачем писать? Причины и цели, стиль и самосовершенствование писателя

Ученик (читает): Предисловие г-на Причарда. Чтобы полностью понять поэзию, нам нужно прежде всего полностью ознакомиться с метрикой, размерами и фигурами речи. Возникает два вопроса: как оценить цель, преследуемую поэзией, — и как ее передать? Первый вопрос касается формы, второй — содержания. Чтобы определить сочетание формы и содержания, имеется простой способ. Отложите оценку формы по горизонтали, а оценку содержания — по вертикали. Тогда ценность поэтического произведения будет отражена площадью прямоугольника, составляемого прямыми, проведенными от этих точек координат. Байрон может быть оценен ниже по форме, выше по содержанию. Шекспира можно оценить высоко и по форме, и по содержанию. Чем больше площадь получившегося прямоугольника, тем выше ценность поэтического произведения. Этот метод дает нам возможность полностью оценить значение и смысл поэзии, проникнуть в ее тайны.

Мистер Киттинг, учитель литературы: Куча дерьма, вот что я думаю! Мы говорим не о трубах и сантехнике, как мы можем оценить поэзию, используя американскую систему очков?! Прошу вас вырвать это предисловие из книги — не только эту страницу, но весь текст, чтобы он ушел в историю! Прощайтесь с мистером Причардом! Я хочу слышать лишь звуки вырываемых страниц, чтоб не осталось и следа! Это не Библия, за это вам в аду не гореть! Это война, это битва, и чем больше раненых, тем лучше! Мы не можем мерить поэзию обычными мерками. В моем классе вы научитесь вырабатывать собственное мнение, ценить и смаковать слова и язык. Что бы кто ни говорил, но слова и мысли могут изменить мир! Вы, конечно, считаете, что поэзия не имеет ничего общего с престижной школой. Вы думаете: нам надо просто сдать положенные предметы, а потом заняться тем, к чему у нас действительно лежит сердце — нашими карьерами! Я хочу рассказать вам один секрет: мы читаем и пишем стихи не потому, что это забавно. Мы читаем и пишем стихи потому, что мы принадлежим человечеству, а человеку свойственны страсти. Медицина, юриспруденция, бизнес, инженерия — это все благородные занятия, они помогают поддерживать жизнь. А поэзия, красота, романтика и любовь — это то, ради чего мы живем! Цитируя Уитмена, могу сказать: «О, жизнь моя, в которой столько вопросов! Города, где живут безликие глупцы — что все это дает мне? И вот ответ: твое присутствие доказывает, что жизнь существует, что великая игра продолжается и ты можешь внести в нее свою строчку». Какова же будет ваша строчка?

Из фильма «Общество мертвых поэтов»

Говорят, любой человек может написать хотя бы одну книгу. О своей жизни, а точнее — о том, что в ней было интересного. Или о том, что интересного можно придумать, прожив такую жизнь. Первые ближе к журналистике и мемуаристике, вторые — к собственно литературе. Причем это только кажется, что для создания толкового текста надо много знать и уметь. Гораздо важнее — ясно видеть.

«Детская» креативность

Один лишь дух, коснувшись глины, творит из нее Человека.

Антуан де Сент-Экзюпери, «Земля людей»

Летом этого года, пока я писала эту книгу в Пушкинских горах, я параллельно учила писательству школьников и взрослых. Потому что в такие места, где Пушкин после создания «Бориса Годунова» кричал себе «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!», едут люди, которым небезразлична литература. И некоторые из них могут и хотят писать. Может, не как Пушкин, но вслед за ним и «с высоким ориентиром» на хорошую литературу.

Одна из групп была инклюзивной, и в ней были дети обычные и с «особенностями». Один из них — прелестный мальчик лет восьми, серьезный ангел Валя с пронзительным голубым взглядом и каким-то диагнозом сочинил такую историю:

«Пушкин жил в Михайловском, а там были пруды с рыбой.

У Пушкина были желания, но они не исполнялись, потому что рыба была обычная.

Тогда он написал сказку о Золотой рыбке, как она исполняет желания.

Однако ему золотая рыбка ничего не исполнила, потому что ее на самом деле не было».

Что-то это очень грустная история, подумала я, и попробовала все-таки уговорить его на то, что рыбка Золотая есть, надо только ее поймать. «Нет, — сурово сказал он. — Ее нету».

По-моему, это очень серьезная малая проза. В прямом и переносном смысле. И, кстати, очень поэтичная — я специально написала ее «в столбик», чтобы было видно, что это произведение можно рассматривать как верлибр, т. е. нерифмованный стих.

Преподаватели-дефектологи, привезшие эту группу в Пушкиногорье, сказали, что и они, и дети были удивлены тому, как все малыши смогли вовлечься в сочинение историй. И еще — тому, что у многих вышли занятные окончательные тексты. Всего-то за час работы.

Так что главное в писательстве — это открыться Музам и немного постараться.

Вообще, писать — это просто. Особенно там, где время и место к этому располагают — в детстве на подоконнике или в старости в кресле, в Школе малой прозы и поэзии в Москве — или в поместье великого писателя в Псковской губернии, в литературном кафе, в полном одиночестве — или в подъезде, в трепетном ожидании романтического свидания.

Я люблю свою Школу и Пушкинские горы за то, что Музы там работают круглосуточно, заставляя меня становиться человеком с большой буквы «Ч». И происходит эго не только со мной и малыми детишками. Чтобы вы не думали, что детская креативность — это удел исключительно несовершеннолетних, привожу стихи, написанные после прохождения недельного литературного ритрита в Пушкиногорье матери двоих взрослых дочерей, писательницы, поэтессы и театрального журналиста Ларисы Каневской:

Здесь нет забот и Интернета,

Здесь тишина и благодать.

Здесь каждый может стать поэтом.

Скорей — попробуй им не стать!

Лариса права: каждый может писать нечто интересное. Вопрос в том, зачем, о чем и сколько произведений дано автору от Бога. Есть, как известно, авторы одного романа или пьесы, есть те, кто закончил писать прекрасные стихи, когда закончилась юность, а есть те, кто пишет всю жизнь, и иногда это литература, а иногда литература тут ни при чем.

Дар — это поручение, или Зачем люди пишут

Пудинг: Тварь ли я дрожащая или право имею?

Надпись на спинке стула в актовом зале Литературного института

Писатель — это человек, которому писать труднее, чем остальным людям.

Томас Манн

Несколько лет назад, поступив на Высшие литературные курсы, я обнаружила, что среди слушателей Литинститута есть люди, которые в итоге обучения перестают писать художественную прозу или поэзию, — ибо неловко как-то после Пушкина и Пастернака своими несовершенными творениями космос засорять.

И в этом есть свой смысл — если человек писать начал от недостатка образования, а не от душевного порыва, то, получив это образование, находит и верный порыв, и верное ему применение. Например, уходит в журналисты или редакторы, в литературные агенты или рекламисты, в книготорговцы или медиаменеджеры, а то и вовсе в семью или совершенно нелитературный бизнес. Все работы хороши, выбирай на вкус.

Учеба и работа

Время — вещь необычайно длинная.

Были времена — прошли былинные.

Ни эпох, ни эпосов, ни эпопей.

Телеграммой лети, строфа.

Воспаленной губой припади и попей

Из реки по имени факт.

Владимир Маяковский

Все мы пишем во время учебы в школе сочинения и эссе, доклады и пр.

Кое-кто идет в журналисты или копирайтеры и дальше сочиняет по долгу службы: статьи, пресс-релизы, аналитические отчеты или иные деловые письма. Такие люди совершенствуют искусство писательства для рабочих задач. Им эта книга будет интересна тем, что все приведенные здесь приемы работают в деловом письме, копирайтинге, редакционной работе и т. д., а отдельные главы просто посвящены продающему тексту или иным «коммерческим» инструментам писателя.

Я внесла эти темы в книгу, ибо любой писатель нашего времени должен уметь себя продвигать, а значит, быть немного пиарщиком, рекламистом и бизнесменом. И, напротив, современные рекламисты и пиарщики должны писать все лучше, ибо конкуренция растет, как и требования читателей и потребителей к качеству обращенных к ним текстов. Так что люди из сферы коммерческого писательства также получат пользу от чтения этой книги.

Ибо какими бы далекими от высокого искусства ни казались опыты по созданию рекламных текстов и деловых писем, их форма и правила — всего лишь один из методов литературы. А, как говорила Вирджиния Вульф, «разве метод сдерживает творческие силы? Разве не благодаря методу мы чувствуем себя веселыми и великодушными, но сосредоточенными в самих себе, в своем «я», которое, несмотря на свою восприимчивость, не способно что-либо охватить или создать вне или помимо себя?

…Или, может быть, в любой попытке соригинальничать для современников гораздо легче почувствовать, чего не хватает, чем назвать то, что дается? В любом случае нельзя стоять в стороне, исследуя «методы». Любой метод правилен, всякий метод верен, если он выражает то, что мы хотим выразить как писатели, и подводит нас ближе к намерениям автора, когда мы являемся читателями».

Так что журналистика, копирайтинг и редактура, давая человеку в руки это самый «метод», так или иначе способствуют совершенствованию авторского стиля. Другое дело, что взгляд журналиста — делать значимое интересным, фокусироваться на событиях и фактах, стремиться к аналитике или очерковости — при переходе к писательству требует пересмотра, ибо литература питается из других источников. Однако все мы знаем, что журналистский опыт Хэмингуэя или Антоши Чехонте сыграли им отличную службу.

Точно так же опыт редакторской работы или копирайтинга тоже могут, при правильном применении, дать отличное подспорье писательскому росту. В этой и следующих главах мы еще поговорим о том, как это сделать.

Графомания

Графоманы — это не те люди, которые много пишут, писатели тоже пишут много. Но у писателя есть способность «повторного взгляда», когда он возвращается к своему тексту через месяц или два, видит, что он там наворотил, и приходит в ужас. А графоману его текст нравится всегда, он лишен способности отстраниться, и это основная проблема.

Павел Крусанов, писатель и главный редактор издательства «Лимбус-пресс», из выступления на круглом столе «Как стать писателем в XXI веке»

Кроме тех, кто пишет по долгу учебы или службы, есть те, кто пишет от словесного недержания. Это тоже своего рода «долг», но не внешний, а внутренний: не рабочий «социальный заказ», а внутренний психологический — выговариваться, выговариваться, выговариваться. Я тут по случаю столкнулась с юной графоманкой, и кое-что о сути этого явления поняла. Вот мое ощущение:

То, что ты лепишь, имеет название.

Люди такое зовут «графомания».

Ищешь ты не красоты, а внимания.

В этом источник недопонимания.

Сейчас графоманам трудно. В советское время они часто имели возможность найти приют под крышей Союза писателей. Сейчас они предоставлены самим себе, и без спонсора долго существовать не могут. Кроме того, кризис требует добывания пищи, а если эта проблема решена, то отчетности и поддержки тому, кто содержит. Самое страшное, если графоман — рантье[1]. Тогда он ничем не ограничен, разве что потерей капитала.

Болезненная страсть к написанию текстов, не представляющих культурной ценности, полных шаблонов и не выражающих уникальных чувств автора. Писатель — существо от мира отдаленное, характер его творческого дара заставляет запираться в кабинете, выделять время «для себя» и — силою дара и специфического видения мира — отдаляться от большинства людей, живущих «нормальной» бытовой жизнью.

Писатель часто создает мир, лучший или более контролируемый, чем тот, что его окружает. Видя в своем воображении прекрасные образы, писатель обычно страдает от ощущения, что выразить их в полноте очень сложно, и это заставляет его постоянно оттачивать стиль и часто быть собою недовольным. Писательство, таким образом, всегда имеет компонент арт-терапии для самого себя. Однако Осип Мандельштам был глубоко прав, сказав, что нет лирики без диалога, иначе это было бы безумие: «Мы боимся в сумасшедшем главным образом того жуткого абсолютного безразличия, которое он выказывает нам. Обыкновенно человек, когда имеет что-нибудь сказать, идет к людям, ищет слушателей; поэт же, наоборот, — бежит «на берега пустынных волн, в широкошумные дубровы». Ненормальность очевидна… Подозрение в безумии падает на поэта. И люди правы, когда клеймят именем безумца того, чьи речи обращены к бездушным предметам, к природе, а не к живым братьям. И были бы вправе в ужасе отшатнуться от поэта, как от безумного, если бы слово его действительно ни к кому не обращалось. Но это не так».

Для большего душевного напряжения лирическому поэту нужен, конечно, далекий и недосягаемый собеседник, ибо, продолжает Мандельштам, «вкус сообщительности обратно пропорционален нашему реальному знанию о собеседнике и прямо пропорционален стремлению заинтересовать его собой… Скучно перешептываться с соседом. Бесконечно нудно буравить собственную душу. Но обменяться сигналами с Марсом — задача, достойная лирики, уважающей собеседника и сознающей свою беспричинную правоту… Поэзия, как целое, всегда направляется к более или менее далекому, неизвестному адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться, не усумнившись в себе. Только реальность может вызвать к жизни другую реальность».

Вот так автор с талантом свой особый взгляд на мир использует для выражения этого мира и общения с ним. А посему он совершенствует свой стиль для пущей выразительности, и тем привлекает читателей, которым тоже интересно то, что взволновало писателя. И писатель обычно готов свои позиции с ними дискутировать. Графоман же выражает просто свою тревогу от чувства оставленности миром и ищет не собеседника, а слушателя. Точнее говоря — терапевта, который облегчит страдание одинокой души. Графомания, вероятно, лечится, как и любая другая зависимость вроде алкоголической или любовной. Но отучать от графомании, наверное, не менее тяжело, чем от наркотиков.

Графоман страдает не от разрыва между идеальным и действительным, а от невозможности войти в контакт с реальностью — похоже, при полном отсутствии идеала. Музы его не посещают, и внутренний мир его не освящен вдохновением. Поэтому он постоянно порывается выйти во внешний, которого боится и с которым не умеет обращаться лицом к лицу. И тогда он начинает писать, стремясь донести миру свое болезненное состояние и космическое одиночество. Чем больше он пишет, тем больше привыкает к односторонней связи — и тем меньше стремится к реальному общению. Получается бесконечное, лишенное развития и красоты стиля письмо Татьяны к Онегину, не освященное ни талантом, ни Музами, ни разрешением конфликта даже на бумаге. Произведение кажется автору гениальным не потому, что он совершенствует свой критический дар, а потому что, как наркоман, он с каждым разом все больше проваливается в пропасть одиночества и созависимости.

Критика текстов графомана для него мучительна, ибо еще раз показывает, как далек от него мир и насколько в нем не заинтересован. Обычный писатель самолюбив и нарциссичен, но читательское мнение, особенно профессиональное и конструктивное, его заводит и побуждает к новым мыслям, дает стимул творчеству. Читатели размыкают его мир, как и Музы, давая новый виток развития, и он сам отдает им свою дань своими произведениями. Это диалог. Графоман, как и наркоман, в ответ на свое «творение» ждет похвалы, которая скажет ему «да, ты нужен, ты любим». Это базовая потребность, поэтому графоман настойчив в демонстрации своих творений, а внешний мир, именно по этой причине, начинает его еще больше избегать.

Помочь графоману можно. Для этого его надо социализировать, направив его жизненные силы на то, к чему у него есть призвание. Во время детских программ в Пушкинских горах мне часто высаживают группу в 25 человек школьников, из которых едва ли пятеро могут что-то писать — и их видно. И часто они начинают плести невесть что, лишь бы отвлечься и чем-то себя занять. И тогда я им говорю: пойди реши уравнение, нарисуй картину, сыграй в футбол, в общем, займись чем-то, к чему у тебя лежит душа.

Будь они постарше, я б сказала им «лучше найди себе девушку», как говорил в таких случаях Джек Воробей из «Пиратов Карибского моря». Так что настоящему графоману нужна, конечно, психотерапевтическая помощь, а начинающего болтуна с пером в руке можно просто переключить на нечто более для него полезное.

Самопознание, призвание и страсть

Если я хочу прочитать роман, я пишу его.

Бенджамин Дизраэли

Перо пишет плохо, если в чернильницу не прибавлена хотя бы капля собственной крови.

Александр Одоевский

На что, например? Да на самопознание и самотерапию. Начнем с того, что есть люди, которые пишут для арт-терапии своей души или развлечения в свободное время, пишут для капустников и дней рождений — и не придают своему творчеству особого значения. Они делают это «just for fun»[2] или для того, чтобы доставить удовольствие друзьям. Многие неплохие писатели начинали с капустников или желания развлечь девушку.

Надо признать, что литературное творчество — это действительно благородное развлечение в часы одиночества и досуга, прекрасная тема для общения с интересными людьми и способ донести свои чувства до близких. От литературной практики воображение и образность речи становятся богаче, а ясность мышления улучшается. Вы лучше понимаете и выражаете себя, воплощая свои главные жизненные (и литературные) темы. Ибо то, о чем вам интересно писать, как правило, находится в мейнстриме вашей жизни.

Этот подход к писательству также вполне отражен в данной книге, ибо любое ее задание позволяет вам раскрыть душу, и при этом может быть сделано для дружеского застолья или вечеринки — малая проза и поэзия располагают к театрализации и чтению в кругу друзей. В нашей «Студии малой прозы и поэзии» мы часто читаем свои произведения вслух, а иногда — под Новый год или ко дню летнего солнцестояния — делаем театрализованные праздники на основе своих литературных работ. Праздник — это всегда причина прочесть хорошее или сочинить что-то стоящее. Но не это для нас главное.

На фоне всех предыдущих любителей «марать бумагу» все-таки есть люди, которые пишут художественную прозу и поэзию, надеясь обрести достаточно широкий круг читателей и донести им нечто значительное и интересное. Несмотря на обширный опыт в деловой журналистике и связях с общественностью, я отношу себя именно к этой категории. Такие авторы пишут, несмотря на знание того, насколько велик объем и высок уровень уже накопленных произведений мировой литературной культуры. Для них вопрос «зачем писать?» имеет несколько иной смысл, чем для первых двух групп авторов. Эти люди пишут не затем, чтобы что-то получить для себя, а затем, чтобы что-то выразить «от себя». Отдать. Подарить миру. Странное занятие написания «нетленок» в обществе потребления зачастую не очень выгодно автору, но жизненно важно для писателя, у которого есть талант. Ибо дар — это поручение. Поручение выразить то, что даровано. И следующие цитаты я привожу, чтобы поддержать на первых этапах литературного творчества именно таких людей.

Пишите жестко и ясно о том, что причиняет боль.

Эрнест Хемингуэй

Мастерство писательства состоит не в одном даре письма, слова, хотя оно необходимо — но этот дар письма является только заключительным звеном цепи других, более внутренних и драгоценных даров. Сущность писательской души заключается в гораздо большем, чем у обыкновенных людей, даре вникать в вещи и любить вещи, видеть их и враздробь, и в обобщении, в связи, в панораме. Писатель больше любит и больше понимает обыкновенных людей. У него вместимость души и страстность души больше.

Василий Розанов

Писатели — представители психологической специальности.

Герман Гессе

Великий Баратынский, говоря о своей Музе, охарактеризовал ее как обладающую «лица необщим выраженьем». В приобретении этого необщего выражения и состоит, видимо, смысл индивидуального существования, ибо к необщности этой мы подготовлены уже как бы генетически. Независимо от того, является человек писателем или читателем, задача его состоит в том, чтобы прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую жизнь. Ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем все это кончается. Было бы досадно израсходовать этот единственный шанс на повторение чужой внешности, чужого опыта, на тавтологию…

Иосиф Бродский

Если вы пишете без увлеченности, без горения, без любви, вы только половина писателя… у писателя должно быть беспокойное сердце. Писателя должно лихорадить от волнения и восторга… Как давно написали вы рассказ, где проявляется ваша искренняя любовь или подлинная ненависть? Когда в последний раз вы набрались смелости и выпустили на страницы своей рукописи хищного зверя? Что в вашей жизни лучшее и что худшее, и когда, наконец, вы то и другое прокричите или прошепчете?

Рэй Брэдбери

Первый раз она пришла ко мне в Фонтанный Дом в ночь на 27 декабря 1940 г., прислав как вестника еще осенью один небольшой отрывок («Ты в Россию пришла ниоткуда…»).

Я не звала ее. Я даже не ждала ее в тот холодный и темный день моей последней ленинградской зимы.

…Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей — моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады. Их голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда оправданием этой вещи.

…До меня часто доходят слухи о превратных и нелепых толкованиях «Поэмы без героя». И кто-то даже советует мне сделать поэму более понятной.

Я воздержусь от этого.

Никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержит.

Ни изменять ее, ни объяснять я не буду.

«Еже писахъ — писахъ».

Анна Ахматова, предисловие к «Поэме без героя»

Зачем писателю учиться?

…Что? писатели? Хочешь, я за полтинник сделаю тебя писателем?

…В имении богатая библиотека, о которой говорят, но которой совсем не пользуются, варят жидкий кофе, который пить нельзя, в саду безвкусица, нет цветов, — и все это выдается за нечто якобы толстовское.

…Публика в искусстве любит больше всего то, что банально и ей давно известно, к чему она привыкла… и литературу, которая ее не беспокоит… В итоге поэзия и художественные произведения содержат не то, что нужно, а то, что хочется; они не идут дальше толпы и выражают только то, что хотят лучшие из толпы.

А, П. Чехов, из записных книжек

Высокие требования к современному тексту, которые озвучили выше великие писатели разных направлений, наводят на мысль, что писательству, как и психологии, стоит учиться. Одной храбростью хищного зверя писательского воображения не обуздать — тут нужно мастерство. Более того, безотносительно к тому, собираются ли начинающие авторы становиться великим писателями, рекламистами, домашними затейниками или нет, пишут они коммерческий или творческий продукт, прозу или поэзию, сценарии корпоративных ивентов[3] или киносценарии, всем трем категориям пишущих людей сегодня особенно важно научиться писать хорошо. Очень хорошо.

Потому что Интернет лишил автора всех привилегий и возможностей быть услышанным, которые существовали во времена Розанова или Гессе, Хэмингуэя или Брэдбери. Сегодня, в век Facebook’a и цифрового ТВ, в век мобильного Интернета и неограниченных возможностей публикации за свой счет, либо ты потрясающе пишешь, либо тебя вообще не читают, потому что ты не захватил читателя с первых строк и его поглотил другой инфопоток. Один клик — и страница с вашим текстом исчезает с экрана, а газета, книга или журнал летит в корзину.

А если не летит, а публикуется, читается и приносит славу — тут тоже возникают проблемы:

Сегодня сложнее стать писателем и оставить след в литературе. Если раньше был идеологический пресс и поединок с цензором, то сейчас автора ждет другая подстава: он может легко попасть в ловушку успеха. Если у молодого автора нет самокритики, то первыми успехами все может и закончиться. Разменивая талант на халтурные вещи, автор может кончиться как человек и как писатель. Талантов сейчас не меньше и не больше, но у молодых авторов сегодня отсутствует желание учиться.

Мария Семенова, автор фэнтэзи-бестселлера «Волкодав», из выступления на круглом столе «Как стать писателем в XXI веке»

Все перечисленное выше — это внешние причины для автора учиться и самосовершенствоваться. Но есть и внутренние. И многие из них — приятные. Смотрите:

• во-первых, если уж делать какое-то дело, приятно делать его хорошо, а учеба способствует совершенствованию;

• во-вторых, без развития человек застаивается, а учеба освежает глаз, руку, ум и сердце пишущего — и вот уже даже привычные занятия обретают для человека новый интерес и необычные ракурсы;

• в-третьих, вы никогда не знаете границ возможного — в мою «Школу малой прозы и поэзии» порой приходят люди, считающие себя совершенно негодными писателями, и цитируют знакомых, говорящих о том, что они просто «с жиру бесятся». А затем оказывается, что у человека талант. Вот так. Талант нельзя создать, но можно обнаружить в процессе учебы — и в сфере, где дар есть, достичь высокого мастерства;

• в-четвертых, изучая писательское искусство, вы станете внимательнее к окружающему миру и найдете в нем гораздо больше интересного, чем прежде. Простые, случайные люди порой рассказывают истории, достойные гениев. Обратитесь в слух — и вы откроете неисчерпаемый источник живых и интересных историй. Писательский талант — это во многом умение усваивать;

• в-пятых, начав регулярно заниматься писательством, вы станете писать лучше, ибо гений — это терпение. Работа поможет вдохновению, упражнения — таланту, случай — успеху;

• и, наконец, стараясь писать хорошо, вы станете писать мало. Читатели и редакторы запомнят вас как автора, чьи произведения не падают ниже отметки «хорошо» и если уж вы принесли на их суд что-то, то это хотя бы можно читать. А это путь к успешным и регулярным публикациям, публичным чтениям и постановкам — не важно, пишете вы рекламные слоганы, сценарии капустников, прозу или поэзию. Созданное мастером всегда находит себе слушателя, читателя, зрителя. И, кстати, издателя.

Авторам стоит полагаться не только на соседей, друзей, знакомых, бабушек и дедушек, которые читают их тексты, а надо постараться критически относиться к своим текстам и пытаться учиться. Посещать мастер-классы. Читать критику, которая не всегда объективна, но она все равно нужна, в любом виде, в котором она есть. Надо развиваться. Процесс этот бесконечный, и автор, который считает, что он все умеет, — всегда заблуждается. Тем более, молодой автор. Ему надо искать любые резервы для своего творческого роста.

Авторам надо самим учиться обязательно. Самим к себе критически относиться и учиться. Уверенность в себе придет, никуда не денется, главное — создать для нее реальные предпосылки.

Леонид Шкурович, главный редактор медиа-холдинга «Азбука-Аттикус»

Профессиональное чтение как источник и компас вашего творчества

Если хотите быть писателем, вам прежде всего нужно делать две вещи: много читать и много писать. Каждая взятая вами в руки книга дает свой урок или уроки, и очень часто плохая книга может научить большему, чем хорошая… хорошее письмо учит читающего писателя стилю, изяществу повествования, развитию сюжета, созданию правдоподобных персонажей и умению говорить правду. Если у вас нет времени читать, то нет времени или инструментов, чтобы писать.

Стивен Кинг, «Как писать книги»

Как я уже упоминала, есть люди, которые пишут, зная о существовании огромного мирового литературного наследия — и прочтя существенную его часть. Более того, писателю прилично быть в курсе литературных новинок и достижений, хотя бы в своей области — в малой прозе, поэзии или романном жанре. И это не столько вопрос литературной политики налаживания правильных связей («да-да, я читал вашу последнюю вещь, она великолепна! эта роковая женщина меня потрясла… а какой сюжет!») или способности со знанием дела поспорить с друзьями о новом романе модного автора. Чтение — это ваш писательский инструмент.

Дело в том, что хорошая литература происходит от… другой хорошей литературы. И отталкивается от плохой. Новые сюжеты и стили, новые темы и ракурсы возникают в литературном мире по своим законам.

Вот, например, журналистика — это искусство делать значимое интересным, как говорит основатель «Коммерсанта» и «Сноба» Александр Яковлев. Текст о важном становится интересным благодаря изложению, затрагивающему ум и сердце читателя. Это и есть мастерство журналиста.

С художественной литературой все еще сложнее — описываемое не произошло вовсе, а иногда и не могло произойти в принципе, как история «Мастера и Маргариты», «Соляриса» или книги по альтернативной истории. Литература вовлекает читателя в жизнь героев и сюжетные повороты только потому, что это интересно и важно для читателя — благодаря стилю изложения автора. Поэтому, читая в процессе этого курса хорошие и не очень хорошие произведения, разбирая их достоинства и недостатки, искусство и технологии создания читательского впечатления, вы обогатите свой писательский талант инструментарием, с помощью которого сможете выразить себя — и заинтересовать читателя.

Глядя на чужие тексты взглядом профессионала, вы начнете извлекать из них больше пользы для собственного творчества и удовольствия от самого чтения. Читая малую прозу и поэзию других авторов, вы освоите полезные приемы письма, расширите свой писательский инструментарий, начнете составлять свой сборник литературных фактов и цитат, приемов и методов. Помечая и записывая приемы, вы начнете видеть, где, для создания нужного вам впечатления, надо удлинить или сократить ваш собственный текст, где стоит сгустить краски и где стать бесстрастным, как использовать яркий образ или метафору, что в вашей истории надо противопоставить друг другу, а что — гармонизировать и смягчить.

И многие из этих секретов вы почерпнете у других авторов. Причем не только у признанных мастеров, но и у ремесленников средней руки и даже у новичков, как это делают участники моей «Студии малой прозы и поэзии». Потому что у каждого свои таланты, свои инструменты, свой дар — и зачастую именно от такого же начинающего писателя, как вы, приходит хороший совет по стилю, правильная мысль по сюжету, оригинальная идея. Ведь Пушкин подсказал Гоголю «Мертвые души» написать, самому было недосуг. И отличный вышел у автора идеи и исполнителя тандем. И сегодня, поверьте, такое может произойти… И происходит. Такова литературная жизнь, и бояться взаимообмена в ней не стоит.

Так как же так случается, что другой автор своим знанием, опытом или идеей может вам помочь, а не повредить? Почему не стоит бояться литературной критики, общения с коллегами и обмена информацией? Почему мастера не боятся сыпать литературными историями в компании, почему не ленятся вести литературные студии или обсуждать с другими писателями свои произведения? Конечно, информационная гигиена при написании новой вещи нужна. Но хорошее, настоящее литературное произведение защищено одним секретом. И секрет этот — стиль автора.

Природа и искусство стиля

Произведение искусства хорошо или дурно от того, что говорит, как говорит и насколько от души говорит художник.

Для того чтобы произведение искусства было совершенно, нужно, чтобы то, что говорит художник, было совершенно ново и важно для всех людей, чтобы выражено оно было вполне красиво и чтобы художник говорил из внутренней потребности и потому говорил вполне правдиво.

Для того чтобы то, что говорит художник, было вполне ново и важно, нужно, чтобы художник был нравственно просвещенный человек, а потому не жил бы исключительно эгоистичной жизнью, а был участником общей жизни человечества.

Для того чтобы то, что говорит художник, было выражено вполне хорошо, нужно, чтобы художник овладел своим мастерством так, чтобы, работая, так же мало думал о правилах этого мастерства, как мало думает человек о правилах механики, когда ходит.

А чтобы достигнуть этого, художник никогда не должен оглядываться на свою работу, любоваться ею, не должен ставить мастерство своей целью, как не должен человек идущий думать о своей походке и любоваться ею.

Для того же, чтобы художник выражал внутреннюю потребность души и потому говорил бы от всей души то, что он говорит, он должен, во-первых, не заниматься многими пустяками, мешающими любить по-настоящему то, что свойственно любить, а во-вторых, любить самому, своим сердцем, а не чужим, не притворяться, что любишь то, что другие признают или считают достойным любви.

Лев Толстой, из статьи «Об искусстве»

Стиль= оригинальность + сжатость + благозвучие. Как достичь такого совершенства? Учиться, практиковать и расти над собой. Ибо стиль — это зеркало души, ума и характера. Стиль — это человек. Ваш стиль — это вы. Именно поэтому Толстой в статье об искусстве так много пишет об авторской позиции.

Стиль рождается от страсти и ума, от выбранной писательской темы и образного ряда, от сюжетных ходов и героев, от знания исторического и профессионального контекста произведения, и просто от умения ставить и убирать слова в строке. И стиль этот неповторим. Иногда говорят, что писатель — это и есть стиль. Если это и преувеличение, то не сильное — любимого писателя вы узнаете, раскрыв книгу на любой странице.

По первым фразам, по атмосфере и напряжению вещи, возникающих с первых слов, по первому повороту головы героя и первой перипетии в абзаце, на который наткнулся взгляд. Книга — это результат, стиль — это процесс. Благодаря стилю вы «впадаете» в текст, в историю, в отношения с героями любимого автора — и выходите оттуда тогда, когда вас отпустит автор.

Хотите стать таким автором для своих читателей?

Тогда давайте разберемся, что такое стиль. Хорошо писать — значит хорошо мыслить, хорошо чувствовать и хорошо передавать. В течение этого курса вы попробуете себя в разных стилях и сформируете собственный стиль, который можно разложить на ряд компонент:

• индивидуальный способ соединения формы с содержанием;

• авторское искусство рождать, выражать и оформлять мысли и образы;

• порядок в мыслях, логику, жизнь и форму идей, концептуальность;

• произведений и убранство движения любого вашего повествования;

• личный ответ на вопрос «как?». Плавный или отрывистый, энергичный или замедленный, красочный или сухой, пышный, живой или рельефный стиль автора обычно соответствует его характеру;

• определяя свой стиль, вы, как следствие, обнаружите и предпочтительную для себя форму литературного творчества — прозу, поэзию, драму, смешанные жанры.

Оригинальность стиля коренится в способности придавать содержанию значительность с помощью индивидуальной формы повествования — и является следствием постоянного усилия по тому, чтобы смотреть на мир осознанно и свежо. Французский писатель Шатобриан говорил: «Все оживает благодаря стилю. Произведение самое глубокое, полное мудрых мыслей — мертворожденная книга, если в ней нет стиля». В идеале, каждая мысль должна стать образом, фразы должны быть одновременно простроены и красочны. Например, вот как Шатобриан описывает красоту римских женщин: «Казалось, статуи храмов сошли со своих пьедесталов». Оцените эту фразу отдельно… а теперь с добавлением: «и блуждают вокруг них». Правда, замечательно, что всего 4 слова способны сделать из ретрофотографии мистический кинофильм?

Естественность в литературе является основой стиля и приобретается трудом, практикой и правкой. Она возникает, когда искусство входит в привычку — тогда вы не хлопочете об уме и образности, а просто выражаете их. «У слов есть душа, не только смысл. Эта душа обнаруживается при соприкосновении с другими словами, распускаясь и озаряя книги неведомым светом. Кто не чувствует, тот не поймет — что толковать о музыке с людьми, лишенными слуха», — говорил Ги де Мопассан. «У хорошего стиха нет школы», — писал Флобер. Стиль — это искусство улавливать ценность слов и соотношений между словами, творчество формы посредством представлений и творчество представлений посредством формы, творчество расположения, оборотов, тона, выражений, слов и образов. Основа стиля — это разборчивость, посему стиль различествует по сюжетам и жанрам литературы, но допустимо и смешение: Шекспир органично мешал высокий штиль с простонародными выражениями.

Шутки в пьесах Шекспира могут показаться грубоватыми, но в те времена так шутил не только плебс, но и знать. Сочетание «высокого» и «низкого» стилей было разговорной нормой, а шутка — первейшим признаком ума. Так что Гамлет описан как человек жирный и задыхающийся, а рядом с ним психологически предельно реалистично дано безумие Офелии. Трагическую фигуру короля Лира оттеняет нежная и почтительная Корделия — и тут же пародирует и комически комментирует Шут.

Шекспир прямо называет самую обыденную утварь и показывает жизнь без прикрас: народ, приветствующий великого Цезаря, издает несусветную вонь, смерть на войне — это скелеты и запах разложения. И даже в «Сонетах» Шекспира, где сочетание «высокого» и «низкого» стилей безусловно смещено в сторону первого, поскольку речь идет о любви, «низкое» не пропадает. А сонет 96 и вовсе посвящен высокому и низкому как двум сторонам одной медали естественности, той самой, которая есть признак стиля — писателя, человека или эпохи. Вот этот сонет в переводе Самуила Яковлевича Маршака:

Кто осуждает твой беспечный нрав,

Кого пленяет юный твой успех.

Но, прелестью проступки оправдав,

Ты в добродетель превращаешь грех.

Поддельный камень в перстне королей

Считается алмазом дорогим, —

Так и пороки юности твоей

Достоинствами кажутся другим.

Как много волк похитил бы овец,

Надев ягненка нежное руно.

Как много можешь ты увлечь сердец

Всем, что тебе судьбой твоей дано.

Остановись, — я так тебя люблю,

Что весь я твой и честь твою делю.

Как видно из этого сонета, не только естественность, но и краткость является признаком хорошего стиля. Краткость случается, когда писатель максимально точно и эффектно выражает образ минимальным числом слов. Тогда его текст становится стремительным, блестящим и точным, ибо он сжат так, что ни слова нельзя выбросить, и каждая мысль в нем выражена без повторений. Это признак выдающейся поэзии и прозы. В звучащем слове — те же законы: красноречие заключается в значительности, а не количестве сказанного.

Начав писать, вы заметите за собой общий недостаток начинающих — это расплывчатость, которая ослабляет мысли и образы в произведениях. Смело сокращайте фразы типа «возвышенные мысли, те, что облагораживают и поднимают человека, имеют источником своим глубину вашего сердца» до «великие идеи идут из сердца». Сокращение обычно украшает текст: еще Флобер говорил, что проза никогда не бывает закончена, ибо ее почти всегда можно ужать еще немного.

Простота. Все гениальное — просто, и текстов это тоже касается. Пару веков назад Вольтер писал об этом начинающей писательнице: «Настоящий писатель остроумен лишь постольку, поскольку это действительно необходимо; он не бывает изыскан; выражение его отчетливо и здравый смысл — орудие его мысли. В наше время пишут сплошь загадками. Кончилась простота, все в напряжении; чем дальше, тем дальше мы от природы. Все уперлись в желание писать лучше, чем писали их учителя. Держитесь, сударыня, того, что привлекает вас в них. Малейшая напряженность есть уже недостаток… все менее ясное, менее простое не стоит уже ничего». Совет этот касается и писателей, но, действительно, женщины зачастую более разговорчивы и пишут тоже длиннее мужчин. Здесь, кстати, очень верно замечено, что простота письма связана с его естественностью: зачастую при создании стильного текста они находятся одновременно — вы наконец понимаете, что естественным образом хотели сказать, и речь становится простой.

В заключение этого списка критериев стиля надо сказать, что главные наставники на пути совершенствования стиля — это, конечно, литературные классики. А их опыт учит, что кроме всего перечисленного выше изумительный авторский текст — это всегда плод труда по очистке стиля. Великий Лафонтен работал над своими баснями неустанно, переделывая их до 12 раз. В качестве иллюстрации к этой части о стиле приведена страница рукописи из статьи Толстого об искусстве, цитата из которой приведена выше: видно, что Лев Николаевич добивался красоты и точности текста за много ходов[4].

Все гении мировой литературы не только много наблюдали, самосовершенствовались, читали и писали, но еще и правили свои тексты неустанно — и в итоге достигали невероятного результата. Поэтому следующая часть этой главы посвящена само-редактуре.

Практикум «Сам себе редактор»

Чувство красоты развито у Пушкина до высшей степени, как ни у кого. Чем ярче вдохновение, тем больше должно быть кропотливой работы для его исполнения. Мы читаем у Пушкина стихи такие гладкие, такие простые, и нам кажется, что у него так и вылилось это в такую форму. А нам не видно, сколько он употребил труда для того, чтобы вышло так просто и гладко…

Лев Толстой, из публицистики

Итак, текст редко или почти никогда не возникает на бумаге в окончательной версии. Как правило, любой новый шедевр нуждается в редактуре. О критериях, с помощью которых следует редактировать, мы поговорили выше. Поэтому здесь я приведу краткую схему саморедактуры для писателя любого склада и жанра.

Итак, когда текст написан, сделайте следующее.

1. Ревизуйте написанное по 10 правилам Элмора Леонарда,

популярного американского писателя и сценариста прошлого века. Леонард писал вестерны и детективы, самые известные экранизации его романов — «Будь круче» и «Поезд на Юму». Этот писатель получил признание критиков за эффектный реализм и сильные диалоги, так что он дополняет цитированных выше классиков серьезных жанров совершенно «земным» постмодернистским видением вопроса редактуры, а именно:

1. Не начинайте с описания погоды.

2. Откажитесь от прологов.

3. В диалогах используйте только слова «сказал(а)», без наречий и пр.

4. Не злоупотребляйте восклицательными знаками.

5. Не используйте слова «неожиданно» и «вдруг».

6. Будьте осторожны с применением диалектов и сленга.

7. Избегайте детальных описаний персонажа.

8. Кратко описывайте место действия и обстановку.

9. Вычеркивайте те части, что читатели обычно пропускают.

10. Итоговый текст должен выглядеть естественно, а не «написанно».

Как видите, правила специалиста по детективам прошлого века предельно созвучны критериям Шатобриана, Шекспира, Пушкина и Толстого. Классический подход к тексту не стареет. А теперь я предлагаю вам применить его к своему тексту от начала до конца.

2. Проведите правку своего текста в 4 этапа. В основном убавляйте и иногда прибавляйте по следующей схеме:

• Первая редакция: сделайте все проще и короче. Эта правка не бывает окончательной, поэтому дождитесь после нее, когда воображение остынет.

• Вторую редакцию проведите с холодной головой, сосредоточившись на совершенствовании стиля по приведенным выше критериям от А до Я. Уберите повторы мыслей. Свяжите фразы логикой мысли, а не внешними зацепками. Уберите «швы». Хорошим фразам не надобно болтов, они — монолит. Вымарайте слова-паразиты (действительно, с другой стороны, в конечном счете и пр.). Замените повторы слов на синонимы и эквиваленты.

• Третья редактура должна обеспечить равновесие архитектуры частей, легкость сюжета, благозвучие. В идеале в этот момент надо дать текст грамотному другу, умному искреннему критику, редактору, корректору, способному править текст в расчете на его публикацию.

• Четвертая редакция — «подчистка хвостов», доработка мелких деталей. Пример того, как выглядит текст примерно после четырехчастной правки, приведен на иллюстрации. Это страница из пушкинской рукописи «Евгения Онегина» — поглядите внимательно, как работает гений, которому музы сами шепчут шедевры на ухо.

Задание. Анализ и синтез стиля — Ваш и Вашего любимого писателя

Творцы — сами по себе люди необычные, им не разобраться в себе с помощью стандартных школ, институтов или курсов. Для творцов и была придумана «Школа малой прозы и поэзии». Пишущих людей — море, писателей — заповедное маленькое озерцо. Писать для себя — удовольствие, но, если хочешь, чтобы твое творчество стало интересно другим, необходимо Сотворчество, которое не происходит наедине с собой, а только — в общении с себе подобными. Семена прорастают только в плодородной почве, и такую почву создает в своей Школе Наталья Гарбер.

Наталья — писатель, психотерапевт, специалист по системному оздоровлению и творческому развитию человека, нестандартный преподаватель собственных курсов, человек, для которого книга — это жизнь, а жизнь неизменно становится книгой. Ваш личностный и творческий рост за короткое время вполне реален: попробуйте в этом убедиться с осени 2012 года. Лично я уже убедилась в эффективности метода работы Натальи этим летом, приехав к ней в июне в Пушкинские горы. Несколько занятий в форме бесед о будущей повести разложили по полочкам все мое давно задуманное и сваленное в кучу, в ожидании разбора и взгляда со стороны. Писать я могу много, но важно было понять, в какую сторону. Наталья помогла мне найти стержень, на который я буду нанизывать свое повествование. И надеюсь, теперь многочисленные герои не растащат его в разные стороны, а соберутся все вместе в свой муравейник, то есть «человечник».

Лариса Каневская, независимый журналист, член Союза журналистов РФ, прозаик (выпускница Высших литературных курсов), независимый корреспондент журналов «Театрал» и «Театральный мир», газеты «Новые известия», ранее пресс-секретарь Центрального Дома Актера и PR-директор журнала «Станиславский»; клиент литературного консультирования Натальи Гарбер, лето в Пушкинских горах, 2012 год

1. Каков стиль Вашего любимого писателя? Ответьте на вопросы:

— в чем сила стиля Вашего любимого писателя — не важно, это Вы сами или кто-то другой?

— какими приемами создан этот стиль, исходя из только что прочитанного Вами текста о стиле?

— как достигнута в текстах Вашего любимого автора сжатость речи, живость изображения, динамика сюжета, образность персонажей?

— какие места, как Вам кажется, автору было сложнее всего исполнить? какие ему не удались? какие толкования и изменения допускает текст в этих местах?

— сравните тексты на одну тему — Вашего любимого писателя и другого автора, гораздо менее Вам милого. Например, описание преступления, любовной сцены, приключения героя или природного катаклизма. В чем достоинства Вашего любимого автора? Как они достигаются? Как влияет его стиль на читателя?

2. «Ваш авторский стиль»

Каков бы ни был Ваш опыт в писательстве, даже если он ограничивается заполнением бланков о квартплате, электронной почтой друзьям или отчетами начальнику, напишите текст на тему «Мой авторский стиль», а затем:

— вычистите штампы из этого текста (горькие слезы, победить сопротивление, лазурь ее глаз, заклятый враг, великий король, непреодолимое влечение и пр.);

— напишите этот текст стилем, подражающим Вашему любимому автору;

— по технологии «сам себе редактор» ужмите свой текст втрое. А теперь — впятеро;

— найдите высказывания любимого автора о себе и своем творчестве и сравните их тексты со своим. Интересная разница, не правда ли?

3. Тест «Каков Ваш творческий потенциал?»

Этот тест позволит Вам оценить силу Вашей творческой жизненной энергии. Не думайте долго над вопросами, отвечайте то, что приходит в голову, ибо правильных ответов нет, есть более или менее верные для Вас на данный момент. Правда — часть работы по творческому и писательскому росту, поэтому не давайте «социально желательных ответов». Вам это не поможет, и мне ни к чему. Я — Ваш волшебный помощник, и мне нужна только правда.

И Вам — тоже.

Итак, верны ли в отношении Вас следующие утверждения:

1. Считаете ли Вы, что окружающий вас мир может быть улучшен?

А) да;

Б) нет, он и так достаточно хорош;

В) да, но только кое в чем.

2. Думаете ли Вы, что сами можете участвовать в значительных изменениях окружающего мира?

A) да, в большинстве случаев;

Б) нет;

B) да, в некоторых случаях.

3. Считаете ли Вы, что некоторые из Ваших идей принесли бы значительный прогресс в той сфере деятельности, в которой Вы работаете?

A) да;

Б) да, при благоприятных обстоятельствах;

B) лишь в некоторой степени.

4. Считаете ли Вы, что в будущем будете играть столь важную роль, что сможете что-то принципиально изменить?

A) да, наверняка;

Б) это маловероятно;

B) возможно.

5. Когда Вы решаете предпринять какое-то действие, думаете ли Вы, что осуществите свое начинание?

A) да;

Б) часто думаю, что сумею;

B) да, часто.

6. Испытываете ли Вы желание заняться делом, которое абсолютно не знаете?

A) да, неизвестное меня привлекает;

Б) неизвестное меня не интересует;

B) все зависит от характера этого дела.

7. Вам приходится заниматься незнакомым делом. Испытываете ли Вы желание добиться в нем совершенства?

A) да;

Б) удовлетворяюсь тем, чего успел добиться;

B) да, но только если мне это нравится.

8. Если дело, которое Вы не знаете, Вам нравится, хотите ли Вы знать о нем все?

A) да;

Б) нет, я хочу учиться только самому основному;

B) нет, я хочу только удовлетворить свое любопытство.

9. Когда Вы терпите неудачу, то как себя ведете?

A) какое-то время упорствую вопреки здравому смыслу;

Б) махну рукой на эту затею, так как понимаю, что она нереальна;

B) продолжаю делать свое дело, даже когда становится очевидно, что препятствия непреодолимы.

10. Исходя из чего, по-вашему, надо выбирать профессию?

A) из своих возможностей, дальнейших перспектив для себя;

Б) из стабильности, значимости, нужности профессии, потребности в ней;

B) из преимуществ, которые она обеспечит.

11. Путешествуя, Вы легко ориентируетесь на маршруте, по которому уже прошли?

A) да;

Б) нет, боюсь сбиться с пути;

B) да, но только там, где местность мне понравилась и запомнилась.

12. Сразу же после какой-то беседы сможете ли Вы вспомнить все, что говорилось?

A) да, без труда;

Б) всего вспомнить не смогу;

B) запоминаю только то, что меня интересует.

13. Когда Вы слышите слово на незнакомом Вам языке, то можете его повторить по слогам без ошибки, даже не зная его значения?

A) да, без затруднений;

Б) да, если это слово легко запомнить;

B) повторяю, но не совсем правильно.

14. Что Вы предпочитаете в свободное время?

A) оставаться наедине с собой;

Б) находиться в компании;

B) мне безразлично, буду я один или в компании.

15. Вы занимаетесь каким-то делом. Когда Вы решаете прекратить это занятие?

A) когда дело закончено и кажется мне хорошо выполненным;

Б) когда я более или менее доволен;

B) когда мне не все еще удалось сделать.

16. Что Вы любите делать в одиночестве?

A) люблю мечтать о каких-то даже, может быть, абстрактных вещах;

Б) любой ценой пытаюсь найти себе конкретное занятие;

B) иногда люблю помечтать, но о вещах, которые связаны с моей работой.

17. Когда какая-то идея захватывает Вас, то в каких условиях вы станете думать о ней?

A) думаю независимо от того, где и с кем нахожусь;

Б) могу делать это только наедине с собой;

B) только там, где будет не слишком шумно.

18. Когда Вы отстаиваете какую-то идею, как Вы себя ведете?

A) могу отказаться от нее, если выслушаю убедительные аргументы оппонентов;

Б) останусь при своем мнении, какие бы аргументы ни выслушал;

B) изменю свое мнение, если сопротивление окажется слишком сильным.

Для подсчета результатов поставьте себе:

За ответ «А» — 3 балла.

За ответ «Б» — 1 балл.

За ответ «В» — 2 балла.

Результаты:

49 баллов и более. Вы обладаете очень большим творческим потенциалом и можете выбирать сферу приложения ваших сил в любом виде творческой деятельности, где нужны нетрадиционные методы работы: в частности, это может быть бизнес. Вам доступны разнообразные проявления творчества, поэтому, выбирая работу, важно оценить, будет ли у Вас возможность себя реализовать. Так во что бы Вы хотели трансформировать энергию, которую пока что тратите Бог весть на что?

24–48 баллов. У Вас хороший творческий потенциал, Вы — личность, способная решать сложные проблемы, доводя их до конкретного результата, не хуже большинства людей. Возможно, Вы просто не задавались целью самореализоваться — или Вам просто не хватает настойчивости?

23 балла и менее. Ваш творческий потенциал, увы, невелик, а возможно, Вы просто не верите в себя и преуменьшаете свои способности, или не считаете нужным прилагать свою фантазию на работе, которая Вам попросту не интересна. Зато Вы вполне пригодны в качестве исполнителя чужих идей. Вы можете упорно решать поставленные задачи, умело выполнять приказы и делать все для того, чтобы их выполняли другие. Достаточно ли этого Вам? Может, Ваш потолок — намного выше?

4. Прочтите статью Льва Толстого «Об искусстве» целиком

Ее можно найти в Интернете в свободном доступе. И ответьте себе на вопросы:

• Решите для себя, какие типы произведений Вы хотите писать — из числа перечисленных классиком.

• И напишите несколько абзацев о том, как Вы достигнете состояния души художника, необходимого для написания этих шедевров.

Глава 2

С чего начать? Дневник писателя

Работа над повестью, поэмой или статьей начинается задолго до того, как на бумагу ляжет первая строчка. Чем сложней, богаче событиями и размышлениями было прожитое, тем успешнее окажутся три месяца или три года конкретного труда. Как донор делится с другими собственной кровью, так писатель передает людям собственный опыт. Безусловно, писательское воображение — великая вещь. Но за вымыслом мастера всегда стоит пережитое.

Леонид Жуховицкий, «Как стать писателем»

С чего начать писательскую практику? Самое простое — с дневника.

Дневник — это разговор с собой, монолог, рассчитанный на чтение в будущем, поэтому писать его не страшно. С другой стороны, для регулярно ведущего дневник он становится элементом духовного быта, инструментом осознания себя и познания значимых событий и явлений окружающего мира. «Наконец, я начал писать свой журнал. Для других он может быть не интересен. Довольно, если он будет зеркалом души моей», — писал Иван Тургенев в 1803 году.

Синхронность дневника с изображаемой жизнью придает ему оттенок легкой репортажности, в отличие от более тяжеловесной мемуаристики, которую пишут о событиях впоследствии. Интимность дневниковых записей позволяет выразить глубокие душевные и психологические переживания, отрефлексировать наедине с собой события, о коих невозможно говорить публично. Таким образом дневник помогает развиваться и балансировать интеллектуальную и эмоциональную жизнь, в том числе ту, что не находит выхода в окружающей жизни. Для творческого человека, писателя разрыв между внутренней и внешней жизнью всегда велик, так что дневник нам с вами показан просто для душевного равновесия. Если же у вас больший замах, можно сразу писать для будущего: со слов «буду заносить в дневник факты, могущие со временем пригодиться будущему историку для объяснения закулисной стороны нашей общественной жизни» начинает свои записки военный министр Александра II Дмитрий Милютин.

Чтобы вы вели дневник профессионально, как подобает писателю, для начала давайте изучим, что происходит с описываемым вами временем и пространством, когда вы пишете дневник. Потом я расскажу вам, какие дневники свойственны тем или иным типам личности, и вы сможете выбрать для себя подходящий формат записей. В конце этой главы я посоветую, что делать, если при всем желании у вас творческий ступор, и не пишется. И в конце вы получите задание, которое позволит вам начать писать свой дневник с наилучшего старта.

Соотношение реального и художественного хронотопов в дневнике

Писатель должен много писать, но не должен спешить.

А.П. Чехов

Написание дневника помогает автору в путешествии по внутренней «психологической местности» его картины мира и являет собой процесс создания «легенды этой местности», которая придает смысл, цели и структуру жизни автора.

Время и пространство в дневнике — это философски-эстетические категории, являющиеся структурообразующими элементами, которые помогают осмыслять текущую внешнюю и внутреннюю жизнь автора в контексте прошлого и будущего. Именно поэтому художественную, творческую ценность для внешних читателей дневник обретает, когда во внутреннем путешествии по «психологической местности» его картины мира автор делает то же, что литературная традиция требует от героя романа: значительный личностный рост героя, достигнутый путем его душевного труда в процессе внешних событий, порождающих при осознании «виртуальный» хронотоп[5] дневника.

В дневнике мало плановости и осознанности, ритм хронотопа неровен и стихиен, и отражает естественные отношения автора с тремя типами времени: время психологическое (происходящее в сознании автора), локальное (события в пределах досягаемости и личного участия автора) и континуальное (общеисторический контекст жизни автора). Само время как важнейшая жизненная категория, как правило, также является предметом осмысления автором («быстротечность жизни», время духовного роста, время значимых перемен — переезд, карьерный взлет и пр.).

Это верно и в случае диариста-мемуариста, для коего прошлое — это завершенный временной ряд, отрезанный от текущего момента, он живет и пишет уже как бы «после времени»: «бойцы вспоминают минувшие дни…». Мемуарист, конечно, ближе к формату художественного произведения, где время и пространство идеализированы, замкнуты и намеренно нелинейны, ибо акцентируют внимание на замысле автора и ведут читателя по определенной «легенде» виртуальной литературной местности. Однако и мемуары интересны в меру психологического развития героя-мемуариста в процессе его истории.

Итак, как внешняя местность и ее легенды превращаются во внутренний хронотоп автора дневника? Начнем с экстравертов, ибо они ведут записи преимущественно в локальном и континуальном, «внешнем» времени, в отличие от интровертов, пишущих сразу в психологическом, «внутреннем» времени. От характера и мировоззрения автора, от понимания им сущностей категорий времени и пространства зависит форма осознанно или бессознательно избираемого им хронотопа в дневнике.

Дневник в локальном хронотопе описывает каждодневные события собственной жизни автора и является свидетельством «ближнего мира», существующего в границах ньютоновской малой Вселенной и философии обыденной жизни. Чехов, борец за идеалы яркой, широкой и творческой жизни, как-то попробовал вести такой дневник на Сахалине — и бросил. Скучно: «Блины у Солдатенкова. Были только я и Гольцев. Много хороших картин, но почти все они дурно повешены».

Континуальный хронотоп характерен для людей с общественным темпераментом, исторических деятелей или писателей, стремящихся увязать «большую историю» с личной судьбой. Такие дневники образны и включают эссеистические размышления о судьбах человечества. События такого дневника соотносятся по смыслу, причинно-следственным связям и логике, а не просто по времени, как это бывает в «локальных» дневниках. Так, в дневнике беллетриста В.Ф. Одоевского 1859–1869 годов главной темой является панорама страны до и послереформенного периода, включая истории выдающихся современников, эту панораму определивших. Анекдоты и факты, отношения и слухи — все служит формированию эпохального разреза и панорамы событий: «Существование Путятина, как министра просвещения, производит в публике самое неблагоприятное впечатление… Говорят, Бакунин убежал из Сибири и через Амур и Японию едет в Лондон…».

Психологический хронотоп свойствен авторам в процессе индивидуации или сложных внутренних перемен, склонных к анализу своей богатой душевной жизни, поэтому он отрывается от обычного времени — растягивается, сжимается, а иногда просто останавливается или стремительно несется вперед. Так вел дневник Герцен за границей, за отсутствием возможности активной политической работы направлявший в записные книжки всю энергию своей мысли. В психологическом времени писал дневники и великий историк Ключевский: «Мы не привыкли обращать должного внимания на явления, из которых слагается внутренняя жизнь человека. Происходя из самых простых причин, они производят в нас неосязаемую работу — и уже результат передают нашему сознанию… С привычным чувством берусь я за свой маленький дневник, чтобы занести в него несколько дум, долго и медленно зревших во мне, а теперь павших на дно души, как спелые зерна, вывеянные ветром на землю из долго питавшего их колоса».

В психологическом хронотопе писал дневники и Толстой, для которого физические время и пространство были подчинены религиозно-нравственным опытам: «Что такое время? Нам говорят — мера движения. Но что есть движение? Такое есть только одно: движение нашей души и всего мира к совершенству… Пространство есть предел личности». И в 1905 году, перед уходом из дома, Толстой продолжает эту мысль: «Жизнь представляется в освобождении духовного начала от оболочки плоти». Психологический хронотоп доминирует и в дневниках С.А. Толстой во второй половине ее жизни, в период осознанного «одиночества в семье»: «Внешние события меня утомили, и опять очи мои обратились внутрь моей душевной жизни».

Это внутреннее «поле» интеллектуальных и духовных трудов, на котором в рамках психологического времени собственного развития вызревают плоды жизненных опытов, получаемых извне, из локального или континуального хронотопа, и есть главное место пребывания автора дневника. И главным плодом жизни человека является он сам и достойно прожитая им жизнь, посему именно психологическая реальность является сутью дневниковой работы, а внутренний рост автора — главным его результатом. Сам же дневник можно рассматривать как «легенду» путешествия автора по внутренней «местности», невидимой постороннему глазу, но совершенно реальной для писателя.

Что Лев Толстой для невежды? Старик с бородой в рубахе. Именно внутреннее путешествие с очами, обращенными внутрь душевной жизни, «легендарное» путешествие в психологическом хронотопе, освобождающее на наших глазах духовное начало автора от оболочки плоти, делает чужого нам «старика в холщовой рубашке» или «его жену», «человека в пенсне» или «беллетриста», «политика» или «историка» интересными и значительными людьми, чьи записки актуальны для нас и сегодня.

История и типология дневникового жанра

Писать — значит читать себя самого.

Макс Фриш

Истоки и взлеты жанра в России. Литературный дневник растет из судового журнала или тюремного дневника, путевых или научных записей. Может быть длительным, отражающим всю жизнь, как у Толстого. Может быть полевым журналом, описывающим историю военных действий. Известен дневник подростковый, отражающий этап взросления и породивший «роман воспитания». Кризис среднего возраста также способен выразить себя в дневниковой форме. В XIX веке жанр дневника расцвел, вошло в моду чтение дневников в дружеских кружках. Самая распространенная форма тех лет — дневник в письмах, гибрид эпистолярия и дневника, послание близкому человеку, рассчитанное не на диалог, как в обычной переписке, а на односторонний рассказ.

Став модным, литературный дневник быстро занял место на профессиональной арене: вышли литературные произведения в дневниковой форме, его стали включать в романы. Опубликовали «Дневник лишнего человека» Тургенева. «Журнал Печорина» сыграл существенную роль в романе Лермонтова «Герой нашего времени». «Дневник писателя» опубликовал Достоевский, дневники использовались в мемуарах и т. д. Через век, в 1920-е годы интерес к дневниковой прозе возник в России снова. Тогда обсуждалось понятие «человеческого документа», понимаемого как непосредственное, не-литературное свидетельство чьей-то жизни, включая дневники и мемуары, документальную прозу и просто документы эпохи, письма и любые тексты, не имеющие «художественной цели» и планов опубликования.

Сила и слабость жанра. Надо сказать, что в случайности, отсутствии художественной целостности и направленности на читателя таится одновременно и сила, и слабость документального жанра. В. Ходасевич в 1920-е годы метко сказал об этих текстах: «Интимизм скуп. Автор человеческого документа всегда эгоистичен, ибо творит единственно для себя. Это не проходит даром. Человеческий документ вызывает в читателе участие к автору как человеку, но не художнику. Того духовного отношения, как между художником и читателем, между автором человеческого документа и читателем нет, и не может быть. Автору человеческого документа можно сочувствовать, его можно жалеть, но любить его трудно, потому что он сам читателя не любит». Театр, как известно, это искусство создавать впечатления в зале. Литература намеренно создает их в воображении читателя. Документалистика — чтение для очень заинтересованного читателя, а таких всегда мало, даже если включить в список вашу маму. Так что лучше вести дневник для себя.

Эксгибиционизм диариста[6]. Написание дневника «без купюр» может быть замечательной арт-терапией, однако публикация его в таком виде создает опасность эксгибиционизма, который критики не без основания вменяли опубликованным запискам Руссо, а в России — роману «Это я, Эдичка» Лимонова или «Дневнику» Юрия Нагибина.

По определению, эксгибиционизм — это достижение полового удовлетворения путем демонстрации половых органов лицам противоположного пола вне ситуации половой близости. Полиция за это дает 15 суток как за хулиганство или отправляет на принудительное лечение. В литературе под эксгибиционизмом понимается более широкая потребность демонстрировать посторонним интимные или отталкивающие черты физиологии и психики с целью произвести на них впечатление.

Восторженно упиваясь собственной порочностью, автор не создает для читателя никаких художественных впечатлений и открытий, а, как правило, демонстрирует Эдипов комплекс или комплекс Электры, связанные со спутанностью ролей сексуального партнера и родителя противоположного пола. Распущенность или болезнь здесь имеют тонкую грань, но в любом случае, если вас тянет читать или писать в таком духе, стоит сходить к специалисту — с его помощью, возможно, вы найдете для себя иные, более здоровые возможности привлечения внимания к себе в этой жизни. И на вашем творчестве это скажется как нельзя более положительно. Включая качество вашей дневниковой прозы… или поэзии…

Возвращаясь к разумному и здоровому использованию дневникового жанра, предлагаю вам выбрать для себя наиболее подходящий на сегодня тип дневника. Для начинающего писателя выбор правильного типа и регулярное ведение дневника тем более важно, что литературный «разгон» для серьезной вещи часто начинается с дневников, с интимного прописывания «для себя» того, что вслух сказать нельзя или еще не получается. Дневник — место накопления силы, собрания деталей и тенденций, из которых потом складывается «вещь».

А теперь давайте поглядим, какие типы дневников могут вести разные типы людей, и вы выберете тот тип дневникового повествования, который вам ближе всего.

Дневник экстраверта. Путешественник по жизни

Настоящий писатель — это то же, что древний пророк: он видит яснее, чем обычные люди.

А.П. Чехов

Экстравертные дневники пишут люди, ориентированные на внешние события, разворачивающиеся в рамках локального и континуального времени и пространства. Автор таких записок живо участвует в происходящих событиях и осмысляет их с позиции заинтересованного наблюдателя, ввиду чего В.Ф. Одоевский, например, назвал свой такого рода дневник «Текущая хроника и особые происшествия», с подзаголовками «Что видел» и «Что слышал». Время таких дневников идет по астрономической шкале, не останавливаясь около субъективных переживаний, и ведут их часто люди, вовлеченные в активные события — войны, переломные эпохи, политические или социальные события. Из такого подхода получаются все жанры — от путевых заметок до записной книжки писателя, — все, кроме философски-психологического интровертного дневника, о котором речь пойдет ниже.

Краткий список жанров экстравертного дневника включает: семейно-бытовой, путевой, военный, общественно-политический, служебный, познавательный, научный дневник. В общем, это записки путешественника по жизни.

Авторы семейно-бытовых дневников исповедуют философию приземленной жизни, предпочитают «синицу в руке», они не строят больших планов, не мучаются от неразрешимых вопросов, а найдя свою колею, движутся по ней спокойно и более-менее безостановочно. Читать такие дневники менее интересно, чем телефонный справочник.

Путевой дневник — популярнейший жанр не только дневниковой, но и литературной прозы, примером коего может служить знаменитое «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева или «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо. Сюжет такого повествования обычно определяется перечнем посещаемых мест, а степень интересности обеспечивают живость авторского взгляда и глубина изложения увиденных картин и пережитых впечатлений.

Карамзин дал нам достойные образчики этого жанра в «Письмах русского путешественника»: «Данциг, 22 июня 1789. Проехав через предместие Данцига, остановились мы в прусском местечке Штоценберге, лежащем на высокой горе сего имени. Данциг у нас под ногами, как на блюдечке, так что можно считать кровли. Сей прекрасно выстроенный город, море, гавань, корабли в пристани и другие, рассеянные по волнующемуся, необозримому пространству вод, — все вместе образует такую картину, любезнейшие друзья мои, какой я еще не видывал в жизни своей и на которую смотрел два часа в безмолвии, в глубокой тишине, в сладостном забвении самого себя.

Но блеск сего города померк с некоторого времени. Торговля, любящая свободу, более и более сжимается и упадает от теснящей руки сильного. Подобно как монахи строжайшего ордена, встретясь друг с другом в унылой мрачности своих жилищ, вместо всякого приветствия умирающим голосом произносят: «Помни смерть!», так жители сего города в глубоком унынии взывают друг ко другу: «Данциг! Данциг! Где твоя слава?» — Король прусский наложил чрезмерную пошлину на все товары, отправляемые отсюда в море, от которого Данциг лежит верстах в пяти или шести.

…На западе от Данцига возвышаются три песчаные горы, которых верхи гораздо выше городских башен; одна из сих гор есть Штоценберг. В случае осады неприятельские батареи могут оттуда разрушить город. На горе Гагелсберге был некогда разбойничий замок; эхо ужаса его далеко отзывалось в окрестностях. Там показывают могилу русских, убитых в 1734 году, когда граф Миних штурмовал город.

…Товарищи мои офицеры хотели осмотреть городские укрепления, но часовые не пустили их и грозили выстрелом. Они посмеялись над излишнею строгостью и возвратились назад. Солдаты по большей части старые и одеты неопрятно. Магистрат поручает комендантское место обыкновенно какому-нибудь иностранному генералу с большим жалованьем».

Кроме литературного направления дневник путешественника может развиваться вплоть до формата научно-популярного исследования. Так, Гарин-Михайловский в путешествии писал дневник «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову» о политэкономических проблемах региона: «Вопрос здесь в том, как на те же деньги выстроить как можно больше дорог… И, конечно, все это было бы более ясно, если б у нас существовал общий железнодорожный план, а не сводилось бы все дело к какой-то мелочной торговле», хотя затем добавлял: «Довольно. Синее небо — мягкое и темное — все в звездах, смотрит сверху».

Общественно-политические и служебные дневники путешественников по жизни в наши дни подобны «Гражданину поэту», сочиняемому Дмитрием Быковым в стихах, и в истории России имеют многовековую традицию. Так, военный министр Дмитрий Милютин писал социально-экономический дневник все годы службы, а удалившись в преклонные годы на покой, ввел свои записи «в рамки семейной жизни». И.С. Аксаков во времена следственной работы в «казенных заведениях» Астраханской губернии сознательно вел дневник в форме писем к родным. Еще позднее ссыльный В. Г. Короленко писал в дневниках о том, как вокруг него «медленно, но неуклонно нарастают понемногу и собираются великие силы будущей борьбы».

Логическим следствием общественно-политических записок являются военные дневники, которые также широко известны, достаточно упомянуть «Записки о галльской войне» Гая Юлия Цезаря в восьми томах, начинающихся в отличном балансе экстравертного видения мира и интровертной рефлексии о нем: «Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части. В одной из них живут бельги, в другой — аквитаны, в третьей — те племена, которые на их собственном языке называются кельтами, а на нашем — галлами. Все они отличаются друг от друга особым языком, учреждениями и законами. Галлов отделяет от аквитанов река Гарумна, а от бельгов — Матрона и Секвана. Самые храбрые из них — бельги, так как они живут дальше всех других от Провинции с ее культурной и просвещенной жизнью; кроме того, у них крайне редко бывают купцы, особенно с такими вещами, которые влекут за собою изнеженность духа; наконец, они живут в ближайшем соседстве с зарейнскими германцами, с которыми ведут непрерывные войны».

В Древнем Риме сочинение Цезаря считалось образцом лаконичной, суховатой аттической прозы, оказав решающее влияние на становление стиля Тацита и ряда других историков. Традиционно является первым произведением классической латыни, которое читают на уроках этого языка, так что нам с вами и подавно прилично начать литературную практику с дневника.

Дневник интроверта. Аутотерапия словом для счастливых невротиков

Каждый писатель, до известной степени, изображает в своих сочинениях самого себя, часто даже вопреки своей воле.

Иоганн Гёте

Интровертный дневник демонстрирует читателю время и пространство глазами человека, чей взор устремлен внутрь себя и обращен на заветные думы, чувства и переживания автора. Хронотоп такого дневника замедляется, ускоряется и вращается вокруг внутренних событий авторской психики и воображения, а внешние, столь важные для экстраверта, события являются лишь пищей для ума. Такие дневники отличаются дискретной композицией и характерны не для эпохи, а просто для людей определенного склада, каким обладал, например, Лев Толстой.

В попытке обращать внимание и на треволнения внутреннего мира, и на социальную реальность, великий писатель вынужден был вести два дневника — один для размышлений с пометкой «думал», а другой для событий дня. И все равно получалось смешение вроде: «2 января 1910. Вчера все, как обыкновенно. Опять поправлял Сон. Уехали Ландовски. Ездил верхом. Был у Марьи Александровны и Буланже. Не переставая стыдно за свою жизнь. В смысле воздержания от недобрых чувств хоть немного двигаюсь».

Смею заметить, что «Война и мир» также написаны в постоянных колебаниях между экстравертным взглядом, описывающим события извне, и интровертными переживаниями и осмыслениями происходящего в романе и душе Толстого, занимающими десятки, а к концу романа — уже и сотни страниц.

Такой осциллирующий дневник или литературное произведение получаются у людей с амбровертной ориентацией, т. е. интровертно обращающихся то вовнутрь себя с размышлениями, то ко внешнему миру — с экстравертными действиями. Это обычный способ мышления социально ориентированного, неаутичного интроверта. Так, Лидия Гинзбург замечала: «Пишущий дневник продвигается наугад, не зная еще ни своей судьбы, ни судьбы своих знакомых. Эта поступательная динамика, исполненная случайностей и непроверенных событий, обладает ретроспективной динамикой, предполагающей закономерности и оценки».

Надо сказать, что осциллирующий дневник выразительней всех прочих, ибо отражает, как правило, развитие внутреннего и внешнего конфликта автора, который есть движущая драматургическая сила любого произведения. Такие дневники вел Н.И. Тургенев, у которого наряду с записями под названием «Белая книга, или бред, по большей части полночный» были записи, прозаично озаглавленные «Путевая книга». Толстой свой дуализм разрешал ведением двух дневников — социально-бытового и философски-психологического, постоянно превращавшихся в один, осциллирующий. Ему вторили дневниковые записи Софьи Андреевны: «Внешние события меня утомили, и опять очи мои обратились внутрь моей душевной жизни; но и там — и нерадостно, и неспокойно».

У интровертов дневник несет арт-терапевтическую функцию и является инструментом аутологотерапии, т. е. самоисцеления словом. От этого понимания дневниковой прозы — шаг до собственно литературы, и шаг этот происходит, когда из аутотерапии текст становится целительным источником для внешнего читателя. Переход этот сродни превращению больного во врача и требует воли, таланта и практики. Однако если у вас они есть, то грамотная дневниковая аутотерапия позволяет проработать себя как «канал» для выражения того, что шепчут вам музы, в достаточной степени, чтобы ваш писательский голос в итоге звучал чисто и красиво.

Стоит признать, что для творческих личностей несостыковка внешней и внутренней реальности всегда составляет проблему, как это было у Льва Толстого. Креативные люди всегда живут во времена перемен, посему дневник им прямо рекомендован как аутотерапия для балансировки их осциллирующей души. Ведя много лет курсы развития креативности для детей и взрослых, я использую дневниковую практику как инструмент «смывания пены» с души.

Самая простая технология дневникового письма выглядит так: вы просто пишете по три страницы утром, сразу после пробуждения. Вы пишете все, что взбредет вам в голову, включая мысли о том, что мыслей у вас нет. Поначалу плоды этого писательства демонстрируют навязчивые мысли, тревоги и комплексы, однако со временем эти однообразные этюды самоанализа вам надоедают, и вы обращаетесь к задачам, а не проблемам своей жизни. И тогда в дневниках могут возникнуть интересные идеи, новые решения, писательские задумки, забавные истории — и вот уже вы на пороге записной книжки писателя, о которой я расскажу позднее, потому что, чтобы добраться до нее, вам предстоит преодолеть ряд кризисов и освоить состояние потока.

Дневник переломного периода

Писатель существует только тогда, когда тверды его убеждения.

Оноре де Бальзак

Писатель, не переживший никаких жизненных кризисов, похож на овощ, и произведения его примерно так же интересно читать, как разглядывать баклажан. Или даже менее интересно, ибо они несъедобны. Однако талант имеет счастливое свойство всегда расходиться во взглядах с внешним миром, посему любому стоящему писателю предстоят периоды не просто перемен, но перемен драматических. В такие времена возникает переломный тип дневника. И впервые он случается, когда автор из молодого человека становится человеком зрелым и, разрешив для себя в юношеском дневнике вопросы смысла жизни, обращается к внешнему миру и его событиям. Затем такой дневник полезен во всякие сложные и мучительные времена жизни, вплоть до ее конца, ибо он помогает обрести веру и твердость духа в тяжелые времена.

Так вел дневник Жуковский, чьи ранние записи представляют мятущуюся поэтическую душу в процессе интровертного самоанализа, а с 1816 года, когда он стал чтецом при вдовствующей императрице Марии Федоровне, а затем — учителем русского языка будущей императрицы Александры Федоровны, дневник превращается в служебную записную книжку. Осенью 1826 года Жуковский был назначен на должность «наставника» наследника престола, будущего императора Александра II, и дневник поэта становится еще более экстравертным, ибо «не последнее счастье быть привязанным к тому, что должно».

Однако редко кому удается пройти период значительных перемен так гладко, как Жуковскому, и тем более никому не удается без падений пройти по жизни от начала до конца, чему свидетельством служат и «Записки сумасшедшего» Гоголя, и «Записки из подполья» Достоевского, являющие собой литературную версию дневников переломного периода жизни мыслящего человека. Особенно сильно несовпадение с внешним миром ощущается в юности и в переломные моменты жизни, когда к писанию дневников обращаются люди, обычно вовсе ничего не пишущие. Дневник в такие моменты помогает «выписаться», освободиться от гнетущего или переполняющего душу переживания, выразить то, о чем нет решимости говорить даже с близкими, определить новые цели и составить план на дальнейшую жизнь. Увидеть рост. Подвести итог. Перейти к новому этапу жизни, и не только из юности в зрелость, но из одного зрелого этапа жизни в следующий.

Так, Александр Блок писал в своих дневниках: «26 сентября 1901 года. В знаменье видел я вещий сон. Что-то порвалось во времени, и ясно явилась мне Она, иначе ко мне обращенная, — и раскрылось тайное. Я видел, как семья отходила, а я, проходя, внезапно остановился в дверях перед ней. Она была одна и встала навстречу и вдруг протянула руки и сказала странное слово туманно о том, что я с любовью к ней. Я же, держа в руках стихи Соловьева, подавал ей, и вдруг это уж не стихи, а мелкая немецкая книга — и я ошибся. А она все протягивала руки, и занялось сердце. И в эту секунду, на грани ясновиденья, я, конечно, проснулся».

И позднее, в 1902 году, Блок добавляет в дневнике: «Стихи — это молитвы. Сначала вдохновенный поэт-апостол слагает ее в божественном экстазе. И все, чему он слагает ее, — в том кроется его настоящий бог. Диавол уносит его — и в нем находит он опрокинутого, искалеченного, — но все милее, — бога. А если так, есть бог и во всем тем более — не в одном небе бездонном, а и в «весенней неге» и в «женской любви». Потом чуткий читатель. Вот он схватил жадным сердцем неведомо полные для него строки, и в этом уже и он празднует своего бога. Вот таковы стихи. Таково истинное вдохновение. Об него, как об веру, о «факт веры», как таковой, «разбиваются волны всякого скептицизма». Еще, значит, и в стихах видим подтверждение (едва ли нужное) витания среди нас того незыблемого Бога, Рока, Духа… кого жалким, бессмысленным и глубоко звериным воем встретили французские революционеры, а гораздо позже и наши шестидесятники. Рече безумец в сердце своем: несть Бог».

В поисках достойного читателя в дневнике переломного периода люди порой ведут диалог с душевно близким человеком, далеким или утраченным. Так, после смерти друга и наставника Андрея Тургенева Жуковский стал вести дневник виртуальной переписки с умершим другом. Так писал второй том знаменитого «Дневника братьев Гонкур» после смерти Жюля его брат Эдмон: «1870. 21 июня, вторник, час ночи.

Легкий ночной ветер колеблет пламя свечи, стоящей на ночном столике, она бросает скользящие блики на его окутанное тенью полога лицо, придавая ему какое-то подобие жизни…

Странно: в эту ночь, первую ночь после его смерти, я не испытываю отчаянья, владевшего мною в последние дни, не испытываю душевных терзаний, которых ожидал. Какое-то печальное и тихое умиротворение нисходит на меня, когда я думаю, что он избавлен от жизни. Посмотрим, однако, что будет завтра.

Встав нынче утром с постели, — несколько часов я спал, — я увидел на его лице то же выражение, что и вчера; оно лишь пожелтело, точно воск, подвергшийся воздействию тепла. Я тороплюсь, я жадно стараюсь вобрать в себя это обожаемое лицо. Мне недолго уже осталось его видеть… Я слышу, как ручки гроба, который поспешили доставить ввиду жары, с металлическим стуком задевают перила лестницы.

Это Имя, имя Жюль де Гонкур, которое я так часто видал рядом с моим собственным на страницах книг и газет, я вижу сегодня на медной табличке, вделанной в дубовую доску.

Это было в вагоне, когда мы в первый раз ехали в Виши. У него в тот день болела печень, и он уснул, сидя напротив меня, запрокинув голову. На миг я увидел, что на его живом лице проступила маска смерти. С того дня, всякий раз, как он заболевал, меня охватывало беспокойство и опять вставало это видение — стоило мне закрыть глаза.

Ну вот, Пелажи говорит: «Нужно поесть», — чтобы набраться сил на завтра, для тяжкого завтрашнего дня.

Перед мертвым телом того, кто так меня любил, для кого хорошим и достойным было лишь то, что говорил и делал Эдмон, — я терзаюсь раскаяньем, корю себя за мое ворчание, упреки, суровость, за ту жестокую и неразумную систему, с помощью которой я надеялся вывести его из его апатии, возродить в нем волю! Каким же я был глупцом! Ах, если бы я только знал!.. Сколько бы я приложил усилий, чтобы все скрыть от него, смягчить, затушевать, как старался бы, чтоб его последние дни стали такими, какими сделала бы их любовь самой неразумной матери!

Я воскрешаю в памяти те грустные слова, к которым нередко сводился весь наш разговор:

— Что с тобой?

— Я пал духом!

— Но почему?

— Сам не знаю…

Нет, он знал, он хорошо это знал!..

В полдень сквозь приоткрытую дверь столовой я увидел шляпы четырех людей в черном.

Мы поднялись в маленькую спальню. Они сняли одеяло, подсунули простыню под мелькнувшее на миг худое мертвое тело и мгновенно обратили его в длинный сверток, а лицо прикрыли краем полотна. «Осторожней! — крикнул я. — Знаю, что он мертв, все равно… прошу вас, осторожней».

Потом его положили в гроб, на дне которого был слой ароматического порошка, и один из этих людей сказал мне: «Ушли бы вы лучше, сударь, если вам тяжело смотреть!» Я остался… Тогда другой обратился ко мне: «Ежели вам угодно положить что-нибудь в фоб, нужно это сделать сейчас…» Я сказал садовнику: «Пойдите, срежьте в саду все розы, пусть хоть их он унесет с собой из дома, который так любил!» Все пространство в фобу вокруг его тела забросали розами и одну из них, белую, положили там, где простыня была слегка приподнята его губами… Потом очертания его тела исчезли под засыпавшей их коричневой пылью. Потом привинтили крышку. Все было кончено. Я спустился вниз».

Поток сознания. Дневник как техника возрождения себя

Всякое стихотворение — покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся, как звезды. Из-за них существует стихотворение. Тем оно темнее, чем отдаленнее эти слова от текста. В самом темном стихотворении не блещут эти отдельные слова, оно питается не ими, а темной музыкой пропитано и пресыщено. Хорошо писать и звездные и беззвездные стихи, где только могут вспыхнуть звезды или можно их самому зажечь.

Александр Блок, из дневников

И понял я — поэзия не в слове, а только в связи слов, вблизи и выше их.

Михаил Синельников, из стихотворения «Ты девочкой была с улыбкой неземною»

Смерть близких и поражение надежд, утрата веры и силы духа — это традиционные испытания человека, особенно творческого. Преодоление их, как известно, идет по классической схеме отрицание — агрессия — депрессия — светлая печаль. И наконец, новое вхождение в поток жизни и сознания. Об искусстве возвращения в поток мы сейчас и поговорим. Самым известным примером текста, написанного в формате потока сознания, является «Улисс» Джойса — классическая книга, которую немногие могут читать, а тем более дочитать до конца. Примеры потокового текста есть у Максима Горького в «Жизни Клима Самгина» и у Юрия Трифонова в романе «Старик». На самом деле речь типа «поток сознания» действительно часто возникает в кризисные моменты, как видно из записок Эдмона Гонкура: описание умершего брата перемежается с воспоминаниями о первых признаках болезни, разговором с прислугой, воспоминаниями о беседах с братом, мучительными переживаниями о том, что было бы, если б Эдмон вел себя иначе, затем волнением о том, чтобы гроб не уронили люди в черном, и наконец, краткой вспышкой воспоминания о моменте собственно похорон.

Однако в отличие от моментов циклического напряжения, описанных Толстым, когда «не переставая стыдно за свою жизнь», или печали в дневниках Софьи Андреевны, когда внешние события утомляют, а внутри ни радости, ни покоя, сила действительно потокового состояния в том, что оно способно вывести из трагического состояния в светлое и деятельное. Однако, чтобы это произошло, необходимо уметь не зацикливаться внутри потока сознания, а «плыть» в нем, как выплывает из своих тяжелых мыслей Эдмон Гонкур.

Технология потока. На сегодня технология этого «выплывания» и желательное для созидательной жизни состояние потока описаны психологом Михаем Чиксентмихайи. Суть вот в чем. Обычно эмоции, намерения и мысли переплетаются как сложные компоненты переживаний человека. Однако когда цели ясны, есть адекватная обратная связь, уровень сложности соответствует уровню мастерства, то внимание концентрируется и целиком обращается на то, что человек делает. Назовем это состояние «поток».

Человеку в потоке требуется вся его психическая энергия, он полностью сосредоточен. В сознании не остается места для отвлекающих мыслей и чувств, рефлексия прекращается, человек чувствует себя сильным как никогда. Чувство времени искажено: часы летят подобно минутам.

Человек душой и телом растворяется в том, чем занят, и это дело становится безусловной ценностью, а жизнь обретает смысл. Так в гармонической концентрации физической и психической энергии жизнь вступает в свои права. Полное растворение в потоке — это не просто счастье, а ощущение совершенства жизни, ведущее к развитию нашего сознания.

Ощущение потока стимулирует стремление учиться, осваивать новые умения и ставить более сложные задачи. Работа и общение в состоянии потока позитивно увлекают. Однако чтобы наслаждаться сложными задачами и вызовами, нужна «энергия активации». Ее можно получить через образование при условии наличия сил и свободы.

Лучше всех делать работу и общение потоковыми умеют творческие люди. Делают то, что хотят. Работают на общую цель с соратниками. Готовы тратить силы и внимание на партнера. Это называется дружба. И чем меньше мы зависим от материальных выгод, тем больше ценим эмоциональное вознаграждение. Нам нужны и деньги, и чувства. Точнее — чувство потока.

Яркий пример. Одной из клиенток моей программы креативности довелось не только испытать, но и ярко описать это ощущение. Так сложилось, что одно из наиболее частых потоковых переживаний у людей вызывает вождение автомобиля. От одиночек оно требует умения и сосредоточенности, дает им чувство свободы и контроля над ситуацией. Для многих семей — это еще и возможность собраться вместе. Для моей клиентки способность получать удовольствие от вождения была одним из маркеров душевного благополучия. И на момент нашей встречи контакт с машиной у нее пропал. А после начала программы развития креативности и ведения дневника — вернулся, да еще как сильно и поэтично. И ниже я специально для вас, начинающие поэты и лирические прозаики, оставила авторское разбиение текста с пропущенными строками, потому что в поэзии между четверостишиями положено делать пробел, что мы и видим в этом тексте:

«Дорогая, тебе удалось то, что не удавалось никому и ничему — ни друзьям, ни любовникам, ни вечеринкам, ни шопингу с путешествиями! Я просыпаюсь с хорошим настроением и иду делать задания по твоему курсу!

Больше того, сегодня, после твоей сессии я ехала по Москве. Впервые за полгода ехала, а не плелась, не шарахалась из стороны в сторону, не выписывала кренделя и пируэты. Не вглядывалась до боли в зрачках (я ее чувствую, прямо там) в дорогу перед собой.

Раньше передо мной был виртуальный прицел, или сетка из линий, как во флайт-симуляторах. Она словно была нарисована на лобовом, и я выполняла вираж, просчитывая траекторию, бросала послушную машину в образовавшийся просвет, добавляла газ или притормаживала. Я всегда отлично считала, причем не только себя, но и на несколько машин впереди, в разных рядах. Там, где все стояли, я ехала, почти не касаясь тормоза, только перекладывая с борта на борт, почти срываясь в пике. Меня заводило это ощущение полновластья над могучим механизмом, как над сильным, великолепно слушающимся телом. Да оно так и было — как только я садилась за руль, мои телесные границы расширялись до обводов кузова, и каждую царапину или, не дай Бог, аварию я чувствовала всей «кожей». Как стрелок, чьим продолжением руки стало оружие, я становилась машиной. И ощущение почти полета над темным, теплым асфальтом окрыляло.

А потом вдруг все исчезло.

Я разъединилась с автомобилем, у меня как будто отняли руку или ногу, а взамен выдали какой-то неуклюжий протез. И прицел с лобового исчез. Я ослепла, оглохла и потеряла направление. Я тогда и с собой собственно была не в ладах, я помещалась крошечным скомканным комочком в пустынных и гулких глубинах ставшего таким огромным и чужим, а когда-то бывшим моим, тела.

Я занервничала. Напрасно я подстегивала себя, пытаясь поймать то волшебное ощущение полета, это чувство дороги, трассы. Ничего не выходило. Мотор натужно ревел, грохотал в ушах, а раньше ведь я его слышала, как слышат стук своего сердца — то есть только тогда, когда что-то не так. Шины жалобно визжали, машина не слушалась руля, и мне казалось, что я управляю не моей быстрокрылой ласточкой, а тяжелым и неповоротливым рыдваном. А в рыдван вживаться мне совсем не хотелось. Я возила по городу друзей и знакомых, и терзала их вопросами: «Стала ли хуже водить? Или по-прежнему?». Приятели, чуя неадекват, осторожно юлили. Неопределенность ответов нагоняла на меня тоску.

И я уж решила, что это старость и пора вешать шлем и руль на гвоздь. Смирилась и воспринимала некогда горячо и чувственно любимое авто исключительно в ракурсе «довозилова». Как остывшие друг к другу бывшие страстные любовники, мы больше не понимали друг друга, не были одним целым, а с некоторым даже удивлением и легкой брезгливостью взирали на экс-партнера. Из моей жизни был изъят огромный кусок, и я очень переживала.

Сегодня все изменилось.

Сегодня мы вновь полетели. Мы расправили наши крылья, мы вновь соединились, и опять угловые размеры неудачливых соперников слились в дрожащее марево огней за кормой.

Почти у самого финиша, на стрелке длиннющего светофора у Кремля, я сидела и разглядывала свои руки, словно бы видела их впервые. Я смотрела на тонкие, чуть подрагивающие пальцы так, как будто они не мои. Я положила их на руль, почувствовала еле заметную вибрацию мощного двигателя, горячее дыхание выхлопной трубы на бампере слева, правым боком ощутила резкие порывы ветра от попутных машин и жаркое дыхание воздухозаборника на капоте.

Вот мы и вместе, подумала я. Мое чувство не угасло, а только на время заслонилось чем-то другим. И давние любовники вдруг увидели себя и визави в новом свете, и смущение и неловкость ушли. Новая страсть подхватила нас, вынесла на оперативный простор набережной, оставив позади не только конкурентов по дороге, но и страх, и обиду, и злость.

Мы снова сделали это».

Ну, как вам такое? Сразу хочется тоже написать и сделать что-нибудь доброе и светлое, не так ли? Так давайте напишите уже, и начните с дневника своих отношений с внутренним редактором. Это тот голос, который говорит, что у вас ничего никогда не получится. Да, да, именно этот. Сделаем его вашим первым, самым преданным и конструктивным читателем.

Задание. Тест на творческий возраст и дневник работы с «внутренним» редактором

Это теперь в школах все больше распространяется тестовая система контроля знаний. А я училась в школе давно, еще в советские времена. И мы все как-то больше писали. И не только сочинения по литературе. Письменная работа могла быть практически по любому предмету. Да и позднее, в институте, писанины было хоть отбавляй. Впрочем, меня это не сильно огорчало, так как получалось неплохо, и преподаватели часто похвально отмечали мое сочинительство.

Позже приходилось писать — для собственного сайта, и некоторое количество статей в научные журналы, в которых я несколько грешила популярной манерой изложения материала. Еще была диссертация. Вот, наверное, и все мое писательство, которое мне сложно было отнести к собственно литературному творчеству.

Между тем вопрос «Как человек садится и пишет то или иное литературное произведение?» периодически возникал в моей голове. Где писатель берет сюжеты для своих книг? Нет ли каких секретов в этой работе?

Поэтому когда на горизонте появилась Наталья Гарбер со своей «Школой малой прозы и поэзии», я решила удовлетворить свое давнее любопытство.

Уже после первых двух занятий я поняла: скучно не будет. У человека с багажом такого разностороннего образования всегда найдется чему поучиться.

Надо сказать, я всегда относилась с большим пиететом к учителям вообще, а к тем, кто берется учить людей взрослых — в особенности.

Наталья моих ожиданий не обманула. Она умудрилась втиснуть в столь короткий курс такой объем теоретического материала, которым в полной мере я еще даже и не успела воспользоваться ввиду своей занятости, а отчасти и лени.

Я узнала, что в работе писателя есть свои законы и почти математические формулы, знание которых здорово помогает творческому процессу. С удивлением обнаружила, что писательская работа может быть использована и как психотерапевтическая техника для писателя. И самое главное: я начала писать, писать вполне художественные вещи. И даже определилась с предпочтительным для себя жанром. Наталья сподвигла меня и на некоторое количество поэтических опусов, совсем, как мне казалось, не свойственных моему складу. Не упустила я возможности воспользоваться и некоторыми аспектами психологического образования моего педагога.

И еще я узнала о хорошем писателе по имени Наталья Гарбер.

Словом, это было здорово. Так что если и вы задавались когда-либо схожими вопросами, приходите: будет интересно.

Ольга Ежова, прозаик, врач-иммунолог с 20-летним стажем, кандидат медицинских наук, выпускница двухгодичного курса «Школа малой прозы и поэзии» Натальи Гарбер (2010–2012)

1. Тест «Творческий возраст»

Отметьте наиболее подходящие Вам варианты ответа:

1. Вы опаздываете и находитесь неподалеку от автобусной остановки. Подходит автобус. Что Вы сделаете:

а) побегу, чтобы успеть;

б) буду идти как можно быстрее;

в) буду идти немного быстрее, чем обычно;

г) буду идти, как шел;

д) посмотрю, не идет ли следующий автобус, а потом решу, что делать.

2. Ваше отношение к моде:

а) признаю и действую, чтобы соответствовать ей;

б) признаю то, что мне подходит;

в) не признаю современные экстравагантные модели;

г) не признаю современную моду вообще;

д) признаю и отвергаю, смотря по настроению.

3. В свободное время Вы охотнее всего:

а) проводите время с приятелями;

б) смотрите телевизор;

в) читаете художественную литературу;

г) разгадываете кроссворды:

д) занимаетесь чем угодно.

4. На Ваших глазах совершается явная несправедливость. Ваши действия:

а) сразу постараюсь восстановить справедливость всеми доступными средствами;

б) встану на сторону пострадавшего и постараюсь ему помочь;

в) постараюсь восстановить справедливость в рамках закона;

г) а что можно сделать? Осудить про себя очередную несправедливость и продолжить свои дела;

д) вмешаюсь в обсуждение, не высказывая своего мнения.

5. Когда Вы слушаете современную молодежную музыку, то:

а) приходите в восторг;

б) думаете, что и Вы этим должны «переболеть»;

в) не признаете этот шум и грохот;

г) считаете, что на вкус и Цвет товарищей нет.

6. Вы находитесь в дружеской компании. Для Вас важно:

а) возможность продемонстрировать свои способности;

б) сделать так, чтобы люди не забывали, с кем имели дело;

в) соблюсти приличия;

д) вести себя в соответствии с нормами этой компании.

7. Какая работа Вам нравится:

а) содержащая элементы неожиданности и риска;

б) разная, но не монотонная;

в) такая, где можно использовать свой опыт и знания;

г) нетрудная;

д) смотря по настроению.

8. Насколько Вы предусмотрительны:

а) склонен приниматься за дела, не раздумывая;

б) предпочитаю сначала действовать, а уже потом рассуждать;

в) предпочитаю не участвовать в делах, пока не выяснены хотя бы основные их последствия;

г) предпочитаю участвовать только в таких делах, где успех гарантирован;

д) отношусь к делам в зависимости от ситуации.

9. Доверчивы ли Вы:

а) доверяю некоторым людям;

б) доверяю многим людям;

в) не доверяю многим;

г) не доверяю никому;

д) все зависит от того, с кем я имею дело.

10. Ваше настроение:

а) преобладает оптимистическое;

б) часто оптимистическое;

в) часто пессимистическое;

г) преобладает пессимистическое;

д) в зависимости от обстоятельств.

Подсчет баллов:

Подсчитайте отдельно количество положительных ответов по каждой позиции от «б» до «д». Затем найдите общую сумму по формуле: Т = 2 (б + Зв + 4 г + 2д). Полученная цифра — ваш творческий возраст.

Результаты

• Для тех, кто предпочитает творческую жизнь, желательно, чтобы психологический возраст был меньше паспортного. А у Вас — как с этим?

• Если после тридцати психологический возраст отстает, значит, Вы в хорошей творческой форме, свободны от стереотипов и полны обоснованных надежд. У меня в 43 года творческий возраст был равен 20, а в числе моих клиентов был владелец бизнеса, у которого в 35 был творческий возраст 8 лет. Представляете, какой заводной парень?! А Вы хотите использовать свои таланты по полной?

• Если количество баллов совпадает с Вашим возрастом, то Вы — нормальный, нетворческий, социальный человек. И это все, что Вы хотите?

• Если Ваш творческий возраст обгоняет биологический, значит, Вы живете механически, успешно справляясь со стандартными действиями, требующими четкости и пунктуальности. И минимальный кризис вгоняет Вас в болезнь. Устраивает ли это Вас — или будем что-то делать?

2. История про «внутреннего редактора»

Старение творческого начала сильно связано с сужением горизонта. Обеспечивает это «внутренний редактор» — и тот, которого вам подарили мама с папой, пока воспитывали, и тот, которого в процессе выживания в этом мире вы нарастили себе сами. Поэтому для начала ваших дневников я предлагаю вам поговорить с «внутренним редактором» — очень, знаете ли, полезное занятие. Кому-то из вас он станет отличным «первым читателем», а кому-то пора выйти из-под его контроля… хоть слегка.

1. Возьмите героя, который вас достает — мешает или почему-то не дается. Героем может быть человек, образ, тема, проблема — что угодно, хоть занавеска на окне или воспоминание о камине. Поставьте героя перед собой и позвольте ему действовать. Не предписывайте ему ничего — вы всего лишь стенографистка, ваше дело — записать, что будет.

2. Отключите все свои соображения и войдите в транс: пишите все, что пойдет. Просто водите ручкой по бумаге или жмите на кнопки компьютера. Качество не важно, важно, чтобы из вас вылилось все, что пойдет.

— Если герой — редактор, который орет, что все ваши записки фигня — пишите, что он орет. Записывайте за героем все, что он хочет сказать. Пристройтесь к его дыханию и пишите в ритме его дыхания, все-все-все, что идет. Качество и стиль не важны — лепите, что идет.

— Когда он выговорится, запишите все, что хотите сказать вы. Качество опять же не важно — просто вываливайте до конца, что придет.

— Если вас что-то будет останавливать — соображения «внутреннего редактора» или что-то еще, просто пишите об этом. Будьте голосом этих своих субличностей, уж простите за психологизм. Дайте им выговориться через себя — у них нет другого канала, — и вам станет легче, и им.

3. Если во время записей вас повлечет в другую сторону от героя или выбранной темы — влекитесь. Оглядите все, на что вас потянет. Дышите и пишите до упора, пока не возникнет ощущение полного освобождения, опустошения и, возможно, даже удовлетворения (в любом случае, вылейте все до капли).

4. Редактура:

— отложите текст на день;

— возьмите текст через день и просто сведите получившуюся кашу в формат «введение/проблема — основная мысль — заключение/вывод». Ваше дело — чтобы читатель просто понял, о чем вы (введение), что хотите сказать (основная мысль) и к чему ведете (заключение);

— будьте безыскусны и понятны, стремитесь просто донести мысли и чувства, никаких красот;

— если какие-то куски текста окажутся неважными, лишними, переставшими быть актуальными или просто не отражающими главную мысль — режьте их спокойно. Хороший текст — это исходный, сокращенный втрое. Отличный текст — это исходный, сокращенный впятеро. Режьте все, что не работает на главную мысль;

— прочтите то, что вышло, и откорректируйте текст (орфография, пунктуация, стиль) до уровня приличий;

— остановитесь, сохраните файл и отошлите текст;

— если вы правите текст в третий раз, значит вы утеряли главную мысль.

Вернитесь к задаче «свести кашу в формат» и исполните все шаги редактуры снова.

5. Когда Вы почувствуете, что начинаете усердием «портить холст», остановитесь. Это Ваш текст, какой уж есть. Совершенство недостижимо, нервная чесотка нам не нужна.

3. Дневник писателя

Ведите дневник все время, что будете учиться по этой книге — это поможет освоить ее лучше. А потом ведите его потому, что привыкли и знаете, как он работает на успех Вашего литературного творчества.

Глава 3

О чем писать «художественное»? Мемуары как проба пера. композиция текста: от идеи до сюжета

Всякий писатель предмет выбирай, соответственный силе,

Долго рассматривай, пробуй, как ношу, поднимут ли плечи.

Если кто выбрал предмет по себе, ни порядок, ни ясность

Не оставят его: выражение будет свободно.

В тайне свой труд продержавши, покуда он в свет не явился,

Много исправишь, а выпустишь слово, назад не воротишь!

Краткость нужна, чтобы речь стремилась легко и свободно,

Чтобы в словах не путалась мысль и ушей не терзала.

Гораций, I век до н. э., «Ars poetica» — «Искусство поэзии»

Итак, в предыдущих главах мы обсудили все виды дневников «для себя» и то, как писать художественные письма и даже эссе известному вам адресату.

Сделаем еще один шаг в сторону серьезной литературы «для читателя» — займемся вашими мемуарами. Не важно, сколько вам лет — в любом случае, если вы читаете эту книжку, у вас есть жизненная история, а раз уж вы дочитали ее до этого момента, у вас есть и достаточная настойчивость, чтобы попытаться эту историю рассказать.

Мемуары как неизбежное

Каждый пишущий пишет свою автобиографию, и лучше всего это ему удается, когда он об этом не знает.

Кр. Фр. Геббель

Достиг человек потока или нет, но конца жизни так или иначе достигают все, и многие пишущие дневники люди доживают до старости. Для людей пенсионного, «третьего возраста» дневник — это способ рефлексии смысла своей жизни, нацеленной во многом на то, чтобы тратить оставшееся время на действительно важные дела. Иногда этот смысл приходит экстравертно — так, Евгений Шварц писал в дневниках: «1941 год. Мне дали паек по высшему разряду. Оказывается, я хороший писатель». Часто ощущение приходит изнутри: так, краткую автобиографию Юм начинает так: «Очень трудно долго говорить о себе без тщеславия».

Часто люди возвращаются к ведению дневника по достижении 50 лет, ибо в этот момент у них возникает ощущение скоротечности жизни. Так вел в поздние годы дневник Чайковский, обладавший циклической тягой к перемене мест и быстрым пресыщением путешествиями, стремлением и отдалиться от людей, и возвратиться к ним. Так вел его Толстой всю жизнь, и чем дальше, тем более рефлексивно и глубоко.

Так или иначе, любой человек, проживший значительную жизнь, в старости задумывается о мемуарах. В виде опубликованного дневника, романа или серии статей, это уже дело другое — важно «вспомнить все» так, как хочется видеть это «все» в финале жизни. Как вы догадываетесь, если такая история бывает написана, то читатель мемуаров, как инспектор ГИБДД, неизменно теряется в разнообразии и противоречивости воспоминаний каждого участника «исторического ДТП», потому что, как говорит главный редактор журнала «Новый мир» Андрей Василевский: «Мемуары не есть простой рассказ о событиях, фактах, это запечатленный в слове процесс воспоминания минувших событий. Мемуарист всегда — положительный персонаж, и сие от него не зависит… Мемуаров «без вранья» не бывает, аберрация памяти входит в условие жанра. Кому это не нравится, пусть не читает мемуаров».

С точки зрения литературы нам с вами важно не столько, правда ли написана, сколько цельным ли является образ эпохи, встающей из мемуаров. Ибо, как говорил Пушкин, «драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным». И мемуаристы тут не исключение. Как написал — так и видит. Как видит — так и отражается в нашем воображении. Выводы и оценки читателя всегда остаются за ним самим. На то мемуары и литература, а не судебное заключение.

В мемуарах, как особой форме дневниковой продукции, можно выделить несколько типичных форм. Первые из них — это назидательные экстравертные воспоминания, страдающие отсутствием интровертной способности к глубокому осмыслению прошедшего, автор которых напоминает стихотворение Карамзина:

Блажен не тот, кто всех умнее, —

Ах, нет! Он часто всех грустнее;

Но тот, кто будучи глупцом,

Себя считает мудрецом!

Так, министр внутренних дел и государственных имуществ, царедворец П.А. Валуев в своих поздних дневниках 1860–1870 годов, в очевидно мемуарном жанре писал: «Замечательно, что в то время государь император действовал и говорил так, как он в последние два года не одобрял, чтобы говорили другие. Mutantur tempora et nos mutamur in illis (Меняются времена, и мы меняемся вместе с ними)».

Вторая крайность мемуаров — не менее эктравертный сентиментализм, в худших своих проявлениях перемежаемый цитатами из романсов и вздохами «да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя». Этот вид мемуаров, как и предыдущий, стоит оставлять разве что в личных архивах.

Где-то между назидательными и сентиментальными историями обретаются философско-аналитические мемуары, в которых автор стремится раскрыть суть и смысл прожитого периода. Такие мемуары получаются крайне интересными у интровертов и амбровертов толстовского типа или последователей Абеляра с его Historia Calamitatum («История моих бедствий»). Однако мемуары получаются очень однобокими у интровертов, привыкших фокусировать внимание исключительно на своем внутреннем мире и не заметивших эпохи, в которой они жили. Так, Н.И. Тургенев, опуская Венский конгресс, мельком упоминая побег Наполеона с острова Эльба и поражение при Ватерлоо, фокусировался в своих записках на собственных снах и фантазиях, о чем писал в своих дневниках так: «Я живу, не замечая, что живу. Каждая рождающаяся мысль тотчас подавляется другою. Надобно жить какою-нибудь мыслию, иначе, право, не заметишь, что живешь».

Есть и еще один метод написания мемуаров, самый забавный и в то же время сложно читаемый, — это арабески. Этот тип произведения будет либо очень занятен, либо крайне плох, потому что отражает тот самый поток, который к старости либо становится крайне интересным для внешних читателей, что редко, либо очень для них неинтересным. До некоторой степени к удачным текстам этой категории можно отнести записки Альберта Швейцера. Мне особенно нравится фрагмент «Как я пришел к тому, чтобы сделаться врачом в девственном лесу Огове». Вот начало этого текста, после которого вам, надеюсь, захочется прочесть историю автора целиком:

«Я оставил преподавание в Страсбургском университете, игру на органе и литературную работу, чтобы поехать врачом в Экваториальную Африку. Как я к этому пришел?

О физических страданиях живущих в девственном лесу туземцев я читал и слышал от миссионеров. Чем больше я об этом думал, тем непонятнее казалось мне, что нас, европейцев, так мало заботит та великая гуманистическая задача, которую ставят перед нами эти далекие страны. Мне представилось, что в притче о богатом и о нищем Лазаре речь идет именно о нас. Мы и есть тот богатый, ибо развитие медицины наделило нас обширными знаниями о болезнях и многими средствами против боли. Неизмеримые преимущества, которые дает нам это богатство, мы принимаем как нечто само собой разумеющееся. А где-то в далеких колониях обретается нищий Лазарь — цветные народы, которые подвержены недугам и боли так же, как и мы, и даже еще в большей степени, и у которых нет никаких средств с ними бороться. Как богатый от недомыслия своего согрешил перед бедным, который лежал у его ворот, ибо не поставил себя на его место и не захотел послушаться голоса сердца, так же грешим и мы.

Какие-то две сотни врачей, которых европейские государства держат на службе в колониях, могут исполнить, подумалось мне, лишь ничтожную часть стоящей перед нами огромной задачи, тем более что большинство их послано туда, чтобы в первую очередь обслуживать белых колонистов и стоящие там войска. Наше общество в целом должно признать, что разрешить эту высокую задачу призвано именно оно. Должно настать такое время, когда врачи, вызвавшиеся по доброй воле ехать в отдаленные страны, будут во множестве посылаться туда и получать всемерную поддержку в своем стремлении принести пользу туземцам. Только тогда мы будем иметь право сказать, что признали ту ответственность, которая лежит на нас как на культурных народах перед туземцами, только тогда начнем мы исполнять наш долг перед ними.

Под влиянием этих мыслей я и решил, когда мне было уже тридцать лет, изучить медицину и поехать туда, чтобы проверить мои убеждения наделе. В начале 1913 года я получил диплом врача. Весною того же года я вместе с моей женой, которая обучилась искусству ухода за больными, поехал на Огове, в Экваториальную Африку, чтобы начать там, задуманную работу».

Ну, что же, задумайте и вы свою шедевральную мемуарную работу.

Рецептура сюжета: придумать, расположить, изложить, захватить

У тех, кто пишет понятно, есть читатели; у тех, кто пишет туманно, есть комментаторы.

Альбер Камю

У вас наверняка есть задумки, идеи и куски, но нет пока цельного шедевра. Поэтому мы начнем сборку его с фабулы и сюжета.

Фабула, или история, — это то, о чем книга, а сюжет — это подробная последовательность событий произведения. История — это, по сути, тема произведения. Когда вы пишете, эта тема работает как компас, удерживая сюжет в рамках единого движения. Она звучит обычно банально: например, любовь все побеждает или богатство ведет к пороку. Интересно, что именно так звучат семейные послания, анализом и реконструкцией которых вы займетесь в домашнем задании к этому уроку.

Но начнем мы сейчас с технологии выбора темы (идеи) и выстраивания сюжета.

Литературная композиция — это искусство развивать сюжет: находить идеи, располагать и выражать/излагать их.

Как построить сюжет?

Счастье на всю жизнь — это был бы ад на земле.

Джордж Бернард Шоу

Схема работы писателя проста: изобретение, расположение, изложение. Вам надо «всего лишь» взять идею (понимая, что в эпоху постмодерна она всегда частично заимствована, а частично очевидна), затем придумать выражающий ее цельный, единый сюжет, по дороге составив личное и живое представление об истории для читателя и себя самого, и к концу вещи прочувствовать все ее детали согласно собственному темпераменту.

Ваш главный инструмент — это воображение, т. е. способность вспоминать, трансформировать и представлять себе вещи в виде картин и сюжетов, в подробностях, достаточных для движения действия и развития характера героя. Сохраняйте колорит времени и места произведения. Любое измышление — характер, пейзаж, интригу, диалог — базируйте на своих реальных впечатлениях, наблюдениях и опыте, даже если пишете фантастику. Уснувшее воображение можно будить чтением, просмотром кино, спортом, слушанием музыки, беседой с друзьями и прочими культурными действами.

Между выбором темы и написанием текста есть время уединения и сосредоточенности, вынашивания и размышлений, когда вы собираете части истории как мозаику, записываете заметки в записную книжку и куда попало, выхватываете из реальности и снов какие-то детали, пока вдруг вас не потянет крепко сесть за стол, «и пальцы просятся к перу, перо к бумаге. Минута — и стихи свободно потекут!» И вот тут уж не зевайте, а пишите.

Написали? Проверяем, что вышло.

Последовательность сюжетных ходов вашей истории должна быть пропорциональна и разумна. Любая история состоит из 3 частей: начало, середина и конец. Основная часть примерно в два раза длиннее, чем начало вместе с концом.

При этом сюжетное повествование имеет целью разжигать интерес у читателя: «Поэма должна выходить из вступления как цветок из стебля» (Цицерон). При грамотном построении короткий рассказ может восприниматься как объемное произведение, а длинная история читаться на одном дыхании и выглядеть краткой.

Как это делается?

• Лучшее начало — драматическое, то самое «начните с главного». Помните — завязка должна быть простой, чтобы читатель сразу схватил суть и увлекся, и обещать ему не более того, что даст текст. Если вы обнаружили, что текст отдает чужими шедеврами — не волнуйтесь, а просто повнимательней слушайте свою музу. Ученые знают тысячи стихотворных строк, заимствованных Шекспиром из произведений предшественников или современников и выданных за свои собственные: некоторые из его драм в этом отношении похожи на мозаику. Зато Гете признавался Эккерману, какое удовольствие ему доставило украсть у великого драматурга песенку, так подходившую для Фауста, ибо ничего лучшего он сам бы не придумал. Во времена постмодерна в каждом произведении всегда мало нашей бесспорной собственности. Язык, полученный по наследству, прочитанные книги, среда, эпоха поставляют материал, из которого мы творим с примесью микродозы оригинальности, коей обладают лишь лучшие из нас. Только глупец может претендовать, как на свою собственность, на сюжеты и героев, которые наверняка использовались многими неизвестными ему авторами, в том числе в других культурах.

План истории. Продумайте крепкий план и активное действие, введите механизмы поддержания читательского интереса. Разумно дисциплинируйте себя, ограничивайте объем событий и главные сообщения истории. Настоящий план установлен лишь тогда, когда нельзя переместить ни одной части, не ослабляя, не затемняя и не расстраивая всего в целом. Сочетайте разнообразие с единством, порядок с точностью и силой. Если история не складывается, проверьте, по какой из двух схем вы пошли: это будет либо пассионарная история активного героя типа «Цель-Конфликт — Катастрофа», либо история «реактивного» героя, влекомого обстоятельствами по модели «Реакция — Дилемма — Решение».

Движок истории: герой и обстоятельства. В первом случае герой хочет получить нечто сам по себе и его активность создает конфликты, которые он должен преодолеть, чтобы добыть желаемое и через катастрофу своей прежней жизни в страданиях прорваться к новым высотам. Во втором случае герой попал в неприятные обстоятельства, которые своим давлением извне заставляют его мучительно выбирать меньшее из двух зол, а потом с усилием находить решение, как хорошо жить на выбранном пути. В любом случае герой в какой-то момент истории должен начать действовать, причем интересно для читателя. Так, Одиссей четко следует плану «цель — конфликт — катастрофа», а Иван-царевич в сказке «Царевна-Лягушка» — по схеме «реакция — дилемма — решение». И если пассионарного Одиссея влечет идея найти руно, то более реактивного Ивана влекут обстоятельства, заданные папенькой-царем, но оба они так или иначе все больше активничают по мере развития сюжета своей истории.

• Узел действия — это момент, когда интерес и вовлеченность читателя вырастают до вершины, действие максимально усложняется, диалог обостряется, чтобы заинтриговать читателя, сбить его с толку — и не дать ему предвидеть, чем кончится история. Так или иначе, чтобы закрутить сюжет, в узле действия вам придется заставить героя активничать, причем с выходом на новый уровень, иначе это будет не герой, а рохля. Помните, что у героя есть тело (рефлексы), чувства (эмоции) и разум (мысли), и все это приводит к действиям в виде непроизвольных физиологических реакций (напрягся, покраснел, раскис, вошел в ступор), эмоциональных переживаний и стратегических идей — зачастую с разговорами о них. Причем напряжение и активность героев должны методично расти по мере разворачивания истории, ибо тогда повышается и интерес читателя от вступления до финала.

• Развязка случается, когда интерес удовлетворен, узел разрешился. Финал следует готовить всем предшествующим течением истории, но он не должен предугадываться читателем. Развязка должна завершать все ходы истории имеющимся составом героев, ничего и никого не прибавляя (никаких «и тогда неизвестный никому Вася пришел и всем помог», «и случилась буря, которая расставила все по своим местам», или «и злодей все внезапно и немотивированно осознал — и стал великим йогом»), ибо любопытство читателя удовлетворено и пора завершать тот сюжет, который есть, а не начинать новый. Новый припасите для следующего шедевра.

Чтобы вы могли себе представить, как выглядит в общем результат грамотного построения сюжета, привожу классический модельный пример «Путешествие героя», который придумал Дж. Кемпбелл в своей книге «Герой с тысячей лиц»:

1. Описываем мир героя. Например, это Ахилл с его уязвимой пяткой из фильма «Троя» с Бредом Питтом в главной роли.

2. Звучит призыв к приключениям (от самого героя или обстоятельств). В нашем примере Ахилла зовут брать Трою.

3. Герой испытывает сопротивление, колебания или страх. И это видно.

4. Наставник дает совет герою. В «Трое» это мать Ахилла, которая говорит, что если он поедет, то он погибнет, оставив свое имя в веках, а если останется, то проживет счастливую жизнь обывателя.

5. Герой идет на приключение в поисках сокровища или цели. Ахилл решается на бой и гибель ради славы.

6. Первые испытания героя — плавание к чужим берегам и осада Трои.

7. Конфликт и опасности нарастают, включая внутренний конфликт Ахилла, признающего силу духа и таланты греков, а также внешнее военное противостояние между осажденными и нападающими.

8. Главное испытание, приводящее героя на край гибели, из которого он выходит победителем, — в нашем случае это успешный захват Трои.

9. Герой достигает цели, завладевает сокровищем, коим для Ахилла является славная в веках смерть во время возвышенного деяния.

10. Путь домой, на котором герой преодолевает оставшиеся препятствия, для Ахилла является путем «на щите», альтернативным обычному возвращению героя «со щитом». Однако предпочтительный путь славной гибели был обозначен в истории сразу.

11. Возвращение домой, в котором мы видим героя преобразившимся благодаря путешествию. Теперь Ахилл не просто славный воин, но вечный национальный герой.

12. Новая жизнь героя на новом уровне, с приобретенным опытом и благами. В случае нашего примера это происходит в Вечности, но в обычных сказках эта часть звучит: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день».

Как сделать историю захватывающей?

Оригинальнейшие писатели новейшего времени оригинальны не потому, что они преподносят нам что-то новое, а потому, что они умеют говорить о вещах так, как будто это никогда не было сказано раньше.

Иоганн Гёте

Написать что-то — значит придумать фабулу и выразить свои мысли и чувства по мере работы над изложением истории через действия героев. Для этого в первую очередь надо решить, от какого лица вести речь. Какие у нас есть варианты?

От первого лица это звучит так: «Я родился в камыше. Как мышь. Моя мать меня родила и положила в воду. И я поплыл». Это начало короткой и поэтичной новеллы Даниила Хармса. Такой тип изложения — нечто вроде интервью читателю, в котором тот не может задать вопроса. Так пишутся мемуары, а также лирические эссе и стихотворения. У читателя возникает эффект «мир глазами рассказчика-героя», заставляющий зрителя вступить в тесную связь с героем.

Историю от второго лица под названием «Ты родился оригиналом, не умри копией» написал Джон Мэйсон — и это, как вы понимаете, литературное письмо. Истории этого рода — эссе, публицистика, открытые и личные письма — обращены к читателю, который становится адресатом или «вторым наблюдателем» истории. «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!» — пишет Булгаков и вовлекает нас, лично нас, читателей, в тайную жизнь Маргариты.

Герберт Уэллс верно написал, что «выступать от своего имени перед читателем — прием для романиста крайне рискованный, но когда это делают безо всякой фальши, непосредственно, будто в дом приходит из темноты человек и рассказывает об удивительных вещах там, за дверью —… тогда это создает определенную глубину, субъективную реальность, какой ни за что не добиться, если занять позицию той холодной, почти нарочитой беспристрастности… И в некоторых случаях вся прелесть романа, все мастерство писателя именно в таких отступлениях».

Но если, обращаясь к читателю на «вы», а тем более на «ты», вы не заинтересовали его сразу, не попали прямо в сердце его мечтаний и дум — он закроет книгу. Поэтому будьте аккуратны, вовлекая людей так прямо в жизнь своих героев. В следующих главах я покажу, как проверять на ваших первых читателях те места, где можно рискнуть прямым обращением, а пока перейдем к самому надежному типу историй.

История от третьего лица «повествует о месте, где родился Оливер Твист, и обстоятельствах, сопутствовавших его рождению» — так начинается знаменитый роман Диккенса. Этот тип изложения дает автору возможность показать несколько взглядов на жизнь, свободно перемещаться во времени и пространстве, иметь авторский голос, отличный от голосов героев, — и при случае дать читателю информацию, которой они не владеют. Можно, кстати, ограничить число героев, в чью голову «залезает» автор, только основными персонажами, чтобы не утомить читателя подробностями всех мыслей всех героев. Остальные герои вполне могут выразить себя диалогами и действиями.

Зачем все это? Чтобы сделать историю захватывающе интересной для читателя.

Читатель ищет переживаний, в которых сочетаются недостающие ему чувства и какое-то разумное количество не менее значимых ему мыслей, причем все это должно быть изложено впечатляюще, точно и кратко. Помните Пушкина? «Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат. Стихи дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится. С воспоминаниями о протекшей юности литература наша далеко вперед не подвинется)».

Шедевр вызывает чувства и мысли по прочтении и после него. Из шедевра возникают крылатые фразы и образы, которыми читатели пользуются в своей обычной жизни. Мир шедевра пронизывает мир читателя, и тогда жизнь любого человека становится более насыщенной, живой и разнообразной, чем до вашего письма, эссе, рассказа, стихотворения или книги.

Самый простой способ проверить, пишете ли вы такую вещь или нет, — подумать, насколько переворачивает ваш текст вашу собственную жизнь. Второй способ — дать почитать друзьям, которых вы удостоили письмами и эссе в предыдущей главе. Ну как, им все равно, они просто любезно кивают, им что-то понравилось — или они полны переживаний, меняющих их представление о мире и жизнь в нем? Если не последнее, дорабатываем ваш текст дальше.

Как? Делаем «суп из топора» вашей истории.

Вы, конечно, догадываетесь из предыдущей главы, что текст вашего рассказа можно проверить так же, как мы проверяли письмо и эссе:

— Какова задача истории? Решена ли она?

— В чем ее сквозная тема, идея? Пронизывает ли она ваш текст или вы ее потеряли?

— Каковы центральные тезисы, выраженные ключевыми событиями, особенно — узлом сюжета? Смогли ли вы выразить свои мысли ярко, понятно и эмоционально?

— Хватило ли у вас художественных аргументов, чтобы убедить читателя в вашей идее? И если нет, то чего недостает и как это добавить?

— Проверяем композицию по схеме «начало — план-узел — развязка»: все ли в порядке с сюжетом? И если нет, то где история сбоит, провисает, нелогична или просто рассыпается? И как это поправить, что там должно быть на самом деле, с учетом вашей задачи и идеи?

— Положим, сюжет вы подлатали. Как насчет стиля? Подходящим ли языком говорит автор и его герои, как сочетается рациональное и иррациональное в вашем тексте, насколько художественно, ярко и точно выражена ваша история и идея?

Вот вы прочли все эти правила, повертели в голове свою историю, припомнили рассказы родных и знакомых о семейных буднях и праздниках — и не знаете, как всю эту разрозненную мозаику слепить в один сюжет, потому что историй оказалось много.

Хорошо, показываю на непритязательном примере, как пишутся мемуары. Более того, показываю историю в картинках, чтобы вы все себе могли представить зримо. Это будут литературные (т. е. пригодные для демонстрации зрителям и читателям) мемуары молодой художницы об ее этюдной прогулке по Пушкинским горам. И вы увидите, что мемуары писать не так уж и сложно.

Пленэр как мемуары, или Как заставить коллекционера купить серию картин целиком?

Любой исторический роман дает превосходную картину эпохи, в которой жил его автор.

Курт Тухольский, немецкий писатель-публицист первой половины XX века

Молодая художница Марина Герасина, студентка Санкт-Петербургского института живописи, скульптуры и архитектуры им. Репина принесла на мою литературную студию «обратного иллюстрирования» в Пушкинских горах серию акварелей.

Обратное иллюстрирование — это задача создать литературное, текстовое оформление картин художника для его альбома. Плохо, когда весь альбом — это просто изображения, лучше, когда у них есть названия, но совсем хорошо, когда кроме названий есть и подписи в виде небольших историй. И просто отлично, если эти подписи составляют собой цельную историю, заставляющую зрителя-читателя переходить от одной страницы к другой, ощущая себя не праздным зевакой, а собеседником мыслящего художника в его путешествии по этой земле. Поэтому мы с Мариной стали делать историю из ее картин, а потом — историю для подписей под этими картинами.

Эскизы представляли собой акварельные зарисовки Пушкинских гор. Марина откровенно предпочитает пейзажи интерьерам и жанровым сценкам, а на вопрос — какая картина, по-твоему, лучшая? — она указала на панорамный пейзаж заливных лугов с Савкиной горки. По прозрачному голубому небу плывут редкие перистые облачка, под ними колышется кипами красивая группа деревьев, перетекающая в полоску леса вдалеке. Перед кипами, ближе к зрителю, разлилось поле цветов, а еще ближе к нам — размытое пятно травы под ногами художника, озирающего все это благолепие с высоты.

Ну, что же, это узел действия истории, подробно описанный выше. И теперь нам надо построить историю вокруг этого момента.

Ищем героя — о ком эта история. Первое, что приходит на ум при виде этой картины, где над почти неподвижным пейзажем внизу на уровне наших глаз движутся облака, отделенные от всего, что внизу, почти тем же расстоянием, что и художник, — это слова «Плыву себе мимо». Однако по цвету пейзаж внизу достаточно ярок и потихоньку тянет к себе внимание от облаков. Остальные акварели — это дорожка от дома в солнечный день, несколько видов камней у реки под мелким дождиком — подальше, поближе, и просто сами камни. Сама эта река была нарисована отдельно, неожиданно розовая среди зеленых долин и смурного, но еще не дождливого неба.

Нашлась еще картинка с омытыми дождем деревьями на склоне, — и с тяжелыми, еще влажными листьями.

Рядом лежал совершенно размытый пейзаж, будто нарисованный под проливным дождем, когда воды из баночки не надо — она течет с небес. Обнаружилась также картинка лесной излучины реки, нарисованная с низкого берега, и две панорамы текущей мимо реки: одна серо-сизая, с обилием воды и так близко, будто художник стоит ногами в реке, а другая — голубая, с небом в пол-листа, пышными праздничными облаками, нарядной синей рекой и сизозеленой четкой травкой под ногами художника.

Ну, а еще сбоку валялась недорисованная картинка со знаменитой Михайловской мельницей, которая в процессе рисования почему-то надоела художнице совершенно. Более того, Марина попробовала еще раз сделать мельницу — и не пошло, что-то оказалось скучно делать знаменитые пейзажи. А вот не знаменитые вышли интересно.

Карандашные наброски детей и коровников, с парой лесных закуткой мы отложили — это была очевидно другая история, для другой книжки. Разложили акварели, обнаружили, что, если убрать вторую мельницу, их, на наше счастье, ровно 12 — по числу этапов «Путешествия героя» Дж. Кемпбелла из книги «Герой с тысячей лиц», которое я приводила в четвертой главе. Вот и славно, сказали мы, и стали раскладывать историю путешествия художника, а заодно и зрителя.

Главный шедевр с кипами, где облака плывут себе мимо, — это, как мы поняли, узел. Что до и после? Ну, домик с дорожкой — это, видимо, начало — мир героя, он же призыв к путешествиям, потому что художник в нем стоит уже на дорожке, хотя колеблется, стоит ли уходить — поэтому рисует дом, а не то, куда от него можно уйти. Уйдя от дома, художник продолжает колебаться, что видно по незаконченной мельнице, которую мы поставили второй. Дальше, очевидно, должна быть какая-то история с дождем, потому что у нас есть несколько картинок на эту тему, с камнями и рекой, а еще размытый донельзя пейзаж и деревья после дождя на склоне.

Что же будет советом наставника, с которого начнется содержательное путешествие героя? Это должно быть что-то яркое, выразительное, образное. Я предложила розовую реку — она совершенно сказочная и отлично годится для идеального образа, которым художника можно выманить из привычных открыточных картинок в его собственное путешествие за уникальными шедеврами. Отлично, все складывается: домик, мельница, розовая река, дальше — серия наступления дождя по нарастающей. Потом, очевидно, дождь в какой-то момент прошел — и художник полез в гору мимо мокрых деревьев, чтобы на вершине горы обсохнуть.

Что дальше? Ясное дело — ключевой пейзаж с кипами деревьев и облаками, уже безопасно плывущими мимо на уровне наших высоко забравшихся глаз. Куда направить героя потом? По Кемпбеллу теперь у нас должны быть возвращение героя домой и новая жизнь. А тут у нас остались лесная излучина в мягкой гамме — и ярко-синий праздничный речной пейзаж в небом в пол-листа. Мы сошлись на том, что лесной шедевр захочется нарисовать по дороге домой, соединяя краски предыдущих картин, что мягко показывает степень взрастания мастерства художника и настраивает зрителя на новое, более богатое по палитре и глубине, но по-прежнему естественное видение мира. А вот голубо-синее, яркое и победительное полотно надо ставить в конец, как совершенный результат сказочного путешествия, где наставник посоветовал обратить наше творческое внимание на розовую тогда реку, и вот теперь мы ее видим в полном сиянии и блеске.

Итак, показываю историю целиком, как мы ее в итоге увидели и записали:

1. Мир героя. Солнечный домик с дорожкой. Подпись: «Сельская жизнь. Не пойти ли из дома гулять?».

2. Призыв к приключениям — дорожка в предыдущей картинке и маленький горизонтальный пейзаж, где за кипами деревьев на берегу художнику с небольшой горки едва видна река, и полоска дальнего берега за ней. Подпись: «А что там, за деревьями?».

3. Панорама с мельницей не закончена, отражая колебания героя. Подпись: «Мельница. Это вообще то, что я искала? Нет, не похоже».

4. Наставник дает совет герою. Дивный пейзаж с розовой рекой подписан медитативно: «Поплыли. Хорошо».

5. Герой идет на приключения и попадает в первое испытание — вид реки поближе, с камнями и начинающимся дождем. Слова: «Щас польет».

6—7. Нарастающая череда испытаний: кромка воды той же реки (видно, что камера подъехала ближе, и это примерно тот же пейзаж, просто более дождливый и крупный) с камнями совсем близко, затем подпись — «Полило. Под какой бы камень спрятаться?» и затем «Ни под какой. Все мелкие». Дальше картинка уже просто с камнями под проливным дождем. Слова: «Ну и ладно. Переживем. Рисуем дальше».

8. Главное испытание героя: полностью размытый пейзаж. Текст: «Вижу мутно, сильно льет». И, наконец, прояснение — серо-сизая картина, где воды так много, что художник рисует, стоя в ней по колено, — и мы видим реку «с воды».

9. Этап, когда герой достигает цели, завладевая сокровищем, отражают последовательно две картинки. Первая — мокрые деревья на влажном склоне, на которые мы смотрим снизу, как если бы художник лез мимо них на гору. Вторая — ключевой пейзаж с кипами и облаками, мирно плывущими после прошедшего дождя мимо нас. Текст к первой — «Ой, прояснилось! Полезу на гору, хоть обсохну на ветру». Восклицание ко второй: «Ого, какой вид! Не зря сходила!».

10. Путь домой и преодоление оставшихся препятствий выражает красивая картинка с излучиной реки, нарисованной с низкого берега, в которой есть и розовые блики первой картинки с рекой из нашей истории, и расплывчатая водность дождливых приключений, а еще — голубизна и прозрачность воздуха, прояснившегося после дождя. Подпись: «Пошла было домой, но очень красиво. Нарисую-ка еще».

11. Пейзаж, который надо смотреть издалека. Вблизи это подмалевок поля с дорогой, уходящей в полосу темных деревьев.

12. Возвращение героя домой и его новая жизнь даны одной картинкой с небом в пол-листа и пышными праздничными облаками, под которыми течет уже совершенно родная нам и нарядная после дождя синяя река. Что писать? Нечто, что обозначит сквозную тему и вернет историю к началу. Мы написали: «Ба, да вид с нашей горки тоже неплох!», имея в виду, что художник наконец зашел за дом на первой картинке истории и увидел там эту дивную панораму.

Как назвать всю серию? «Прояснение». Тут тебе и природный смысл — дождь покапал и прошел, небо прояснилось, и философский — в голове у художника прояснилось, и он стал лучше видеть то, что рисует, и к себе это читатель тоже может отнести.

Больше того: пусть теперь какой-нибудь коллекционер попробует купить только одну картину из серии. Ничего не выйдет — он будет скучать по всей истории. Ему придется либо покупать один ключевой шедевр за стоимость всей серии, либо уж покупать и вешать всю серию на стенке последовательно, шаг за шагом ее волшебного путешествия.

Так литература продает живопись в прямом смысле за деньги, и в переносном — помогая развесить шедевры так, чтобы их интересно и легко было воспринять. Учтите это, господа художники, — и учитесь писать подписи под картинками. Можете зайти за этим в Школу малой прозы и поэзии в Москве или приехать в Пушкинские горы летом на литературно-живописные этюды.

Возвращаясь же к собственно писателям, я догадываюсь, что главный вопрос, который мучает сейчас начинающего мемуариста: как перевести все его «картинки» в слова? Как написать гораздо более сюжетную историю с изрядным количеством героев, коими пестрят семейные рассказы, — причем написать словами, внятно и без картинок. Как сделать так, чтобы собственно литературная (!) история сложилась, была занятна для читателя и вовремя завершилась, оставив не менее красивое и яркое впечатление, чем простенькая новелла, которую мы сваяли только что?

Хорошо, давайте вникать глубже в тонкости и механизмы создания сюжетных шедевров.

Три шага к идеальному сюжету

Лучше всего избегать описывать душевное состояние героев, нужно стараться, чтоб оно было понятно из их действий.

А.П. Чехов

Каким бы большим или маленьким по объему, изобилующим героями или пустынным, многоходовым или одношаговым ни был избранный вами сюжет, в нем, по большому счету, может быть всего три проблемы:

1. Затянутое начало. Современный мир динамичен. Экспозиция не может длиться, как в средние века. Начните с главного, как говорит Фрейндлих Мягкову в «Служебном романе».

2. Потеря темпа в середине. Решение дает нелинейная схема «вопрос — ответ»: не давайте ответ на вопрос читателя сразу, но и не тяните. Задавайте ряд вопросов и отвечайте на них с разницей в 2–3 шага. Вот пример из «Дубровского», где Пушкин «раскладывает шахматную партию сюжета» прямо у нас на глазах: «— Ради бога, не трогайте его, не смейте его тронуть, если вы меня любите, — я не хочу быть виною какого-нибудь ужаса… — Я не трону его, воля ваша для меня священна. Вам обязан он жизнию. Никогда злодейство не будет совершено во имя ваше. Вы должны быть чисты даже и в моих преступлениях. Но как же спасу вас от жестокого отца? — Еще есть надежда. Я надеюсь тронуть его моими слезами и отчаянием. Он упрям, но он так меня любит. — Не надейтесь по-пустому: в этих слезах увидит он только обыкновенную боязливость и отвращение, общее всем молодым девушкам, когда идут они замуж не по страсти, а из благоразумного расчета; что если возьмет он себе в голову сделать счастие ваше вопреки вас самих; если насильно повезут вас под венец, чтоб навеки предать судьбу вашу во власть старого мужа… — Тогда, тогда делать нечего, явитесь за мною — я буду вашей женою». Заметьте, что далее у Пушкина история идет по предсказанному здесь сценарию, но рассказана она так живо, что нам по-прежнему интересно.

3. Неудачный финал. Концовка должна быть неожиданной, но логичной. Deus ex mahina («Бог из машины») — внезапное внешнее разрешение проблем путем вмешательства случайности, божественной воли или воли автора — недопустимо. Древние греки называли этот искусственный способ решения проблем «бог из машины», потому что если автор пьесы в их времена не мог найти решение, то в греческом театре он спускал в какой-то момент на сцену фигуру бога и тот «раздавал всем сестрам по серьгам» — наказывал «плохих», награждал «хороших» и говорил, что надо думать и чувствовать зрителям. Это не искусство, это мерзостная дидактика. Автору можно использовать обстоятельства, чтобы создать герою проблемы, но нельзя — для их разрешения.

Предположим, вы нашли в своем рассказе, стихотворении или ином шедевре перечисленные выше ошибки: затянутое начало, провисающую середину или неудачный финал. Давайте их исправлять:

1. Начало.

• Только важные герои. Убивайте или убирайте из истории всех, кто мешает повествованию, в самом начале. Этот дядюшка весь рассказ болтался под ногами, а сказал всего пару толковых фраз, которые вполне можно отдать другим героям или вставить от автора? Убираем дядюшку с самого начала. Эта подружка героя умерла перед финалом рассказа, а надоедать начинает уже в первых абзацах? Дайте ей пару реплик («Я беременна!» — «Врешь!» — «Ну, я могла бы быть беременна, а тебе все равно!») и уберите с наших глаз долой навсегда. Если можно без кого-то обойтись, убирайте его безо всякой жалости, чтобы не утяжелять сюжет и текст истории ненужными подробностями.

• «Знаки» секретов и эффектные детали. Если вам в рассказе об обычной жизни нужно передать тайное знание, секретную информацию или вообще привнести нечто от «бога из машины», не надо вводить великих магов, умирающих родственников или секретных агентов. Если это важная этическая максима, скажите ее как авторское мнение или позицию положительного героя («Я всегда знал, что после войны надо…»). Если это секрет, вокруг которого вертится действие, дайте его косвенно, по тем последствиям, которые он имеет на жизнь героев («Каждое утро я слышу этот странный стук за окном…»).-Интригующие и эффектные детали внешности (огромные рыжие усы), обстановки (у нее был белый рояль в гостиной) или одежды (он носил желтую кофту, как Маяковский) лучше поместить в начало истории. Во-первых, хотите заинтриговать — интригуйте. Во-вторых, если герой — двухметровый толстяк со шрамом, влюбленный в сухопарую миниатюрную брюнетку на 10 лет его старше, то читателю лучше узнать это сразу, чтобы представить себе историю в правильных тонах. Это сразу придает истории интересный колорит, расставляет нужные акценты и заставляет поинтересоваться, что же будет дальше?

• Эмоциональное информирование. Давайте информацию через эмоциональные сцены. Не заставляйте одну сестру рассказывать всю подноготную другой — лучше вставьте эти «разведданные» в перепалку на кухне. При этом их диалог должен быть литературным, а не реальным: уберите «эээ» и мат, и покажите характер и историю сестер в паре эмоционально выразительных фраз, из которых ясны отношения и проблема («Мама всегда любила тебя больше!» — «Ну да, и поэтому не ты, а я вышла замуж за Билла!»). Отстраненно можно говорить только о действительно страшных событиях или о сексе, ибо в первом случае вам стоит поберечь нервы читателя (он все нужное сам домыслит в меру сил), а во втором — читатель всегда подумает, что у героев был секс, если они вошли в спальню, подробности можно дать одной строкой типа «“Ну что ж вы так громко”, — подумала горничная отеля».

2. Середина.

• Двигайте действие. Давайте читателю столько информации, сколько нужно, чтобы двигать сюжет и держать контакт героя с читателем. Как ввинтить эту информацию? Используйте персонажей, которые могут задавать вопросы, — друзей, гостей, любопытных, детей и пр. Обратная история — если случилось нечто важное, проведите «волны» этого события по всем персонажам, которых это касается. Если он увидел ее в объятиях другого и молчит — либо объясните читателю серьезные мотивы, либо — что лучше — заставьте героя действовать. Если он пойдет бить морду сопернику или выяснять отношения с ней, это будет лучше, чем если он попадет в психушку. Но психушка лучше, чем если вы будете три страницы объяснять нам его колебания и комплексы, — нам может надоесть. Все-таки это не роман, а малая форма и мы ждем, чтобы важное происходило быстро. Помните? У нас есть своя жизнь, и наш самолет скоро приземлится, и если в вашем шедевре ничего не случится, мы выкинем его в мусорную корзину по дороге.

• Проявите компетентность. Текст часто провисает потому, что вы пишете о неизвестном вам деле. Выясните, как живут, работают и разговаривают космонавты, офисные клерки или чиновники, если беретесь описывать космическую одиссею, деловой роман или историю о коррупции. Информацию спокойно можно выудить из Интернета, но не забудьте поглядеть как в официальные хроники, так и в записные книжки эпохи. Когда мой рассказ о строительстве Байконура «Кружок» выиграл конкурс РКК «Энергия», многоопытные космонавты при виде меня сказали: «А мы по вашему рассказу думали, что вы пожилая инженерша, которая там всю жизнь прожила — и это документальная история». А я просто честно потратила день, чтобы вникнуть в душу и вкус истории. Думаю, тут есть смешной секрет: если герои вам близки, вы легко войдете в контекст, а если вы никак не можете в него войти, хотя нарыли уже массу информации, бросайте — это не ваша история. Пока или вообще — время покажет. Бывает, писатели годами копят материалы, прежде чем история им поддается. Не пишется искренне — копите дальше или бросайте. Пишите то, что есть. У меня есть повесть, материалы которой меня потрясли. Они лежат уже пять лет, я дважды продумывала вещь от А до Я — и каждый раз, садясь после этого за стол, писала другое. Смирилась. Жду, чем кончится, и пишу пока, что могу.

• Кто где? Проверьте историю на реальность с точки зрения перемещений героев во времени и пространстве. Если телефонный разговор начался весной, не давайте реплику о холодной поземке за окном в его конце. Если он уехал на неделю в Лос-Анджелес, объясните, почему он появляется в московской квартире друга через два дня. Если она умерла год назад, перенесите ее понадобившийся вам в дальнейшей истории диалог с сыном на время, пока она была жива. И так далее. То же касается предметов и животных: если дама сдала в багаж маленькую собачонку, при приземлении надо сообщить, куда дели пса. Если ребенок заводит кошку, а через год она вам уже не нужна, пусть она сбежит, будет подарена или погибнет, но не растворяется в воздухе.

3. Финал.

• Главное — на закуску, когда читатель «съел» все второстепенные блюда. Хороший финал — плод посеянных в сюжете семян, причем второстепенные сюжеты надо завершать до главного, оставив лучшее для финала. Вот, например, фильм «Женщина-кошка»: сначала выясняется, что вредный крем «Бьюлин» стал причиной болезни Салли, подруги главной героини Пейшенс (Холли Берри), затем — что случайное выяснение вредности крема стало причиной убийства Пейшенс. И лишь когда после своей мнимой смерти героиня идет к злодейке Лорел Хидэр (Шэрон Стоун), мы узнаем, что последняя хочет любой ценой выпустить крем ради обогащения. Но лишь когда в конце фильма победившая всех Пейшенс решает порвать с обольстительным приятелем-полицейским и стать одинокой кошкой, после этого мы узнаем истинную природу героини.

• Оставьте читателю возможность домыслить очевидное. Завершая историю второстепенного героя, вы подогреваете интерес читателя или зрителя к тому, что решит в конце концов главный герой, ибо все боковые ветки — это всего лишь альтернативы центральной мысли автора, которую несет главный герой — до самого конца произведения. Но дайте и читателю поучаствовать в триумфе истории. Как? Вот пример дивно завершенного финала, где автор избегает подробностей, а нам все понятно: «“Акулина! друг мой, Акулина!” повторял он, целуя ее руки. Мисс Жаксон, свидетельница этой сцены, не знала, что подумать. В эту минуту дверь отворилась, и Григорий Иванович вошел. «Ага! — сказал Муромский, — да у вас, кажется, дело совсем уже слажено…» Читатели избавят меня от излишней обязанности описывать развязку». Это снова Пушкин, знаменитый финал «Барышни-крестьянки».

Поняли? А теперь давайте практиковаться!

Задание. История на базе генограммы. Ваши первые «мемуары»

Чтобы материковая глина превратилась в пластичный материал для работы — ее надо очистить от примесей и основательно перемять. Нечто похожее происходит, когда начинаешь записывать свои истории.

Я давно рассказывала сказки и случаи, но в общении с любезнейшей Натальей обнаружила сквозную тему книги — это «Тайна творчества». Наталья спровоцировала цикл моих автобиографических новелл, помогла наметить его композицию и объединяющую структуру. В результате наших встреч у меня сработал механизм длинной чувственной памяти, захотелось сохранить в письменной форме интонацию своих рассказов. Я начала нарабатывать опыт письменной фиксации рассказов, растить «древо произведения». Относя себя к фаталистам с обостренным слухом к голосу судьбы, я думаю теперь, что вправду пришло время придать моим рассказам-этюдам и новеллам-почеркушкам точеные формы. Любое произведение уже существует, надо только точно угадать время его рождения. Сосредоточиться, не форсируя событий, не теряя ощущений и деталей, — и записать.

Арина Даур, художник, иллюстратор, керамист, член Союза художников Санкт-Петербурга, выставки проходили в Японии и Канаде, работы находятся в частных собраниях России, Франции, США, Финляндии, Латвии; «королева монотипии» и основательница Санкт-Петербургского общества мастеров каллиграфии, монотипии и силуэта; клиент индивидуального литературного консультирования Натальи Гарбер в Пушкинских горах, лето 2012 года

Ниже приведено обширное задание. Если вы давно разбираетесь с историей своего рода и у вас уже много информации, создайте большую историю. Если вы мало знаете — выявите наиболее животрепещущие темы и напишите о них. Если информации совсем мало — выберите то, что берет за живое, и сделайте яркое повествование с интересным героем. Примеры можно поглядеть на моем сайте www.nataliagarber.ru в рубрике «Поэзия, проза, эссе и статьи»: там есть повесть о моем отце «Уплыл причал», рассказ о дедушке и бабушке «Улыбка в наследство» и рассказ о названном брате «Три возраста брата».

1. Тест «Ваша наблюдательность»

Наблюдательность позволяет заметить как внутренние, так и внешние процессы и явления, которые могут породить творческие идеи — и отличные тексты. Создавая текст по мотивам своей генограммы, Вы находитесь довольно «близко от материала», а большое, как известно, «видится на расстояньи». Так что для начала пройдите тест и вернитесь к истории с новым взглядом, чтобы добавить в нее детали и сбалансировать внимание к различным персонажам и идеям истории.

Итак, выберите один ответ из трех вариантов:

1. Вы заходите в какую-то организацию:

а) обращаете внимание на расположение столов и стульев;

б) обращаете внимание на точное расположение предметов;

в) разглядываете, что висит на стенах.

2. Встречаясь с человеком, Вы:

а) смотрите ему только в лицо;

б) незаметно оглядываете его с ног до головы;

в) обращаете внимание лишь на отдельные части лица (глаза, нос…).

3. Что Вам запоминается из увиденного пейзажа:

а) цвета;

б) небо;

в) чувство радости или грусти, охватившее Вас тогда.

4. Когда Вы утром просыпаетесь, то:

а) сразу же вспоминаете, что Вам предстоит делать;

б) вспоминаете, что Вам снилось;

в) обдумываете, что произошло вчера.

5. Когда Вы садитесь в общественный транспорт, то:

а) проходите вперед, ни на кого не глядя;

б) разглядываете тех, кто стоит рядом;

в) обмениваетесь словом-другим с теми, кто к Вам ближе всего.

6. На улице Вы:

а) наблюдаете за транспортом;

б) смотрите на фасад домов;

в) наблюдаете за прохожими.

7. Когда Вы смотрите на витрину, то:

а) интересуетесь лишь тем, что может Вам пригодиться;

б) смотрите и на то, что Вам в данный момент не нужно;

в) несколько раз внимательно рассматриваете каждый предмет.

8. Если дома Вам нужно что-то найти, то Вы:

а) сосредоточиваетесь на том месте, где, как вы предполагаете, могли оставить этот предмет;

б) ищете везде;

в) просите других помочь Вам.

9. Рассматривая старый групповой снимок Ваших близких, друзей, Вы:

а) волнуетесь;

б) Вам становится смешно;

в) Вы пытаетесь узнать тех, кто снят.

10. Представьте, что Вам предложили сыграть в азартную игру, которую Вы не знаете. Вы:

а) пытаетесь научиться в нее играть и выигрывать;

б) отказываетесь от этой затеи через какое-то время;

в) вообще не играете.

11. Вы кого-то ждете в парке и:

а) внимательно наблюдаете за теми, кто рядом с Вами;

б) читаете газету;

в) о чем-то мечтаете (думаете).

12. В звездную ночь Вы:

а) пытаетесь разглядеть созвездия;

б) просто смотрите на небо;

в) вообще не смотрите.

13. Читая книгу, Вы:

а) помечаете карандашом то место, до которого дошли;

б) оставляете закладку;

в) доверяете своей памяти.

14. О своих соседях Вы помните:

а) их имя и отчество;

б) их внешность;

в) ни то, ни другое.

15. Оказавшись перед сервированным столом:

а) восхищаетесь его изысканностью;

б) проверяете, все ли на месте;

в) смотрите, все ли стулья стоят как нужно.

Подсчитайте ваш результат по таблице.

Вопрос/ответ

А

Б

В

1

3

10

5

2

5

10

3

3

10

5

3

4

10

3

5

5

3

5

10

6

5

3

10

7

3

5

10

8

10

5

3

9

5

3

10

10

10

5

3

11

10

5

3

12

10

5

3

13

10

5

3

14

10

3

5

15

3

10

5

От 100 до 150 очков. Бесспорно, Вы чрезвычайно наблюдательны. И вместе с тем способны анализировать и самого себя, свои поступки и можете с замечательной точностью оценить другого человека. Какова же творческая задача, ради которой Вы развили такие блестящие навыки? И как еще можно их использовать для нее?

От 75 до 99 очков. У Вас достаточно развита наблюдательность, но все же при оценке Вас иногда подводит предубежденность. Зачем она Вам — и от чего вы ею загораживаетесь? Может, это «что-то» можно тоже приспособить к Вашей жизни, для начала хотя бы в Вашей «генораммной истории»?

От 45 до 74 очков. Вас не слишком интересует то, что скрывается за внешностью, манерой поведения других. Хотя в общении у Вас не возникает сколько-нибудь серьезных психологических проблем, в случае писательства Вы рискуете остаться непонятым или даже неинтересным: люди любят читать авторов, понимающих своих героев глубоко. Устраивает ли Вас это? Если нет, может, взглянете свежим взглядом на окружающий мир: а вдруг мир говорит Вам нечто важное? А вдруг Вас это порадует и пригодится для творчества?…

Менее 45 очков. Вас абсолютно не интересуют сокровенные мысли тех, кто рядом с Вами. Вы слишком заняты, чтобы анализировать даже собственные поступки, не то, что чужие. Возможно, люди считают Вас эгоистом. А ведь Чехов говорил, что «настоящий писатель — это то же, что древний пророк: он видит яснее, чем обычные люди». Так может, стоит научиться видеть и понимать людей получше — в творческих целях? Это, кстати, поможет выйти из глухой заводи, в которую Вас занесло, в более проточную воду жизни. А еще на реке жизни могут обнаружиться интересные, мало исследованные Вами отличные места…

2. Постройте генограмму Вашей семьи на 3–4 поколения, считая от себя

Сиблингов (братьев и сестер) перечисляйте слева направо. Каждого персонажа характеризуйте главными чертами, укажите имена и даты жизни, место жительства, тяжелые болезни, переезды на новую квартиру, поступление на работу и повышения, встречи, приведшие к браку, сами браки/разводы, эмоциональные разрывы и другие наиболее важные события, определяющие то, каким/какой Вы стали сегодня. Отметьте для персонажей генограммы: прозвища и семейные звания (принц, семейный дипломат и пр.), частоту контактов с другими членами семьи, наиболее тесные и дистантные отношения в каждом поколении, характеристику Ваших отношений с этим человеком. Для тех членов генограммы, в чьей жизни это имело значение, пометьте также: социальный статус, финансовые достижения, вероисповедание и этническую принадлежность, различные эмоционально нагруженные вопросы (алкоголь, секс, смерть, деньги, род занятий и пр.). Женщин обозначайте кружочками, мужчин — квадратиками, семейные пары соединяйте горизонтальными линиями, детей присоединяйте к этим горизонталям с помощью вертикальных линий, разрыв отношений и раздел детей — наклонными разрезами горизонталей.

Пример: семейная пара в разводе с двумя детьми, когда старший мальчик остался с папой, а младшая девочка — с мамой, рисуется так:

3. Опишите мифы, страхи и желания Вашей семьи

• Опишите типичные, устойчивые мифы (убеждения, повторяющиеся истории и темы) Вашей семьи. Например:

— Мы — дружная семья: я вырос (ла) в оранжерее, у нас нет конфликтов, мы все делаем вместе, все всем верны.

— Над нашей семьей висит рок, мы люди больших страстей, я — герой, посвятил свою жизнь преодолению препятствий и пр. Среди нас один спасает остальных, которые инвалиды.

— Бунтарь: в семье всегда один — центр семейного неблагополучия, другие дружат «против него» и учат его жизни, «не дают ему уйти от просветления».

— Жизнь — место для выживания. Чуть расслабился — сразу неприятности. Не расслабляться на посту! Не снижать тревогу!

— Мужчины менее ответственные, чем женщины. Девочки должны жертвовать карьерой ради семьи. Нужно полагаться только на себя. Чтобы выжить, женщина должна найти мужчину, который будет ее защищать и содержать. Семья важнее личных планов. Ребенок не должен быть художником и вообще — гуманитарные профессии ненадежны. Поэты и актеры — пьяницы.

• Опишите свои страхи и желания в отношении своего будущего и будущего Вашей семьи. Чего Вы опасаетесь (возможно, неудачной личной жизни или поражения в профессии, болезни или старости, и пр.) и какую судьбу хотели бы для себя. Посмотрите на генограмму — какие истории и персонажи могут дать опору для желательного пути, а какие предки и истории могут быть неудачными прецедентами? В генокоде у Вас есть все, что так или иначе отразило дерево генограммы, — и Вы вправе ориентировать себя на истории, которые помогут, и отвратить от историй, которые могут повредить. Не замалчивать и передергивать, а найти истинные ресурсы для жизни.

4. Напишите рассказ о Вашей семье

Это может быть полная история рода либо ее показательный эпизод, захватывающий не менее 2 поколений, либо эссе о сквозной теме, которую Вы обнаружите, анализируя страхи и желания, а также ресурсы для жизни, которые дает Ваша генограмма.

Глава 4

Как создать героя? конструируем новых людей

Даже если вы вводите в повествование второстепенного героя, вы должны знать о нем во сто раз больше, чем узнает читатель! Вы должны прежде всего сами узнать, полюбить или возненавидеть этого человека, твердо поверить в его реальное существование, знать, что такой именно человек, не похожий на других, существовал или существует на земле. Вы обязаны знать все его привычки, его биографию, вы должны слышать его голос с особой, неповторимой, только ему одному свойственной интонацией. Если он шутник, весельчак, балагур — почувствуйте это. Если он от природы немногословный, замкнутый, опишите и эту черту его характера. Вы должны видеть, как он одевается, как ест, кто его друзья и близкие, словом, вы должны знать решительно все. Тогда вы сможете работать уверенно и не будет у вас той ползучей, легковесной приблизительности, которая погубила уже не один талант.

Самуил Яковлевич Маршак

Если спросить человека о том, почему он любит ту или иную книгу, он вероятней всего расскажет о своем отношении к ее герою. Чтобы сделать запоминающийся характер, нужно досконально узнать своих героев в достаточных подробностях, чтобы быть в состоянии провести их по истории и дойти до конца. Иначе на чем же строить сюжет и через кого же выражать свои идеи?

Образ героя

Покажите мне героя — и я напишу трагедию.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд, из записных книжек 1945 года

Итак, строим предысторию и личность героя, определяя:

1. Абрис: имя, пол, возраст, физическое состояние и здоровье, ум, внешность.

2. Истоки жизни: детство и юность, отношения с родителями, сиблингами (братьями и сестрами) и другими важными людьми; образ и место жизни в детстве; особенности школьного образования, детские увлечения; особенности послешкольного образования, армейской службы и др.

3. Семья сегодня: личная и сексуальная жизнь, моральные принципы. Свои дети и отношения с ними. Отношение к детям вообще. Сегодняшние отношения с родителями, сиблингами, другими важными людьми детства и юности.

4. Профессия, работа, отношения на работе и вокруг нее, отношение к работе.

5. Хобби, интересы, увлечения, мечты, включая тайные.

6. Психологический портрет: экстраверт/интроверт, пессимист/оптимист, холерик/сангвиник, меланхолик/флегматик, а также жизненная философия, включая политические и религиозные взгляды.

7. Коммуникация и речь: насколько четко персонаж выражает свои мысли? Использует ли диалекты, сленг, ненормативную лексику? Имеет ли акцент или иные особенности (шепелявит, картавит и пр.)?

8. Цель этого персонажа и его отношения с другими героями вашей истории. Чего хочет и чего боится герой? Какова его цель? Почему он хочет ее достичь? Кто или что стоит у него на пути? Какие слабости мешают ему ее достичь? Какие сильные стороны героя помогают ему достичь цели? Что позволяет ему настойчиво продвигаться к ней?

Как правило, неясный образ героя, витающий в вашей голове, проясняется, когда вы вдумчиво отвечаете на эти вопросы. Однако все они помогают описать внутренний мир героя. А как насчет его внешнего облика?

Сконструировать «ростовой портрет» персонажа можно несколькими способами:

1. Кино про героя. Закройте глаза и представьте его себе в деталях. Как выглядит? Где находится? Что делает? Как двигается? С кем в наиболее важных отношениях? В чем это выражается?

2. Фото героя. Закройте глаза и представьте, что вы находитесь в комнате, где где-то спрятана фотография героя. Найдите ее. Она цветная или черно-белая? Старая или новая? Что на ней изображено? Написано ли что-то на обороте? Почему она важна для персонажа? Верните фото на место и откройте глаза.

3. Серия типичных ситуаций для героя. Определите, в какие ситуации может попасть ваш герой. Какие из них могли бы наиболее ярко отразить его характер и путь в общем сюжете? Опишите, как ваш герой поведет себя в этих отдельных ситуациях. А теперь посмотрите, где они в истории и чего не хватает. Допишите недостающее. Можно выкидывать какие-то исходные истории, если они оказались лишь ключом к другим.

4. Герой с прототипом. Избегайте называть героев известными сочетаниями имен и фамилий, переименовывайте героев с реальными прототипами, пишите «все герои вымышленные, все совпадения случайны». Идеально — собирательный образ: лысый, как ваш дядя, умный, как университетский профессор, красивый, как Джордж Клуни, и хитрый, как известный политик. Если вам не хватает знаний о герое — поглядите в Сети, а еще посетите места, где работают (больница), живут (Рублевка) или отдыхают (парк) возможные прототипы вашей истории. Систематизируйте интернет-данные, понаблюдайте реальных людей, поговорите с ними, соберите детали и возможные истории.

Теперь вы вполне представляете себе героя внешне, однако читателю описать его надо, конечно, не во всех деталях, а емко и кратко:

1. Обойдитесь несколькими яркими чертами, показывающими и внешность, и характер. Опишите в начале то, чего будет достаточно для начала рассказа.

2. Не забудьте сказать ключевые вещи. Если герой — туша на 300 кг, а читатель понял это на 200-й странице, когда тот не прошел в дверь, читатель будет разочарован — у него уже есть образ героя к тому моменту. Менять его посреди истории сложно.

3. Добавляйте информацию о герое по мере ее необходимости для истории. Если с героем произошли важные перемены (похудел, получил шрам на лице, лишился ноги, сменил стиль одежды) — не забудьте об этом сказать.

4. Описывайте героя через обстановку и его действия. В «Иствикских ведьмах» герой Николсона говорит: «Это кровать Борджиа». Понятно, что вещичка дьявольская. Стиль одежды женщины говорит о ее характере: «Пеппи Длинный чулок». Мери Поппинс командным тоном отправляет родителей на работу и ясно, кто в доме теперь хозяин. Можно играть на контрасте силы характера и внешности — и назвать чудовище «крошка Цахес».

Эволюция героя сквозь сюжет. Конфликт, конфликт, еще раз конфликт

Оптимисты пишут плохо.

Поль Валери

Нетривиальный сюжет и яркие герои и делают «банальную» тему, фабулу, историю интересной, задевающей читателя за живое, заинтересовывают и удерживают его за чтением. Как? Литература, в отличие, например, от живописи или скульптуры, это искусство, отражающее движение, распределенное во времени. Поэтому сильный литературный сюжет обычно строится на активном и интересном герое — это история о том, как кто-то, кто чего-то хочет и чего-то боится, двигается сквозь свои страхи, внешние препоны к своему желанию. Этот конфликт и есть движок всей вашей вещи, ибо:

1. Масштаб произведения определяется мерой изменения героя. Обратимся к кино: Чарли Бэббит в «Человеке дождя» из эгоиста и жадины превращается в любящего брата, и мы растем вместе с ним. А вот «Гражданин Кейн» застревает в своих пороках и умирает со словами о розовом бутоне на устах, поэтому сценаристу приходится растить душу зрителя отдельно от героя, а это намного сложнее.

2. Герой не обязан стать хорошим или плохим. Но он должен быть интересным. И его эволюция — тоже. Проясните для себя, о чем для вас эта история. Можете записать суть, используя ассоциации, а потом проставьте приоритеты и структурируйте сюжет. И тогда определите, что главное должен сделать ваш герой. В процессе развития истории держитесь этой главной линии в описании событий, поступков и внутренних перемен персонажа, но «слушайте своих героев», ибо они могут обнаружить неожиданные, но правдивые новые сюжетные ходы. «Татьяна моя меня удивила — взяла и вышла замуж», — сказал Пушкин и повел линию романа «Евгений Онегин» туда, куда пошла героиня.

3. Эволюция показывается через внешние действия и связанные с ними внутренние перемены героя. В кино это особенно заметно: Индиана Джонс не меняется за время сериала ничуть, как и вообще герои сериалов, зато он отлично толкает сюжет. Зато в русских романах героя умеют «натянуть» по полной программе: князь Мышкин, как вы помните, за время событий романа «Идиот» не только много сделал во внешнем мире, но и окончательно помешался.

Чем занять героя? 4 типа конфликтов на базе 36 базовых сюжетов Жоржа Польти

Насчитывают до одиннадцати тысяч фанатиков, которые пошли на казнь, лишь бы не разбивать яйца с острого конца… Изгнанные Тупоконечники возымели такую силу при дворе императора Блефуску…. что в течение тридцати шести лун оба императора ведут кровавую войну с переменным успехом.

Джонатан Свифт, «Путешествия Гулливера»

Общая схема героического сюжета — это отличное подспорье для развития характера героя. Но какое испытание нужно вашему герою? В чем его внутренний и внешний конфликт? И в какое приключение его вовлечь, чтобы он добыл наконец достойное его сокровище?

Не будем изобретать велосипед. Обратимся к классике. Ян Парандовский в «Алхимии слова» острил, что мы давно уже «обладаем каталогами литературных тем и мотивов, вот уже два тысячелетия странствующих по эпосам, романам, драмам. Совсем как в классическом китайском театре, где много столетий неослабевающим успехом пользуется во все новых и новых сценических обработках история бедного студента, счастливо замыкающего цепь своих злоключений золотым перстнем мандарина».

Француз Жорж Польти разбил все мировые сюжеты на 36 штук. Поскольку я верю в гениальность простых решений, то для меня это слишком много. Поэтому я свела эти 36 сюжетов в четыре главных типа приключений вокруг проблем героя и сейчас представлю вам свою классификацию:

1. Борьба с бедствием. Внезапное бедствие, роковая неосторожность, судебная или социальная ошибка, похищение, потеря дорогого человека, преследование, жертва, мольба, обретение утраченного, спасение. Примеры: сказка о Синей Бороде (роковая неосторожность, преследование, мольба, спасение) или «Дон Жуан» Пушкина, начавшийся с внезапного бедствия в виде характера Дона Жуана и кончающийся его последней жертвой.

2. Борьба с обществом. Возмущение и бунт. Месть за преступление против себя или другого. Дерзкая попытка. Самопожертвование ради идеала. Примеры: история Димитрия Самозванца в «Борисе Годунове» Пушкина, «Преступление и наказание» Достоевского, «Воскресение» Толстого, приключенческие романы Жюля Верна о борце против британского колониализма капитане Немо, «Белые одежды» Владимира Дудинцева и, кстати, социальная тема «Дон Жуана». Понятно, что в любой истории есть ведущая тема и смежные, которые могут заходить на территорию соседнего типа, однако, как мы знаем, сквозная тема — одна.

3. Соперничество близких, препятствие любви или любовь к врагу, адюльтер или соперничество неравных, невольное преступление любви или ненависть, узнавание о бесчестии любимых, предательство или убийство близкого, наказание или самопожертвование ради близких или страсти, месть, ревность или зависть. Яркие примеры — «Гамлет, принц Датский», «Отелло», «Ромео и Джульетта» и «Король Лир»

Шекспира. Из древних текстов подойдет легенда об Эдипе, из сказок — «Золушка». Из российских — «Леди Макбет Мценского уезда» Лескова и «Анна Каренина» Толстого.

4. Борьба с Богом. Достижение мечты. Загадка. Богоборчество. Честолюбие и властолюбие. Угрызения совести. Безумие. Примеры: Легенда о Прометее, а также существенная часть сюжетных линий «Идиота» Достоевского и «Собора Парижской Богоматери» Гюго. Все романы о судьбе творческих людей также обычно относятся к этой категории.

Поясню. В любом случае у вашего героя есть главный конфликт, и его история должна разрешить и вывести героя на новый уровень относительно именно этой проблемы. Иначе вы героя предъявите неполно, однобоко и вообще не вытянете из него то, на что он способен. Ваш герой в любом случае сталкивается с двумя видами проблем — внешними и внутренними, которые суть две стороны одной медали.

Внешние — это объективно случающееся бедствие: гибель родителей в автокатастрофе, природное бедствие вроде внезапно налетевшего тайфуна, общественное или семейное давление, настаивающее, чтобы герой сделал что-то или, наоборот, чего-то не делал ни в коем разе, а также злой рок как проявление Божественной воли, изображать которую так любили древние греки.

Внутренние препятствия — это напряжение, агрессия, депрессия или шок героя от происходящего, включая отчаяние и мужество при борьбе с бедствием, силу воли или хитрость в борьбе с обществом, любовь и ненависть в соперничестве близких, а также требующий огранки талант или откровенное безумие в противостоянии с Богом. Колебания включены в любой из сценариев, ибо герой, как правило, живой человек и ему свойственны волнения между страхом и желанием, о которых говорил актер Евгений Леонов.

Вопрос теперь в том, как заставить вашего героя покинуть зону колебаний и начать действовать на радость вам и будущим читателям.

Как заставить героя совершать подвиги?

Характер человека есть его демон.

Гераклит

Итак, вы нашли и описали своего героя изнутри и снаружи. Вы поняли, в чем его главные внутренние проблемы и внешние конфликты. Вы примерились, какой из 4 типов сюжетов ему подойдет, и теперь вам надо заставить героя наконец начать действовать.

Обычно до какого-то момента вы способны «догнать» героя сразу, а потом он встает и непонятно, что с ним делать. Или, наоборот, у вас возникает масса вариантов развития сюжета, и сложно выбрать один, лучший. Отлично, на этот случай у нас есть ряд правильных помогающих вопросов:

• Кто ваш герой — пассионарий или рохля? Он активничает сам или меняется под давлением извне?

• Чего хочет и чего боится ваш герой? Вообще — и в данный момент?

• Что стремится остановить его? Обозрите внешние препоны (пришельцы, люди, природа, социальные границы и пр.) и внутренние проблемы (психология, физиология, незнание, стресс и пр.), действующие на героя в данный момент.

• Вступают ли внешние желания героя в противоречие с его реальными потребностями?

• В какой момент истории возникает конфликт между угрозой герою и его желанием, а также между желанием и реальной потребностью? Люди всегда тянутся не к тому, чего хотят, а к заменителю, и в поиске реальных потребностей кроется главный психологизм вашего шедевра.

• Как поддерживать эти внутренние и внешние конфликты героя так, чтобы оказать максимальное давление на героя и заставить его принять решение и совершить поступок?

• Когда герой делает выбор, то что и как он выберет? Помните: если герой не преодолевает своих слабостей, он приходит к поражению, и вам придется писать поэму или новеллу о лузере. Вы этого хотите? Тогда ставьте это своей задачей.

Второстепенные линии сюжета: в рассказе, поэме, а также романе и фильме часто бывает ряд вторых линий. Их задача — поддерживать основную линию, дать или отсечь варианты развития событий, побудить героя к принятию решения, расшить контекст истории. И чем больше объем вещи, тем обязательней появляются второстепенные герои. Если вы ввели их, задайтесь вопросами об их судьбе по той же схеме, по которой только что сдвинули с места своего главного героя.

Когда вы поняли, чего все они хотят и боятся, как выбирают и принимают решения, теперь, чтобы «заварить кашу» вашей «героической» истории внешних и внутренних побед, надо систематизировать эти потребности и активности. Проще всего это сделать по модели психолога Абрахама Маслоу, который выделял 5 уровней потребностей:

1) физиология (дыхание, еда, сон…) и безопасность (для себя и близких);

2) потребность любить и быть частью сообщества (дружба, секс, семья и пр.);

3) желание получить статус и признание в обществе (социальная основа самоуважения);

4) самоактуализация (творчество, человечность, нравственное отношение к природе);

5) и трансперсональные задачи (служение, миссия, Божественный смысл).

Чем ниже по шкале, тем активней страх и желание главных героев и тем выше эмоциональный накал страстей в повествовании.

Кино, будучи рассчитанным на массового зрителя, использует пирамиду Маслоу предельно ярко. Например, в «Титанике» герои в процессе сюжета скатываются с самого верху в самый низ пирамиды. Джек — подающий надежды молодой художник (4, 5), пытается завоевать сердце девушки из высшего сословия (2, 3). Роза волнуется о своей личности (4) и праве на личный выбор (3). Когда корабль начинает тонуть, они борются за свою безопасность, а затем в воде и непосредственно за жизнь (1). В конце фильма Роза и Джек предпочитают любовь материальному (Роза берет имя Джека) и собственное выживание жизни другого (Джек). И мы выходим на 5-й уровень с 1-го. Максимальный прыжок. Психологический секрет драматических историй: наблюдение читателя за успешной чужой борьбой ослабляет собственные страхи.

Итак, когда вы заставили своего героя действовать, сюжет складывается сам собой примерно в такую схему:

1) Исходная ситуация… «жили-были» (кратко!).

2) Каждый день… условия начала истории (тоже коротко!).

3) Но однажды… что вызвало изменение хода событий (провоцирующее событие).

4) Из-за этого… первое противоречие, заставляющее историю развиваться.

5) И тогда он/она/они… реакция главного героя/героев на препоны.

6) Более того… опишите нарастание остроты и масштаба конфликта.

7) Пик конфликта наступил, когда… опишите «момент истины», когда что бы герой ни делал, исход предопределен.

8) Пока наконец… опишите развязку.

9) И с тех пор… новый статус-кво. В сказках это обычно «они жили долго и счастливо». Иногда в финал встраивают «мораль такова», но если вы пишете не басню, не делайте этого — современный читатель любит принимать решения сам…

Поэтому, кроме всего сказанного, современные герои многозначны и сложны, как и обстоятельства их жизни: часто они думают, что хотят одного, а когда получают или не получают это, то обнаруживают, что цель на самом деле их не удовлетворяет. И тогда они узнают свои истинные желания и природу. В гениальной комедии Александра Вампилова «Старший сын» героиня хочет выйти замуж за «правильного» мужчину, не похожего на ее отца. Отец хочет написать ораторию. А приблудный «сын» на самом деле просто отстал от поезда и мечтает переночевать в чуждом доме ценой своей «семейной легенды».

Но в итоге герои обнаруживают, что хотят истинных отношений с теми, кто им действительно близок. «Ты мой старший сын. Ты мой любимый сын. Ты настоящий Сарафанов!» — говорит отец семьи в конце фильма, когда приблудный герой признается в своем обмане. И герой отвечает: «Да я и сам уже не верю, что я вам не сын». И благодаря таланту Вампилова зритель тоже видит, что так оно и есть.

Пример формирования сюжета. Как мы сочиняли повесть об Алле

Человек не только выстоит — он победит.

Уильям Фолкнер, Нобелевская лекция 1950 года

Чтобы показать пошаговую разработку героического сюжета, приведу более подробный пример. Журналистка, писательница и поэтесса Лариса Каневская приехала ко мне летом 2012 года в Пушкинские горы собирать давно задуманную повесть о частной школе.

Начало истории было таково. Июнь, время школьных экзаменов. Главная героиня Алла, учительница русского и литературы, обнаруживает в столе дневник девятиклассницы Кати, с деталями ЧП об изнасиловании Кати, о котором знает вся школа, несмотря на попытки скрыть от общественности и не испортить репутацию школы.

Представляю вам героя истории. Алла — это одинокая женщина тридцати с чем-то лет, закрывшая для себя тему личных отношений после предательства любимого в студенческие времена (он внезапно женился на другой). То есть наша героиня — «рохля», которая боится поражений, плохо переносит стресс, а хочет покоя и ухода от боли. Однако в дневнике написано, что жить не стоит, и по тексту его ясно, что девочка на грани самоубийства. На весах Аллиной решительности возникает вес жизни девочки, страдающей от еще более страшного мужского предательства, чем то, что сразило когда-то Аллу.

Больше того — Алла читает дневник Кати, пока та сдает экзамен, и перед главной героиней встает вопрос: «Что делать, причем сейчас, пока ребенок не сделал с собой что-то уже по дороге домой?» Алла понимает, что сдать дневник директору, волнующемуся о репутации школы, а не о Кате, или родителям, оказавшимся не способными защитить девочку (судебный иск к насильникам проигран благодаря взятке их богатых родителей) — значит только усугубить ситуацию для Кати.

Взяться помочь Кате — значит снова встретиться с собственной болью и взять на себя неформальную ответственность за успех или неудачу в спасении жизни девочки. Однако ставка «жизнь Кати» в сочетании с женской солидарностью слишком высока, и Алла решает покинуть свой удобный «эмоциональный кокон» ради Катиного — и чего уж там скрывать — собственного счастья. Какие тут темы задействованы? Конечно, это борьба с бедствием, ибо изнасилование Кати произошло и суд проигран. Да и сама Алла после своей беды воспринимает отношения с противоположным полом как бедствие, иначе бы не закрыла для себя их столь необратимо. И то, что Катины родители отсылают девочку учиться за рубеж, лишь острее напоминает Алле о ее собственном бегстве от давней травмы.

Здесь, однако, присутствует еще и борьба с обществом, ибо школа не одобрит Аллину инициативу решать проблему, которую дирекция старается замять. А в случае неудачи, если девочка погибнет или случатся иные неприятности, Алле грозит, что ее сделают козлом отпущения и уж точно выгонят с теплого рабочего места. Борьба с близкими — своими и Кати, чьи родители чувствуют себя уязвленными, оказавшись не способны защитить дочь. Собственный Аллин опыт близости с мужчиной тоже, как мы знаем, негативен.

Борьба с Богом — в том смысле, что опору для выживания, адаптации и победы Алле придется искать прежде всего в самой себе. А в суровой жизни это предполагает обращение к высшим силам — и пересмотр с их высоты той позиции отчаяния, загнавшей и Аллу, и Катю в их обстоятельства и имеющиеся проявления характеров.

Итак, повесть имеет шанс поднять героиню с самого низа (как женщина она «не выжила», а закрылась) пирамиды Маслоу на самый верх, без которого сложно будет найти аргументы для сохранения жизни отчаявшейся Кати. У Аллы есть внешние препоны (ее позиция конфликтует с позицией руководства школы и социальной несправедливостью суда), а также внутренние проблемы и неверие в себя (она сама не справилась с неуважительным мужским обращением даже в более мягких условиях, чем изнасилование). Ее потребность в спокойной жизни конфликтует с сочувствием к Кате, а также желанием победить свою травму и элементарным чувством справедливости.

Угроза благополучию Аллы встает изнутри и снаружи сразу в момент чтения дневника, так что мы, как читатели, с первых страниц повести погружены в конфликт героя. И как только Алла понимает, что хотела не покоя как заменителя женской самореализации, а освоения своей женской силы, так сразу действие повести разворачивается стремительно и необратимо. Что и требовалось сюжету истории, чтобы быть интересными читателю — и автору, кстати, тоже…

Конфликт между Аллиной привычкой к покою путем самоустранения от проблем и путем борьбы за спасение и возрождение себя и Кати, закончится только на последних страницах повести. Потому что пока Катя и Алла не трансформируют свою жизнь с учетом ужасного опыта, они не смогут дышать полной грудью, и сам страх травмы, как и боязливое избегание ее, будет притягивать ее к ним снова. Как известно, насильники «чуют кровавый след».

Алла решает вместе с Катей дать себе новый опыт. Она отзывает девочку после экзамена и вдохновенно рассказывает ей о той части жизни, ради которой стоит жить. Говорит о собственной травме. Обещает поддержку. Меняет настрой Кати, а затем уговаривает ее родителей отпустить ученицу во взрослый поход, запланированный Аллой с несколькими ее внешкольными друзьями сразу после экзаменов. В этом путешествии Катя становится частью других отношений, неведомых ей ни в официозной школе, ни в собственном неуютном доме. Слышит новые песни и стихи, видит красоты Карелии, переживает вместе с другими трудности и радости походной жизни и становится значимой частью группы и как личность, и как юная женщина, чье достоинство уважают, и как соратник в пути.

Пиковая история повести связана с темой смерти, центральной для повести. В середине похода группа топит лесную баню. Сначала в нее идут женщины — Алла, Катя и еще девушка, и по недогляду угорают, не замечая этого. В последний момент Алла догадывается, что странное состояние начинающегося обморока — это гибель, и выталкивает Катю и другую девушку на улицу. И когда всех троих откачивают мужчины, Алла понимает, что она не рохля. А Катя осознает, что желанный когда-то ею суицид отыгран и уже не интересен. Этот пиковый ход истории особенно ценен тем, что тема стремления к смерти в ее физическом (как в Катином суициде) или духовном (как в Аллином отказе от чувств) варианте решается не рассуждением, а реальным опытом и «подвигом» героинь.

По Маслоу мы «протащили» Катю с уровня (1) выживания (суицид) на уровень (2) удовлетворения потребности в любви (разговор с Аллой после экзамена), затем решили проблему (2 прим) ее принадлежности к сообществу — сначала на уровне женской солидарности с Аллой, а затем — более широкой, дружеской в смешанном сообществе взрослых походников. Здесь она получает признание (уровень 3 по Маслоу), а затем в творческом восприятии музыки и красоты — и некую форму самоактуализации (4-й уровень). После спасения от угара трансперсональное видение жизни выводит ее на уровень 5 — и снимает для Кати проблему суицида и завершает работу с пережитой травмой.

Алла меж тем свою проблему женской самореализации и человеческой миссии решает так: занявшись Катей, она рискует безопасностью уровня 1 (могут уволить, и даже обвинить в соучастии в случае суицида девочки), а также принадлежностью к благополучному и безразличному сообществу учителей школы, стремящихся замять ЧП (уровень 2). Ее статус успешного учителя (уровень 3) также будет поколеблен в случае неудачи со спасением Кати. Нарушение привычной учителю дистанции с учеником и откровенность о своих травмах подвергают статус Аллы 3-го уровня еще большему риску, если Катя над ней посмеется, что случается, и если она «сдаст» Аллу другим ученикам, что тоже бывает.

Алла рискует, чтобы вместо внешнего благополучия раненой своей души получить внутреннее благополучие человека, вернувшего себе веру в жизнь и людей. Это потребность уровня 4 (женская и творческая самореализация), ведущая к переосмыслению жизни в пользу новых трансперсональных возможностей уровня 5 — своей миссии в этом мире.

Почему главной героиней повести является Алла, а не Катя? Потому что решить не умирать и быть собой — это полдела. Надо еще понять, как со всем этим жить. Поэтому у истории Ларисы Каневской есть продолжение, интегрирующее задачи обеих героинь через жизнь Аллы и ее будущей (на этом этапе истории) семьи.

О! — писательство. Как описать чувства, мысли и действия героя?

…Всякий человек может написать пьесу, которую можно поставить, да не всякий сможет такую пьесу смотреть.

А.П. Чехов, из записных книжек

Вроде заставить героя совершать подвиги просто — так в чем же секрет их описания? В психологической достоверности описания, которая заставляет всех, включая Станиславского, говорить: «Верю!».

Как это делается? Путем описания реакций героев в соответствии с законами человеческой (или собачьей, птичьей — уж какой у вас герой) психики. Дело в том, что в действиях героя есть причина, за которой следует привычная или инстинктивная реакция. В случае, если ситуация этой реакцией разрешается, то драматургии нет, конфликт отсутствует и писать не о чем. А вот если в результате привычной или автоматической реакции случается проблема, то возникает дилемма «быть или не быть?» — и у героя начинается история реадаптации к жизни с тем или иным сюжетом.

У этого сюжета есть несколько возможных итогов: либо герой решает проблему во внешнем мире (споткнулся — упал — встал), либо проблема эта побеждает героя (споткнулся — упал — умер), либо он трансформирует проблему в новое видение и поведение: например, споткнулся о корягу в темном лесу — упал — встал — стал дровосеком или споткнулся — упал — стал инвалидом, но с тех пор делает из коряг деревянные игрушки.

В любом случае после удара об корягу у героя будет реакция (падение, боль, шок, раздражение), затем дилемма — что делать, если нет приемлемых вариантов? Злиться на корягу или лечить пораненную ногу? Брать топор и рубить вредное дерево — или спешить еще скорей туда, куда шел? Плакать от боли по конкретному поводу или стать лесником, осознав глобальные причины проблемы? Важно заметить, что если при падении приемлемый вариант есть — герой упал и ничего не случилось, то этот эпизод можно вообще опустить, ибо он не двигает действие.

Решение же дилеммы, не имеющей готового решения, требует времени. Но в конце концов герой что-то выбирает, и действие двигается дальше. Общая же схема «причина — психофизическая реакция, включая замешательство (смех, тревогу, раздражение, печаль, шок и пр.) — поиск и формулировка возникшей дилеммы — раздумья и решение дилеммы — действие и реакция мира на него» и есть секрет психологичного описания поведения героя.

Ни на одной из фаз нельзя застревать: если причина слишком медленного действия, читатель бросит книгу от нетерпения; если герой слишком долго отреагирует свои печали или радости, читателю станет неприятно, что его чувства уже насытились, а герой все еще «тормозит». Если же поиск и решение дилеммы показаны слишком сложно и длительно, читателю станет не интересно, чем все кончится, — он уже истратил все силы на исследования ваших вариантов и истрепал все свои нервы, так что на продолжение у него нет сил — вы его замотали.

Решением героя обычно становится наименьшее из возможных зол, что обозначает, что проблема решена, но не до конца и герою предстоит еще с ней поработать до победного конца, который наступит в конце новеллы, стихотворения, фильма или рассказа. Потому что если решение находится сразу, то тут и сказке конец. Так устроен удетерон — предложение в одну строку, которое можно считать и прозой, и поэзией. Например, афоризм.

Однако в истории, длящейся несколько строк или даже больше, причина порождает реакцию, затем мотивацию на перемены и соответствующую им дилемму (по-старому жить нельзя, по-новому — не ясно, как), затем раздумья и решение, за коим следует действие, приводящее к победе или поражению. Вот, например, «Моя эпитафия» (1815) А.С. Пушкина:

Здесь Пушкин погребен; он с музой молодой,

С любовью, леностью провел веселый век,

Не делал доброго, однако ж был душою,

Ей-богу, добрый человек.

Причина: герой, Пушкин — поэт, таковы его природный дар и мотивация к деятельности. Реакция поэта на свой дар — конечно, «жизнь с музой». Дилемма образов жизни решается то так, то эдак: с любовью, с леностью провел веселый век, не делал доброго. Решение — однако ж был душою, ей-богу, добрый человек. Как человек тонкий и талантливый, Пушкин представил нам неоднозначного героя и неоднозначное решение его судьбы. Иначе была бы басня с нотацией.

В причине обычно есть внешняя сторона — у поэта есть генетика, что тут будешь делать. Путник споткнулся о бревно, бывает. Раскольникову не хватает денег, это реальность. Однако дилемма в понимании героя (и автора) всегда ограничена горизонтом интерпретаций и характером: там, где князь Мышкин смиренно стерпит, Раскольников ударит топором. Там, где Чацкий съязвит, Молчалин подольстится. В том месте истории, где Муми-тролль заснет на зиму, Снусмумрик отправится в путешествие в дальние края.

Объективные события приводят к разным реакциям героев. Реакцию можно описать по внешним действиям — покраснел, инстинктивно ринулся в битву, закричал, — или внутренним монологом — подумал, решил про себя, вспомнил. После инстинктивной психофизической реакции на причину (выскочила собака, поскользнулся, потерял нить разговора), которую человек часто не контролирует, идет попытка осознать и адаптироваться: как справиться со страхом? как встать после падения? как снова привлечь внимание собеседника? После этого — более-менее осознанное действие.

На действие героя мир чем-то ответит, и возникнет новая причина для перемен по прежней схеме. Таким образом, вы добираетесь до самого конца.

Как любое правило, эта модель нужна не столько в моменты, когда вы спешно записываете то, что диктуют вам музы, а когда герой становится нелеп и вы затрудняетесь с описанием того, что же с ним такое происходит. Вот тут-то вы обнаруживаете, что у него нет причины для перемен, а он у вас вдруг куда-то побежал. Или у него отсутствуют эмоциональные реакции, и он только действует как зомби. Или что в ситуации выбора ничего не выбирает, а только рефлексирует и трусит. Поэтому вы в третий раз описываете одну и ту же коллизию, сквозь которую его давно уже следовало бы поднять на новый уровень мышления, да вы забыли заставить его выбрать меньшее из всех зол — и втянуться в новый виток драмы жизни.

Не позволяйте душе героя лениться — и все пойдет на лад. А схема «причина — реакция — дилемма — решение — действие — реакция мира — и пошли на новый круг…» вам в этом изрядно поможет.

Магнолия. Сказка о творческом пути художника

Трус умирает много раз до смерти,

А храбрый смерть один лишь раз вкушает!

Уильям Шекспир, трагедия в пяти актах «Юлий Цезарь»

Эту сказку написала замечательная художница Арина Даур. И поскольку художница замечательная, тем интереснее увидеть, можно ли заставить ее героя наконец действовать.

«Жил-был еловый лес, сумрачный, иногда непроходимый.

А ель, как утверждают знатоки, это лев среди деревьев. Под землей ее могучие корни устремляются к центру планеты, разветвляясь в ширину и забирая все полезные соки земли. Мало того, что другим деревьям сложно с ними выживать, порой и своим колючим родственникам трудно приходится. Не деревья, а львы.

И вот в таком темном и малоприветливом лесу, на случайно образовавшейся полянке выросло совсем новое и непонятное деревце.

Елки выдвигали версии — перелетная птица обронила зернышко. Одна из елей вспомнила, что у птицы был какой-то странный хохолок, видимо заграничный. Пораженная красотой леса, гостья раскрыла свой крючковатый клюв и выронила семечко.

Еще кто-то вспомнил, что приходили туристы. «А кто это — туристы?» — спросила маленькая елочка с еще очень мягкими иголочками. «Это такие деревья без корней, разговаривают похоже на птиц, но противнее, — сказала старая ель с колючими и сухими ветвями внизу. — Может, и они занесли семечко. А вот еще помните ураган, когда мне аж макушку снесло? Это и он мог принести».

В общем, никто не знал точно, поэтому в еловую летопись занесли все версии.

Маленькое семечко пролежало в земле много лет в глубокой задумчивости. Было ужасно холодно и темно. И оно сказало себе — раз так, буду спать и смотреть сны про жаркие страны. Но однажды случился чудный год, и теплая весна разбудила маленькое семечко.

Лучики солнца защекотали его — «А ну, вставай, сонька-засонька — покажи себя! Хватайся за нас, — сказали лучики, и потянули едва появившийся росток к солнцу. — Мы тебе поможем, и ты станешь чудесным деревом!»

Прошло несколько лет. Летом было весело, осенью грустновато, зимой невыносимо холодно, но спасала надежда на весну, которую обещали лучики, — и в награду снова приходило лето. Вот летом-то все и случилось. Ели сначала не замечали новое растение. Мало ли сорняков растет у корней, может, это одуванчик-акселерат или брусника древовидная. Деревце наше листьев не меняло, и были они жесткие, плотные и блестели.

Переполох в еловом сознании начался, когда на дереве вырос огромный бутон.

На всякий случай ели обратились к самой старой и мудрой, с сухими ветвями внизу. В бури и ураганы она умело уклонялась от ветра и благодаря этому уцелела. Одни говорили, что ей было уже триста лет, а другие — пятьсот. На ее вершине качались шишки. Иногда ее колючая мудрость играла роль антенны, принимая позывные других лесов. Один раз ей удалось зацепиться за грозовую тучу и она лично познакомилась с молнией.

— Кто это вырос в нашем колючем сообществе? Не видала ль ты что подобное? Не грозит ли это нам страшной болезнью? Не зацветем ли мы все такими цветами?

— Очень далеко в теплых краях на берегу синего моря растут целые леса таких деревьев, и зовут их магнолиями.

— Такое уродство в первый раз вижу, — сказала ель-модница, всплеснув ветками. — Давайте закидаем его шишками, пока не поздно. С изменением климата можно подхватить всякую заразу и покроются все елки такими бутонами вместо шишек!

Через несколько дней расцвел из бутона на дивном деревце большой цветок. В его середине была желто-золотистая корона, и благоухал он неведомым ароматом. В танце восхищения слетелись бабочки, пчелы, жуки. Птицы пропели песню восторга. И только ели недоумевали: «Какое чудовище! Не сделать ли все-таки этой сумасшедшей ромашке еловую инъекцию? Ни колючек, ни шишек — бездарное растение. Ни уколоть, ни поцарапать не может», — сказала старая ель и заснула…

Эту историю я искренне сочиняла про себя, но теперь знаю, что магнолия живет в каждом. И когда она распускает свой белый цветок с желто-золотой короной, — позвольте ей это сделать!»

Итак, наш герой — магнолия. А теперь давайте разбираться, как он сделан и что тут можно улучшить. Предыстория героя понятна: это деревце, выросшее из семечка, занесенного путешественниками из далеких мест. Внешний вид, с жесткими неопадающими листьями описан. Характер — спим, пока плохо, просыпаемся в тепле — дан.

Для читателя плохо то, что в момент, когда елки уже разбираются с тем, что ж среди них тут выросло, автор делает нам «флэш-бэк» (возврат в прошлое) и рассказывает историю снова, наконец глазами героя. В результате сюжет прокручивается по одному и тому же временному отрезку дважды, а действие стоит.

Тип конфликта двойственный — герой справляется с бедствием (холод и темнота) с помощью солнечных лучиков, тянущих его вверх. Однако описание сурового и подавляющего елового сообщества очевидно задает герою обязательный тип «борьба с обществом», однако автор от него уклоняется. Страшное сообщество почему-то удовлетворяется тем, что старая ель-лидер знает название нового дерева, хотя ответа на вопрос, не заразно ли его цветение, глава елового клана не дает. И опасность эта остается.

Идея закидать шишками повисает в воздухе, хотя очевидно, что это «ружье» как-то должно «выстрелить» в истории: либо кто-то попробует, и магнолии беда, либо старая ель агрессию запретит, и для того должна быть причина, а ее не видно. Более того, ель-лидер почему-то не реализует идею сделать магнолии еловую инъекцию, хотя это как раз было бы «наименьшим из зол», при котором не надо тратиться ни на то, чтоб душить все-таки непонятное деревце, зато и заразу его как-то нейтрализовать. Когда засыпает до лучших времен семечко в земле, я еще верю, но когда здоровенная ель, знакомая с молниями, отказывается от экспансии в отношении магнолии в пользу сна — не поверю никогда.

Социальный конфликт, таким образом, разгорается за счет героев второго плана (закидаем шишками — сделаем инъекции — и ничего), но потом сворачивается и не находит разрешения. Как и основной сюжет. Наш герой избавляется от необходимости совершить соответствующий подвиг, ничего не происходит, и магнолия «не растет над собой».

Что в итоге? Во-первых, герой становится неинтересным — на поверхность его тянут лучики, внешние перемены описаны как самопроизвольные (что выросло, то выросло), а внутренняя позиция засыпать в ответ на проблемы, которой вдруг заражается старая ель, — неубедительна и герою не подходит. Выходит очевидно непассионарный герой, которого тащат обстоятельства. Таков же в итоге и сюжет, «склоняющийся в сон». И мера произведения, определяемая масштабом перемен героя, оказывается половинчатой — не ключевая для сюжета борьба с бедствием произошла силами лучиков, а главная история с еловым обществом вообще не случилась.

И герой остался просто «растением-рохлей издалека», который «просто хочет жить». Можно предположить, что у его цветов сонный запах, но тогда когда они отцветут, ели проснутся — и конфликт должен возобновиться и разрешиться героическим поступком магнолии. Либо ели ее задушат, либо она их обаяет, либо — что самое интересное — внутри елей прорастут магнолиевые чувства, а магнолия — что неизбежно в еловом лесу — станет слегка колючей. Тогда, в новом симбиозе, перемены магнолии внешние и внутренние будут максимальны — как и сила впечатления читателя от этой сказки. И, кстати, тогда тема борьбы с обществом обогатится или сменится темой борьбы с близкими, ибо старая ель благодаря пониманию склонна встать на сторону магнолии, а молодые ели-модницы — скорее противники нашего героя.

В чем еще проблемы? Конец сказки расшифровывает причину, по которой социальный конфликт свернут автором: художница надеется, что в каждой тоталитарной елке сама собой в какой-то момент может расцвести творческая магнолия. Во-первых, история человечества заставляет четко сказать на это: «Не верю!», ибо мы знаем, например, Гитлера, который начинал как художник, а кончил как диктатор. Во-вторых, если все-таки в этой сказке происходит мутация — и старая ель засыпает от того, что в ней прорастает магнолия, то остальные, менее крепкие елочки, должны бы заснуть и подавно. А после просыпания все они или многие из них обнаружат, что все-таки «заразились» от магнолии цветами. В таком случае до самой интересной сути истории автор просто не добрался.

Более того, в этом волшебном сюжете центром станет секрет мутации елок и магнолий, а это — отношения с Богом. И тут должна быть цепочка от причины (мутация елок во сне из-за магнолии) к первичной реакции, коей будут — гнев, страх, агрессия, депрессия, шок елок — и все это обратится на нашего героя. Дилемма — биться и очевидно проиграть или умолять о пощаде и учить елок жить с магнолиевыми свойствами, что неизвестно, как выйдет, — должна вести героя ко второму решению. Тем паче что, уничтожив в гневе магнолию, елки лишатся единственного серьезного эксперта по своему новому состоянию.

Решившись же на обучение у магнолии, они лишат части авторитета старую ель, и тут герою предстоит решать вопросы власти и влияния. А кроме того, магнолии придется научиться самой входить в роль елки, чтобы понять, как совместить творческое начало с иерархией их суровой власти. Вся эта социальная история очевидно упрется в вопрос, что такое «магнолиелка» или «еломагнолия», а это делает сказку наконец тем, чем мне ее назвал автор: рассказом о творческом начале. И тогда придется вернуться к молниям, солнечным лучикам и прочим метафорам и наместникам Бога на этой странной сказочной земле.

В предложеном мною случае мы ведем героя от низшего уровня по Маслоу (выживание) к высшему (трансперсональные задачи), заставляя его преодолевать все промежуточные фазы: необходимость влиться в сообщество и быть принятым им, получение статуса, власти, влияния — и творческую самореализацию в качестве эксперта по «магнолиелочной» жизни. И если мы опишем все эти приключения по схеме «причина — реакция — дилемма — решение — действие — реакция мира — и пошли на новый круг…», то у нас есть шанс на то, что история творческого начала сделает магнолию интересным героем, а историю — занимательным чтением для многих людей.

Чем вы теперь и займетесь в заданиях к этой главе — каждый со своей «магнолией».

Задание. Неотразимые образы у классиков: я встретил вас, и все былое…

Благодарю Наталью за прекрасный вечер и своеобразную мастерскую. Пользу в ее занятиях вижу прежде всего в том, что «юные журналисты» понимают: любая запомнившаяся им ситуация может стать рассказом со своей сюжетной линией, а не остаться просто отчетом в дневнике. Из любого сюжета может получиться небольшая новелла. У современных детей клиповое восприятие жизни, и собрать их чувства, мысли в единое целое бывает очень сложно. Наташины занятия позволяют увидеть главное, объединить воедино пазлы разрозненной мозаики. Большое спасибо!

Валерий Клементьев, руководитель ассоциации интеллектуальных литературно-журналистских клубов «Светоч» (Зеленоград), заслуженный учитель России, отличник народного образования, участник «Школы малой прозы и поэзии» Натальи Гарбер, Пушкинские горы, лето 2012 года

1. История о героях, ведомая сюжетом любви и ненависти, социального конфликта, страшного бедствия или (анти) божественной идеей

Из своих любимых героев могу предложить Вам поглядеть рассказы «Собака-компаньон» (отношения с близкими), «Марио социализейншен» (вызов обществу), «Все равно» (сила бедствия) и «Этюд» (отношения с Богом) на моем сайте www.nataliagarber.ru.

2. История о Вашем любимом писателе

Ваша версия на базе реальной биографии или ее эпизода. «Героические» истории о тех, за кем стоят Ваши любимые образы и произведения.

3. Тест на лидерство… для Вашего лирического героя

Лидерство — это способность вести за собой. Это свойство героя (и Ваше) лучше всего проверяется в отношениях с людьми, которые герою (или Вам) административно не подчиняются. Поэтому следующий ниже тест — средство самооценки Ваших способностей вести читателей за собой — своими силами и силами Ваших героев. Поэтому из двух предложенных вариантов ответа на каждый вопрос выберите только один — и узнаете, какие шансы у Вашего шедевра быть дочитанным до конца:

1. Часто ли Вы бываете в центре внимания окружающих?

а) да б) нет.

2. Считаете ли Вы, что многие из окружающих вас людей занимают более высокое положение по службе, чем Вы?

а) да б) нет.

3. Находясь на собрании людей, равных Вам по служебному положению, испытываете ли Вы желание не высказывать своего мнения, даже когда это необходимо?

а) да б) нет.

4. Когда Вы были ребенком, нравилось ли Вам быть лидером среди сверстников?

а) да б) нет.

5. Испытываете ли Вы удовольствие, когда Вам удается убедить кого-то в чем-то?

а) да б) нет.

6. Случается ли, что Вас называют нерешительным человеком?

а) да б) нет.

7. Согласны ли Вы с утверждением: «Все самое полезное в мире есть результат деятельности небольшого числа выдающихся людей»?

а) да б) нет.

8. Испытываете ли Вы настоятельную необходимость в советчике, который мог бы направить Вашу профессиональную активность?

а) да б) нет.

9. Теряли ли Вы иногда хладнокровие в разговоре с людьми?

а) да б) нет.

10. Доставляет ли Вам удовольствие видеть, что окружающие побаиваются Вас?

а) да б) нет.

11. Стараетесь ли Вы занимать за столом (на собрании, в компании и т. п.) такое место, которое позволяло бы Вам быть в центре внимания и контролировать ситуацию?

а) да б) нет.

12. Считаете ли Вы, что производите на людей внушительное (импозантное) впечатление?

а) да б) нет.

13. Считаете ли Вы себя мечтателем?

а) да б) нет.

14. Теряетесь ли Вы, если люди, окружающие Вас, выражают несогласие с Вами?

а) да б) нет.

15. Случалось ли Вам по личной инициативе заниматься организацией рабочих, спортивных и других команд и коллективов?

а) да б) нет.

16. Если то, что Вы наметили, не дало ожидаемых результатов, то Вы:

а) будете рады, если ответственность за это дело возложат на кого-нибудь другого;

б) возьмете на себя ответственность и сами доведете дело до конца.

17. Какое из этих двух мнений Вам ближе:

а) настоящий руководитель должен уметь сам делать то дело, которым он руководит, и лично участвовать в нем;

б) настоящий руководитель должен только уметь руководить другими и не обязательно делать дело сам.

18. С кем Вы предпочитаете работать?

а) с покорными людьми,

б) с независимыми и самостоятельными людьми.

19. Стараетесь ли Вы избегать острых дискуссий? а) да б) нет.

20. Когда Вы были ребенком, часто ли Вы сталкивались с властностью Вашего отца?

а) да б) нет.

21. Умеете ли Вы в дискуссии на профессиональную тему привлечь на свою сторону тех, кто раньше был с Вами не согласен?

а) да б) нет.

22. Представьте себе такую сцену: во время прогулки с друзьями по лесу Вы потеряли дорогу. Приближается вечер, и нужно принимать решение. Как Вы поступите?

а) дадите возможность принять решение наиболее компетентному из Вас;

б) просто не будете ничего делать, рассчитывая на других.

23. Есть такая пословица: «Лучше быть первым в деревне, чем последним в городе». Справедлива ли она?

а) да б) нет.

24. Считаете ли Вы себя человеком, оказывающим влияние на других?

а) да б) нет.

25. Может ли неудача в проявлении инициативы заставить Вас больше никогда этого не делать?

а) да б) нет.

26. Кто, с Вашей точки зрения, истинный лидер?

а) самый компетентный человек;

б) тот, у кого самый сильный характер.

27. Всегда ли Вы стараетесь понять и по достоинству оценить людей?

а) да б) нет.

28. Уважаете ли Вы дисциплину?

а) да б) нет.

29. Какой из следующих двух руководителей для Вас предпочтительнее?

а) тот, который все решает сам;

б) тот, который всегда советуется и прислушивается к мнениям других.

30. Какой из следующих стилей руководства, по Вашему мнению, наилучший для работы учреждения того типа, в котором Вы работаете?

а) коллегиальный; б) авторитарный.

31. Часто ли у Вас создается впечатление, что другие злоупотребляют Вами?

а) да б) нет.

32. Какой из следующих двух «портретов» больше напоминает Вас?

а) человек с громким голосом, выразительными жестами, за словом в карман не полезет;

б) человек со спокойным, тихим голосом, сдержанный, задумчивый.

33. Как Вы поведете себя на собрании и совещании, если считаете Ваше мнение единственно правильным, но остальные с ним не согласны?

а) промолчу;

б) буду отстаивать свое мнение.

34. Подчиняете ли Вы свои интересы и поведение других людей делу, которым занимаетесь?

а) да б) нет.

35. Возникает ли у Вас чувство тревоги, если на Вас возложена ответственность за какое-либо важное дело?

а) да б) нет.

36. Что бы Вы предпочли?

а) работать под руководством хорошего человека;

б) работать самостоятельно, без руководителя.

37. Как Вы относитесь к утверждению: «Для того чтобы семейная жизнь была хорошей, необходимо, чтобы решение в семье принимал один из супругов»?

а) согласен; б) не согласен.

38. Случалось ли Вам покупать что-либо под влиянием мнения других людей, а не исходя из собственной потребности?

а) да б) нет.

39. Считаете ли Вы свои организаторские способности хорошими?

а) да б) нет.

40. Как Вы ведете себя, столкнувшись с трудностями?

а) у меня опускаются руки;

б) у меня появляется сильное желание их преодолеть.

41. Делаете ли Вы упреки людям, если они этого заслуживают?

а) да б) нет.

42. Считаете ли вы, что Ваша нервная система способна выдержать жизненные нагрузки?

а) да б) нет.

43. Как Вы поступите, если Вам предложат произвести реорганизацию Вашего учреждения?

а) введу нужные изменения немедленно;

б) не буду торопиться и сначала все тщательно обдумаю.

44. Сумеете ли Вы прервать слишком болтливого собеседника, если это необходимо?

а) да б) нет.

45. Согласны ли Вы с утверждением: «Для того чтобы быть счастливым, надо жить незаметно»?

а) да б) нет.

46. Считаете ли Вы, что каждый человек должен сделать что-либо выдающееся?

а) да б) нет.

47. Кем Вы предпочли бы стать?

а) художником, поэтом, композитором, ученым;

б) выдающимся руководителем, политическим деятелем.

48. Какую музыку Вам приятнее слушать?

а) могучую и торжественную;

б) тихую и лирическую.

49. Испытываете ли Вы волнение, ожидая встречи с важными и известными людьми?

а) да. б) нет.

50. Часто ли Вы встречали людей с более сильной волей, чем ваша?

а) да б) нет.

Подсчет баллов: В соответствии со следующим ключом определяется сумма баллов, полученных испытуемым. За каждый ответ, совпадающий с ключевым, поставьте себе

1 балл, в другом случае — 0 баллов. Ключ таков: 1а, 2а, 3б, 4а, 5а, 6б, 7а, 8б, 9б, 10а, 11а, 12а, 13б, 14б, 15а, 16б, 17а, 18б, 19б, 20а, 21а, 22а, 23а, 24а, 25б, 26а, 27б, 28а, 29б, 30б, 31а, 32а, 33б,34а, 35б, 36б, 37а, 38б, 39а, 40б, 41а, 42а, 43а, 44а, 45б, 46а, 47б, 48а, 49б, 50б.

Результат:

• Если сумма ниже 25 баллов, то качества лидера у Вас выражены слабо. Значит, стоит стать лидером для себя самого и начать успешно управляться с собственной жизнью. Если Вас тянет в писательство, пишите для людей, похожих на Вас, подобрав для себя подходящий стиль и технику в следующей главе. Постарайтесь быть чем-то полезным этим людям, без претензий, в пределах посильного — наверняка в Вашем опыте есть что-то, что может их порадовать, подсказать какие-то решения, дать несколько приятных и интересных минут жизни. Напишете несколько таких произведений, пока будете читать эту книжку, дайте почитать понимающим друзьям, и если им понравится, глядишь, замахнетесь и на большее…

• Если сумма баллов оказалась в пределах от 26 до 35, то качества лидера выражены средне, как у всех. Решайте сами: надо ли Вам их развивать ради интересной писательской судьбы и новых горизонтов творчества — или хватит того, что есть?

• Если сумма баллов попала в промежуток от 36 до 40, то Вы сильный и реализованный лидер, ведущий людей и сообщества и знающий, как это делать. Ваш главный вопрос — чего Вы хотите теперь? Каковы Ваши следующие творческие и писательские задачи и что надо сделать, чтобы решить их со всей доступной Вам силой и талантами?

• И, наконец, если сумма баллов больше 40, то Вы как лидер склонны к диктату. Аккуратнее, это ведет к конфликтам, инфаркту и потере творческого начала! Писатель должен соблазнять, а не тиранить читателя. Учитесь действовать методом «pull» (тянуть к себе, притягивать), а не «push» (толкать от себя, выталкивать). Чтобы понять, о чем я, найдите двери, открывающиеся в одну сторону, и Вы увидите: там где работает только «push», дверь нельзя открыть на себя. А дверь с надписью «pull» не вытолкнешь наружу. Но есть двери, способные двигаться в обе стороны. Это первая тема для Вашего литературного произведения — о человеке, научившемся входить и выходить, используя «pull» и «push» по обстоятельствам. Научитесь — обретете радость движения в потоке жизни и признание читателей. С Вашей бешеной энергией, направленной в мирное русло, это возможно.

Глава 5

Как это сказать по-русски? Описание, образ, метафора. Записная книжка как копилка писателя. Секреты идеального текста. Работа с творческим ступором

Слово — сила. Увековеченное в письме, оно обретает власть над мыслью и мечтой людей, и границ этой власти нельзя измерить и представить. Слово господствует над временем и пространством. Но, только будучи схваченной в сети букв, мысль живет и действует. Все остальное развевает ветер.

Прогресс в развитии человеческой мысли, достижения ума человека родились из этих слабеньких букв-стебельков на белом поле бумаги. В жилах культуры пульсируют капельки чернил.

Плох писатель, который об этом не думает, плох писатель, если он продолжительность жизни своего творения меряет преходящим мигом, плох, если думает, что мгновение не накладывает на него тех же обязательств и той же ответственности, что и столетие.

Кто не работает над своим творением, видя его «aere-реrennius» — «более вечным, чем бронза», кто сам себя разоружает убеждением в ничтожности им созидаемого, не должен брать пера в руки, ибо он — сеятель плевелов.

Ян Парандовский, «Алхимия слова»

Описание — это материальная живопись, а повествование — рассказ (сценарий) истории. Можно уметь писать (повествовать) и не уметь описывать (рисовать), — и наоборот.

Описание основывается на психологическом и пластическом наблюдении и должно быть реальным и рельефным. Его задача — оживлять, материализовывать, делать зримой картину событий, природы и людей и тем создавать у читателя иллюзию жизни.

«Не говорите читателю — вот вам остроумное словцо, послушайте, вот чудо. Ведь читатели могут не счесть ваш текст ни остроумным, ни чудесным», — говорил баснописец Лафонтен, а уж он знал цену и место нравоучительного обращения к читателю.

Техники образного описания

Но что сказать об наших писателях, которые, почитая за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами? Эти люди никогда не скажут дружба — не прибавя: сие священное чувство, коего благородный пламень и пр. Должно бы сказать рано поутру — а они пишут: Едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба — ах как это все ново и свежо, разве оно лучше потому только, что длиннее.

Читаю отчет какого-нибудь любителя театра — сия юная питомица Талии и Мельпомены, щедро одаренная Апол… боже мой, да 20 поставь — эта молодая хорошая актриса — и продолжай — будь уверен, что никто не заметит твоих выражений, никто спасибо не скажет. Презренный зоил, коего неусыпная зависть изливает усыпительный свои яд на лавры русского Парнаса, коего утомительная тупость может только сравниться с неутомимой злостию… боже мой, зачем просто не сказать лошадь; не короче ли — г-н издатель такого-то журнала.

А. С. Пушкин, «О прозе»

Классическая литература — это простые слова, заряженные глубоким смыслом.

Эзра Паунд

Самое сильное описание — это не указующее читателю, что чувствовать или думать, и не самое детализированное, а то, которое дает самое сильное настроение и часто сочетает в себе сильный визуальный (иногда звуковой) и физиологический образ. Жюль Валлэс написал о юном пловце: «Река так холодна, что обжигает пальцы. Я вошел однажды в воду до бедер; мне показалось, что у меня отрезаны ноги ледяной пилой». Тургенев сказал о смерти кратко и страшно: «Глаз не совсем был закрыт, и по нему ходила муха».

Реализм. Описание — пробный камень поэтического дарования. Описание, даже фантастическое, лучше всего делать «с натуры» — с реальных характеров, мест, событий, с записей из записных книжек, ярких воспоминаний, чтобы создать у читателя ощущение реальности. Гомер, о щите Ахилла — «далеко, как от месяца, свет от него разливался». Флобер, «Сентиментальное воспитание», тишина: «Когда экипаж останавливался, наступала полная тишина; слышно было только дыхание лошади в оглоблях и в промежутках — птичий крик, очень слабый». Чехов, ночь в «Вишневом саде» — «горлышко бутылки блестит». Подлинный реализм описания — это умение видеть обе стороны жизни — черную и белую, реальную и моральную, стремление трактовать истину эстетически, описать доброе и честное как столь же реальное, как и злое и недостойное. Без реального опыта в основе описания выходит искусственный, вялый шаблон, холодный, не цепляющий читателя вымысел.

Воображение создает вечное, творчески копируя преходящее: это синтетическая память автора, преобразующая и интерпретирующая объекты наблюдения в меру того, насколько автор прочувствовал историю. Гомер описал тоску Одиссея по родине так, что это стало расхожим штампом во всех культурах: «Он хотел увидеть дым, поднимающийся над кровлей родного дома».

Есть две противоположные техники описаний. Одна, более надежная и эпическая, отбирает ключевые, самые сильные черты, сгущая их, другая — накапливает, нагромождает и лирически развивает тему. Вот два убийства у Гомера: краткое — «он продолжал еще говорить, когда голова его упала», или длинное, физиологичное и кинематографичное — «он медную пику в правую челюсть вонзил и пробил Энопиду сквозь зубы. Пикой его через край колесницы повлек он, как рыбарь, сидя на камне, нависнувшем в море, огромную рыбу быстро из волн извлекает». Обе формы хороши — первая, чтобы пережить это событие интенсивно, вторая — чтобы заснять описанный кошмар максимально подробно.

У каждой из этих техник есть свои проблемы. В эпическом сгущении может быть неудачный отбор деталей и смещение образа, а поэтическое накопление может грешить слишком легким стилем «в погоне за всеми бабочками». «Стремленье все сказать — вот средство всем наскучить», — писал об этом Вольтер.

Главное решение в обоих случаях — точный отбор и краткое, яркое описание деталей. «Я задремал под стук дождя о верх коляски», — сказал Шатобориан, и все остальные детали дороги мы увидели и дорисовали сами. Для просвещенных и тонких греков Гомер описал рану Менелая так: «его тело было как слоновая кость, которую карийская женщина обмакнула в багрянец», а про ночь сказал, что «дороги наполнились мглою».

Образ в произведении

Некий человек, заметив на ногах Демонакта явные признаки старости, спросил: «Что это такое?»

А тот с улыбкой ответил: «Следы от зубов Харона».

Лукиан

Образ — это творчески выраженная мысль. Уже в первой редакции включайте в текст только то, что считаете хорошим и пригодным. Ищите новые яркие мысли, свежие идеи и нестандартные сравнения, смотрите с новых точек зрения, подбирайте оригинальные обороты и образы, выражайтесь четче и острей, выделяйте мысль из риторической оболочки.

Задействуйте все чувства: вижу, осязаю, обоняю, прикасаюсь, ощущаю на вкус и чувствую запах. У всех свои ведущие системы восприятия, старайтесь захватать все типы читателей. Переводите со своего языка на язык других. Так Данте создал в своем аду «молчащее солнце» и «беззвездный воздух».

Самая простая технология создания образа — преувеличение, развитие представления за привычные пределы: «Словно воздушный великан обнажает шпагу», — сказал Гюго о молнии. В развитии образного мышления помогает чтение писателей, богатых воображением, и практика перенесения опыта и образов одной области в другую. Другой француз, Шатобриан сравнивал заходящее солнце с «люстрою, опускающейся по окончании спектакля».

Образность, достигаемая разными средствами, обязательна для художественной прозы и поэзии: пусть каждая ваша мысль будет образом. Хорошие образы подобны метеорам, озаряющим небо в летнюю ночь, — они многочисленны и быстро гаснут, оставляя яркое и гармоническое впечатление единого стиля.

Предпочтительны, конечно, непроизвольно возникающие, «естественные» и правдивые картины, дающие ощущение точности и «эффект узнавания»: Шекспир сказал «спит лунный свет на мраморе скамьи» и это так точно и выразительно, что кажется — мы так видели всегда. Нет, до «Венецианского купца» — не видели.

Если хотите, чтобы ваш текст запомнился, дайте читателю яркие детали и образы, включая сквозные. Иначе, как говорит актер Том Хэнкс, «при чтении сценария кажется, что читаешь инструкцию к водонагревателю. Когда же, читая, начинаешь сам видеть фильм — значит, вещь стоящая». Как же сделать так, чтобы читатель увидел историю? Используя метафоры и сравнения, которые ему помогут.

Метафора и сравнение

Первый, кто сравнил женщину с цветком, был великим поэтом, кто это сделал вторым, был обыкновенным болваном.

Генрих Гейне

Проза занимает место в литературе только благодаря содержащейся в ней поэзии.

Акутагава Рюноскэ

Как вы уже могли заметить из примеров, два самых типичных способа создания образа — это метафора и сравнение, когда свойства одного предмета или явления придаются другому. Сказать о человеке «этот лев бросился вперед» — значит использовать метафору, сказать «он бросается вперед, как лев» — сравнение.

Метафора придает страсти более яркое «лицо», чем сравнение. Ее эффект зависит от парадоксального соответствия образа, с которого вы переносите свойства, и образа, на который вы их переносите. «Вот — стены Спарты», — сказал предводитель Агезилай о воинах Спарты, и это была сильная метафора. «Слово твое — светильник перед шагами моими» — это поэтическая метафора, «твое слово освещает мой путь как светильник» — это сравнение, и в нем больше прозы.

Метафоры — народные и авторские — обычно настолько входят в кровь и плоть языка, что, если бы их внезапно изъять, люди перестали бы понимать друг друга. Мы говорим: ножка стола, горлышко кувшина, головка сахару, ручка (чего бы то ни было), устье (т. е. уста) реки, горлышко бутылки, подножие горы. В подобных метафорах, образности которых теперь уже никто не ощущает, неживые предметы стали частями человеческого тела.

Иногда достаточно тени сходства, и два предмета, очень между собой отдаленные, сливаются воедино в слове. Индейцы одним и тем же словом обозначают ветвь, плечо, луч солнца, волосы и гриву. Ананас по-английски называется «pineapple», т. е. яблоко сосны, и в этом одном слове заключена целая сказка. Глагол «ходить» обозначает все виды движений — от людей до поездов и часов. Эти метафоры возникают от простой экономии слов, ибо без метафоры мы были бы обречены на непрерывное производство все новых и новых слов. И наша память не вмещала бы даже словаря для обыденной жизни.

Но еще в человеке как творце языка действует некий поэтический инстинкт, из-за которого английский поэт Уинстон Оден называл поэтов «непризнанными законодателями мира». «Осоловел», «съежился», «остолбенел», «вбил в голову» — все это очень выразительные метафоры, без которых в разговоре просто не обойтись. Гашек сказал про своего бравого солдата Швейка «чтоб служба медом не казалась», и мы повторяем это как древнюю присказку. Теккерей написал «Ярмарку тщеславия», и у нас возникло название для всех событий этого рода, ибо язык есть одежда мысли. И это тоже метафора.

Однако то, что некогда было смелым и свежим, со временем становится затасканным и невыносимым. «Расписной ковер цветов», «изумрудный луг», «лазурь небес», «жемчужный смех», «потоки слез» имеют благородную родословную, но сегодня являются затасканными до отвращения штампами. «Лоно природы», «град пуль» и «поток времени» тоже лучше не использовать, если вы хотите, чтобы вас читали.

Между тем типичные оригинальные метафоры писателя являются частью его художественного стиля и подчинены ему, как типичные метафоры языка (холодный ответ, весна жизни, опьянение страсти, крушение надежд и др.) являются частью культуры и выражают мышление народа. Избыток штампов делает вас неинтересным, но недостаток авторских метафор делает ваше повествование сухим и неэкспрессивным.

Однако в метафоричности важна мера, чтобы, стремясь к оригинальности, не впасть в причудливость, когда читатель просто не сможет себе вообразить то, что вы написали. Избыток метафор делает речь утомительной и грузной, как избыточный орнамент на ковре или аранжировка мелодии разрушают основную тему шедевра. «Лоб слоновой кости, глаза, как сапфиры, волосы как смоль, лебяжья шея, коралловые уста и жемчужные зубы» — это уже кошмар, а не женская красота. Начав говорить нечто вроде «подвезите нам разговорные удобства» вместо «придвиньте стулья» или называть зеркало «советчиком граций», вы станете персонажем из комедий Мольера, а не оригинальным современным автором.

Когда я писала повесть об отце «Уплыл причал», то замок и пистолет — мечта отца, — появившись в начале и конце произведения, обеспечили ему форму «рондо». Вода принесла образ течения, а причал стал домом, история отношений отца с матерью вылилась в формулу «природа коварна», а отцовский домострой исчерпывается фразой «если б я купил своей жене юбку, она бы ее носила!».

Легко вообразить качка Володю по прозвищу «шкаф», потому что «он не мог почесать затылок из-за обилия мускулатуры», и представить себе разводную ситуацию по анекдоту о клубе лордов-рогоносцев, где слова о верности жены «и все-таки я сомневаюсь» — надежный аргумент для принятия в сообщество. И даже сама литература — область интересов моих и отца — стала образом, ибо название повести — это цитата из отцовского рассказа.

Откуда брать такие детали? Из дневников и записных книжек! Когда вы начинаете собирать мозаику истории по кусочкам, живете в рассказе, стихотворении, эссе — слова и образы приходят к вам сами, и важно просто вовремя записывать и к месту вставлять их в текст. Писателю стоит постоянно обновлять свой образный ряд, избегая избитых и уже использованных образов. Для этого хорошо слушать, запоминать, записывать удачные обороты из уличной речи и хорошей литературы, вести записную книжку, читать хороших авторов, развивать вкус и стиль в общении с разными искусствами и творческими людьми.

И все эти обороты, метафоры и «фишки» надо заносить в записную книжку. Иначе, поверьте мне на слово, вы обязательно это забудете, схватившись за следующие впечатления, а потом за следующие — и так без конца. Записные книжки писателя дают «информационную базу» для будущих художественных произведений. Обычно в таких записках есть элемент экстравертного наблюдения событий семьи, близкого окружения и эпохи, а также интровертные думы о смысле жизни, мемуарные заметки о сюжетах кризисных событий и осциллирующие наблюдения внешнего и внутреннего мира. Однако собирание всего этого для будущего творчества дает автору точку зрения и фокус внимания не на себе, а на драматургии потока, в котором живет, мыслит, чувствует и действует настоящий писатель.

Хотите пример? Вот описание каталога картин одного и того же художника-мэтра глазами двух студентов Репинского института — Жени Ячного и Марины Герасиной. Эти записи мы сделали с ними по ходу Школы малой прозы и поэзии для художников, во время которой изучали искусство «обратного иллюстрирования», т. е. создание текстов для картин и о картинах. Я дала ребятам каталог известного художника и попросила описать его.

Марина видит эти картины так: «Когда он видит красоту, его охватывает беспокойство. От тревожного влечения к ней он хочет выразить все, боясь упустить хоть что-то. Он наполняет лист мельчайшими деталями. Они создают ритмы. Очень много ритмов. Эта музыка охватывает художника, и если ему удается пережить это, то он выливает на холст синюю воду и синий воздух, наполненные красотой этих ритмов. И тогда в картине возникает гармония настроений. Это и есть его искусство».

А вот Женя видит в тех же пейзажах совсем иное, но и его записки пригодятся для создания какого-нибудь литературного шедевра: «Художник с такой любовью относится к предмету, что изображение не требует деталей. Проникая сквозь синий воздух, зритель попадает в пространство пейзажа, купаясь то в фиолетовой реке, то в весеннем воздухе, то в зимней сказке. Первое впечатление — ощущение свежести. Но приглядитесь: даже в самых мягких пейзажах есть жесткие вставки. Эти пятна говорят не о деталях, а о точках напряжения в картине. Вот на лугах контрастные тени вдалеке создают тревогу, потому что обычно вблизи все четко, а вдалеке — размыто, а здесь наоборот. В результате мы даже не замечаем, как входим в картину и летим над полями к синему горизонту. Главный заряд воздействия этих полотен порождается конфликтом напряжения и нежности, контраста жестких деталей с мягким светом. И возникает ощущение присутствия в мире с любовью».

Записная книжка писателя

Малописание для пишущих так же вредно, как для медика отсутствие практики.

Сократ

Вот в декабре 1833 года Пушкин записывает в дневнике: «В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Кн. В. Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков». Это уже готовая литературная история, это уже можно публиковать, это интересно. И написано «в потоке».

Конечно, не всегда так сразу можно уловить готовый сюжет. В записную книжку писателя можно собирать цитаты и фрагменты, наблюдения и обороты речи, но — не для того, чтобы потешить себя, а чтобы «подобраться» к будущему рассказу, роману, поэме. Иван Тургенев, например, активно использовал дневники, чтобы проникнуть в душу — но не свою, а своего героя. Писатель имел обыкновение во всех подробностях разрабатывать биографии своих героев: создавая роман «Отцы и дети», он вел дневник Базарова. О каждой прочитанной книге, о каждом встреченном человеке, о каждом важном событии общественной жизни он вносил в дневник записи, какие должны были бы прийти на ум Базарову, если бы он являлся автором этого дневника. Получился довольно объемистый том, после окончания романа ставший совершенно ненужным, как использованное сырье. Дневник требовался только для того, чтобы автор не спускал глаз со своего героя, знал все его мысли, чувства, впечатления. Попробуйте писать так от лица волнующего вас персонажа — и можете быть уверенным, вы либо потеряете к нему интерес, либо поймете его до глубины души.

А вот Чехов пишет в своих записных книжках о несовершенстве современных ему писателей, страшно похожих на тех, кого мы видим сегодня. Чем заняты писатели, интересуется Антон Павлович. Куда ведут, к чему зовут, на что открывают людям глаза? Оказывается, литераторы в массе своей еще хуже обывателей. Чехов пишет, что они — «обыкновенные лицемеры прикидываются голубями, а политические и литературные — орлами. Но не смущайтесь их орлиным видом. Это не орлы, а крысы или собаки».

При этом они держатся самого высокого о себе мнения: «Умрет какой-нибудь знаменитый астроном или политик, так они напечатают некролог всего с пять строк, а умри актер или литератор, так закатят некролог в два столбца, да еще первую страницу черной каймой обведут», — пишет Чехов в записных книжках.

Да что после смерти — и при жизни-то творческие интеллигенты своим величием маются: «Боборыкин серьезно говорил, что он русский Мопассан. И Случевский тоже». Кто-то помнит сейчас, кто такие эти господа?

В любые времена, включая теперешние, полно литераторов, считающих себя «умом и честью нашей эпохи», несмотря на то, что деятельные, просвещенные и активные читатели вовсе с этим не согласны. Да что до того Боборыкиным?..

Главную проблему писательского фокуса внимания Чехов в своих записных книжках резюмирует так: «Одни бранят свет, другие толпу, хвалят прошлое и порицают настоящее, кричат, что нет идеалов и т. п. Это отживающие формы, уже сослужившие свою службу;…с прошлогоднею листвою гниют и те, кто живет в ней…Пока мы в своих интеллигентных кружках роемся в старых тряпках и, по древнему русскому обычаю, грызем друг друга, вокруг нас кипит жизнь, которой мы не знаем и не замечаем. Великие события застанут нас врасплох, как спящих дев. И вы увидите, что купец Сидоров и какой-нибудь учитель уездного училища из Ельца, видящие и знающие больше, чем мы, отбросят нас на самый задний план, потому что сделают больше, чем все мы вместе взятые. Если бы теперь вдруг мы получили свободу…то тратили бы ее на то, чтобы обличать друг друга в газетах в шпионстве и пристрастии к рублю и запугивать общество уверениями, что у нас нет ни людей, ни науки, ни литературы, ничего, ничего! А запугивать общество… значит отнимать у него бодрость, то есть прямо расписываться в том, что мы не имеем ни общественного, ни политического смысла».

Какова же достойная роль современного писателя в его дневниковой работе и записных книжках? Рассказывать истории, показывающие человеку, каков он есть и как ему стать лучше. Я думаю, вслед за Чеховым, что правильная история XXI века должна быть историей не королей и битв, а идей. И людей.

Как писал Чехов, человек не труп, ему нужно не три аршина, а весь земной шар. Любому человеку, а особенно — писателю, автору, сознательно ведущему свои дневники для совершенствования своего писательского дара и личности. Дневниковая практика нужна автору, чтобы научиться относиться к нужному ему земному шару и другим людям бережно и с любовью. Ибо счастье — это не личное потребление, а общее созидание. На всех уровнях. В первую очередь — на уровне простого, обычного, «маленького» человека.

Именно поэтому русская литература, подобно большинству дневников, всегда была «литературой маленького человека», а не жизнеописанием лидера. Повествованием о людях, живущих внутри исторического процесса, а не царящих на его гребне. Писатель действует не пропагандой, а ясностью видения и состраданием — ибо кто не может взять сердце читателя лаской, тот не возьмет и строгостью.

Именно из-за глобальности своего видения и глубокой веры лучшие русские писатели в своих дневниках переживали и готовили, а на страницах своих произведений художественно рассказывали нам истории о людях, сильно переживающих происходящее в каждодневном труде, сквозь боли и радости, путем открытий и ошибок, силами любви и веры… Поэтому так ужасно и разоблачительно выглядят в русской литературе все эти люди в футлярах, чиновники и помещики, скряги и стяжатели, манипуляторы и идеологи, отгородившиеся ради пустого личного покоя от тягот всеобщего пути… И не находящие даже и в этом покое ничего большего тех самых 3 аршин, описанных, например, у Чехова в записных книжках таким образом: «Чиновник зажил особенной жизнью: на даче высокая труба, зеленые панталоны, синяя жилетка, выкрашенная собака, обед в полночь; через неделю все это бросил».

Все это сладостное благополучие страшно походит на смерть и делает человека живым трупом, по меткому высказыванию другого русского классика и гуманиста Льва Толстого. Ибо не этого хочет душа человека, даже если он в футляре. А хочет она того, о чем писал Толстой, говоря, что Пьер после своих военных злоключений 1812 года «потерял цель, но обрел веру». И Чехов, вторя Толстому, говорит в своих дневниках: «Во что человек верит, то и есть», поэтому, добавляет Антон Павлович, «мне хочется, чтобы на том свете я мог думать про эту жизнь так: то были прекрасные видения»…

Дневниковые записи и художественные сочинения экстраверта и интроверта, путешественника по внешним или внутренним мирам, как правило, и есть эти прекрасные видения, так или иначе отнесенные к реальности автора. Диарист ведет свои записки в поисках гармоничной жизни для себя и идущих следом, с верой и терпением повторяя вслед за восточными мудрецами: «Ни в соленом, ни в горьком, ни в сладком нет настоящего вкуса. Настоящий же вкус неощутим. Ни незаурядный ум, ни поразительный талант не есть достоинства настоящего человека. Достоинства настоящего человека неприметны… Когда человек совершенен, он велик и без выдающихся достоинств, ибо в нем действует свободно его изначальная природа».

Изначальная природа писателя — создавать истории, вдохновляющие маленьких и больших людей на следование от рабства к свободе по пути своей изначальной природы. Это задача любого автора. Ибо только тогда из-под его пера выходят такие записки и произведения, которые позволяют ему и его читателям обретать смысл и счастье в жизни. Осталось понять, как довести ваш текст до такой прекрасной формы, чтобы у вас это получилось. Давайте попробуем прямо сейчас, ладно?

10 секретов идеального текста. Технология и искусство

Распространенное заблуждение: «…не важно, КАК писать, важно ЧТО…» происходит от непонимания художественности литературы, от непонимания единства содержания и формы, в которой содержание реализуется, и это происходит от литературного невежества…

Михаил Веллер, «Технология рассказа»

Начинаешь писать, чтобы прожить, кончаешь писать, чтобы не умереть.

Карлос Фуэнтес

Итак, сдаю все карты, как старуха графиня у Пушкина. Вот вам тройка, семерка, туз — и прочие детали вашего писательского счастья:

1. Масштаб, неожиданность и яркость перемен. Кино сделало нас очень искушенными в выборе интересных историй. И вашу аудиторию куда сложней впечатлить и шокировать, чем кажется. Поэтому проверьте, так ли сильно изменились герои; чтобы стоило об этом говорить? Удивлены ли вы сами итоговым сюжетом? Если нет, то сделайте перемены более парадоксальными и стоящими. Не спешите и не притягивайте за уши конец рассказа или книги. Дайте каждой «Татьяне выйти замуж» так, как свойственно ее характеру.

2. «Ружья» истории. Проследите, чтобы все «ружья, повешенные на стенах» вашей истории, выстрелили до ее завершения. Все конфликты разрешены, начиная от второстепенных вплоть до главного. И когда все сложится, подберите для описания перемен самые сильные образы из доступных вам и понятных читателю. Кстати, вам самому интересно читать ваш шедевр? Если нет, задумайтесь, оставьте в истории только те проблемы, которые вас действительно волнуют, и начните править — например, так как предложено ниже.

3. Точность, понятность, логика. Проверьте, совпадают ли по смыслу начало и конец текста, удержали ли вы сквозную идею во всей истории. Проверьте, понятно ли описаны герои, их возраст, пол и прочие особенности, важные для сюжета. Не упустили ли вы «очевидные» детали (он огромного роста, она хромая, а Джон это вообще призрак), которые все это время так ярко были перед вашими глазами, что не попали в текст? Проверьте все «входы и выходы», чтобы переход героев и читательских эмоций из сцены в сцену был логичен рационально и эмоционально. А теперь уберите жаргон и специальную терминологию везде, где то же самое можно сказать обычными словами. Пусть обычному читателю тоже будет понятно, о чем речь.

4. Активный (действительный) залог и конфликт. Проверьте, достаточно ли остр конфликт и ярко ли он развивается в вашей истории. Сделайте антигероя равным по силе герою и заострите все, что можно. Вырежьте из текста пассивный (страдательный) залог вроде «дела были сделаны». Пишите прямо по мере сил, что и как делают герои, а не как ими вертят обстоятельства. Потому что, как мы говорили в предыдущих главах, если герой хоть в чем-то не активен, он не интересен, а если он активен, это должно выражаться в его и авторском языке тоже. Активная конструкция короче, лучше звучит и читатель легче ее воспринимает. Особенно отследите ее в началах ключевых абзацев и частей, где читательское внимание может «сорваться с крючка». Заинтригуйте, дайте почувствовать, развлеките — и читатель ваш.

5. Названия и имена. Как корабль назовешь, так он и поплывет. Пройдитесь по именам собственным. Иногда герой или место выпадают из истории или ведут себя нелепо, потому что неудачно названы: невыразительно или так, как зовут человека, которого вы ненавидите и не в силах спокойно описать, слишком иностранно или слишком «посконно», недостаточно индивидуально или, напротив, вычурно и нечитабельно. Когда все имена и названия устоятся, составьте название вашей вещи из его минимального числа слов. Краткость вообще сестра таланта, а уж в названиях — особенно.

6. Выразительные эмоции. Проверьте эмоциональные сцены: у Чехова «горлышко бутылки блестит», и уже вся ночь как на ладони. Постарайтесь описать эмоции через яркие и краткие детали, которые читатель легко воспримет, представит и дорисует. Минимизируйте описания природы, дающие ассоциации и контекст для чувств героев. Уберите многоточия, а также восклицательные знаки. Вместо всех этих украшательств сделайте так, чтобы действие и характеры говорили за себя сами, без ложной велеречивости, таинственности и экзальтации.

7. Речь героев. Проверьте стиль речи героев на соответствие их родному языку, уровню культуры и характеру. Дайте каждому свои узнаваемые и подходящие особенности речи. Если один печально повествует, другой интеллектуально побуждает к действию, а третий простенько выражает эмоции, то ваша история приобретает более широкую палитру красок жизни. И читателю будет интересней и легче представить происходящее.

8. Краткость и образность авторского стиля. Замените штампы («за окном светало», «ее ресницы задрожали», «средь бела дня», «Россия встала с колен» и т. п.) и трюизмы («люди бывают разные», «все мы знаем, что…») на то, что вы хотели сказать, — или уберите их вовсе. Уберите также пышные описания, не раскрывающие характер героя через движение сюжета. Аккуратно дозируйте слова, которые выбиваются из общего стиля, особенно если это нецензурная лексика или специальные термины — одна ложка дегтя в виде нелепого, но запоминающегося слова вполне способна испортить бочку меда образного ряда всей вашей истории. Все длинные предложения сделайте короче, так, чтобы у читателя хватало дыхания и памяти дочитать их до конца, все еще понимая, о чем речь. Прочтите свой текст глазами кинокамеры и поправьте описания там, где их сложно представить. Один раз увидеть — по-прежнему лучше, чем сто раз услышать.

9. Тест-драйв. Дайте прочесть ваш шедевр людям, которых вы уже привлекли к своему творчеству в предыдущих главах и которые не разочаровали вас своим отношением. Просите их отметить, где текст непонятен, скучен, велеречив или уклоняется от темы. Поправьте свой шедевр в соответствии с теми комментариями, что сочтете разумными, и поблагодарите своих первых читателей за все, что они скажут.

10. Свобода. Когда поймете, что у вас больше нет сил править, заканчивайте эту историю. Для этого заинтересуйтесь другим сюжетом и поймите, что этот «good enough» — достаточно хорош, чтобы перейти к следующему и сделать новый лучше прежнего. Никакие правила нам не заменят практику: чтобы научить ребенка рисовать, нужно хорошенько набить ему глаз и руку, говорят учителя живописи. Поэтому пишите по правилам, а когда они набьют вам оскомину, нарушьте их: мастерство возникает, когда вы выходите за пределы космолета. Но предварительно надо надеть скафандр и научиться им пользоваться, ибо «вы не можете перешагнуть то, что вы не знаете», сказал Просветленный мастер недвойственности Шри Нисаргадатта Махарай.

Вам кажется, что все эти требования законченности и цельности произведения сложно сочетать с дневниковой прозой, мемуарами и тем более — отрывочными записными книжками? На это я отвечу цитатой из статьи «Современная художественная проза» Вирджинии Вулф: «Посмотрите вокруг, и увидите, что подлинная жизнь далека от той, с которой ее сравнивают. Исследуйте, например, обычное сознание в течение обычного дня.

Сознание воспринимает мириады впечатлений — бесхитростных, фантастических, мимолетных, запечатленных с остротой стали. Они повсюду проникают в сознание не-прекращающимся потоком бесчисленных атомов, оседая, принимают форму жизни понедельника или вторника, акцент может переместиться — важный момент скажется не здесь, а там; потому что, если бы писатель был свободным человеком, а не рабом, если бы он мог описывать все то, что выбирает, а не то, что должен, если бы он мог опереться в своей работе на чувство, а не условность, тогда не было бы ни сюжета, ни комедии, ни трагедии, ни любовного конфликта, ни катастрофы в принятом смысле слова, и, может быть, ни одна пуговица не была бы пришита так, как это делают портные с Бонд-стрит.

Жизнь — это не серия симметрично расположенных светильников, а светящийся ореол, полупрозрачная оболочка, окружающая нас с момента зарождения сознания до его угасания. Не состоит ли задача писателя в том, чтобы передать более верно и точно этот неизвестный, меняющийся и неуловимый дух, каким бы сложным он ни был?»

Просветление «в лису». «Идеальная» история «из ничего»

Говорите ли вы по-франглийски?

Ренет Этьембль, заглавие книги 1964 года о засорении французского языка англицизмами

Чтобы величие полной линейки требований к автору вас не слишком сильно угнетало, сейчас я разберу пример построения и оптимизации истории, которую мы летом 2012 года сваяли «на слабо» вместе с питерским 10-классником Ильей Львовым — во время получасового упражнения «А ну-ка, напиши!». В Пушкинских горах сюжеты сами собой как-то привязываются к месту, а поскольку Илья был смышленый интроверт «с приколом», то новелла вышла «пушкинской» юмореской «с чудесами».

Для начала мы стали прикидывать тему: о чем бы нам написать?

Оказалось, как-то поздно вечером по дороге Илья с одноклассниками выскочили из-за поворота на лису. Она потрясла городских детей — ободранная, несчастная и, как сказал Илья, одинокая.

Одиночество и контакт с природой — две отличные темы. Как их связать?

«Ну, такие бывают и люди, тоже изгои», — сказал Илья.

О, значит, это история о встрече двух изгоев. И что же произойдет? «Они поймут друг друга», — сказал Илья.

Как? «Ну, глаза в глаза», — сказал Илья.

Как мы это опишем? Попробовали реализм глазами героя — не выходит. Сразу посыпались какие-то смешные реплики лисы. Значит, это сказка.

Как назовем героя? Сошлись на Васе. Имя простое, и он тоже ободранный и рыжий, как и лиса. А дальше, шаг за шагом, сама собой вышла такая история:

«Это случилось в тех местах, где совсем недавно, если рассуждать в масштабах Вселенной, проскакал на своем великолепном рысаке небезызвестный всем Александр Сергеевич.

Но эта история произошла не с великим поэтом, а с рыжим Васей, который после окончания восьмого класса приехал на практику в Пушкинские горы с одноклассниками.

На прогулке в лесу он задумался, отбился от остальных и потерялся.

«Ну и облезлый же парень слоняется по моему лесу», — подумала Лиса, выходя на опушку. Вася ее не замечал.

Раздосадованная лиса вынула из кустов припрятанный I-Phone и набрала Васин номер. Мо́лодец очнулся и взял трубку.

— Я сзади, — сказала Лиса.

Пока Вася поворачивался, она успела спрятаться в кусты. Вася долго смотрел на колышущиеся листья и наконец поймал саркастический лисий взгляд.

— Кыс-кыс, — сказал Вася.

— Сам ты кыс-кыс, — сказала Лиса и вышла из-за кустов.

— Какая же ты облезлая, бедняга, — вздохнул Вася.

— Кто бы говорил, — парировала Лиса.

Они оба засмеялись.

— Ты же местная? Знаешь, как отсюда выйти к людям или хотя бы к могиле Пушкина?

— Положи деньги на мобильник, скажу.

— Сотни хватит?

— Две.

— О’кей. Показывай дорогу.

На углу Пушкинской и Ленина они расстались.

С тех пор Вася звонит Лисе регулярно».

Ну, что же, проверяем эту историю на идеальность по пунктам:

1. Масштаб, неожиданность и яркость перемен наличествуют. Заход про Александра Сергеевича заставляет ждать чего-то литературного, но что у лисы будет I-Phone — это для читателя новость. Герой Вася из облезлой рохли превращается в мальчика «с историей» и контактом с лесной лисой, что, безусловно, значимые перемены в его пользу. И завоевывает он их с юмором, на границе реального и волшебного, что тоже занимательно. Натяжек в перемене героя нет — общение и понимание разрушают его одиночество и естественно ведут к новому уровню коммуникаций.

2. «Ружья» истории. Вначале упомянут Пушкин — и лиса выводит Васю к его могиле. Лисий I-Phone пополняют заблудившиеся друзья, что решает вопрос, как она поддерживает его в рабочем состоянии. Откуда Лиса знает Васин номер? Вот это сказочный элемент, но он кажется допустимым — все-таки Лиса волшебная, может, она подрабатывает в «Мегафоне». А уж там клиентские базы открыты для сотрудников.

3. Точность, понятность, логика — есть. Мы сразу описали Васю — рассеянный мальчик привезен вместе со своим восьмым классом летом в Пушкинские горы. Начали с Пушкина на коне, закончили расставанием на углу Пушкинской и Ленина, где стоит Святогорский монастырь с могилой Пушкина. Все детали реальны. Разговор героев краток и логичен — это сказочная, но осмысленная сделка. Понятно, почему, обнаружив общность внешностей и душ, они проникаются симпатией друг к другу и начинают дружить. Понятно, кстати, и что Вася по складу своего характера и масштабу сюжета не уйдет в лес, как Джек Николсон в фильме «Волк», а просто получит контакт с природой через лису, подружившись, они сохранят отношения.

4. Активный залог и конфликт. Мы начали с пассивного залога, отражающего начальное состояние героя, однако быстро перешли к активному и раскрутили историю через конфликт интересов, найдя его взаимовыгодное решение «с приколом». Лиса хитра, конфликт остр, но и Вася не промах, так что игра выходит интересная, интригует и веселит.

5. Названия и имена. Вася назван и подан в начале как простак (облезлый, потерялся, Лису в упор не видит), но к концу сказки он становится Иваном-Дураком, который только по названию глуп, а на самом деле парень не промах, хоть и добрый. Лиса в имени не нуждается, потому что и она — символ. Упоминание Пушкина заставляет героев и автора «держать марку», не опускаясь до перебранки или занудства.

6. Выразительные эмоции. Начало новеллы задает эпический размах: «Это случилось в тех местах, где совсем недавно, если рассуждать в масштабах Вселенной, проскакал на своем великолепном рысаке небезызвестный всем Александр Сергеевич». После чего мы сразу «приближаем камеру» нашего взгляда к Васе и показываем главного героя. И с этого момента читатель знает — сейчас будут трюки: ему эпически предложили Поэта на коне, а потом — упс — «обманули», сведя игру на совершенно другого героя. Значит, это история «с приколом» и в ней надо держать ухо востро. Фраза «Ну и облезлый же парень слоняется по моему лесу» сразу обрисовывает иронический характер и хозяйские замашки Лисы. Когда мы узнаем, что она тоже облезлая, игра становится еще веселей. Смесь сочувствия и пикировки в диалоге героев держит нас в тонусе до конца истории. Начальная велеречивость «с приколом» откликается в конце, когда мы оставляем героев и читателя «на углу Пушкинской и Ленина», двух противоположных эпох и лидеров.

7. Речь героев. «Положи денег на мобильник — скажу» — это очевидный парафраз из русских сказок. Сказочные герои часто требуют мзду за свои услуги, а уж Лисе это и подавно положено. Говорит Лиса кратко, за словом в карман не лезет — назвали «облезлой» — отвечает: «Кто бы говорил». Без грубости, но понятно. Городской Вася, не зная лесных порядков, зовет Лису «кыс-кыс», что резонно — на кошку она похожа. А еще Вася пользуется словечками типа «О’кей», выдающими современного подростка. Все сходится.

8. Краткость и образность авторского стиля. Вся история занимает не более 25 строк, реплики краткие, каждая фраза двигает действие. Оба героя — рыжие и облезлые, что вкупе с одиночеством и схожим чувством юмора гарантирует им крепкую дружбу и взаимопонимание. Штампов, похоже, в тексте нет. Относительно длинные, но не тяжелые вводные фразы разгоняют нас рысью по полям, где скакал когда-то Александр Сергеевич, а вот все фразы внутри истории уже короткие и диалоги звучат, как партия в пинг-понг. Исключение — фраза, описывающая, как Вася пытается разглядеть Лису в кустах, так она потому такая длинная, что он долго не может увидеть искомое.

9. Тест-драйв. Я пропустила этот текст через несколько моих первых читателей от 7 до 70 лет, разного опыта и вкусов. Смеялись, сказали — нравится. А вам как?

10. Свобода. Мы с Ильей сначала примерились про общий абрис сказки, начало, сюжет, конец. А потом писали эту историю фраза за фразой, стараясь, чтобы каждый следующий удар в этом пинг-понге был забавен, логичен и не вполне предсказуем. Просто влезли в шкуру Васи и лисы и искали «от характеров героев» — что бы каждый из них делал в следующий момент. И поскольку герои у нас конкретные и «с приколом», партия сложилась быстро. Чего и вам желаем.

Пробиваем творческий ступор. Секреты сочинительства в моменты, когда «не пишется»

Для писателя-профессионала самая большая помеха — необходимость менять ленту в пишущей машинке.

Роберт Бенчли

Вот вы прочли все эти правила и примеры, по мере сил сделали задания, а потом наконец сели за свой шедевр и… Не пишется? Тогда воспользуйтесь методами великих, которыми те помогали себе писать много и результативно, как заставляет себя пахать свое поле каждый серьезный земледелец.

У любого человека, действующего в пространстве языка, время от времени случаются моменты, когда «не пишется», а текст — художественный, дневниковый, публицистический — выдавать надо. Здесь я опишу, как преодолевать «писательский ступор» путем автоматического письма или тезисного плана, смены жанра или обстановки, грамотно составленного черновика или правильного общения с заинтересованным коллегой. Комбинируя эти техники, вы сможете написать нужный текст в любом случае, и уж дневниковые записи вести сможете всегда. Лишь бы у вас было что сказать.

Автоматическое письмо. Поставьте себе задачу написать три страницы или писать 15 минут. И пишите то, что пришло в голову. Пусть это будет несвязно, зато это будет текст — буквы, знаки препинания, слова, фразы… Если вы только начали вести записную книжку, лучше писать от трех рукописных страниц (это порядка 1–2 компьютерных), причем по утрам. В таком случае вы будете ежедневно успевать выбрасывать на бумагу мыслительную «пену», заслоняющую ваше воображение, и со временем ее будет становиться все меньше и за ней прорисуются стоящие мысли, истории и образы. Однако, особенно поначалу, выплескивать пену надо постоянно, ибо шедевры складываются постепенно и неведомыми путями даже у великих.

Гёте, оглядываясь на прожитую жизнь, представляющуюся нам такой счастливой и безоблачной, признавался Эккерману, что обнаруживает в ней не более нескольких недель, отданных отдыху и развлечениям, все остальное — работа, труд. Зато во вступлении к «Вечному жиду» поэт рассказывает, как он словно безумный вскочил с постели около полуночи, ибо его внезапно захватила жажда воспеть эту загадочную личность. Он годами носил в себе тон и настроение баллады, прежде чем она вылилась в текст. И вот каким сравнением заканчивает Гёте рассказ об этом переживании: «Мы только складываем поленья для костра и стараемся, чтобы они были сухими, а когда наступит урочный час, костер вспыхнет сам — к немалому нашему удивлению». Хемингуэй говорил, что труд писателя выглядит легким, но на самом деле это самая тяжелая работа на свете. Так что пишите, не ленясь — это в ваших интересах.

Тезисный план. Если у вас есть мысль или история, но вам сложно их выразить «на достойном художественном уровне», запишите центральные тезисы мысли или повороты истории. Дальше вам надо будет прочесть следующие главы 3 и 4 этой книги, чтобы выстроить тему и композицию пришедшей на ум истории. Флобер составлял план романа в течение многих месяцев, ежедневно работая по многу часов. А закончив план, говорил: «Мой роман готов, остается только его написать». План был настолько подробный, что последние главы «Бювара и Пекюше», которые он не успел закончить перед смертью, в плане выглядят так, словно это уже окончательный текст. Кстати, если вам подходит техника тезисного плана, то, вероятно, вы человек плановый. Тогда стоит планировать писать в определенные дни и часы, выдавать определенные объемы к означенным срокам и контролировать процесс, получая удовольствие от того, что все идет по плану.

Черновик. Можете попробовать писать саму вещь, а не ее план. Еще братья Гонкур заметили в своем «Дневнике»: «Книги не создаются, как хотелось бы. Уже с самого начала, едва замыслив вещь, мы оказываемся во власти случая, и дальше какая-то неизвестная сила, какое-то принуждение предопределяет развитие темы и водит перо. Иногда нам даже трудно признать написанные нами книги плодом собственного творчества: мы поражены, что все это было в нас, а мы об этом не имели никакого понятия». Еще один секрет черновика — если не пишется одна часть произведения, займитесь другой. Сложится какая-то часть мозаики, и вернетесь к неподдававшейся части истории, уже лучше представляя себе целое или по крайней мере вдохновленные успехом на соседнем поле.

Медитация «готовое письмо», или вынашивание в мыслях. Представьте, что текст уже написан и вы его читаете, или история происходит на ваших глазах, и вы наблюдаете ее. Это не будет просто, но этот способ альтернативен аналитическому составлению плана. Так, Жан-Жак Руссо писал в своей «Исповеди»: «Мысли укладываются в голове с невероятным трудом. Кружатся, бушуют, кипят — я весь возбужден, распален, сердце колотится… Вот почему мне так трудно писать. Мои рукописи — перечеркнутые, замазанные, перепутанные, неразборчивые — свидетельствуют о муках, каких они мне стоили. Каждую из них я вынужден был переписывать по четыре, по пять раз, прежде чем отдать в типографию. Мне никогда ничего не удавалось создать, сидя за моим письменным столом с пером в руке над листом бумаги. Только во время прогулок среди полей, скал и лесов, только ночью, лежа в постели, не в состоянии заснуть, я как бы пишу у себя в мозгу… Не один из моих замыслов я оборачивал во все стороны на протяжении пяти или шести ночей, прежде чем решался нанести его на бумагу». Так работают многие поэты: они вынашивают творение в мыслях и усаживаются за письменный стол только для того, чтобы записать готовое.

Ироническое, парадоксальное изложение — или даже смена жанра. Если хотите написать, как Шекспир или Толстой, понизьте планку — напишите просто так, чтобы выразить мысль и чувство. Писательский ступор часто есть результат дисбаланса между стандартами автора и качеством исполнения. Нужно понижать планку до тех пор, пока не преодолеешь психологический барьер перед письмом.

Если вы не можете изложить свои идеи в избранном формате, жанре, стиле, напишите нечто другое — и иначе. Иногда вы пишете тяжеловесно, ибо придаете всему этому слишком много значения. Напишите о том же юмореску — и выйдете на твердую почву. Иногда талант просто не может найти себе форму выражения: вы пишете невыносимую лирику, имея комедийный дар драматурга, тщитесь создать роман, будучи прирожденным эссеистом, или мучительно созидаете свое, хотя как лучше всего у вас выходит анализировать чужое. Природу иначе не победить, как ей повинуясь.

Смена «формата» может привести вас на свое место: так Сент-Бев отказался от поэзии и стал родоначальником современной литературной критики. Бальзак вначале штурмовал публику трагедиями и историческими романами, пока всеобщее молчание не вывело его из заблуждения — и тогда он перешел к своим замечательным романам. Конан Дойл засыпал редакции ежемесячных журналов и дирекции театров рукописями драм и однажды по недосмотру всунул между страницами очередной трагедии детективный рассказ, написанный им для собственного удовольствия. Редактор прочел вкладку, приятно удивился и при помощи чека и веских аргументов убедил автора, что чем втуне тягаться с Шекспиром, лучше создать собственный литературный жанр. Конан Дойл послушался и стал знаменит.

Смените обстановку: французский поэт Беранже мог писать свои песенки в кафе, в кафе любил сочинять и Эренбург. Андерсен любил придумывать свои сказки в лесах. У него было хорошее, почти микроскопическое зрение. Внимательно рассматривая кусок коры или старую сосновую шишку, он как сквозь увеличительную линзу легко мог увидеть в них новую сказку. Бывает, писательская работа стопорится потому, что вы недостаточно изучили психологические детали или исторический контекст своей истории: тогда езжайте «в поля».

Так поступил Флобер, прервав работу над «Саламбо» ради повторного путешествия на развалины Карфагена. Точно так же он отправился на похороны некоей мадам Понше, супруги врача, разбившейся при падении с лошади: Флоберу был нужен материал для описания поведения мсье Бовари на похоронах жены… А иногда писателю просто не хватает одиночества: Метерлинк, автор пьесы «Синяя птица» и лауреат Нобелевской премии (1911), плодотворнейшие годы провел в старинном пустынном аббатстве Сен-Вандриль.

Можете поиграть со своей физиологией: Шиллер, работая, держал ноги в холодной воде, Руссо заставлял интенсивнее работать свою мысль, стоя на солнце с непокрытой головой, а Мильтон диктовал, лежа на низкой софе, опустив голову почти до пола. Ищите, что заставляет правильно приливать кровь к вашей голове, и используйте это для творчества. Лично я люблю душ, чай и прогулки. Однако будьте аккуратны в своих чудачествах, если живете и работаете не одни:

Бальзак, работая по ночам, настолько нарушал порядок жизни близких ему людей, что один из его секретарей помешался. А вот стимулировать себя поощрениями всегда полезно: скажите себе: «Напишу, и тогда сделаю, съем, куплю, позволю себе». Только не переборщите со сладким, это опасный стимул для авторов малой прозы и поэзии, особенно когда надо написать сборник стихов или рассказов.

Переключите внимание, отвлекитесь: идите в спортклуб, встаньте под душ, сходите на прогулку, позвоните другу поболтать о чем-то другом, отложите на час, на день (но не дольше). Метод переключения особенно нужен, когда вы чувствуете, что еще немного — и вы взорветесь. Не мучьте себя — дайте себе отдых, и пусть затем энергия замысла протечет сквозь все еще живой и вменяемый организм. И, кстати, отвлекаясь, возьмите с собой нечто, позволяющее записать пришедшую внезапно мысль, не важно — Ipad или карандаш с бумагой: музы могут прийти неожиданно. Из-за этого Лермонтов писал свои стихи на чем попало.

Разговор с коллегами и друзьями о произведении порой крайне полезен, если вы выбрали для беседы терпеливых и понимающих собеседников. Во время работы над романом «Евгения Гранде» Бальзак однажды нетерпеливо перебил друга, рассказывавшего о болезни кого-то из своих домашних, прервав его словами: «Ну хорошо! Вернемся, однако, к действительности — поговорим о Евгении Гранде!»

Для обсуждения шедевра подходят литературные студии и мастер-классы, где люди собираются с готовностью не только демонстрировать свое, но и заинтересованно обсуждать чужое: так, участники моей «Школы малой прозы и поэзии» немало почерпнули друг от друга во время наших ежесубботних занятий. Если же вы уже когда-то пришли на какую-то студию, где обнаружили недружественное или безразличное отношение, не мучайте себя более — приходите к нам. Из числа людей, не связанных с вами узами совместного творческого взрастания, для разговоров о своих творческих идеях лучше выбрать не другого писателя, которого занимают собственные герои, а заинтересованного читателя или критика. О сотворчестве автора с этими людьми мы подробнее поговорим в главе 12, а сейчас сформируйте-ка ваш идеальный формат и стиль писательской работы.

Задание. Ваша авторская «аптечка первой помощи»

Всего за один литературный интенсив Наталья вывела наши искореженные души из тьмы в свет. Помогая детям и взрослым совершенствовать свои произведения, она показала, что поэзия это не легкая работа, а кропотливый творческий труд по превращению алмаза в бриллиант. Соединение психотерапии и творчества помогло нам разобраться в себе, выразить себя через слово, оставаясь в контакте с людьми. Преподаватель добилась, чтобы все способные участники довели свои шедевры до завершения. Это позволило нам испытать чувство творческой состоятельности, «я могу». В течение шести часов Наталья находила к каждому индивидуальный подход. Выслушивая и принимая точку зрения каждого автора, она смогла органично вывести его на новый уровень творчества. Все занятие было проникнуто экспрессией и доброжелательностью, которые позволили детям и взрослым быстро начать писать и достичь высоких творческих результатов. Нам, педагогам, было интересно познакомиться с новой эффективной методикой обучения литературному творчеству.

Театральный педагог Екатерина Громакова, Санкт-Петербург, участник «Школы малой прозы и поэзии» Натальи Гарбер в Пушкинских горах (лето 2012) и в Санкт-Петербурге, при поддержке СПб филиала Российского книжного союза (2012/2013)

1. Составьте Ваш список «авторских метафор».

Из моих можно поглядеть новеллу «Слово, к которому сбегаются чувства», сказку «Оранжевая бабочка и белый медведь», рассказы «Кружок» и «Вещь в себе».

2. Напишите Ваш личный комплект «10 секретов писательства от великих».

3. Определите Ваш идеальный график, место и стиль писательства. Как Вам лучше всего пишется? Как Вам лучше всего писать? Какие техники пробивания творческого ступора лучше всего Вам помогают?

Глава 6

В каком жанре? Малая, средняя, калейдоскопическая, большая проза: от видения и новеллы до сборника и романа

Каждый может написать трехтомный роман. Все, что для этого нужно, — совершенно не знать ни жизни, ни литературы.

Оскар Уайльд

Когда сюжет сложился, герой нашелся, образная система прояснилась и у вас вышел текст, славно бы понять, к какому жанру он относится. Зачем? Да просто чтобы понимать, в каком формате вы естественным образом склонны творить. Или, наоборот, чтобы увидеть, что текст не складывается, потому что вы упаковали его не в тот жанр.

Например, маленькую поэтическую новеллу о случайной встрече размазали как начало романа, после чего обнаружили, что вам больше нечего сказать, а концы истории не завязаны, потому что вы собрались ваять трехтомный шедевр.

Бывает, что ироничный скетч на полстраницы растягивается в философский рассказ с наукообразными отступлениями, в которых напрочь тонет сюжет. Случается и наоборот — автор-газетчик берет масштабную историю, тянущую на полновесную повесть, и загоняет его в привычные, но тесные рамки журналистского очерка.

Бизнесмен может написать творение об истории рода в стиле сухого делового отчета с балансом в конце, а медик — в виде рецепта, принимая который «по три ложки на ночь» читатель умрет от скуки в первую же из этих ночей.

Между тем все эти произведения, не только приготовленные, но и поданные должным образом, могут оказаться отличными жанровыми блюдами к читательскому столу.

Поэтому давайте разбираться с жанрами. В этой главе займемся прозой, в следующей перейдем к поэзии, а начнем с древнего жанра, который может увести вас и туда, и туда. Смотря к чему вы склонны — строить слова в образы, размещая их столбиками с рифмами, или крепко, логично и в строчку лепить сюжеты.

Видение, новелла, литературный очерк

Ведь должен быть какой-то верный выход?

За деньги не придумаешь — какой!

Другой герой? А если мир — другой?

А может, здесь нужны другие боги?

Иль вовсе без богов? Молчу в тревоге.

Так помогите нам! Беду поправьте

И мысль и разум свой сюда направьте.

Попробуйте для доброго найти

К хорошему — хорошие пути.

Плохой конец — заранее отброшен.

Он должен, должен, должен быть хорошим!

Бертольд Брехт, финал пьесы «Добрый человек из Сычуани» в переводе Бориса Слуцкого

Литература начинается с видений, когда нечто выхватывает автора из обыденности и ему открывается новый мир. Проще всего этого достичь во сне, но настоящим писателям удается производить сновидческие, несуществующие истории и в реальности.

Исторически, видения возникли как повествовательнодидактический жанр, в котором сюжет излагается от имени лица, которому он якобы открылся в сновидении, галлюцинации или летаргическом сне. Постепенно хитрые писатели, в числе которых были великие Платон, Цицерон и Плутарх, стали писать видение не о том, что приснилось ночью, а о том, что придумалось в совершеннейшей яви. Жанр развивался все Средние века и достиг апогея в «Божественной комедии» Данте, представляющей самое мощное видение мировой литературы. Этот «чудесный» жанр использовали и священники. Так, в VI веке папа Григорий Великий написал «Диалоги чудес», после чего этот жанр широко распространился в церковной литературе всех европейских стран.

Духовные видения, писанные по латыни и пропагандировавшие политические и религиозные доктрины, развивались параллельно народной традиции описания (сно) видений, включая пародии на этот жанр и откровенные социальные сатиры вроде «Видения о Петре-пахаре» Лен-глэнда, агитировавшем «за народ» во время английской крестьянской революции XIV века.

Другим крылом жанр видений порождает любовные и рыцарские истории. Так, энциклопедия французской куртуазной любви — знаменитый «Roman de la Rose» (Роман Розы) Гильома де Лорриса был написан в жанре сборника видений. Романтика и социальность сошлись в жанре фантастики и фэнтэзи, одним из первых шедевров которых стала поэма «Тьма» лорда Байрона, честно начинающейся с описания сна (кстати, это перевод Ивана Тургенева):

Я видел сон… Не все в нем было сном.

Погасло солнце светлое, и звезды

Скиталися без цели, без лучей

В пространстве вечном; льдистая земля

Носилась слепо в воздухе безлунном.

Час утра наставал и проходил,

Но дня не приводил он за собою…

И люди — в ужасе беды великой

Забыли страсти прежние… Сердца

В одну себялюбивую молитву

О свете робко сжались — и застыли.

Прозаическая форма видений породила жанр новеллы, чье название происходит от итальянского слова «novell», т. е. новость, ибо так называли свежие переработки традиционных и народных легенд и собственно новые истории в XIII веке, когда в Европе начался подъем авторской литературы. Новелле свойственна краткость, острый, зачастую парадоксальный сюжет, нейтральный стиль изложения, при котором психологизм дается через действие, а не рассуждения, — и неожиданная развязка. В современной литературе новелла иногда употребляется как синоним рассказа, преимущественно краткого, однако у новеллы как жанра есть свое, особое очарование. Гёте говорил, что новелла — это «свершившееся неслыханное событие».

Ее истоки — это латинские exempla (примеры) и истории, вкрапленные в «Диалог о папе Григории», апологи из «Жизнеописаний Отцов Церкви», а также басни и народные сказки. Жанр новелл расцвел во второй половине XIV века, после появления в Италии книги Джованни Боккаччо «Декамерон», состоящей из цикла новелл, рассказываемых несколькими людьми, спасающимися от чумы за городом. Секрет историй Боккаччо был в том, что он убрал моралистическую установку своих предшественников, добившись, чтобы мораль вытекала из истории психологически.

Позднейшая новелла сделала парадоксы морали одной из своих главных тем. Во Франции в XV веке возник сборник «Сто новых новелл», а в XVI веке уже сама Маргарита Наваррская по образцу «Декамерона» написала книгу «Гептамерон». В эпоху романтизма Гофман, Новалис и Эдгар По создали фантастическую, сказочную и мистическую новеллу, а позднее Проспер Мериме и Ги де Мопассан — реалистическую, которая со временем стала характернейшим жанром американской литературы, получив название «короткая история» (от английского «short story»). Во второй половине XIX–XX веков традиции новеллы продолжили О. Генри, Герберт Уэллс, Артур Конан Дойл, Гилберт Честертон, Рюноскэ Акутагава, Карел Чапек, Хорхе Луис Борхес, Синклер Льюис, Томас Вулф и др.

В Европе самой «новеллической» страной стала Британия, полюбившая короткий динамичный жанр, гораздо более удобный для любимого английскими писателями эксперимента, чем роман. Натуралисты, реалисты, эстеты, неоромантики — все пробовали себя в новелле. Оскар Уайльд выкинул из новелл все социальное, зато новеллистика натуралистов началась со сборника Артура Моррисона «Рассказы о трущобах». Роберт Стивенсон и Конан Дойл писали неоромантические новеллы, а Кэтрин Мэнсфилд — «бессюжетные» психологические истории о внутренних переживаниях. В XX веке Вирджиния Вульф, Томас Элиот, Джеймс Джойс, Олдос Хаксли добавили в английскую новеллу еще больше психологизма, а также эстетизм и «поток сознания», Джером К. Джером — искрометный юмор, а агент английской разведки Сомерсет Моэм — детективный колорит, изящество и умную иронию.

Новелла, кстати, отлично прижилась в Китае с его любовью к кратким формам и мифологическим быличкам и рассказам о чудесах, породившим жанр классической художественной новеллы и народного сказа Средних веков. Основной формой циклизации новелл в Китае во все времена оставался сборник, в котором истории объединяла тема. Параллельно развивалась культура близких новеллам афоризмов и прозаических миниатюр, притч и фантастических историй, близких жанру рассказа, о котором речь впереди.

Вообще секрет новеллы в том, что она задумывается сразу как развязка истории, за счет неожиданного поворота. Виктор Шкловский[7] писал, что для хорошей новеллы необходима «любовь с препятствиями», и выделил особый тип новеллической развязки, названный им «ложный конец», который делается из описания природы или погоды — и является либо обманкой, после которой следует реальный парадоксальный финал, либо метафорой, поднимающей финал на уровень высокого обобщения, как это происходит в притчах.

В русской классической литературе новелла жанр нечастый, и «Повести Белкина» Пушкина — один из лучших примеров. Однако в начале XX века русская новелла обрела новое звучание в творчестве символиста и романтика Александра Грина, любителя Эдгара По и автора массы новелл, включая «Корабли в Лиссе», где действие происходит в вымышленной стране, которую позднее назвали «Гринландия», а история начинается со слов: «Есть люди, напоминающие старомодную табакерку». После такого начала хочется узнать, о чем это он и что будет дальше, не так ли?

Однако, как я сказала выше, новелла имела не только романтическое, но и публицистическое развитие. Вот как вы думаете, «Шинель» и «Нос» Гоголя — это новеллы?

А вот и нет. Это очерки-новеллы, которые стали шедеврами русской литературы, но от классической новеллы отошли далеко. Куда? В социальную тематику.

Поясню. Очерк — одна из разновидностей малой литературной формы, замечательная отсутствием острого и быстро разрешающегося конфликта, о котором мы с такой страстью говорили выше. Чем компенсируется отсутствие сюжета? Обширными описаниями.

Очерковая литература избегает проблем становления характера героя в парадоксальных конфликтах с собой и обществом, как это делает новелла, и воздерживается от психологизма и чудесности видений. Очерк в наше время так четко ассоциируется с газетной публицистикой, ибо он обращен к проблемам «нравоописательным»: не Коробочку и Чичикова обличал Гоголь, а нравственное состояние и социальные «язвы» российского общества в целом, обнаруживая их с ужасом и в самом себе.

Основной признак очерка — писание с натуры, поэтому в очерковой прозе и поэзии вымысел играет меньшую роль, чем в других литературных жанрах. Образность, типичность в очерке достигается выбором типичных явлений и их черт. Описательность делает очерк поэтическим текстом, где вместо сюжета историю связывает воедино авторский голос, откликающийся на описанные явления и героев своими мыслями, чувствами, а то и научными рассуждениями.

В итоге очерковая литература обычно сочетает особенности художественной литературы и публицистики. Она обозревает пороки общества на примере типичных героев и явлений, а затем обращается к читателю в надежде повлиять на него призывами, указаниями и морализаторством. Литературе в чистом виде указывать читателю, что ему думать и чувствовать, обычно не положено, но «поэт в России больше, чем поэт», что ведет наших писателей с гражданским лицом к активному постмодернистскому смешению жанров. Это делает Толстой в «Севастопольских рассказах», обращаясь к читателю прямо «на вы», Некрасов в поэме «Мороз, Красный Нос» и все прочие отечественные (и не только) писатели с активной гражданской позицией.

Рассказ

Фауст:

Ты верен весь одной струне

И не задет другим недугом,

Но две души живут во мне,

И обе не в ладах друг с другом.

Одна, как страсть любви, пылка

И жадно льнет к земле всецело,

Другая вся за облака

Так и рванулась бы из тела.

О, если бы не в царстве грез,

А в самом дело вихрь небесный

Меня куда-нибудь унес

В мир новой жизни неизвестной!

Иоганн Вольфганг Гёте, «Фауст»

в переводе Бориса Пастернака

Вот мы наконец добрались и до рассказа. Это малая прозаическая форма восходит к фольклорным жанрам — сказке и притче. У нее небольшой объем и число действующих лиц, и обычно одна сюжетная линия. Основоположник жанра Джеффри Чосер, автор «Кентерберийских рассказов», выпустил книжку, подобную «Декамерону» Боккаччо. Однако если последний представил мир глазами семи дам и трех мужчин одного сословия, то Чосер дал нам его глазами 29 разнополых пилигримов из всех слоев общества — священник и мещанка, нищий и рыцарь, оксфордский клерк и пьяный мельник, и т. д.

Рассказы их перемежаются заметками о различных встречах в путешествии и весьма эмоциональным общением, так что мы видим все характеры как на ладони. И хотя они списаны как бы с натуры, это не очерки, а художественные образы. Это и не новеллы, ибо не остротой и парадоксальностью они берут читателя, а как раз именно выходом за пределы узко увиденного парадокса, углублением в характер и многозначностью персонажей и сюжетов, которые они порождают. И в том, что «Кентерберийские рассказы» остались незаконченными, есть особая прелесть, ибо история о путешествии паломников обращена в вечность, к которой они идут, поэтому окончиться она по сути не может. Но она может прерваться на каком-то рассказе, оставляя открытый финал и возможность дописать продолжение… следующим рассказом.

Рассказ развивается из новеллы, когда писателям надоедает ограничиваться острыми и «замкнутыми» сюжетами и характерами и он начинает искать сюжет более «разомкнутый» и разветвленный, и одновременно — интересоваться многозначностью характеров героев и достаточно широким контекстом их жизни. Тогда история перестает влезать в новеллу и получается рассказ. Он может быть реалистический или философский, как у Толстого, а может уклониться в сторону магического реализма, размывающего границы между реальностью и фантастикой, доводящего обычную на вид историю до полного абсурда или сюрреализма, как это делал Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки».

Рассказы часто создаются серией, объединенной темой, например, война или путевые записки, типом героев или адресатов — например, женские истории, либо фигурой рассказчика, как у Гоголя в «Вечерах», где настоящий автор прячется то за пасечника Рудого Панька, то дьяка диканьской церкви Фому Григорьевича. Оба они помогают автору сплавлять быль и небыль так славно, что Пушкин, прочтя эти истории, немедленно написал гоголевскому издателю: «Сейчас прочел Вечера близ Диканьки. Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия!»

Мы еще поговорим в главе 10, ближе к концу этой книги, как важен автору хороший первый читатель, тем более, если он еще и хороший, а тем более известный писатель, неплохой публицист, вхожий в редакции литературных журналов, и отличный собеседник, способный и тему подсказать для очередных «Мертвых душ», — и велеть их писать непременно, похвалив талант и расправив автору крылья.

Сейчас я хочу обратить ваше внимание на другое. В новелле важно, что и как написано, но в ней «как» (язык, образность) работает на «что» — остроту сюжета, парадоксальность идеи, неожиданность развязки. Если наоборот — новелла становится поэзией. А в рассказе больше «что» (сюжет) работает на «как» (общий образ вещи), поэтому Пушкин пишет не о том, чем парадоксален гоголевский сюжет, и не то, чем удивила его развязка, а какую веселую и интересную жизнь подарил ему рассказчик.

В XX веке фантасмагория советской жизни дала новый виток жанру магического рассказа, который по-своему развивали задумчивые символисты, включая Андрея Белого, футуристы-хулиганы вокруг Крученых, Бурлюка и Маяковского, а позднее — обэриуты и прочие любители умной клоунады, включая Хармса и Введенского. В более поздние годы к ним присоединились сказочники всех сортов, от Андрея Битова и Людмилы Петрушевской до Михаила Жванецкого и авторов народных анекдотов.

Для многих талантливых писателей магический рассказ в советское время был рабочим творческим принципом, а миниатюра — привычным способом самовыражения.

Этой форме отдали дань не только прозаики и эстрадные авторы, но и поэты, включая Генриха Сапгира с его сборником малой прозы «Летящий и спящий», а также драматурги — возьмите хоть Нину Садур. На грани рассказа и новеллы балансировали и писатели-художники — как Валерия Нарбикова, сказавшая, что «вкус состоит из некоторой дистанции и рождается, когда ты воспринимаешь себя с некоторой относительностью», и музыканты-писатели — как Андрей Макаревич, написавший автобиографическую философскую книжку «В начале был звук» про калькулятор гармонии и причины, из-за которых человечество «глохнет». Глохнет, ибо каждая следующая технология воспроизведения звука все активней отрезает от него обертоны, оставляя простую основную линию и лишая нас полутонов.

Понятно, что в целях обеспечения читателю «полного звучания» авторской мысли, написание рассказов зачастую приводит к циклизации и составлению сборников. Однако еще Михаил Бахтин заметил: «Циклы можно создавать, но вообще каждая вещь сама по себе довлеет — она сама по себе ценна». Чем? Эдгар Аллан По правильно сказал, что рассказ — это то, что можно прочесть в один присест. Это значит, что рассказ ценен тем, что, будучи «куском из большой жизни», может быть прочтен «на одном дыхании». А это очень важно в наше быстрое время, когда читательское внимание легко отвлечь телевизором, Интернетом и другими важными делами и профессиональными развлечениями. Рассказ — произведение простое по форме, его цель — произвести единое и сильное впечатление, поэтому автор должен овладеть вниманием читателя в экспозиции и, не давая ослабнуть интересу, нагнетать впечатления до самой кульминации. Человеческому вниманию есть предел, поэтому и действие рассказа должно разгореться и угаснуть, прежде чем читатель отвлечется или устанет.

Но это простое по форме произведение может иметь потрясающую силу, а древний жанр рассказа находится в постоянном развитии. Отличное подтверждение этому дала, например, Вирджиния Вульф в своей статье о современной художественной прозе. И, что особенно приятно, сделала это «на русском материале». Итак, «проблема для писателя как в настоящем, так, мы полагаем, и в прошлом — изобретение способа остаться свободным, чтобы записать то, что будет выбрано им из жизни. Он должен иметь мужество сказать, что его интересует не «это», а «то», и только «то» может лечь в основу его произведения. Для модернистов представляет особый интерес «то», расположенное в подсознании, в труднодоступных глубинах психологии. Акцент сразу же перемещается на «то», чего прежде совсем не замечали, становится необходимым другой рисунок; нам его трудно схватить, нашим предшественникам он был вовсе недоступен.

Никто другой, как современник, никто, может быть, кроме русского, не почувствовал бы интереса к ситуации, которую Чехов сделал основой своего рассказа «Гусев». Несколько больных солдат лежат на корабле, увозящем их в Россию. Нам даются обрывки их разговоров и мыслей, один из них умирает, его уносят, некоторое время разговор продолжается, затем умирает сам Гусев, и его, как «морковь или редьку», выбрасывают за борт. Акцент падает на такие неожиданные места, что порой кажется, что его вообще нет, а потом, когда глаза привыкают к сумеркам и различают очертания предметов в пространстве, мы начинаем понимать, насколько совершенен рассказ, как точно и верно в соответствии со своим видением Чехов выбрал одно, другое, третье, собрал их в единое целое, чтобы создать нечто новое.

Невозможно сказать «это комично» или «это трагично», так же как нельзя с полной уверенностью утверждать (поскольку нас учили, что короткие рассказы должны быть компактными), является ли это произведение, столь расплывчатое и незаконченное, вообще рассказом».

Повесть

Мгновенно от сонма

Калхас восстал Фесторид, верховный птицегадатель.

Мудрый, ведал он все, что минуло, что есть и что будет,

И ахеян суда по морям предводил к Илиому

Даром предвиденья, свыше ему вдохновенным от Феба.

Гомер, «Илиада»

По мере того, как мысль автора приобретает все больший социальный масштаб, сюжет ветвится, а герои множатся числом и сложностью характеров, рассказ постепенно превращается в повесть. Повесть не имеет устойчивого объема и традиционно «плавает» между большим рассказом или новеллой — и громадой романа. Вынимая из книжного шкафа четыре тома «Войны и мира», вы точно знаете — это не повесть.

Чем же отличается повесть? От рассказа — тем, что в ней сюжет сосредоточивается не на одном центральном событии, но на целом ряде происшествий, охватывающих значительную часть жизни одного и нескольких героев. Поэтому повесть более спокойна и нетороплива, чем рассказ. У нее обычно хроникальный сюжет, имитирующий естественное течение жизни, ибо «поведать» значит «рассказать», принести весть о событии.

Помните? «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте» — это поэтическая пьеса-повесть, а есть еще, например, летописная «Повесть временных лет», историческая «Повесть о Петре и Февронии». Проще говоря, повесть — это обширный рассказ, в котором кроме хорошей развязки и занимательной жизни есть «большая» история, или «короткий роман», как говорят в западном литературоведении.

Сюжет повести обычно сосредоточен вокруг главного героя, личность и судьба которого раскрываются в пределах нескольких главных событий. Побочных линий немного, и поэтому название часто связано с именем героя: «Бедная Лиза» у Карамзина, «Дубровский» и «Станционный смотритель» у Пушкина, «Неточка Незванова» у Достоевского, «Жизнь Арсеньева» у Бунина и т. д. Можно, однако, связать основную тему и название с «ключом» сюжета: так сделал Конан Дойл в «Собаке Баскервилей» и Чехов в «Степи».

Повесть как жанр тесно связана с авторским ощущением течения времени, хотя писателя может волновать не только описываемый отрезок жизни, но и его влияние на прошлое и будущее. Но в любом случае, если временной отрезок истории становится слишком длительным, это обычно ведет к разветвлению сюжета, увеличению объема, и в какой-то момент Тургенев, поначалу назвавший «Рудина» повестью, вынужден был все-таки переименовать его в роман, потому что текст под 200000 знаков без пробелов для повести очевидно великоват.

Какой объем текста и времени для повести достаточен?

Ну, знаменитая «Барышня-крестьянка» из «Повестей Белкина» не дотягивает до 30000 знаков, а самая маленькая повесть Белкина — «Гробовщик» — имеет объем чуть более 11 000 знаков. В наше время все это — пределы объема журнального очерка, а «Гробовшик» по размеру пройдет и по стандартам Сетевого журнала. Так что «Повести Белкина» вполне можно назвать «Новеллами Белкина», но тогда красота названия пропадет и возникнет некое жеманство, поэтому Пушкин был, как всегда, прав.

Проспер Мериме написал романтическую остросюжетную повесть «Кармен» — это порядка 90000 знаков и море страсти. Однако, как метко заметил Юрий Лотман, «экзотика, фантастика и мифология Мериме всегда точно приурочены к географическому пространству и неизменно окрашены в отчетливые тона couleur locale… Острота достигается тем, что литературная география Мериме неизменно воплощается в пересечении двух языков: внешнего наблюдателя-европейца (француза) и того, кто смотрит глазами носителей резко отличных точек зрения, разрушающих самые основы рационализма европейской культуры. Острота позиции Мериме заключается в его подчеркнутом беспристрастии, в том, с какой объективностью он описывает самые субъективные точки зрения. То, что звучит как фантастика и суеверие для персонажа-европейца, представляется самой естественной правдой для противостоящих ему героев, воспитанных культурами разных концов Европы. Для Мериме нет «просвещения», «предрассудков», а есть своеобразие различных культурных психологий, которое он описывает с объективностью внешнего наблюдателя. Рассказчик у Мериме всегда находится вне того экзотического мира, который описывает».

Это «остранение», выход автора в «объективную» позицию наблюдателя, это эмоциональное, социальное и философское отдаление от истории — отличительное свойство и необходимое условие хорошей повести. Ибо иначе психологизм, свойственный рассказу, захлестнет писателя, и сюжет утонет в рассуждениях — вместе с идеей. Поэтому автор малой прозы, углубившийся в психологию героев при переходе от остросюжетной новеллы-развязки к интересной жизни в рассказе, вынужден снова научиться смотреть «холодным взглядом» на архитектуру сюжетного построения своего текста.

Взявшись за тему, превышающую масштаб рассказа, вы неизменно обнаружите, что «большое видится на расстояньи» — и либо вернетесь к форме никогда не кончающейся серии «Кентерберийских рассказов», либо научитесь «вставать над схваткой» ваших героев. Вот, например, романтик Александр Грин смог это сделать — и написал повесть-феерию «Алые паруса», вместив в объем около 110000 знаков огромное количество женских вздохов. Психологизм характеров вырастил из этой простенькой новеллы рассказ, а страсти и желание автора «закруглить» и «осоциалить» сюжет довели историю до объема повести, что позволило ей ярко прозвучать в веках, как и «Кармен». Ведь будь эти истории всего лишь новеллами, возможно, им не досталась бы такая богатая литературная и экранная жизнь.

Хотя вот рассказ «Загадочная история Бенджамина Баттона» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда занимает порядка 40000 знаков, а тянет не только на повесть, но и (с доработками сюжета, героев и антуража) — на неплохой фильм. Почему? Потому что, в отличие от рассказа, в повести сквозь маленькую жизнь отдельных людей начинает ощутимо чувствоваться огромное дыхание бесконечности. Той самой, о которой в «Баттоне» сказано: «Колибри — это не просто еще одна какая-то птица. Ритм сердца — 1,200 ударов в минуту. Их крылья делают 80 движений в секунду. Если ты заставишь их прекратить махать крыльями, они умрут меньше, чем за 10 секунд. Это не обычная птица, это офигенное чудо! Они замедлили движения их крыльев на пленке, и знаешь что они увидели? Кончики крыльев выписывают… Ты знаешь, что значит знак «∞» в математике? Бесконечность!»

«Самая большая бесконечность» возникает, конечно, когда повесть является обработкой фольклорного мотива или попавшей «в десятку» читательского самоощущения «новой сказкой», как в России это случилось с «цеховой легендой» Лескова под названием «Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе» (Цеховая легенда)». При первой публикации Лесков в духе Пушкина и Гоголя выдал историю за «народную», снабдив ее предисловием: «Я не могу сказать, где именно родилась первая заводка баснословия о стальной блохе, то есть завелась ли она в Туле, на Ижме или в Сестрорецке, но, очевидно, она пошла из одного из этих мест. Во всяком случае сказ о стальной блохе есть специально оружейничья легенда, и она выражает собою гордость русских мастеров ружейного дела… Я записал эту легенду в Сестрорецке по тамошнему сказу от старого оружейника, тульского выходца, переселившегося на Сестру-реку в царствование императора Александра Первого».

И произошел казус — не только простодушная публика, но и образованная критика восприняла шутку буквально и сочла «Левшу» записью старинной легенды. Еще бы — ведь у истории четыре главных героя: Левша — талантливый русский оружейник, атаман Платов — казачий атаман, генерал от кавалерии, и пара всем известных российских императоров — Александр I и Николай I. Чего ж тут придумывать, когда все — правда?

Лесков кинулся доказывать на страницах печати, что «все, что есть чисто народного в «сказе о тульском левше и стальной блохе», заключается в следующей шутке или прибаутке: «Англичане из стали блоху сделали, а наши туляки ее подковали да им назад отослали». Более ничего нет «о блохе», а о «левше», как о герое всей истории ее и о выразителе русского народа, нет никаких народных сказов, и я считаю невозможным, что об нем кто-нибудь «давно слышал», потому что, — приходится признаться, — я весь этот рассказ сочинил в мае месяце прошлого года, и левша есть лицо мною выдуманное».

Более того, кажется, что писателя должен был бы подстраховать язык повести, весь пересыпанный авторскими каламбурами и неологизмами: нимфозория, мелкоскоп, клеветой и т. д. Но нет — даже особая речь так изумительно точно выразила глубинные чаяния читателей, что Левша сразу стал именем нарицательным, обозначающим талантливого мастера из народа с золотыми руками — и по обыкновению с несчастной социальной судьбой.

Резюме? Когда повесть идеально и «изустно» рассказана, она ложится в самые глубины народного сердца, и сила «узнавания» архетипов такова, что уже при ее первом прочтении людям кажется, что они знали ее всегда, ибо она просто записана со скрижалей их сердец. И жаждущий славы автор становится «фольклорным» летописцем, лишаясь имени и возвращаясь ко временам устного творчества средневековых видений.

Сборник историй, роман-калейдоскоп, роман

Мефистофель

Поспоримте! Увидите воочью,

У вас я сумасброда отобью,

Немного взявши в выучку свою.

Но дайте мне на это полномочья.

Господь

Они тебе даны. Ты можешь гнать,

Пока он жив, его по всем уступам.

Кто ищет — вынужден блуждать.

…Он отдан под твою опеку!

И, если можешь, низведи

В такую бездну человека,

Чтоб он тащился позади.

Ты проиграл наверняка.

Чутьем, по собственной охоте

Он вырвется из тупика.

Мефистофель (один)

Как речь его спокойна и мягка!

Мы ладим, отношений с ним не портя.

Прекрасная черта у старика —

Так человечно думать и о черте.

Иоганн Вольфганг Гёте, «Фауст»

в переводе Бориса Пастернака

Как вы уже, наверное, догадались, роман получается из сборника новелл, рассказов или повестей, в идеале завязанных сюжетно в цикл или несколько циклов. При этом для построения «большой вещи» можно выделить три метода. Первый и самый очевидный — ступенчатый, когда вы последовательно излагаете серию новелл про одного героя. Так написан «Робинзон Крузо» Дефо и книжки Туве Янссон про Муми-троллей.

Во-вторых, можно включить в одну новеллу массу вставок, перебивающих основное повествование. Так я сделала в своем романе-калейдоскопе «Джем», где главного героя вы видите названным и проявленным лишь в нескольких историях из 55 новелл, эссе и поэтических врезок. Вещь можно читать по частям, а можно смаковать отдельные рассказы из каждой части, которых семь — по числу нот, из которых составлена эта литературная «джем-сейшен».

Однако как калейдоскоп составляет из маленьких пластинок законченные картины, так и роман-калейдоскоп, прочитанный («перевернутый») так или иначе, дает разные гармонические картины, составленные из отдельных новелл, эссе или стихов. В классической романной форме история-врезка существует давно: ее использует, например, Толстой в «Войне и мире», перемежая основное повествование совершенно аналитическими эссе о технологии войны, или Пушкин, вставляя сон Татьяны или сельские зарисовки в историю «Евгения Онегина».

Третий способ — параллельно развивать истории нескольких групп персонажей, чьи действия составляют отдельные линии повествования. Этот прием очень подходит для абсурдистских пьес о разрозненности мира (дальше мы еще поговорим об этой традиции, включая шедевр «В ожидании Годо» Беккета), а также — для сборников эссе вроде «Опытов» Монтеня или для путевых рассказов, когда вы переезжаете с места на место, и прежние герои регулярно заменяются новыми, как мы обсуждали в главе 2, посвященной дневниковой прозе писателя. Самый яркий пример группировки историй отдельными блоками в рамках единого литературного продукта — это журнал, каждый номер которого редакция строит вокруг некоей темы, но в следующем и тема иная, и герои сменяются на новых, ибо нельзя же все время печатать одних и тех же людей.

«Декамерон» Боккаччо или «Кентерберийские рассказы» Чосера постепенно развивали сквозной сюжет и композицию, приближая литературу небольших новелл к большой форме. Конечно, и большая, и малая истории существовали с древних веков параллельно, ибо они просто выражают разные состояние и взгляд. Малая ближе к лирике, а большая — к эпике. Лироэпику мы обсудим в следующей главе, а пока давайте разберемся с романом, который уже не малая форма. И тем важнее знать, где проходит граница между малым и большим в литературе.

Роман — это литературный жанр, как правило, прозаический, — хотя, как мы помним, «Евгений Онегин» — это, по Пушкину, тоже роман. Этот жанр дает развернутое повествование о жизни и развитии личности главного героя или группы героев в кризисный период его (их) жизни. Сам термин возник в середине XII века и относился поначалу к рыцарскому роману: старофранцузское слово romanz произошло от позднелатинского наречия romanice, что значит — «написанное на романском языке», который тогда был народным, бытовым.

Проще говоря, романтические истории на языке обычных людей о земных героях возникли в противоположность суровой историографии и религиозным видениям, которые писали строго на латыни. Поэтому «романом» вначале называли прицельно «не-латинские» произведения, первыми из которых стали «Роман о Ренаре», противопоставленный басне, и «Роман о Розе», отстраивавшийся от видений.

В XIII веке на смену исполняемому устно стихотворному роману пришел прозаический роман для чтения, с полным сохранением рыцарской авантюрной тематики и любовных сюжетов. И вплоть до произведений Ариосто и Эдмунда Спенсера, которые сегодня считают поэмами, все большие любовные истории современники резонно называли романами. В обратном переводе на латынь роман назывался «romanticus», отчего в европейских языках и взялось прилагательное «романтический», которое до конца XVIII века значило именно что «присущий романам», которые в те времена обычно повествовали об истории возвышенной любви. Позднее это слово стало синонимом понятия «любовный» и дало начало названию романтизма как литературного направления.

В XII–XIII веках слово «roman» стало еще и синонимом слова «estoire», что значило «изображение» или «иллюстрация». Поэтому примеры текстов художников в этой моей книге — это своего рода подарки от большой формы для писателей малой прозы и поэзии. Художник мыслит цельным единовременным образом — иначе он бы не смог нарисовать обложку к роману, а мы, читая его словесные описания картин, можем учиться технологии живописного взгляда и с точки зрения образности, и с позиций построения большой вещи «на одном холсте».

В XVII–XVIII веках «авантюрный» роман трансформируется в роман «реалистический» и «психологический». В Англии ввиду этих перемен за «старыми» романами оставили название romance, а «новые» романы с середины XVII века стали называть novel, от того самого итальянского слова «novella», которое породило новеллический малый жанр. Кстати, в горячей Испании слово romance с самого начала относилось к певческому поэтическому жанру — к романсу, а все разновидности романа искони называются novela. Так круг замкнулся, и в XIX веке Европе стало ясно, что малый реалистический формат имеет ту же природу, что и большой, и предполагает лихой сюжет с интересной развязкой, ярких героев и хороший стиль писателя, а в идеале — еще и существенное общественное звучание, как социальное, так и психологическое.

Между тем, конечно, по своей технологии роман противоположен «левополушарной» сюжетной новелле-развязке. Роман «правополушарен»: он дает читателю многоплановый узор сюжетов и образов, которые можно отложить — и наблюдать, как затем они притянут вас обратно. В искусно созданном «для правого полушария» романном образе нас увлекает его внутреннее развитие, а не просто внешний сюжет: вы ведь не стремитесь поскорее узнать судьбу героя, а хотите прочувствовать ее в деталях? Уэллс говорил, что все романы Диккенса, как они ни длинны, кажутся ему слишком короткими, и отмечал, что если французских писателей отличает стремление к исчерпывающему анализу, то в Англии романы тяготеют к последовательному и многостороннему описанию.

Больше того, говорил Уэллс, в Британии «роман — это произведение, не допускающее… явного вымысла. Автор берет на себя задачу показать вам обстановку и людей не менее реальных, чем те, которых вы постоянно видите… Но почти всегда… у читателя остается впечатление не только от описываемых событий, но и от поступков, которые представлены в привлекательном или непривлекательном свете… Чем выше мастерство, чем убедительнее приемы, тем большую пищу для размышлений дает автор… Роман — это не просто изложение вымышленных событий, но и авторский разбор, эмоциональная и нравственная оценка этих событий, а также мыслей и идей, которые вызвали эти события к жизни, поэтому… роман, как и драма, служит могучим орудием нравственного воздействия. И в этом заключается истинная и все возрастающая ценность романа… и писателя в жизни современного общества».

В итоге в англоязычной критике со временем более древний, но привязанный к однообразным романтическим сюжетам romance стал некой структурно-сюжетной разновидностью жанра novel. А кроме того, с конца XVII века, когда епископ Юэ в поисках предшественников романа впервые применил этот термин к ряду произведений античной повествовательной прозы, в Европе этот вид литературы тоже стал называться романом.

Зачем роман как жанр нужен специалисту малой прозы? Затем, что он — тоже novel, и все описанные выше свойства и достоинства романа в эпоху постмодернизма можно использовать в малой прозе и поэзии. Чтобы увидеть это, прочтите набросок неосуществленного романа из записных книжек Марка Твена, занимающий три абзаца. И вы увидите, что этот новеллический эскиз можно развернуть и в занимательный рассказ, и в приличную повесть, и в тяжелый романический двухтомник. Итак, «живут внутри айсберга. Жилище прекрасно устроено; утварь с погибшего корабля (а откуда берется тепло?). Рождаются дети. Толстый прозрачный лед в окнах. Их находят мертвыми и замерзшими через сто тридцать лет. Айсберг движется по широкому кругу, и так год за годом. Каждые двадцать три года они видят вдалеке обломки своего корабля.

Айсберг — двенадцать миль в длину, восемь в ширину, горы, долины, плато. Придумывают развлечения. Дети рождаются, вырастают, женятся. Пытаются разъяснить им, что такое жизнь на земле, в другом мире. Те не могут понять, они знают только свой айсберг. Приручают стада животных и стаи птиц, питаются ими. Может быть, у них нет огня. Тогда едят все сырым. Дети не видали огня, не знают об угле.

Это должен быть дневник женщины, он начат уже после кораблекрушения; как они туда попали, не сказано. У них нет воскресенья. Оба семейства знают, что им не спастись. Не хотят внушать детям несбыточную мечту и потому говорят им, что они родились здесь, на айсберге; ничего другого не знают. Откуда же ножи и другие металлические предметы? Их, оказывается, нашли в яйце оугоупа. Дети часто принимаются искать гнезда этой воображаемой птицы. Она рассказывает о юной девушке, душевнобольной, которая дожила до восьмидесяти. Посещает могилу мужа, умершего лет тридцать назад. Он лежит в ледяном склепе, не тронутый тлением, молодой, а она состарилась и поседела».

К чему это я привела? А к тому, что сейчас мы будем учиться делать «большую вещь» в любом размере. Ибо «романный» масштаб произведения — не в количестве знаков, а в сильном сюжете с интересной развязкой, которым учатся на новеллах, привлекательных героях с психологично описанной интересной внутренней жизнью, что свойственно рассказу, и в хорошем языке повествования, характерном для выдающихся повестей. И, как мы знаем, мера романа — это степень изменения героя, в первую очередь — лирического героя автора. В идеале надо, чтобы эта перемена имела какое-то социальное звучание, т. е. происходила не только внутри, но и вовне. Тогда наступает «на земле мир, в человецех благоволение».

Вот и давайте попробуем это сделать.

Фрактальное[8] построение «большой вещи» из малой прозы. Снегопад вместо «снежинки»

Роман — неотъемлемая часть конфликтов современности. Сущность великой революции мысли, которую мы сейчас переживаем, революции, философским аспектом которой является возрождение и провозглашение… прагматизма, состоит в том, что она утверждает значительность индивидуальной инстанции в противовес обобщению… Мы все яснее и яснее понимаем, например, что изучение социальной структуры — дело пустое и бессмысленное, если не подходить к нему как к изучению связей и взаимодействия отдельных личностей, которыми движут самые различные побуждения, которых связывают старые традиции и увлекают порывы, порождаемые обстановкой напряженных умственных исканий. И все наши представления об отношениях человека с человеком, о справедливости, о том, что разумно и необходимо с точки зрения общества, остаются неприемлемыми, негодными; они могут оказаться бесполезными или даже причинять вред, как платье не по мерке, как тесная обувь. И вот здесь приходят на помощь достоинство и возможности современного романа.

Герберт Уэллс, из статьи «Современный роман»

В Сети гуляет известная «технология снежинки» для создания романов. Одна моя знакомая, неплохая начинающая писательница, начала было по ней строить свои сказки, и стали они дюже сложными. Вроде сказка ее объемом до 50000 знаков, большой рассказ бывает такого размера. Но наворотов много, везде шкатулки с секретами и волшебники гуляют, и при рисовании табличек и детализации структуры выходит две проблемы. Во-первых, писательница никак закончить три сказки не может. Во-вторых, как начинает любую из них мне пересказывать — так каша какая-то, все события друг на друга наскакивают, кто кому дедушка, кто куда пошел, где какой меч-кладенец положен — ничего не поймешь.

А еще писательница говорит — это вообще какая-то беда: я несколько лет начинаю делать что-то — и не могу закончить. Я, говорит, по жизни человек плановый, структурный, бывший менеджер, могу от А до Я проект расписать и сделать, а тут — торкнусь и стоп. Рыпнусь — и нет. Не даются мне эти сказки, и не отпускают. Что такое со мной?

А у меня от ее рассказов возникло ощущение такое, будто приехал юный американский скаут в племя шаманов из третьего мира, находящегося где-то там выше облаков, и описал мир совершенно другого устройства, пытаясь связать его по Декларации независимости. А там, в третьем мире, все вообще другое и о другом — и то, что скаут воспринимает как предмет, это магнитные волны, а то, что он понимает как причинно-следственные связи, это как раз тамошние предметы. А то, что скаут принимает за людей и их отношения, это вообще запахи.

В чем дело?

Фрактальный мир собрания малой прозы

Где жизнь, которую мы потеряли в жизни?

Где мудрость, которую мы потеряли в знанье?

Где знанье, которое мы потеряли в сведеньях?

Томас Элиот, драматическая поэма «Камень»

В общем, у скаута нет не то что понимания законов этого мира, а даже способности различать объекты, понятия и логику его. Он ньютоновской физикой описывает теорию относительности и ни черта не понимает: предметы бегут быстрее скорости света, трансформируясь и исчезая на глазах, герои занимаются бессмысленными делами и отказываются прекратить это делать, истории возникают ниоткуда и уходят в никуда, и автор понятия не имеет, какая между всем этим связь.

В какой-то момент меня осенило, что попытки рассказать о ее мире похожи на то, как если б человек руками показывал, как устроен сложный фрактал. Он по контуру пальцем тычет, а дело в базовой формуле, по которой все устроено, — контуры хоть и самоподобные, но не одинаковые. И потом — они все время плодятся, новые.

Вот смотрите: рядом несколько картинок фракталов — давайте, покажите их руками, а я погляжу. Никак, да?

Стали разбираться, выяснили: пространство простой новеллы или рассказа никаких табличек с перечислениями сцен и героев не требует — объем истории невелик и нормально помещается в голове автора. Если что перепутал — по тексту легко найти и поправить. А у нее там какая-то многомерная «Война и мир», и нигде остановиться глазом нельзя, потому что везде все время что-то происходит, и это существенно меняет все, что рядом.

Она рисует таблички, углубляется в детали, расписывает, куда идут герои и где с какими предметами взаимодействуют, уточняет, кто чей папа, дядя и сват, — и все равно ничего не понимает в собственном творчестве. А бросить не может — затянуло. Я прошу рассказать — каша. Прошу текст — беллетристика, т. е. читаешь запоем, а о чем все это, не ясно, но сюжет тащит тебя из сцены в сцену, не отпуская. А в конце сказки взрывается пирог, из него выскакивает робот, злодей оказывается сыном героя, о котором мы не догадывались. Фея, в которой мы тоже все еще немного понимаем, накладывает на себя руки, серия непонятных чудес кого-то куда-то переносит, возникают новые персонажи, пурга очевидно продолжается. Но эта сказка кончилась, вот она, последняя страница. И ты прочел ее, не отрываясь, — и думаешь, закрывая текст: а о чем все это было и что вообще произошло?

Дети, правда, кое-что понимают, читают, говорят — это о девочке, которая ищет безопасных приключений. Им легко — они имеют право развлечься в этом лабиринте миров и радостно забыть все, чего не поняли, по выходе из него. Благо вон он, телевизор с 1000 каналов кабельного ТВ, и там тоже непонятно что параллельно происходит, а щелкать пультом мы уже привыкли, не требуя связности и осмысленности рассказа.

Но мне-то как литературному консультанту надо бы помочь автору справиться с прущим из него многомерным миром, в котором сам черт ногу сломит. А автор — нормальный человек, бывший менеджер по продажам крупной корпорации, совершенно светский персонаж безо всяких признаков безумия. В общем, я послушала, почитала и сказала: следует признать, что тут нужен новый метод описания всего этого сказочного кавардака.

Это, видимо, не снежинка никакая. Снежинку когда подробно распишешь, все равно будет большая снежинка, ее фрактальность условна, ибо на самом деле рассчитана на линейный сюжет, укладывающийся в табличку. А у нас — снегопад в виде фрактала, фрактал в виде снегопада, фрактальный снегопад, снегопадный фрактал. Так и будем работать. Ладно, сказала истощенная своим творчеством сказочница. И за три дня мы с ее миром разобрались. И сказку она дописала. Вот так.

Теперь рассказываю, как надо строить вашу историю, если мир ваш нелинеен. Это случается, если вы пишете историю, где несколько параллельных, сложно завязанных миров — не обязательно фантастических. Это могут быть цепочки семейных историй, которые происходят параллельно, как параллельно шла история моей матери и отца в повести «Уплыл причал». Так устроено большинство действительно поэтических образов, которые полны ассоциативных рядов и смысловых разветвлений, идущих вглубь, вбок и поперек текста. Так устроены зачастую сказочные приключения, даже в небольшом по объему произведении, как у упомянутой выше сказочницы, или в любых историях, где параллельно живут и колдуют несколько разных волшебных героев.

А еще фрактально пришлось собирать 55 моих повестей, новелл, рассказов и эссе, которые составляют мой роман-калейдоскоп «Джем». И при первом рассмотрении я готова была выстроить эти вещи в 20 разных логиках, ни одну из которых выбрать окончательно не могла, ибо все они отражали внутренние связи произведения.

Так что же делать?

Линейное построение сборника малой прозы и прочая: элементарный фрактал

Ах, суета сует! Кто из нас счастлив в этом мире? Кто из нас получает то, чего жаждет его сердце, а получив, не жаждет большего?.. Давайте, дети, сложим кукол и закроем ящик, ибо наше представление окончено.

Уильям Теккерей, роман «Ярмарка тщеславия»

Начнем с простого. Метод снежинки начинается с написания аннотации произведения в одно предложение, так называемый треугольник, хук-синопсис для редактора, продающий текст для читателя в пределах 15 слов. Нечто вроде длинного названия: «Это история о том, как тот-то, с таким-то характером, делает то-то и то-то, чтобы достичь того-то». Вы будете смеяться, но это отличное рабочее название вашего произведения, и такой формат очень распространен с древних до наших времен. Вот, например:

• Древний православный Патерик (изречения святых отцов), глава 23. «Вопросы юного к старцу фивеянину о том, как должно пребывать в келье, и о созерцании». Тут все просто — это момент сюжета по Дж. Кемпбеллу, когда герой спрашивает совета у наставника.

• Китайский роман «Троецарствие», глава 9. «О том, как Люй Бу помог Ван Юню уничтожить злодея, и о том, как Ли Цзюэ по наущению Цзя Сюя вторгся в Чанань». Чувствуете, что дорога уже «раздвояется»?

• Джиованни дель Плано Карпини. В книге «История монгалов. Путешествие в Восточные страны Вильгельма де Рубрук в лето Благости 1253. Послание Людовику IX, королю французскому» есть, глава 44, именуемая «Описание города Каракарума. О том, как Мангу-хан послал своих братьев против разных народов». Хан, конечно, главный герой, но поскольку народы разные, то братьев много и сюжет начинает параллельно, нелинейно и фрактально множиться.

• Макиавелли «Государь», глава XVII — «О жестокости и милосердии и о том, что лучше: внушать любовь или страх?». Это, конечно, эссеистика, но и тут, заметьте, конфликт и два пути, каждый из коих имеет обыкновение развиваться фрактально.

• Джонатан Свифт «Путешествия Гулливера в Лилипутию», глава 2, в которой «Император Лилипутии в сопровождении многочисленных вельмож приходит навестить автора в его заключении. Описание наружности и одежды императора. Автору назначают учителей для обучения языку лилипутов. Своим кротким поведением он добивается благосклонности императора. Обыскивают карманы автора и отбирают у него саблю и пистолеты». Герой тут один, но мир, в который он попал, устроен иначе, чем привычный ему мир, и он вынужден наблюдательно, как антрополог, изучать местные обычаи, чтобы понять правила игры, детали которой могут открыться не только через поведение императора, но и через массу иных персонажей, чей смысл сразу и не поймешь. Это «ветвит» траекторию внимания автора, «выбивая» сюжет из вожделенной линейной таблички.

• В.А. Жуковский. Поэма «Ундина», глава IX — «О том, как рыцарь и его молодая жена оставили хижину». Заметьте, что героев уже пара и описывать их надо именно так, а история для каждого из них может быть разной — и поди опиши ее одной табличкой, ибо когда для жены ничего не происходит, для рыцаря может случиться масса событий, и наоборот. А ведь автору еще надо описать то, что важно ему самому.

• Все мы знаем гоголевскую «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Снова пара — прочтите и узнаете, как Гоголь с нею справляется.

• А вот недавняя статья из Сети под названием «По просьбе «Газеты. Ru» представители четырех крупных IT-компаний рассказали о том, кто, когда, где и при каких условиях может стать сильным программистом». Шизофрения — это две личности. А когда их четыре, это что? Это фрактал, причем простенький.

Итак, как сварганить эту короткую фразу? Системно. Собираете разрозненные записки и идеи в «дневник об этой истории», как описано во второй главе, строите сюжет по законам третьей, заставляете героя совершать подвиги по принципам четвертой, оттачиваете стиль по модели пятой главы. Выбираете жанр и пишете в одну фразу, что ваше видение, новелла, рассказ, повесть, роман — о том, как такой-то герой добивается вот этой цели, преодолевая такие-то препятствия таким-то образом.

В чем проблема? В том, что моя сказочница на литературной консультации вот этого как раз сделать и не смогла. Увязла в деталях параллельных историй и технических приспособлений для перемещения между мирами, а уж кто кому кем приходится, это и вовсе могла только сумбурно простонать. Писательница знала, что в одной сказке у нее герой девочка-сирота, в другой — фея, в третьей кто-то еще. Но одной фразой фрактал их приключений не сводился. Цели их были автору не ясны, а связь между ними была очевидна, но состояла в том, что все мы состоим из атомов и если включить в картину мира все тонкие и зримые миры, то в этом едином мире находится все.

Я вспомнила, что мой знакомый астрофизик тут рассказал, что они, физики, измерили вес Вселенной, исходя из того, как она расширяется. А потом — суммировали вес всего, что видят в ней, — с приборами или без. Так вот, все, что они видят, это 5 % от веса Вселенной. А про остальное, он говорит, «мы даже не знаем, что это. И где». И хохочет. Вот оглянитесь прямо сейчас — вокруг нас 95 % чего-то, о чем мы даже не имеем понятия! Как вы такой мир в табличку на плоскости уложите, а? «И понял я, поэзия — не в слове, а только в связи слов, вблизи и выше их», — сказал по этому поводу хороший поэт Михаил Синельников и был прав.

Так как же моя писательница получает себе читателей своих сказок? А она — бывший продажник. Она подходит с правильной улыбкой и дает детям свой текст в руки со словами — хочешь сказку почитать? А дальше они читают, и беллетристические уловки типа «а что дальше?» тащат их до последней страницы. А опыт случайного перещелкивания бессвязного потока из 1000 кабельных каналов у них уже есть, так что в среднем по больнице все нормально. Как они это воспринимают? В расширенном состоянии сознания, вот как.

Но вернемся на землю, прежде чем окончательно воспарить.

Следующим шагом метода снежинки надо написать свою историю подробней, на абзац. Там должны быть завязка, конфликт и развязка произведения. Хороши истории, написанные по схеме три конфликта плюс конец. В идеале абзац занимает пять предложений. Одно предложение на завязку, по одному на каждый из конфликтов, и еще одно на конец. Вот при попытке сделать историю на абзац у моей сказочницы наступил тот самый «полный абзац», он же «окончательный писец». Как у меня когда-то он наступил при попытке построить в линию «Джем», состоящий из 55 разных произведений. Потому что как построить в одну линейку кучу компонент своей души, пронизывающих многомерное пространство собственной жизни, и еще 95 % «темной энергии, про которую мы даже не знаем, что это»?

Никак. Не будет вам здесь снежники, потому что ваш фрактал в нее не влезет.

Ровно по этой причине мой «Джем» стал романом-калейдоскопом, что описано в этой главе выше: это многомерный мир, который надо читать не линейной логикой — «происходит то, потом это и наконец то, что обещано», а расширенным сознанием — через образы, которые «не в слове, а только в связи слов, вблизи и выше их».

Фрактальное построение большой вещи из малой формы

Если я гореть не буду,

Если ты гореть не будешь,

Если он гореть не будет —

Кто тогда рассеет тьму?

Назым Хикмет, поэма «Как Керем»

У писательницы сказок были сюжеты, много и разные. Но мы сфокусировались не на них, а на исследовании природы и смысла сказочного пространства с его фривольными феями и недогадливыми колдунами из разных миров, замаскированными хранителями-коммерсантами и смышлеными девочками-сиротками, а также роботами, говорящими птицами и прочей нечистью, свободно или с трудом перемещающейся между полупроницаемыми мирами с их малопонятными автору законами.

Какая уж тут, к черту, таблица? Тут нейронные сети, уж как они там у нас в мозгу работают, и фрактальное изображение для простоты отражения идей. «И вот тогда — из слез, из темноты, из бедного невежества былого, друзей моих прекрасные черты, появятся и растворятся снова», — писала Белла Ахмадулина. Однако автору тут важно, что, появившись, они могут быть записаны. Мы стали видеть, слышать, чувствовать, ощущать эти миры, эти леса, облака, запахи и звуки, смыслы и обертоны. И за три дня (!) у сказочницы наконец-то сложилась до конца главная из трех незаконченных вещей. И у меня сложилось два стихотворения, парой — о двух взаимосвязанных и весьма крутых героях, которыми я болею уже лет десять, и ни разу о них не писала.

Каждая из нас разомкнула авторский круг одиночества, сказала я тогда. И вспомнила начало стихотворения Ахмадулиной про то, как «из бедного невежества» возникают друзья:

О, одиночество, как твой характер крут!

Посверкивая циркулем железным,

как холодно ты замыкаешь круг,

не внемля увереньям бесполезным.

Так призови меня и награди!

Твой баловень, обласканный тобою,

утешусь, прислонясь к твоей груди,

умоюсь твоей стужей голубою.

Дай стать на цыпочки в твоем лесу,

на том конце замедленного жеста

найти листву, и поднести к лицу,

и ощутить сиротство, как блаженство.

Даруй мне тишь твоих библиотек,

твоих концертов строгие мотивы,

и — мудрая — я позабуду тех,

кто умерли или доселе живы.

И я познаю мудрость и печаль,

свой тайный смысл доверят мне предметы.

Природа, прислонясь к моим плечам,

объявит свои детские секреты.

И вот тогда — из слез, из темноты,

из бедного невежества былого

друзей моих прекрасные черты

появятся и растворятся снова.

Вот когда исследование «приснившегося» вам мира будет достаточно внимательным, непредвзятым и бережным, то ваши герои и сюжеты появятся из темноты именно так, и сам Бог поведет вас по коридорам этого сложного мира, а вы просто запишете то, что увидите. Это и делает настоящий писатель в конце концов, после вникания в суть своих видений. А дальше — просто вопрос связного построения повествования и его редактуры — по правилам, изложенным в предыдущих главах.

Если же в этот момент вы начнете насиловать увиденный мир по сценарию «снежники», который велит написать на страничку (имя героя с историей его жизни одним предложением, цель и глубинный мотив героя, конфликт и прозрение, обеспечивающее узловой момент истории, и ключевые события на абзац), то с вами будет то же, что с моей писательницей: открывшийся вам из темноты мир закроется, и вы снова не закончите вещь.

Я не говорю, что никакую вещь нельзя написать по методу снежинки. Линейную — можно. Я говорю, что мир давно уже сложней нелинейного, фрактального, нейронного — и надо соответствовать этой сложности. А для этого надо менять форму мышления. Хотя бы «на цыпочки в твоем лесу, на том конце замедленного жеста».

Что дальше? Дальше вы свой фрактал высматриваете на цыпочках как многомерную мозаику, открывая себе то одну, то другую смысловую, энергетическую, силовую, сюжетную линию. Говорят, характер — это судьба. Когда мы понимаем характер мира пришедшего к нам произведения, мы можем записать текст. Да, для этого полезно собрать материал, сделать сюжет, усилить мотивацию и прыжок героя по пирамиде Маслоу, подобрать подходящий открывшемуся миру стиль письма и жанр. Написать план, выглядящий как мозаика с «белыми пятнами» неясностей, разглядеть «на цыпочках» недостающее.

Глазами ничего не увидишь, зорко одно лишь сердце, говорил Маленький Принц, и был прав. Смотрите с нежностью, и тогда схемы опишут реальность виртуального мира, который вам открылся, а судьбы героев и повороты сюжета станут ясны как божий день. Есть такие картинки — на вид это просто орнамент, но, глядя на него расфокусированным взглядом вдаль, начинаешь видеть трехмерную картинку внутри него — это и есть ваш роман. Разглядите его внимательно, сохраняя это состояние, а потом, не теряя его, запишите то, что увидели.

Вот вам и фрактальная история. Пишите общий план-оглавление, затем встраивайте в него подробности, куски, части, новеллы — записывайте покладисто те части мира, что вам сдает ваше пространство. Написали, проверяйте на сюжет, героя, стиль. Укрепляйте героя, достраивайте сюжет, доводите образы до максимальной выразительности и силы. И ныряйте дальше. Так серия новелл выстроится в роман-калейдоскоп, серию-сказку, мир-фрактал.

Почувствовав, что устали — правьте, структурируйте, совершенствуйте текст. Разваливается сюжет — применяйте методы главы 3. Не понятен герой — опишите его подробней, с предысторией и психологическим портретом, как написано в главе 4. Выстроится имеющаяся часть — придет следующая. Подкачал стиль, не выражает сути? Ищите свои слова и формы, как написано в главе 5. Случился творческий ступор? Используйте подходящие вам методы из той же пятой главы.

Да, вам поможет табличка. На листе — двумерная, со столбцами (эпизод, действующие лица, детали и пр.), а в голове — в таком числе измерений, что надо для вашей вещи. Методы построения калейдоскопа историй, кстати, очень похожи на формирование выставки картин, что я описала в части главы 3 под названием «Пленэр как мемуары, или Как заставить коллекционера купить серию картин целиком?».

Удачи!

Задание. «Фрактальная сборка» вашей «большой вещи» из трех произведений

Занятия писательской школы помогают научиться мыслить композиционно, переходить от фактов и конкретики к образам и знакам. Литературные опыты развивают в художнике композиционное мышление, которое в живописи, как и в литературе, является вершиной.

Моя книга художника «Святогорье» — это истории, связанные между собой местом. Мне хотелось отобразить созерцание на разных уровнях.

Первая серия называется «Ностальгия». Это набор наиболее ярких зрительных впечатлений лирического героя, в детстве побывавшего в этих местах. Вторая группа картин, «Деревня Старого Вяза», позволяет увидеть в обыденном глубокое. А третья серия, «Полдень», посвящена историческому прошлому. В ней показана гармония человека и природы. Люди и вещи здесь нужны друг другу. Поэтическое начало природы вливается в человека и наполняет его. Следующая глава моего рассказа — «Жизнь вещей», напротив, передает мир предметов человека, отошедшего от своего начала, стремящегося заключить природу в рамки своего узкого понимания. Этот мир сменяет новый образ: это одна картина — стул предка Пушкина, Ганнибала. В нем природное и человеческое объединяются в одно целое. Предмет становится знаком. Эта работа связывает воедино темы двух предыдущих глав.

Заключительная глава моей книги называется «Возвращение». Она посвящена обратному пути нашего современника к своим корням. Попытка вновь обрести связь с природным началом приводит лирического героя обратно в Святогорье. Человек стремится снова обрести гармонию, вернувшись к земле. Возможно, это достижимо, но не так, как у наших предков. Нам нужно сменить свою позицию на взгляд художника, для которого каждая часть мира гармонично существует среди других, — и стать частицей мира, а не его завоевателями.

Полина Раева, студентка графического факультета Санкт-Петербуржского государственного института живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина, член Федерации альпинизма, скалолазания и ледолазания Санкт-Петербурга, участник «Школы малой прозы и поэзии» Натальи Гарбер для художников, Пушкинские горы, лето 2012 года

1. Одна история в трех жанрах

На данный момент Вы, скорей всего, уже определились, какие жанры влекут Вас более всего. Если нет — самое время выбрать три наиболее близких по духу. И написать в этих трех разных жанрах одну многомерную историю… о птице Феникс. Каждую — по всем канонам литературы, с завязкой, катарсисом и развязкой, в дивном стиле и с ярким развитием героя, благо повод для яркости у Феникса есть. Игра с жанрами — это реально полезно для развития писательских мышц в комплексе полноценности, так что не скупитесь на усилия.

Из моих текстов к заданиям этой главы могут быть полезны: мое интервью Севе Новгородцеву «Детективное расследование сновидений», собственно видение «Волшебство для взрослых», фантастическая новелла «Лондон ему понравился», очерковый документальный рассказ «Сандр. Всегда открытая дверь», басенная притча «Наше море» и роман-калейдоскоп «Джем», на примере которого можно понаблюдать современную «сборку» прозы малых (новеллы, очерки, рассказы) и средних форм (повести), перемежаемых поэзией (стихи и поэмы) «в тему» общей джем-сессии.

Задание сегодня у Вас большое, оно подытоживает главы по работе с «чистой» прозой, посему для храбрости даю здесь и одно свое стихотворение — в тему к Фениксу:

РЕЦЕПТ ХРАБРОСТИ

Сто граммов любви, сорок граммов уменья,

Кристалл безрассудства, щепотка удач.

Три капли судьбы с огоньком наслажденья,

Призыв, что играет веселый трубач.

И бой впереди. Все смешать и приправить

Дыханием силы и жаждою жить.

Сто граммов свободы, пять граммов забавы,

Улыбка бессмертья — и залпами пить!

Наталья Гарбер

2. Тест на решительность

Если ничего не получается, или получается не то, или смерть Феникса пугает, или просто страшно выйти на новый уровень, — пройдите следующий ниже тест на решительность и примите решение: Вы будете писать или… Вы будете писать немедленно?

У замечательного психолога Ролло Мэя есть книга с говорящим названием «Мужество творить». Не будет мужества, решительности, внутренней силы — не будет творчества. Текст приходит в мир через действие, которое требует решительной трансформации Ваших сложных проблем в творческое повествование об их решении, в Вашу собственную энергию творческого действия. Если это у Вас не выходит, выберите из каждого из предложенных вариантов ответов какой-нибудь один и узнайте, в чем проблема:

1. Что, по-Вашему, движет человеком в жизни прежде всего:

А — любопытство;

Б — желания;

В — необходимость.

2. Как Вы думаете, почему люди переходят с одной работы на другую?

Г — их увольняют;

Д — уходят из-за большой зарплаты;

Е — другая работа им больше по душе.

3. Когда у Вас происходят неприятности:

А — Вы откладываете их решение до последнего;

Б — у Вас есть потребность проанализировать, насколько виноваты Вы сами;

В — Вы не хотите даже и думать о том, что случилось.

4. Вы не успели вовремя сделать какую-то работу и:

Е — заявляете о своей неудаче еще до того, как это станет известно;

Г — с боязнью ждете, когда Вас спросят о результатах;

Д — Вы основательно подготавливаетесь к объяснению.

5. Когда Вы достигаете какой-то поставленной цели, то встречаете известие об этом:

В — с чувством облегчения;

Б — с бурными положительными эмоциями;

А — по-разному, в зависимости от цели, но не так бурно.

6. Что бы Вы рекомендовали очень стеснительному человеку?

Г — избегать ситуаций, требующих риска;

Е — избавиться от этого, обратившись к помощи психолога;

Д — познакомиться с людьми другого склада, не страдающими застенчивостью.

7. Как Вы поступите в конфликтной ситуации?

Б — поговорю с тем, с кем вступил в конфликт;

А — напишу письмо;

В — попробую разрешить конфликт через посредника.

8. Какого рода страх возникает у Вас, когда Вы ошибаетесь?

Д — страх того, что ошибка может изменить тот порядок, к которому Вы привыкли;

Г — боязнь наказания;

Е — боязнь потерять престиж.

9. Когда Вы с кем-то разговариваете, то:

А — время от времени отводите взгляд;

Б — смотрите прямо в глаза собеседнику;

Г — отводите взгляд, даже когда к Вам обращаются.

10. Когда Вы ведете важный разговор, то:

Е — тон разговора обычно остается спокойным;

Д — Вы то и дело вставляете ничего не значащие слова;

Г — Вы повторяетесь, волнуетесь, Ваш голос начинает Вас подводить.

Результаты:

Если Вы выбрали главным образом варианты Б и Е: Вы, безусловно, решительный человек — и слишком часто пренебрегаете вещами, которые считаете мелкими, незначительными. Благодаря силе Вашего таланта Вас ценят как самостоятельную и интересную личность. Призвав на помощь свое чувство ответственности перед собой и близкими, Вы способны взяться за сложную задачу своего исцеления. Соберитесь с силами, продумайте свою творческую цель и сделайте первый шаг. Уж Вы-то точно способны дойти до нее!

Если почти все Ваши ответы состоят из вариантов А и Д: Вам нравятся отважные люди, но сами Вы решительны по обстоятельствам. Вы способны действовать достаточно активно и быстро только тогда, когда считаете, что дело того стоит. Но, решая, стоит ли, Вы часто оправдываете свою нерешительность, считай, что надо быть осмотрительным. Как Вы считаете, осмотрительно ли Вам продолжать бояться писательства и хоронить в себе свои творческие планы, или наконец рискнуть и написать что-то стоящее? И как минимум в итоге прожить более яркую, счастливую и интересную жизнь?

Если большинство Ваших ответов относится к В и Г: Вы боитесь не только принимать решения, но даже обдумывать их. Вам так страшны перемены, критика, стресс… что Вы согласны не дышать, лишь бы их не было вовсе. Поглядите на результат: Ваше психологическое состояние нельзя назвать ни стабильным, ни благополучным. Вы не избежали перемен, Вы потеряли себя, свое творчество и свою жизнь. Хотите стать сильнее, лучше справляться с давлением жизни? Хотите решительно управлять переменами, а не пассивно мучиться от них? Тогда используйте для этого писательское дарование. У Вас его мало, по-Вашему? Ну, так тем более — используйте его на все 100 %!

3. Ваша «Шестая повесть Белкина».

Вливаемся в ряды классиков

Найдите в Сети «Шестую повесть Белкина», написанную Михаилом Зощенко, а особенно — обращение «от автора», предваряющее ее. Поглядите, как мастер «копирует» мастера, и бесстрашно сделайте свой вариант, свою «Шестую повесть Белкина». Вот пара цитат из авторского предисловия Зощенко о смысле этого «копирования с мастера»:

«В дни моей литературной юности я испытывал нечто вроде зависти к тем писателям, которые имели счастье находить замечательные сюжеты для своих работ… Мне хотелось бы написать на некоторые сюжеты Мопассана, Мериме и т. д. Но относительно Пушкина у меня всегда был особый счет. Не только некоторые сюжеты Пушкина, но и его манера, форма, стиль, композиция были всегда для меня показательны.

Иной раз мне даже казалось, что вместе с Пушкиным погибла та настоящая народная линия в русской литературе, которая была начата с таким удивительным блеском и которая (во второй половине прошлого столетия) была заменена психологической прозой, чуждой, в сущности, духу нашего народа. Мне казалось (и сейчас кажется), что проза Пушкина — драгоценный образчик, на котором следует учиться писателям нашего времени. Занимательность, краткость и четкость изложения, предельная изящность формы, ирония — вот чем так привлекательна проза Пушкина.

Конечно, в наши дни не должно быть слепого подражания Пушкину. Ибо получится безжизненная копия, оторванная от нашего времени. Но иногда полезно сделать и копию, чтоб увидеть, каким секретом в своем мастерстве обладал великий поэт и какими красками он пользовался, чтоб достичь наибольшей силы. У живописцев в отношении копии дело обстоит проще. Там достаточно «списать» картину, чтобы многое понять. Но копия в литературе значительно сложнее. Простая переписка ровным счетом ничего не покажет. Необходимо взять сколько-нибудь равноценный сюжет и, воспользовавшись формой мастера, изложить тему в его манере.

Поэтому сделать сносную копию с отличного произведения не есть ученическое дело, а есть мастерство, и весьма нелегкое. Во всяком случае, в моей литературной юности подобную копию мне никак не удавалось сделать. Я не понимал всей сложности мастерства и не умел владеть красками, как это следовало. И вот теперь, после семнадцати лет моей литературной работы, я не без робости приступаю к копии с пушкинской прозы. И для данного случая я принял за образец «Повести Белкина». Я надумал написать шестую повесть в той манере и в той «маске», как это сделано Пушкиным.

Сложность такой копии тем более велика, что все пять повестей Пушкина написаны как бы от разных рассказчиков. Поэтому мне не пришлось подражать общей манере (что было бы легче), а пришлось ввести по-настоящему новый рассказ, такой рассказ, который бы мог существовать в ряду повестей Белкина… В заключение мне хочется сказать, что в основу моей повести положен подлинный факт, благодаря чему взыскательный читатель может прочитать мою работу и без проекции на произведения Пушкина».

Глава 7

«В строчку» или «в столбик»? Лироэпика и драматургия поэзии

Поэзия открывается в том периоде жизни, когда чувства еще свежи, очарование миром всего сильнее, когда все представляется новым и необычайным. Иное дело проза: она требует зрелости. Недостаточно воздыханий, восторгов, метафор. Надо вникнуть в жизнь, научиться многому и прежде всего самому искусству прозы…

Особый ритм прозы, отличный от стихотворной речи, подбор слов по их звуковым, смысловым, эмоциональным оттенкам, взаимоотношение распространенных: и простых предложений, их размещение в отдельных абзацах — вся эта техника прозы остается для читателя тайной, и он над ней, как правило, не задумывается.

Между тем, в стихах необычное сочетание, блестящая метафора, меткое выражение всегда обратят на себя внимание читателя, а проза, даже самая совершенная, особых восторгов не вызывает.

Ян Парандовский, «Алхимия слова»

Казалось бы, какая разница между поэтом и писателем? И там, и там — слова, сюжеты, герои, образы, метафоры. Все и так, и не так. У писателя — сюжеты, герои, а потом уже образы, если повезет. У поэта — образы, потом немного сюжета и герой, который и есть сам поэт и его переживания. Поэтому первые пишут в строчку, ибо так быстрее и им важна мысль, сюжет, события, а не придыхания. А вторые пишут в столбик, да еще в концах этого столбика вставляют рифмы, чтобы дополнительно задержать читателя на вдохе, выдохе, образе отдельной строки (невиданное чванство для прозаика) и внутренних связях всей системы поэтических метафор, о которых пишущие в строчку зачастую даже не задумываются.

Почему так? Потому что у прозаиков ведущее полушарие мозга — левое, более рациональное и логическое, и там возникают последовательные мысли, а у поэтов — правое, где созидаются образы и эмоциональные, целостные и зачастую единомоментные переживания. Баланс полушарий — это Божий дар и результат длительных и разнообразных жизненных практик в образном и логическом мышлении и деятельности. Такую тренировку дают себе немногие, хотя я ее вам очень рекомендую для творческого развития, которому очень нужны оба полушария, — недаром Пушкин призывал поэтов мыслить, а прозаиков писать образно.

Однако начав писать, вы обычно обнаруживаете склонность к поэзии или прозе, и вторую половину мозга приходится именно что тренировать, и обычно — после того, как что-то начало получаться в природной, естественно получающейся форме. Во фрактальной форме, то есть.

Поэтому поэтам можно читать данную книжку прямо с этой главы, ибо у истинно «правополушарных» авторов, мыслящих исключительно лирично и в рифму, целостно и образно, прозаические схемы, модели и правила вызывают зубовную боль. Так, например, «правополушарная» поэтесса Анастасия Остапенко, одна из участниц моих литературных семинаров, смогла в 2012 году свои муки с «методом снежники» описать поэтически:

МОЯ МОДЕЛЬ СОЗДАНИЯ РАССКАЗА

Моя модель создания рассказа

Ко мне пришла, как водится, не сразу.

Сначала постояла на пороге,

Зачем-то долго вытирая ноги,

И лишь потом, откашлявшись для виду,

Явилась в комнату, под стать тому Давиду.

Что тут сказать — конечно, хороша!

Фигура стройная (не знаю, как душа).

Я растерялась, прям, должна признаться.

Сама модель пришла! Куда деваться!

А любят что обычно все модели?

Чтоб обогрели их, обули и одели.

Так эта, видимо, такая же зараза! —

Стоит и пялит на меня два круглых глаза.

Ну, я, как водится, зову ее к столу,

Дорожка красная под ноги на полу.

И так, и эдак я. Она — молчок.

Тогда я водочку достала, шашлычок,

Мы с ней одну, другую под шашлык —

Молчит, как будто вырвали язык.

И точно говорят про них — зараза!

Сидит и пялит на меня два круглых глаза.

Ну, я в глаза ей прямо: «Слышь, модель?

У нас с моделями в стране сплошной бордель.

У нас писать берется кто горазд,

И нас — гораздых — пропадает цельный пласт!

Ты рассказала б, как начать и что затем,

Иль, может, даже б накидала пару тем».

Модель расслабилась уже к тому моменту,

И говорит мне, словно импотенту:

«Все просто, Вася» (правда, звать меня иначе,

И я не поняла, что это значит).

«Все просто, Вася, — говорит, — сие — основа:

Необходимы для свободы слова

(Коль это слово тебе стало интересно),

Всего лишь время и всего лишь место,

И главное — чтоб рядом ни души,

Потом — бери бумагу и пиши».

А я, как дура, говорю: «А че писать?»

«Пиши о том, о чем хотел сказать».

Я помню, выпили за мир еще по разу.

Гляжу — модели нет. Я ж говорю — зараза!

Потом мой муж пришел, вдвоем глядели,

Выходит, не было на деле той модели?..

Ну, поискали тут и там еще немножко,

На кухню глянули — а там пропали ложки…

Анастасия Остапенко

Проще говоря, есть лирики, которым физика и математика, а также программирование литературных шедевров не подходит — они мыслят иначе. Как? Лирическими фракталами.

Вот во фрактальную многомерную историю мировой лирики мы сейчас и погрузимся.

Лирика как образ мышления автора

Что значит роза? Роза пахнет розой,

Хоть розой назови ее, хоть нет.

Ромео под любым названьем был бы

Тем верхом совершенств, какой он есть.

Уильям Шекспир, трагедия «Ромео и Джульетта»

перевод Бориса Пастернака

Лирика — это один из трех родов литературы. Второй — эпика. Есть еще драма.

Роды литературы отличаются по типу отношения автора к его произведению. Аристотель в своей «Поэтике» отличил их так: если рассказать о событии, оставшись собой, выйдет лирика, если представить событие как нечто отдельное от себя, получится эпос, а если представить все через действующих лиц, будет драма. На самом деле понятно, что в современном тексте драматургия обязательна, чтобы читатель не скучал, не менее необходимое эпическое начало показывает панораму жизни, что позволяет читателю представить себя частью истории, а лирический герой автора дает ему возможность высказаться так, как проповедовал Толстой — от души.

Поэтому уже в XIX веке немецкий философ Шеллинг лирику соотнес с бесконечностью и духом свободы, эпос — с чистой необходимостью, а драму представил как синтез того и другого, т. е. борьбу свободы с необходимостью.

Между тем философ Гегель характеризовал роды литературы с точки зрения отношений «субъекта» и «объекта»: лирика субъективна, эпос объективен, драма соединяет оба начала. В XX веке роды литературы неоднократно соотносились с психологическими процессами: лирика ближе к представлению, эпос — к воспоминанию, драма — к напряжению и т. д.

Возвращаясь к способу сочинения шедевров, стоит признать, что лирику, конечно, не программируют — ее просто переживают. И поскольку мы только что отошли от суровой прозы на грани больших форм, давайте вернемся к малым жанрам и поговорим о природе лирики поподробнее.

Лирическая поэзия воспроизводит субъективное личное чувство или настроение автора. Ее формы — стихотворение разных форм, романс или баллада, послание (ода), элегия и т. д. Если объем текста растет, получается поэма, но об этом позже.

Начало лирики лежит в песне, способной немногими словами передать и глубокое чувство, и сложную историю. Подобные песни можно услышать даже у аборигенов. В более сложных культурах лирическая песнь перерастает личные драмы и становится народной формулой настроения или темы. Если песня хороша, люди часто забывают автора и поют ее как «народную», передавая из уст в уста. Каждая территория перепевает песню по-своему, и шедевр получает серию «народных прочтений», из которых наиболее удачные переживают время, а более слабые со временем умирают.

Первобытная песня была связана также и с пляской, пантомимой, народным театром и «эстрадным» чтением историй со сцены. Такой смешанный род поэзии называется лироэпической и драматической кантильоной. Со временем компоненты этого народного сказания и представления разделились на лирику, эпос и драму, причем лирическая поэзия как первоисточник всех трех сохранила и эпические, и драматические черты. Чтобы это увидеть, достаточно вспомнить народные песни или известные стихотворения любых времен: все они очень «сценичны», обычно включают диалоги и всегда содержат некую эпическую историю, зачастую включающую в игру и природу («что, стоишь, качаясь…», «шумел камыш…» и т. д.).

Русская и вообще славянская народная лирика включает песни бытовые («чтоб барской ягоды тайком уста лукавые не ели, и пеньем были заняты», как писал Пушкин) и обрядовые. Вторые — например, масленичные, свадебные, застольные, солдатские — сопровождают праздники и обычно связаны с плясками, хороводами и хождением по домам односельчан, включают мифологические мотивы.

Первые дошедшие до нас авторские лирические произведения — это Псалмы царя Давида и Песнь Песней, приписываемая царю Соломону и представляющая собой уже лирико-драматическую поэму. Затем в Греции получили развитие эротические элегии и печальные эпиталамы, хоровые политические песни и гимны богам, песни, восславляющие вино и любовь, песни для свадеб или военных походов, плясовые или мимические песни, оды и эпиграммы, а также буколические поэмы о крестьянском быте.

Вся лирическая поэзия последующего времени подражает греческим образцам. В Италии возникли канцона и сонет, имевшие своей вершиной шедевры Петрарки. Французские поэты увлекались балладами. В Германии случались духовные пьесы в стихах, кои писал и Лютер. В Англии средние века прошли под лироэпические песни о подвигах Робин Гуда. Шекспир полюбил сонетную форму и заразил ею Европу. Затем все увлеклись мадригалами и одами, мода на которые дошла к XVIII веку и до России, где ее подхватили Ломоносов, Державин и Тредиаковский.

Наевшись величественным поэтическим ложноклассицизмом, европейская и русская культуры обратились к романтизму, и тут лирика расцвела пышным цветом. Лирическое настроение вдохновляет весь Запад и российских поэтов начала XIX века — Жуковского, Батюшкова, Рылеева, Пушкина, Лермонтова, Вяземского, Баратынского, Одоевского. Форма лирики становится предельно свободной и подчиняется только внутренним эстетическим и психологическим законам автора. Стихотворения посвящены изображению чувства, восприятию мира или некоей идеи. Получает новое дыхание философская, политическая, социальная поэзия. На Западе Гёте пишет элегии, Вордсворт — сонеты, Виктор Гюго — оды, во всех странах возрождается баллада со средневековыми или народными сюжетами, а также поэмы всех сортов.

Лироэпика в прозе и поэзии

Я спешила и уронила часы — подарок брата на девятилетие. Они упали, и я рассердилась: своевольничают! Подняла — идут. Я смотрю на них утром, днем и вечером. Это братское время. Они идут — значит, мое десятилетие будет.

Лиза Гурылева (9 лет, СПб), стихотворение в прозе, написанное на уроке Школы малой прозы и поэзии в Пушкинских горах

Однако надо заметить, что лирическая муза как таковая вдохновляет обычно на краткие произведения. Пушкин недаром назвал «Евгения Онегина» романом, несмотря на стихотворную форму. Лирика предназначена для выражения сильных чувств, которые не бывают долгими, ибо иначе они просто сжигают психику автора. Меж тем эпические поэмы или романы в стихах могут составлять несколько томов. Поэтому переход к большой форме неизменно заставляет поэта брать эпическую, социальную тему. «Евгений Онегин» — это энциклопедия русской жизни, а не романтическая история несчастной любви Татьяны.

Ярким примером лироэпики является детская поэзия. Детям не интересно читать о богатой внутренней жизни поэта, им сюжет подавай. Поэтому любое хорошее детское стихотворение — это маленькая «эпическая» история со своим сюжетом о внешних событиях, которые читатель может приложить к себе и миру. А переживания и эмоциональные оценки аккомпанируют основной, сюжетной истории стихотворения.

Еще один выразительный пример лироэпики — упоминавшаяся выше баллада. Это название происходит от французского слова ballade, что значит «плясать». В балладе всегда есть повествование, посему она эпична. Она обычно посвящена любовной истории, поэтому лирична. Баллады содержат от трех до двенадцати строф (четверостиший), перемежающихся припевом и первоначально предназначавшихся для сопровождения танцев.

Баллады обильно писали французские трубадуры и даже знаменитый баснописец Лафонтен. Популярность привела их на сцену, где баллады получили свободную форму и яркие сюжеты, в частности о несчастных браках королей. В Англию баллада приплыла на кораблях норманнских завоевателей, что придало ей здесь оттенок мрачной таинственности. В Шотландии ее темой стали кровавые битвы и ужасные бури. Роберт Бернс мастерски воспроизвел этот стиль преданий в «Песне о нищих». В Германию баллада попала из Англии, окрасилась фантастическими и мистическими мотивами — и до сих пор обозначает стихотворение в стиле старинных английских и шотландских народных песен. Ярким примером является «Лесной царь» Шуберта.

В России баллада возникла в XIX веке, когда Жуковский написал «Людмилу». Как писал Белинский, «эта баллада доставляла нам какое-то сладостно-страшное удовольствие, и чем более ужасала нас, тем с большей страстью мы ее читали. Она коротка казалась нам во время оно, несмотря на свои 252 стиха». Еще более известна была баллада «Светлана», лучшее произведение Жуковского. Пушкин написал в этом жанре «Песнь о вещем Олеге», Лермонтов — «Воздушный корабль». Писали баллады граф А. К. Толстой и А.А. Фет.

Поэма — «большая лироэпика» в стихах… или прозе

Поэзия не в том, совсем не в том, что свет

Поэзией зовет. Она в моем наследстве.

Чем я богаче им, тем больше — я поэт.

Я говорю себе, почуяв темный след

Того, что пращур мой воспринял в древнем детстве:

Нет в мире разных душ и времени в нем нет!

Иван Бунин, из стихотворения

«Поэзия темна, в словах невыразима…»

Следующим шагом от лирики к эпике стал жанр поэмы, представляющий собой крупное стихотворное произведение с повествовательным или лирическим сюжетом. Поэма так плавно перетекла в эпос, что вплоть до Средних веков эпопею тоже часто называли поэмой. Эпопея была обширным циклическим собранием лиро-эпических сказаний и песен либо чрезвычайно «разбухшим» народным преданием или мифическим сюжетом, как «Илиада», «Махабхарата», «Песнь о Роланде», «Старшая Эдда» и другие авторские и народные шедевры.

Поэмы бывали героические или назидательные, сатирические или комические, романтические или лирикодраматические. Главным типом поэмы долгое время было национальное осмысление религиозной картины сотворения мира — «Энеида» Вергилия, «Божественная комедия» Данте, «Лузиады» Камоэнса, «Освобожденный Иерусалим» Тассо, «Потерянный рай» Мильтона, «Генриада» Вольтера, «Мессиада» Ююпштока, «Россияда» Хераскова и др.

Постепенно развилась также и романтическая поэма, чьими вершинами стали «Витязь в тигровой шкуре» Руставели, «Шахнаме» Фирдоуси и «Неистовый Роланд» Ариосто, представлявшие поэтические версии рыцарского романа. Со временем жанр поэмы нашел свой срединный путь, обратившись к нравственно-философским проблемам, находящимся между религиозно-вселенской и глубоко индивидуально-романтической картинами мира. Шедевр этого рода — конечно, «Фауст» Гёте.

В эпоху романтизма поэма расцвела как вершина лиро-эпического жанра, приобретя социально-философский и даже символический характер в «Паломничестве Чайльд Гарольда» Байрона, «Медном всаднике» Пушкина, «Дзя-дах» Мицкевича, «Демоне» Лермонтова или «Германии. Зимней сказке» Гейне.

Однако не надо думать, что поэма — это обязательно стихотворное произведение. Гоголь назвал «Мертвые души» поэмой, хотя планировал ее как трехтомное сочинение в совершеннейшей прозе. Однако «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух» — это, конечно, поэтические строчки.

Это парадоксальное сочетание лиризма и социальной остроты произведения расцвело в литературе с конца XIX века, когда увлечение жанром поэм пошло на спад. И тут Лонгфелло написал «социальную» поэму под названием «Песнь о Гайавате», а Некрасов — не менее общественно-политические «Мороз Красный нос» и «Кому на Руси жить хорошо». В XX веке эта социальная тематика в поэмах усилилась, примером чему стали, например, «Облако в штанах» Маяковского или «Двенадцать» Блока, где глубоко личные переживания даны в суровом революционном контексте. Эпоха социальных потрясений и войн естественно вернула к жизни поэму героическую: Маяковский написал «Владимир Ильич Ленин» и «Хорошо!», Пастернак — «Девятьсот пятый год», а позднее Твардовский — «Василия Теркина».

Однако сложные времена XX века заставили творцов обратиться и внутрь себя, что дало новую жизнь экспериментам с формой. Параллельно футуризму развивался акмеизм Николая Гумилева и Георгия Иванова, пришедший из Франции символизм расцвел в творчестве Бальмонта, Брюсова, Белого, Блока и др. Сила альтернативного поэтического течения сознания даже в революционные годы была так велика, что в борьбе с ним поэт революции Маяковский вместо агиток вдруг взял и написал «Про это» — о любви:

…Эта тема ко мне заявилась гневная, приказала:

— Подать

дней удила! —

Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное

и грозой раскидала людей и дела.

В тридцатые годы грозой людей и дела раскидывало уже иначе, и Осип Мандельштам писал: «За гремучую доблесть грядущих веков, // За высокое племя людей // Я лишился и чаши на пире отцов, // И веселья, и чести своей… // Уведи меня в ночь, где течет Енисей // И сосна до звезды достает, // Потому что не волк я по крови своей // И меня только равный убьет». А Анна Ахматова в те годы создала поэтическую сагу «Реквием», в предисловии к которой указала: «В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда в жизни не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом): «А это вы можете описать?» И я сказала: «Могу». Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом».

Тем временем зарубежные поэты XX века увлекались модернизмом, экспрессионизмом и экзистенциализмом, сочиняя философские и исторические поэмы, в которых по-своему сочетали голос сердца и стихии мировых потрясений в лиро-эпическом жанре. Американец Фрост выразил себя поэмой «В бурю», француз Перс обозначил поэтические «Ориентиры», жителя Британии Элиота волновали «Полые люди», а великого путешественника Элюара — «Непрерывная поэзия». Чилиец Неруда сочинил «Всеобщую песнь», а любимец женщин турок Назым Хикмет приехал в СССР, где синтезировал свое видение века в поэме «Зоя».

Эпос как форма малой прозы и поэзии

Эта книга несет на себе бремя великого духа, простого и безжалостного как огонь. Эгиль Скаллагримм был воином, поэтом, заговорщиком, вождем, пиратом и чародеем. Его жизнь вобрала в себя весь север Европы: Исландию, где он в начале десятого века родился, Норвегию, Англию, Балтийское море и Атлантический океан. Он был искусен во владении мечом, которым убил множество людей, а также во владении стихотворным размером и запутанной метафорой. В семилетнем возрасте он сочинил свое первое стихотворение, где просит мать подарить ему большой корабль и красивые весла, чтобы он мог бороздить море, не давать покоя берегам и нести смерть каждому; кто встанет у него на дороге.

Исландский поэт и политик Снорри Стурлусон, из введения к своей с Саге об Эгиле»

Итак, мы добрались до эпоса, который представляет собой обширное и обычно героическое повествование о событиях прошлого, как их — сквозь призму своего мироощущения и зачастую социального заказа — видит повествователь. Эпос вырастает из поэтического жанра, как гора на разломе Земли, и, согласно «Поэтике» Аристотеля, должен быть по мере сил автора беспристрастен и объективен — в отличие от лирики и драмы, откровенно несущих позицию автора. Хотя вряд ли можно быть объективным, описывая жизнь Богов и героев в масштабной исторической перспективе, многократно превышающей длительность жизни автора и обычно происходящей за пределами его земной жизни…

Эпос рождается во времена панегириков и плачей о погибших героях, и часто это поэтическое, гиперболизированное видение мира, и внутренний ритм их настольно универсален, что, например, русский и тюркский плач пишется почти в одинаковом стиле и теми же словами. Несмотря на то, что он очевидно мифологичен, эпос обычно претендует на объективность и правдивость своего рассказа, и читатель принимает эту игру. Поэтому, например, в прологе к своему сборнику эпических саг «Круг Земной» исландский скальд Снорри Стурлусон пишет: «Хотя сами мы не знаем, правда ли эти рассказы, но мы знаем точно, что мудрые люди древности считали их правдой».

Средневековый эпос состоял из 30–50 строф по 8 строк в каждой и был предназначен для пения под музыку арфы или маленькой скрипки «виола». Французская поэтическая «Песнь о Роланде» XII века считается эпосом, и Роланд в ней идеален, как и положено эпическому герою: справедлив, всеми любим, великодушен и безумно смел, совершает необыкновенные подвиги и гибнет, чтобы не нарушить клятву верности своему сеньору.

Немецкий эпос примерно того же времени «Песнь о Нибелунгах» отражает события и мифы времен Великого переселения народов, где герои совершают богатырские подвиги, но не для защиты родины от захватчиков, а ради личных, семейных или племенных интересов. Существенная часть этой эпической поэмы — пышные праздники у феодалов, пиры и турниры рыцарей. Понятно, что такие эпосы просятся на сцену. И вправду, порой актеры инсценировали содержание эпоса в виде представления. Однако в эпоху Возрождения жизнь стала интенсивней и эпосы перестали нравиться людям из-за длительности и медлительности жанра. Заметьте, что в наше время они возродились в виде сериалов и мыльных опер.

Вообще эпические жанры включают упоминавшийся в предыдущей главе роман и эпопею, о который мы говорили в этой главе. Эпическая поэма — тоже эпос. Однако средние жанры в виде повести и малые в формате рассказа, новеллы и очерки также относят к эпосу, как и сказку, былину или народную песню. Так что эпос как род литературы включает в себя все от газетного очерка до многотомной «Войны и мира» Толстого и огромной «Илиады» Гомера.

Сюжет эпоса может быть историческим или мифологическим, научно-фантастическим или совершенно современным, а также философским. Форма может представлять собой единое повествование в прозе или стихах, а может быть циклом произведений малого и среднего жанров, как роман-калейдоскоп вроде моего «Джема», о котором я говорила в предыдущей главе. Так что эпос — это технология сборки большой вещи из многочисленных шедевров малой прозы и поэзии.

Как собирать эпос из малой формы? Драматургически.

Драматургия текста: от комедии до трагедии

Часто мы думаем зло сотворить — и добро совершаем;

Думаем сделать добро — зло причиняем взамен.

И никогда не сбывается то, чего смертный желает.

…Все совершается так, как порешит божество.

Феогнид, греческий поэт-лирик VI века до н. э.,

«Элегии» в переводе Викентия Вересаева

Когда вы пишете рассказ или стихотворение, то чем на более широкую публику вы рассчитываете, тем более сюжетным и драматургичным должны они быть. Эпическая вещь в поэзии или прозе в любом случае вызывает интерес у людей, только если она имеет отличную драматургию, иначе большинству будет ее просто сложно воспринять. Когда же вы собираете книгу своих шедевров, тут без драматургического построения и эпической панорамы, складываемой из мозаики малых форм, просто не обойтись.

Поэтому сейчас мы поговорим о драматургии — в той мере, в коей в ней необходимо разобраться автору малой прозы и поэзии, всегда рискующему сделать большую вещь — хотя бы в виде сборника своих произведений.

Драма происходит от греческого понятия «δράμα», что значит деяние или действие. Так что в драме, в отличие от эпической мыльной оперы или лирической философии, обязательно должно что-то происходить. И обычно это делается не посредством повествования или монолога, а через диалоги персонажей. Структура пьесы включает в себя реплики действующих лиц, их диалоги и монологи, а также функциональные авторские ремарки о месте действия, особенностях интерьера, внешности персонажей, их манере поведения и пр.

В начале текста обычно идет список действующих лиц, порою — с указанием их возраста, профессии, родственных связей и других деталей, важных автору для организации драматического действия. Отдельная законченная смысловая часть пьесы называется актом или действием и может включать в себя более мелкие составляющие — явления, эпизоды, картины. В начале пьесы автор часто помечает ее жанр — классический, основной (комедия, трагедия, драма), или авторский, часто смешанный.

Например, трагедию «Борис Годунов» сам Пушкин обозначил как «Драматическую повесть, Комедию о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве». А остроумец Бернард Шоу обозначил: «Поживем — увидим, приятная пьеса в четырех действиях». Отличное название для юмористического рассказа, не так ли?

Для автора малых форм секрет драмы в том, что ею становится любое литературное произведение, построенное в диалогической форме, в том числе — сложная древнегреческая трагедия или античная мистерия, драма в стихах вроде лермонтовского «Маскарада» или комедия «Горе от ума» Грибоедова. Пьесой становится стихотворение в жанре музыкального водевиля, а также написанный прозой «Ревизор», который автор назвал комедией, но играть его можно как совершеннейший фарс. Драмой может быть просто стихотворение или рассказ, скетч или пародия, написанные в форме диалога. У меня, например, есть новелла «Посадка в Белизе», который представляет собой чистый, безо всяких авторских отступлений диалог в эфире диспетчерской аэропорта. Единственное, что в нем есть — это обозначение времени и места в начале рассказа: «Аэропорт города Белиза, бывшей столицы и самого крупного населенного пункта в одноименном маленьком тропическом государстве Центральной Америки. Март, время весеннего карнавала».

Драма выросла из поэзии, как и эпос, только эпос пошел песенно-сказительной стезей, а драма вывела историю на сцену. И раньше всех это сделали индусы и греки, разыграв трагедийные религиозно-мифологические сюжеты и комические современные. Французы подхватили это увлечение, придерживаясь правила единства времени и места. То есть, в противоположность масштабному эпосу, продолжительность изображаемого на сцене эпизода должна быть не более суток, и все действие надо провести на одном и том же месте.

Классическая драма до XIX века имела 3–5 актов и вела от завязки, когда вам представляли исходное состояние и характеры героев через перипетии, т. е. перемены этих отношений и характеров, к развязке, коей была катастрофа или «они жили долго и счастливо». Число действующих лиц ограничивали 3–5 человеками, и это были исключительно короли и принцессы, ну, в крайнем случае, люди высшего света из ближайшего королевского окружения. Как видите, с эпосом у драмы только и общего, что «голубая кровь» главных героев. Что не удивительно — театр дело дорогое, и спонсировал его, скорей всего, кто-то из тех, чьи героические истории показывали на сцене актеры.

Строгость требований снижалась при создании комедий, благо Аристотель определял комедию как «подражание худшим людям, но не во всей их порочности, а в смешном виде», поэтому героические персонажи высшего света тут мелькать не хотели. Мольер воспользовался этим и ввел в свои комедии светских щеголей, служанок и знаменитого мещанина во дворянстве, а также моду на комедию-балет, прибавив к тексту и пению массу танцев и заложив основы мюзикла. Затем пришел Шекспир и создал драму, где уж и вовсе не было ни эллина, ни иудея, а только интересные персонажи и потрясающие сюжеты. В России Островский дал ряд замечательных исторических хроник и бытовых комедий. И в конце XVIII — начале XIX века романтическая и национальная драма у Лессинга, Шиллера, Гёте, Гюго и других авторов уже не имеет жестких «средневековых» форм и высокопарных сюжетов.

Во второй половине XIX века европейская драма становится реалистической, и основатель европейской «новой драмы» Ибсен с его «Кукольным домом» тому пример. Вот вам его сюжет: Хельмер и Нора живут в мещанском благополучии, которое разрушает поверенный, говорящий Норе о подделанном ею векселе. Хельмер ссорится с женой, однако поверенный вдруг меняет свои планы и присылает Норе злосчастный вексель. Муж было успокаивается и предлагает женщине вернуться к прежней жизни, однако Нора уже осознала, как мало она значит для него. Ее ответ достоин современной феминистки: «Я была здесь твоей куколкой-женой, как дома была папиной куколкой-дочкой. А дети были уж моими куклами». Нора уходит от мужа, обозначая ибсеновское понимание свободы от семейного мещанства и социальных уз.

Как видите, эту пьесу спокойно можно написать малой формой, т. е. рассказом или новеллой на страницу. Если угодно — в стихах, но проза тоже подойдет.

Комедия, сатира и трагедия как жанры

Восемьдесят восемь профессоров —

Отечество, ты погибло!

Сатирическое народное двустишие

о германском Франкфуртском парламенте 1849 года

В малых жанрах комедия первой напрашивается на перевод в драматургическую форму, потому что если трагические и философские вещи хочется дать одинокому читателю, то юмористический текст обычно приятно почитать собранию публики. Создавая комичную историю в стихах или прозе, надо различать комедию положений и комедию характеров. В первой источником смешного являются события и обстоятельства, во второй — нравы и внутренняя суть характеров героев, их смешная однобокость, гипертрофированная черта или страсть, а то и порок — и тогда комедия становится сатирой.

Сатира часто имеет форму социальную, ибо это еще не трагедия с ее провалами человеческого духа и страданиями героев, но уже описание социальных проблем, а не просто смех при виде физиономии, измазанной тортом в комедии положений, или веселое узнавание парадоксов семейной ссоры. А поскольку сатира пишется и в рифму, и без нее, то публицистическая проза или поэзия — это почтенный и давний жанр, посвященный актуальным вопросам общественно-политической жизни, включая судьбу литератора в обществе. Сатира, в отличие от комедии, далеко не безобидна: Плиний писал, что в VI столетии до н. э. поэт Гиппонакт написал сатиры на одного человека, которые были настолько жестоки, что объект поэзии повесился. Есть опасность и обратного, из-за чего Бернард Шоу говорил: «Марк Твен и я находимся в одинаковом положении. Мы должны высказывать свое мнение так, чтобы люди, которые иначе повесили бы нас, думали, будто мы шутим».

Кроме шедевров этих двух остряков к числу всемирно известных сатирических шедевров относятся весьма рекомендованные вам к прочтению «Гаргантюа и Пантагрюэль» французского сатирика-гуманиста Франсуа Рабле, «Утопия» английского мыслителя, а ныне — святого католической церкви Томаса Мора и «Путешествия Гулливера» настоятеля собора Святого Патрика, ирландца Джонатана Свифта. В России XIX века публицистическая поэзия была представлена множеством эпиграмм и острот Пушкина, включая его воображаемый разговор с императором, а также остроумными стихами Лермонтова, прозаическими поэмами Гоголя, «народной лирикой» Некрасова и др.

В XX столетии традиции европейской сатиры продолжили «Скотный двор» Джорджа Оруэлла, «Похождения бравого солдата Швейка» фельетониста Ярослава Гашека, а в кино — чаплинским «Великим диктатором». В России прошлого века эстафету публицистической поэзии подхватили Горький с «Песней Буревестника» и Маяковский с «Клопом», затем — Рождественский, Евтушенко, Вознесенский и др. Сегодня публицистической поэзией активно кормится Дмитрий Быков в роли «поэта-гражданина».

Кроме того, с конца XIX века на сценах всех сортов, от домашних посиделок до драматических театров, начал распространяться сатирический скетч, чье название происходит от английского слова «sketch», т. е. зарисовка. Эта короткая пьеска с двумя-тремя персонажами пышно расцвела на эстраде XX века, породив телевизионные скетч-шоу вроде «Летающий цирк Монти Пайтона» и «Шоу Бенни Хилла», а в России сегодняшней представленная скетч-сериалами «Шесть кадров», «Одна за всех» и т. д.

Хорошие сатирические тексты безотносительно к ТВ сегодня тоже популярны во всем мире: шедевр Терри Пратчетта «Плоский мир», являющийся сатирой на весь мир, распродан тиражом больше чем 55 миллионов экземпляров, не учитывая пиратских изданий.

Трагедия, происходящая от древнегреческого слова «τραγωδια», буквально переводимого как «козлиная песнь», возникла из религиозно-культовых обрядов, посвященных богу вина Дионисию. Она имеет родовую печать ритуального религиозного действа, эпический стиль и описывает обычно страшную борьбу богов и героев.

Лермонтов написал в этом жанре романтическую поэму «Демон», Шекспир — драму «Гамлет», а отец французской трагедии Пьер Корнель — трагедию-балет «Психея». Сегодня трагедия тоже в моде и представлена на мировых киноэкранах как психологическими трагедиями из личной жизни, так и киносагами, в которых пришельцы завоевывают мир и кто-то из положительных героев обязательно погибает.

Трагедия как жанр основана на драматургии, приводящей к несчастной для героев развязке. Трагедия вскрывает сгусток внутренних противоречий и глубочайшие конфликты реальности в предельно напряженной и насыщенной форме, зачастую обретающей значение художественного символа. Не случайно большинство трагедий написано стихами.

При этом трагедии производят впечатление, если они реалистичны по крайней мере в описании страданий героев и противостоящих им угроз, физических и психологических. Хорошая трагедия потрясает психику зрителя, вызывая в нем сильнейшие внутренние конфликты и разрешая их в высшей гармонии посредством катарсиса. Она поднимает и интегрирует на новом уровне слои жизненного и художественного, реального и мифологического, непосредственного и символического восприятия жизни.

Трагедия Нового времени как источник творчества

Бряцание оружия заставило наше красноречие смолкнуть и онеметь.

Марк Туллий Цицерон, римский государственный деятель и оратор I века до н. э.

Очередной виток развития жанра трагедии наступает, конечно, в кризисные эпохи — включая ту, в которой мы с вами живем. Так, в эпоху позднего Возрождения и барокко в Англии Шекспир возродил в новой форме античную всеобъемлющую трагедию бесконечной реальности и неисчерпаемой конфликтности человеческого мира. Он эпически неторопливо описал все многообразие этих внешних и внутренних кризисов, пронизав трагическую суть жизни иронией лировского шута, комизмом «Укрощения строптивой» и лиризмом «Сна в летнюю ночь». Шекспир показал героя многомерного, неоднозначного, открытого к неожиданным и резким изменениям в лучшую и худшую сторону. Эстетическое совершенство его драм является плодом виртуозно разработанных эпических и социальных формул, а также тончайшей философской лирики вселенского жизненного конфликта.

Трагедия Нового времени добавила к этому романтический и психологический конфликт индивида с его душой, в России отлично представленный «Маленькими трагедиями» Пушкина и позднее — драмой Островского «Гроза». В XX веке европейская драма в работах Гофмансталя, Вячеслава Иванова, Клоделя, Сартра, Ануя и др. получила привкус отчаяния, не разрешающегося катарсисом, ибо авторы стали ощущать себя бессильными перед машиной исторических трагедий, которые не оставляют человеку простора для действий и превосходят в своей трагичности возможности искусства.

Параллельно соцреализм в поисках радости породил «Оптимистическую трагедию» Вишневского и прочие трагедийные революционные драмы вроде «Шторма» Билль-Белоцерковского, предлагавшие зрителю обрести катарсис в единении с новым обществом.

В итоге случилась Первая мировая война, после которой возник театр жестокости психически больного (после детского заболевания менингитом) и зависимого от опия, но очень талантливого французского актера Антонена Арто, поставившего сверхзадачей драмы обнаружить истинный смысл человеческого существования через разрушение случайных форм. Термин «жестокость» в системе Арто имеет «не-бытовое» значение, это суть творения — осознанное подчинение необходимости, направленное на разрушение и индивидуальности.

«В явленном мире, говоря на языке метафизики, зло остается перманентным законом, а благо — лишь усилием и, стало быть, еще одной жестокостью, добавленной к первой», — говорил Арто в попытке обрести аристотелевский катарсис, приводя актеров в пограничные состояния, в которых с детства пребывал сам. Он требовал переживания на сцене реальных событий, а не «мертвой» игры, и уничтожения внешней формы в коллективном бессознательном на сцене и в зале в конце всей этой трагедии, зрители которой являются ее соучастниками.

В попытке интегрироваться с миром Арто предлагает отказаться от себя, уничтожить личностное начало героев, используя принципы ритуального построения действия. Укрупнение личности модернистского театра, чувственный аппарат актера театра психологического заменяются на аффективный атлетизм, основанный на дыхательных и восточных энергетических практиках, близких каббале. В итоге актер является иероглифом, синтезирующим звук, движение, слово, а также архетипическое содержание, его зрительный и музыкальный образ.

Театр жестокости Второй мировой войны развивался как действие точно по этим принципам, но трагедию сути человеческой жизни до освобождающего катарсиса по-прежнему не довел, и тогда в конце концов возник театр абсурда. Поглядите «В ожидании Годо» ирландского дра-матурга-абсурдиста Сэмюэля Беккета, эта пьеса 1949 года недаром признана самым влиятельным англоязычным драматургическим произведением XX века. Беккет говорил, что создал «В ожидании Годо», чтобы отвлечься от прозы, которая ему что-то перестала в то время удаваться. Как видите, великие активно пользуются техниками борьбы с творческим ступором, описанными в главе 6 этой книги.

Хотите услышать историю, изложенную в пьесе, в малой прозе, а заодно развлечься техникой «обратного перевода» драматургии в малую прозу? Извольте.

Главные герои — Владимир (Диди) и Эстрагон (Гого) завязли во времени, пригвожденные к одному месту ожиданием некого Годо, встреча с которым должна, по их мнению, внести смысл в их бессмысленное существование и избавить от угроз враждебного окружающего мира. Перевожу на русский: Годо — это God, т. е. Бог, но впрямую абсурдист Беккет этого, конечно, не говорит, оставляя зрителю простор для догадок.

Затем появляются еще два странных персонажа — Поццо и Лакки. Последний является одновременно безвольным рабом Поцци и его бывшим учителем. Проболтав массу времени с главными героями, Поццо предлагает Лакки подумать и потанцевать, что тот и делает. Монолог Лакки представляет собой остроумную пародию Беккета на ученые диссертации и популярные научные статьи его времени. В общем, образец литературного постмодерна, которым грешил еще Лев Толстой в «Войне и мире», вставляя огромные публицистические отступления в свой эпический сюжет.

Когда Лакки наконец замолкает, они с Поцци уходят, а Владимир и Эстрагон остаются по-прежнему ждать Годо. К ним прибегает мальчик-пастух и говорит, что Годо придет завтра. Откуда он знает? Его брата бьет хозяин, которого зовут месье Годо. Эстрагону-Гого все это надоедает, и он уходит, оставив Диди свои тесные ботинки, со словами, что потом-де он придет и заменит их на бо́льшие. Утром Гого возвращается побитым — на него напали десять человек. Они с Диди мирятся, после чего возникают Поццо и Лакки, причем Поццо ослеп, а Лакки онемел. Оба они не узнают главных героев и идут мимо, а Диди и Гого коротают время, играя и меняясь шляпами, включая одну, что забыл Лакки.

Снова прибегает мальчик с новостью, что мсье Годо придет завтра. У мальчика, похоже, склероз — он не помнит ни Диди, ни того, что приходил сюда вчера. Герои говорят, что надо отправиться на поиски веревки, чтобы повеситься, если месье Годо не придет и завтра. Однако пьеса заканчивается словами «они не двигаются с места».

В 1960 годы знаменитый польский театральный режиссер Ежи Гротовский написал, что мы вступили в эпоху Арто. И многие крупные мастера театра, включая Питера Брука, из абсурдистского послевоенного тупика вернулись к театру «жестокости» Арто.

Для нас, авторов малой прозы и поэзии, история драматургии в сфере трагедии обозначает, что зло остается перманентным законом, а благо — лишь усилием. И, по-прежнему, как в наших историях, так и в реальности нашей жизни, «Царство Божие усилием берется». Последняя цитата — это уже из Библии. Итак, сделайте ваше следующее усилие и перейдите от прозы к поэзии. Не сразу, конечно, а через стихотворение в прозе.

На грани прозы и поэзии: стихотворения в прозе, хокку и танка, верлибр

Занятия другими предметами основываются на изучении, наставлениях и науке.

Поэт же обладает своей мощью от природы, он возбуждается силами своего ума и как бы исполняется божественного духа.

Марк Туллий Цицерон, римский государственный деятель и оратор I века до н. э.

Стихотворение в прозе — это литературная форма нерифмованной прозы, в которой довлеют лирическое и пафос, свойственные поэзии. Это заставляет автора фокусироваться не столько на сюжете, сколько на словесном, образном его выражении, на выразительной стороне и внутреннем ритме текста.

Известно, что в возвышенные моменты нашей жизни придыхание и ритм речи не менее важны, чем слова. Достаточно вспомнить любовное признание. Разве женщина слушает мужчину в этот момент? Нет, все его идеи ей в общем вполне известны. Она смотрит, КАК он это говорит, и от этого зависит, верить ли ему — или нет. Ритм, образ, слово, дыхание вещи — вот что важно в стихотворении в прозе. Получится — тогда любовное признание звучит романтично. Нет — не стоило его произносить, ибо поэзии отношений не случилось, и зачем тогда все эти слова и кольца?

Понятно, что при усилении ритмического начала текста возникают такие смежные со стихотворением в прозе формы, как ритмическая проза, в русской традиции отлично представленная Андреем Белым.

Жанр стихов в прозе родился во Франции, в эпоху романтизма, его первым произведением считается книга миниатюр поэта-романтика Алоизиюса Бертрана «Гаспар из Тьмы. Фантазии в манере Рембрандта и Калло» 1842 года. Эта форма связана с распадом классической лирической эстетики и эпической прозы, когда писатели стали искать возможности выразить свои чувства и мысли на грани между прозой и поэзии, заодно изменяя и ту, и другую в более современную форму. Тогда стихотворение в прозе понадобилось для выражения переживаний самостоятельной личности, для проявлений того творческого образа жизни, который Бодлер называл «новым героизмом повседневности», для отражения интереса к чужому, необычному, странному, находящемуся на грани искусств, — недаром в книге Бертрана уже в названии возникают отсылки к другим видам искусства: Рембрандт был живописец, Калло — мастер офорта.

Именно Бодлер дал жанру стихотворений в прозе собственное имя. После выхода книги Бертрана он почти десять лет писал, а затем издал свой сборник «Стихотворения в прозе». Форма понравилась, и во второй половине XIX века стихотворения в прозе активно писали французские поэты-символисты — Малларме, Рембо, Лотреамон и др.

Вслед за ними Тургенев написал широкий ряд стихотворений в прозе по-русски, самое известное из которых посвящено самому русскому языку: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» Этот шедевр был признан самым коротким произведением русской классики — он содержит всего 3 предложения. В нем ни одной рифмы, все написано в строку, а ведь это однозначно — поэзия, не так ли?

Традицию стихотворений в прозе в России продолжили поэт и драматург Иннокентий Анненский и живописец Василий Кандинский, что еще раз подтверждает пользу и естественность синтеза искусств и творчества в разных жанрах. В советский период русской литературы стихотворения в прозе писали представитель «деревенской прозы» Федор Абрамов, поэт, сценарист и автор песен массы муль-фильмов, включая памятные всем «Серебряное копытце» и «Золушку», Генрих Сапгир и др.

В современном посмодернистском мире в глазах поэтов и читателей жесткой границы между поэзией и прозой нет давно, поэтому в лирических миниатюрах современные отечественные и зарубежные авторы порой никак не отделяют свои «стихотворения в прозе» от «просто» стихотворений.

Если вам страшно сразу начинать писать стихи, даже в прозе, открою вам секрет: укороченное стихотворение становится афоризмом. Иногда этот афоризм занимает одну строку, как гоголевская несущаяся тройка-Русь. Но мы пойдем дальше.

В японской поэзии для этого разработана отличная форма — хокку. Это стихотворение из трех строк, обычно без рифмы, причем первая строка имеет 5 слогов, вторая — 7, а третья снова 5 слогов. В структуре хокку важно соблюсти смысловые акценты: первая строка это теза, вторая — антитеза, в третьей надо интегрировать обе противоположные позиции в нечто третье, являющееся решением проблемы (темы).

Если хокку окажется слишком компактным форматом и все мысли по теме в него не влезают, ваш афоризм можно попробовать уложить в танку: это три строки хокку + еще две строки, первая из которых составляет 7 слогов, а вторая — 5. В танке интегрирующая фраза перемещается в последние две строки, а в первых трех вы можете подробно излагать драматический конфликт между своей тезой и антитезой. Хотите пример? Вот танка «Хранитель начала времен», созданная во время летнего ритрита Школы малой прозы и поэзии 2012 года — вместе с 10-летней Машей Ивановой (Выборг). Ребенку дали график дня и часы, и велели напоминать, когда время подходит к началу каждого события — работы, обеда, экскурсий. С помощью танки мы с ней философски суммировали этот опыт подмастерья:

Я слежу, чтобы

Все вовремя начали

Свой труд и игру.

Чем это закончится —

Дело лидеров.

Следующий шаг от прозы к поэзии — верлибр, свободный стих, ритмическая структура которого однозначно задана стихоразделами — и читатель принужден дышать так, как это задает автор. И это уже отличие собственно поэзии, которая затем и пишется в столбик, чтобы более-менее однозначно обозначить ритм дыхания произведения и акценты его образной системы. Чтобы донести их до читателя максимально ясно и живо.

А поскольку, как говорил Шиллер, человек вырастает по мере того, как растут его цели, то забудьте о том, что вы не умеете писать стихи, обратитесь к мощи своей природы, возбудите силы своего ума, исполнитесь божественного духа — и сделайте задание.

Задание. Стихи «в строчку» и «в столбик»

После литературных занятий у меня появилась единая линия, связывающая все работы. Я увидел, что все они пасмурные. Это было неожиданно, и серия назвалась «Пасмурное». Но в качестве центральной мы выбрали картину, в которой было больше всего энергии художника. Вокруг этой картины сложилась выставка, в которой и произошел мой прорыв.

Выстраивая литературную историю своих картин, я начал думать не об отдельных работах, а о серии в целом. Понял, что мне нужно меньше думать и говорить, а больше чувствовать и принимать естественные решения, использовать волю. В итоге я чувствую себя закаленным: из моей обычной пасмурности возникла ясность. Вышла такая серия: Прямолинейное и тупое — Лирическое — Домик на краю земли — Отражение неба в земле — Реквизит — Необычный домик — Дерево на краю земли — Попадание в состояние — Аббатство Нортенгер — Деревянное — Удар грома — Бункер — Розовый закат.

А еще оказалось, я сделал выставку ненарисованной картины. И теперь вижу, какую творческую задачу надо решать следующей, какую работу писать. Пора сделать яркий красный холст «Царь запада», полный ярких лучей заходящего солнца. И еще нужна картина, предваряющая эту, — апогей грозы с большим грозовым небом и вспышками молний.

Николай Чуков, потомственный художник, студент факультета живописи Санкт-Петербургского государственного института живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина, участник «Школы малой прозы и поэзии» Натальи Гарбер для художников, Пушкинские горы, лето 2012 года

1. 10 стихотворений «Мировая поэзия для меня — это…».

Соберите в единый список Ваши любимые 10 стихотворений разных авторов. Поглядите, что Вам нравится больше — лирика или эпосы. Из эпосов и поэм выберите фрагменты обозримых размеров, выражающих Ваше поэтическое видение сейчас.

Можете собрать десятку из своих шедевров. Из стихотворений, представленных на моем сайте, я вижу тройку лидеров так: поэма «Кантата мира», стихотворения «Воссоединение» и «Тишина».

2. Переложите пьесу Ибсена «Кукольный дом» в стихотворение в прозе, размером не более одной страницы. Можно прозой, но если где проскочит рифма — очень хорошо.

3. Возьмите шедевр Чехова «Вишневый сад» и напишите серию стихотворений в прозе о нем в разных форматах: лирика, эпос, лироэпика, комедия, сатира и трагедия. Можете быть афористичны.

Кстати, в каком роде у Вас вышло лучше?

Возникают ли у Вас случайные рифмы в тексте, ритмизуется ли он в каких-то местах сам собой, приобретая эффект собственно стихотворной речи?

4. Переложите в верлибр стихотворение в прозе Тютчева «Я видел спор двух близнецов».

Поставьте «в столбик» то, как Вы «выдыхаете» это произведение. Если где-то рифма получится сама — отлично, оставьте ее в строке. Если после этого выстраивания Вам захочется переставить, иначе написать части произведения или целиком переписать его своими словами — отлично, сделайте это:

«Я видел спор двух близнецов. Как две капли воды походили они друг на друга всем: чертами лица, их выражением, цветом волос, ростом, складом тела — и ненавидели друг друга непримиримо.

Они одинаково корчились от ярости. Одинаково пылали близко друг на дружку надвинутые, до странности схожие лица; одинаково сверкали и грозились схожие глаза; те же самые бранные слова, произнесенные одинаковым голосом, вырывались из одинаково искривленных губ.

Я не выдержал, взял одного за руку, подвел его к зеркалу и сказал ему:

— Бранись уж лучше тут, перед этим зеркалом… Для тебя не будет никакой разницы… но мне-то не так будет жутко».

5. Переложите в японскую поэтическую форму хокку стихотворение в прозе Тютчева «Когда меня не будет». Если Вам не хватит объема хокку, пользуйтесь формой танка.

«Когда меня не будет, когда все, что было мною, рассыплется прахом, — о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно, ты, которая наверно переживешь меня, — не ходи на мою могилу… Тебе там делать нечего.

Не забывай меня… но и не вспоминай обо мне среди ежедневных забот, удовольствий и нужд… Я не хочу мешать твоей жизни, не хочу затруднять ее спокойное течение.

Но в часы уединения, когда найдет на тебя та застенчивая и беспричинная грусть, столь знакомая добрым сердцам, возьми одну из наших любимых книг и отыщи в ней те страницы, те строки, те слова, от которых, бывало, — помнишь? — у нас обоих разом выступали сладкие и безмолвные слезы.

Прочти, закрой глаза и протяни мне руку… Отсутствующему другу протяни руку твою.

Я не буду в состоянии пожать ее моей рукой — она будет лежать неподвижно под землею… но мне теперь отрадно думать, что, быть может, ты на твоей руке почувствуешь легкое прикосновение.

И образ мой предстанет тебе — и из-под закрытых век твоих глаз польются слезы, подобные тем слезам, которые мы, умиленные Красотою, проливали некогда с тобою вдвоем, о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно!»

Пример переложения

Не плачь обо мне, когда меня не будет.

Развей ты прах мой, —

Печаль утолит тепло

Пустой ладони.

Анастасия Остапенко

Глава 8 Как писать стихи? Фрактальное производство поэзии

Из всех искусств первое место удерживает за собой поэзия

Иммануил Кант, «Критика способности суждения»

Поиск формата этой главы дался мне тяжелее всего, ибо писание стихов есть наитие, так что учить тут можно разве что тому расширенному состоянию сознания, которое мы обсуждали в технологии фрактального построения «больших» произведений из малых форм. Все саморефлексии значительных поэтов о том, как с ними приключилась поэзия — это истории волшебных сказок, где не будь герой Иваном-Царевичем — ничего бы и не было.

Поэзия жизни в рифму смерти

Я не даю никаких правил для того, чтобы человек стал поэтом, чтобы он писал стихи. Таких правил вообще нет. Поэтом называется человек, который именно и создает эти самые поэтические правила… Оговариваюсь: создание правил — это не есть сама по себе цель поэзии, иначе поэт выродится в схоласта, упражняющегося в составлении правил для несуществующих или ненужных вещей и положений.

Владимир Маяковский, статья «Как делать стихи»

Большим поэтом может быть всякий — большой поэт. Для большого поэта достаточно большого поэтического дара. Для великого самого большого дара — мало, нужен равноценный дар личности: ума, души, воли и устремление этого целого к определенной цели, то есть устроение этого целого.

Марина Цветаева, статья «Искусство в свете совести»

Решение для этой главы я нашла в духе хокку: взять тезу и антитезу и попытаться, интегрируя их, оказаться чем-то полезной себе и вам, читателям, в созидании состояний, порождающих стихи. А уж остальное — в руке Божьей.

Тезой при подробном изучении стал двухметровый, «простой», «революционный», «рациональный» и «социальный» поэт Владимир Маяковский, которого я нежно люблю именно из-за масштаба внутренних противоречий и внешней силы их проявления. Антитезой стала Марина Цветаева, чуть ли не самая «сложная», «реакционная», «иррациональная» и «асоциальная» в российской литературе поэтесса, извечный кошмар всех редакторов, холодеющих при виде томных барышень с тетрадками псевдорифмованного бреда.

Маяковский, официальный «производственный» поэт революции, мгновенно по их написании печатавший свои стихи миллионными тиражами, самоотверженный автор агиток, объехавший полмира в роли «поэтического атташе СССР по культуре» — и пустивший себе пулю в лоб в весенней Москве 1930 года. И Цветаева, пророчествующая в ответ на анкету журнала «Числа» из эмигрантского затворничества, что ее стихам, «разбросанным в пыли по магазинам // (Где их никто не брал и не берет!), // Моим стихам, как драгоценным винам, // Настанет свой черед. (Москва 1913—Париж 1931)». И по возвращении в Россию в 1939 году, полностью невостребованная и тотально отвергаемая СССР, кончившая веревкой в Елабуге.

Маяковский, чья предсмертная, продуманная в несколько дней записка, гласила:

«Всем

В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.

Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.

Лиля — люби меня.

Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо.

Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.

Как говорят — «инцидент исперчен»,

любовная лодка разбилась о быт.

Я с жизнью в расчете и не к чему перечень

взаимных болей, бед и обид.

Счастливо оставаться.

Владимир Маяковский, 12/ IV — 30 г.

Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным.

Сериозно — ничего не поделаешь.

Привет.

Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться.

В. М.

В столе у меня 2000 руб. — внесите в налог.

Остальное получите с Гиза.

В. М.».

Технологично, дельно, коротко, не так ли?

Цветаева написала в статье «Искусство в свете совести»: «Герой тот, кто и несвязанный устоит, и без воску в ушах устоит, поэт тот, кто и связанный бросится, кто и с воском в ушах услышит, то есть опять-таки бросится. Единственное отродясь не понимаемое поэтом — полумеры веревки и воска». А вот ее предсмертная записка писателям — перед тем, как повеситься:

«31 августа 1941 г.

Дорогие товарищи!

Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто может, отвезти его в Чистополь к Н.Н. Асееву. Пароходы — страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему и с багажом — сложить и довезти в Чистополь. Надеюсь на распродажу моих вещей.

Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет. Адр<ес> Асеева на конверте.

Не похороните живой! Хорошенько проверьте».

Тоже, заметьте, все по делу, никакой лишней «лирики».

Так что довольно о технологии писательства, давайте честно — о том, с чего начали. Помните Одоевского? «Перо пишет плохо, если в чернильницу не прибавлена хотя бы капля собственной крови». Давайте о том, сколько крови надо, чтобы оно писало хорошо.

И предупреждаю: одна из слушательниц моей Школы малой прозы и поэзии, прозаик, пробовавший себя в поэзии, после разбора статьи Маяковского «Как делать стихи» твердо сказала — «теперь я точно знаю, что поэзии писать не буду». А другая как писала, так и пишет стихи — потому что Бог дал и вариантов нет. Так что я не буду вас обманывать — ни в том, чего стоит настоящая поэзия как творение и образ жизни ее автора, ни в том, насколько это просто — создавать новые миры, путешествие в которые навсегда лишает вас радостей обычной жизни и статуса «нормального человека», ибо сознание, однажды расширенное, сужено быть не может.

И правы Маяковский и Цветаева — поэт создает свои, поэтические правила жизни, направляет на их исполнение силы своего ума, души и воли ради устроения того целого, что не вписывается в этот мир. На то она и поэзия, такая у нее и цена.

«Поэтическая кухня»: чувство стихии, одержимость, творческое рабство

Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки — посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, — и дальше, может быть, чем он сям бы желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение — колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом.

Иосиф Бродский, «Нобелевская лекция»

Одаренный человек часто начинает писать в детские или юношеские годы, и сначала он — просто рассказчик о своих переживаниях, «в рифму» и «в столбик».

Истинный поэт рождается из этих опытов лет в 20–30 лет, а то и позже. Сверстники Пушкина достигали поэтической зрелости в 20–25 лет. Во второй половине XIX века этот срок удлинился к 25–30 годам. «Стихоплетствовать», соблюдая ритм и рифму, — это не искусство, а своего рода упражнения по извлечению корня квадратного уравнения. Технологично, складно, но картину мира не обогащает. Поэтому известный математик Колмогоров говорил: «Есть только один способ построить автомат, способный писать стихи на уровне больших поэтов, — это промоделировать развитие общества, в коем эти поэты развиваются».

На каждый исторический период приходится, вероятно, более или менее равное число людей, способных стать большими поэтами. Но далеко не каждая эпоха является плодотворной почвой поэзии. Чтобы поэзия возникла, необходима и активная литературная среда, и сложнейшее самостоятельное формирование подлинно поэтической личности. Иннокентий Анненский опубликовал первую книгу стихов в пятидесятилетием возрасте, в начале XX века. А уж после 1917 года бывало, что значительный поэт в России либо был выслан, как Бродский, либо жил переводами, как Ахматова и Пастернак, имея большую, но «подземную» славу — рукописи ходили по рукам.

Истинная поэзия создает свою систему знаков, отличную от обычного языка, органическое единство формы и содержания. Освоение этого языка стоит по сложности наряду с освоением языка музыкального. Грибоедов противопоставлял искусство (мастерство) и дарование (творческую силу). Мастерство зачастую подражает дарованию, ища социального признания. С точки зрения поэзии это пустой путь, но в обществе он может принести статус и выгоды, за тем по нему и идут.

Марина Цветаева поэтому различала одержимость искусством и одержимость людей искусства. Первое — ощущение себя находящимся, «держимым» в руках поэтической стихии, свойственное большим художникам. Второе — эстетская, лжепоэтическая страсть к силе влияния этих стихий, делающая стихоплетца существом, зряшно погибшим и для Бога, и для людей: «Демон (стихия) жертве платит. Ты мне — кровь, жизнь, совесть, честь, я тебе — такое сознание силы (ибо сила — моя!), такую власть над всеми (кроме себя, ибо ты — мой!), такую в моих тисках — свободу, что всякая иная сила будет тебе смешна, всякая иная власть — мала, всякая иная свобода — тесна — и всякая иная тюрьма — просторна. Искусство своим жертвам не платит. Оно их и не знает. Рабочему платит хозяин, а не станок. Станок может только оставить без руки. Сколько я их видала, безруких поэтов. С рукой, пропавшей для иного труда», — пишет Цветаева в статье «Искусство в свете совести».

Поэт — это глубокий и самобытный человек со специфической духовной организацией. Стихи его — внешнее проявление всей натуры, являющейся каналом, голосом, проявлением высших стихий. Настоящий поэт, художник, творец смущается перед идущей через него силой. Ловеласу Пушкину Бог велит: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, исполнись волею моей». Эстет-символист, мистик, способный создавать тончайшие поэтические орнаменты, Вячеслав Иванов говорил Марине Цветаевой, убеждая ее писать роман: «Только начните! Уже с третьей страницы вы убедитесь, что никакой свободы нет». Седой «лироэпик» кино Гия Данелия в интервью на вопрос: «Вы, наверное, чувствуете себя опытным мэтром, приступая к новой работе?» — сказал, что всегда в начале фильма чувствует себя беспомощным и понятия не имеет, что будет и как это сделать.

Замкнутый и сложный поэт Наум Коржавин писал по поводу всех этих чудес, что задача поэта — всего лишь «точно почувствовать и выразить свое существо». Существенная часть этой работы — включение подтекста, присутствующего незримо и связанного с обстоятельствами, чувствами и контекстом, породившими стих. Поэзия содержит подтекст так, чтобы он глубок и ясен любому человеку, иначе это капустник «для своих».

Понятно, что читатель разного уровня культуры извлекает разную глубину и смыслы из произведения. Поэтому заложите туда максимально доступную вам силу. И вы получите самого лучшего доступного вам читателя, того «поэта в душе», который в ваших стихах найдет выражение своего видения. Замечательный лирический писатель Михаил Пришвин писал: «Для каждого книга — это зеркало, в которое он смотрится, и сам себя узнает, и познает в истине. Книга для всех учит нас, как нам надо за правду стоять. Книга для каждого освещает наше личное движение к истине. Правда требует стойкости: за правду надо стоять или висеть на кресте, к истине человек движется. Правды надо держаться, — истину надо искать… Я не управляю своим искусством. Я веду себя так, чтобы из меня выходили прочные вещи. Мое искусство слова стало мне как поведение».

Одержимость поэзией

Состояние творчества есть состояние наваждения. Пока не начал — obsession [9], пока не кончил — possession [10]. Что-то, кто-то в тебя вселяется, твоя рука исполнитель, не тебя, а того. Кто — он? То, что через тебя хочет быть. Меня вещи всегда выбирали по примете силы, и писала я их часто — почти против воли. Все мои русские вещи таковы. Каким-то вещам России хотелось сказаться, выбрали меня. И убедили, обольстили — чем?моей собственной силой: только ты! Да, только я. И поддавшись — когда зряче, когда слепо — повиновалась, выискивала ухом какой-то заданный слуховой урок. И не я из ста слов (не рифм! посреди строки) выбирала сто первое, а она (вещь), на все сто эпитетов упиравшаяся: меня не так зовут.

Марина Цветаева, статья «Искусство в свете совести»

Как это получается? Пушкин прямо сказал в «Египетских ночах»: «Талант неизъясним. Каким образом ваятель в куске каррарского мрамора видит сокрытого Юпитера и выводит его на свет, резцом и молотом, раздробляя его оболочку? Почему мысль поэта выходит из головы уже вооруженная четырьмя рифмами, размеченная стройными однообразными стопами?» В дневниках Александр Сергеевич как-то сам удивлялся, что «тут посетили меня рифмы, и я думал стихами».

Форма стиха — клеймо поэта: значительных авторов можно узнать по произвольным нескольким строчкам, ибо там виден их стиль. Посему Гораций говорил, что искусство поэзии не терпит средних успехов. Дар поэта основан на таланте и умении выстроить органическое единство искусственного и естественного, субъективного и объективного, личного и надмирного взгляда, сознания и бытия. Истинная поэзия — это единственность, уже не допускающая изменений. Стихотворение проявляется как законченное действие, в скрытой внутренней сложности, присущей всему живому.

Отражающий это видение мира стих пробуждает в человеке богатый спектр мыслей и чувств, ибо ясно, ярко и точно доносит многогранные факты в сильной художественной форме напрямую к нейронным сетям нашего мозга и сердцу нашей души. Слово в стихе само является событием. Образы создают поэтический мир, иную реальность, в которую погружается читатель. Подобно живому существу, стихотворный мир цельно и содержательно развивается по мере прочтения, вовлекая нас в себя.

Масштаб и эмоциональное напряжение этого мира задает тему, определяемую дарованием, поэтическим слухом и дерзанием автора. Большая поэзия возникает, когда поэт «записывает» то, что идет через него, а не «сочиняет», самовыражаясь. Надмирный взгляд «одержимого» духом поэзии преодолевает границы частной жизни. Чуткое к музыке высших сфер ухо и профессиональная огранка стиха делают его достоянием искусства. Превысив, преодолев себя, отказавшись от себя прежнего, поэт становится масштабней, глубже и шире. За его личной судьбой встает эпоха, за частным переживанием — общечеловеческая тема и судьба. Это дается целеустремленным творческим поиском, самоотдачей и работой поэта над словом. И лишь при сочетании этих компонент порождает живую реальность в душах людей.

«Каждый пишет, как он дышит», — пел в XX веке об этом Окуджава. Настоящая поэзия представляет собой литературное продолжение и творческое инобытие всей жизни поэта, проявляя ее через текст. Однако чудо поэзии еще и в том, что, наделенная преднамеренной, порой почти математически выверенной формой, настоящая поэзия звучит непринужденно и свободно. Это плод неразделимого сочетания таланта и работы.

Поэзия как творческое рабство

С легкой руки Шангели у нас стали относиться к поэтической работе как к легкому пустяку. Есть даже молодцы, превзошедшие профессора. Вот, например, из объявления харьковского «Пролетария» (№ 256): «Как стать писателем. Подробности за 50 коп. марками. Ст. Славянок, Донецкой железной дороги, почт, ящик № 11». Не угодно ли?! Впрочем, это продукт дореволюционный. Уже приложением к журналу «Развлечение» рассылалась книжица «Как в 5 уроков стать поэтом».

…Я хочу написать о своем деле не как начетчик, а как практик… Отношение к строке должно быть равным отношению к женщине в гениальном четверостишии Пастернака:

В тот день тебя от гребенок до ног,

как трагик в провинции драму Шекспирову,

таскал за собой и знал назубок,

шатался по городу и репетировал.

Владимир Маяковский, статья «Как делать стихи»

Толстой как-то заметил: «У Пушкина не чувствуешь стиха. Несмотря на то, что у него рифма и размер, чувствуешь, что просто иначе нельзя сказать». Стих Пушкина выстроен из его гениальности путем многотрудного гармонического строения. Разве можно сегодня сказать иначе, чем:

Я вас любил // безмолвно, безнадежно,

То робостью, // то ревностью томим.

Я вас любил // так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог //любимой быть другим.

Это звучит, как естественная речь влюбленного, ибо искусность ее построения гениально спрятана в «само собой» изливающемся стихе. Однако на самом деле стихотворение Пушкина исполнено в очень сложном и строгом ритме, обладает поразительно тонкой синтаксической, интонационной и звуковой структурой. В нем воплотились многообразные «ухищрения», причем ухищрения именно «формальные», изумляющие литературоведов и филологов, но невидимые обычному читателю. Троекратное «я вас любил» — это гипнотическая настройка. Все нечетные рифмы содержат звук «ж»: быть может, тревожит, безнадежно, нежно, а все четные — на звук «м»: совсем, ничем, томим, другим. Все строки завязаны внутренними рифмами, в том числе «обертонными», неявными призвуками — робостью-ревностью, любил-томим. Внутренняя симметрия этого стихотворения подобна фрактальному рисунку листа. Просто? Умопомрачительно просто. Не угодно ли попробовать?

Оскар Уайльд как-то сказал: «Вся скверная поэзия порождена искренними чувствами. Быть естественным — значит, быть очевидным, а быть очевидным — значит, быть нехудожественным». Хорошее стихотворение развертывает перед нами жизнь мысли и чувства в гармоническом сочетании, которое выглядит «естественным», т. е. как бы принадлежащим нашему видимому, дольнему миру. Но гармония эта строится с космических высот, выводя нас из долин искренних, но «плоских» чувств — в высоты надмирного, вселенского видения всего мира, где «и горних ангелов полет, и гад морских подземный ход».

Посему признаем — имея «поэтическую душу», но, не владея формой, высокой поэзии не создать. Ритм задает динамику дыхания читателя. Цезура диктует паузы. Пунктуация корректирует путь. Рифмы и созвучия стиха помогают увидеть то, что в прозе осталось бы незамеченным. Многогранные образы обеспечивают экспрессию. Метафоры и подтекст расширяют смысловой и образный ряд. Интонация отражает авторский взгляд.

Стихи читатель слышит и видит все это как цельность. Поэт должен уметь разъять эту гармонию на части, использовать техники и собрать единство стихотворения из вдохновения, таланта и мастерства. Звук и ритм, рифма и образ, сюжет и композиция, контекст и подтекст — все надо согласовать. Разрушив что-то из этого, теряешь гармонию произведения и существенную часть смысла. Да, подлинное поэтическое содержание рождается вместе с формой и в ней, а не до нее. И выстраивается тоже вместе.

Так мы любим человека целиком, а не отдельно его душу и тело. Разрыв в цельности этого отношения — болезнь. Гармония — в согласии того и другого. И как в земных отношениях гармония строится из множества частей, в том числе — невидимых, основанных на «простом» половом влечении, так и в поэзии красота и сила возникают от непреодолимой влюбленности в тему. Но эта очарованность становится любовью только силой большого и многогранного труда с вещным — словесным — «составом поэзии». И, главное, с невидимой частью поэзии, которая «не в слове, а только в связи слов, вблизи и выше их».

Секрет поэта в том, что он способен найти гармонию там, где другие видят лишь разрозненный хаос или привычную прозу. Мерность стихов происходит из сущности поэзии. И не только в информации тут дело. Это журналистика, как говорит основатель «Коммерсанта» и «Сноба» Владимир Яковлев, делает значимое интересным. Поэзия же, как говорит литературовед Вадим Кожинов, делает обыкновенное — значительным.

Именно для этого ритм настраивает читателя на волну произведения за счет трансового эффекта. Подчиняет себе восприятие, обеспечивает волновую магию и законченность стиха. Во многом благодаря ему стихи легче учить, чем прозу, чей ритм сбивчив и неясен, а потому слова не стоят как влитые.

Те из вас, чью поэтическую душу все это волнует, могут попробовать услышать и воплотить свой голос, вооружив его рифмами и стройными стопами по мере сил.

Технология создания поэтических шедевров «по Маяковскому и Ко»

Задумать вещь можно только назад, от последнего пройденного шага к первому, пройти взрячую тот путь, который прошел вслепую. Продумать вещь.

Поэт — обратное шахматисту. Не только Шахматов, не только доски — своей руки не видать, которой может быть и нет… вся работа поэта сводится к исполнению, физическому исполнению духовного (не собственного) задания. Равно как вся воля поэта — к рабочей воле к осуществлению. (Единоличной творческой воли — нет.)…Слово для идей есть тело, для стихий — душа. Всякий поэт, так или иначе, слуга идей или стихий.

Марина Цветаева, статья «Искусство в свете совести»

Я люблю Маяковского. Он большой поэт и настоящий человек. Марина Цветаева когда-то написала статью «Эпос и лирика современной поэзии. Маяковский и Пастернак» — и была совершенно права. Именно эпос, как мы знаем, требует структуры и правил. Именно лирическое начало в поэте их порождает, взламывая все известные смыслы и формы ради никогда не вмещающегося в них «голоса Бога». Поэтому фрактальную лироэпику малой прозы и поэзии мы сейчас начнем эпически строить по «формулам», идущим от Маяковского, распространим по миру лирическими «обертонами» по Пастернаку, а выносим, и, Бог даст, родим — по Цветаевой.

Я не говорю, что писать стихи можно — или, упаси Боже, нужно — только так. Я надеюсь, что таким образом нам удастся войти в расширенное состояние сознания, когда нам по мере сил откроются гармония и алгебра поэзии в процессе их фрактального co-развития. И нам удастся, по Вильяму Блейку, «В одном мгновенье видеть вечность, // Огромный мир — в зерне песка, // В единой горсти — бесконечность // И небо — в чашечке цветка».

Тема — это то, что вас невероятно волнует, даже если вы пока не в силах это высказать. И тема — это не вы с вашими жизненными тяготами, а то, что жизнь — уж как обширно и глубоко вы ее понимаете — говорит через вас. Для этого высказывания вы и ищете новые поэтические правила языка, которые сложат его подходящие слова во что-то, напоминающее стихотворение. Или произведут новые слова, если прежних не хватит.

Язык должен подходить для возведения вашего поэтического здания, как для коралловых рифов подходят кораллы, для иерусалимских домов — известняк, называемый «Иерусалимский камень», а для «хрущевки» 1950 годов — бетонные панели сроком жизни до 25 лет. Поступив на Высшие литературные курсы, я принесла тамошнему руководителю семинара поэзии свои джазовые верлибры. «Перепишите их ямбом, чтоб была нормальная поэзия», — сказал он. Не выйдет — импровизационный джем-сейшен не пишется в ритме марша, это разрушает саму суть произведения. Вы не можете описать революцию 1917 года александрийским стихом по правилам XIX века с «грезами, розами», вам нужна разговорная речь и площадная интонация. И вы не сможете описать ностальгию белой эмиграции с помощью словаря понятий и литературных норм большевистской России. Не пройдет.

Что же общего у языка всех поэтов — белых, красных, древних, современных? Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас. Биосфера, Космос и по-своему понимаемый Бог, даже если он и отрицаем или замещен на революцию, вождя или идею.

Новизна в поэзии — тоже обязательна. Маяковский любил говорить, что первый, кто понял, что дважды два — это четыре, был математик, а те, кто использует это — нет. Выше я уже цитировала Гёте — насчет того, что первый назвавший женщину розой, был поэт, а второй — уже болван. Так и есть. Анекдот можно рассказать дважды, в стихотворении, более того — в поэтическом творчестве повторов быть не должно, каждая фраза должна возносить автора и читателя на новый уровень.

Бродский в Нобелевской речи говорил по этому поводу: «Искусство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать один и тот же анекдот трижды и трижды, вызвав смех, оказаться душою общества. В искусстве подобная форма поведения именуется «клише». Искусство есть орудие безоткатное, и развитие его определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала, предыдущей историей средств, требующих найти (или подсказывающих) всякий раз качественно новое эстетическое решение».

Поэтому поэзия не проще математики, и близка ей тем, что доказанная однажды теорема второй раз не тем же путем не доказывается. Уже есть, видели, знаем. Давайте новую, неведомую историю. Это касается и темы (идеи), и формы, и языка, и героя, и сюжета — несмотря на то, что все сценарии уже типологизированы и многажды рассказаны на все лады. Если в мире происходит нечто новое — значит, есть и новые слова и формы. Не видите их — значит, не поэт. Пишите прозу, если можете увидеть новые мысли и обобщения. Не видите и тех? Займитесь журналистикой, излагайте значимую конкретную информацию интересно, это тоже важное и хлебное дело.

Если вы создали шедевр и не знаете, нов ли он для публики, найдите в Сети «Словарь поэтических образов» Натальи Павлович: если там вашего образа нет, смело несите редактору и издателю. Если есть — почитайте эту книжку поподробней. Иногда выясняется, что все, что вы хотели сказать, уже написано, и тогда из вас выйдет отличный литературный критик, свободный от писательских амбиций. Или вы просто найдете для себя какую-нибудь «нормальную» профессию вроде менеджера по продажам или программиста — это тоже очень важные работы. Но если вы все-таки чувствуете в себе поэта, то идемте дальше.

Тренд или закон — основа поэзии. Когда во фрактальных кусках мишуры многочисленных реальных событий, бытовых или эпических, в «случайной» или «неслучайной» череде событий, производимых людской волей или роком, вы прозреваете связи и смысл, «неба содроганье и горний ангелов полет» — вот тут может начаться поэзия. Или наука. Смотря каким языком вы описываете происходящее лучше, что вам дано. Поэзия описывает глубже, шире, многостороннее, провидчески. Наука прорабатывает какую-то одну сторону, чтобы, дойдя до глубин, сказать, как великий физик Бор: мы не можем сказать, что есть, мы можем только рассказать, что мы видим. И тут наконец атомная физика сходится с поэзией, а картина мира обретает целостность.

Как услышать свой шедевр?

80 % рифмованного вздора печатается… потому, что редактора или не имеют никакого представления о предыдущей поэзии, или не знают, для чего поэзия нужна… Грамотный редактор должен был бы сказать поэту: «Ваши стихи очень правильны, они составлены по третьему изданию руководства к стихосложению М. Бродовского (Шенгели, Греча и т. д.), все ваши рифмы — испытанные рифмы, давно имеющиеся в полном словаре русских рифм Н. Абрамова. Так как хороших новых стихов у меня сейчас нет, я охотно возьму ваши, оплатив их, как труд квалифицированного переписчика, по три рубля за лист, при условии предоставления трех копий». Поэту нечем будет крыть. Поэт или бросит писать, или подойдет к стихам как к делу, требующему большого труда.

Владимир Маяковский, статья «Как делать стихи»

Итак, берите тему о природе вещей — о, конечно, мы не знаем, какая она в конце концов будет, но берите ту, что есть и мучает. Слушайте ее послание на ее же языке — и давайте попробуем свежо и ново выразить все это поэтически, пошагово:

1. Записная книжка. У Цветаевой есть рассуждение о произведениях, которые именно за счет безыскусности оказываются «больше, чем искусство». Такие вещи часто принадлежат перу женщин, детей, самоучек, отличаются неровностью и потрясают действенностью при очевидном недостатке поэтических средств. Часто это первые и последние, единственные за жизнь строки. Недавно я нашла такие у актера Георгия Милляра. «Всесоюзная Баба-Яга и Кощей Бессмертный» на экране, а в реальности — галантный сын француза де Милля и дочери золотопромышленника, после экспроприации имущества в 1917 году всю жизнь скрывавший и высокое происхождение, и знание французского с немецким.

Перед смертью, в 1993 году, Милляр написал единственное известное нам стихотворение: «А, наверное, было бы здорово, // под финал, под конец пути, // напоследок сыграть Суворова // и тогда уж спокойно уйти…». Мы уже говорили в начале этой книги, что записная книжка дает фундамент для шедевров, дисциплинирует и растит автора. Но поэты ведут еще и затем, чтобы в ней мог затесаться такой «безыскусный», найденный на проселочной дороге жизни бриллиант. В поэзии не то что четверостишие, рифма, строка, слово — может быть шедевром.

Маяковский говорил, что для него записная книжка — это «все», ибо иначе «ни при каких способностях не напишешь сразу крепкой вещи. Только присутствие тщательно обдуманных заготовок дает мне возможность поспевать с вещью, так как норма моей выработки при настоящей работе это — 6—10 строк в день». Поэт тратил 10–18 часов в сутки на эти заготовки и записи, и делал это с таким напряжением души, что помнил потом годами, где его озарило: «Улица.//Лица У… (Трамвай от Сухаревой башни до Сретенских ворот, 1913 год)».

2. «Поэтический взгляд на жизнь». И это вовсе не «розовые очки». Это прицельный взгляд охотника: Маяковский писал, что каждую встречу, каждую вывеску, каждое событие при всех условиях расценивает только как материал для словесного оформления. То, что не идет в работу — скучно и отвращает. То, что идет — может довести до «трясучки». Я тут зашла в мастерскую к знакомой художнице. Стоит триптих копий голландских натюрмортов — пучок спаржи, земляника в горшке, гроздь крыжовника, все три на темном фоне. Я чуть с ума не сошла. Нет, это не умиление «славненькими картинками», это грозовое и гибельное чувство соприкосновения с чем-то захватывающим и всесильным, что проходит прямо в меня из этой темноты за листьями, и из прозрачных ягод крыжовника. Пока не знаю, что это. Но так и верчу в голове.

После этих натюрмортов и одного певческого упражнения смогла написать эту главу. А до того — никак. Чтобы дополнить ощущение, процитирую статью «Искусство в свете совести» Марины Цветаевой — об Александре Блоке: «“Двенадцать” Блока возникли под чарой. Демон данного часа революции (он же блоковская «музыка Революции») вселился в Блока и заставил его. А наивная моралистка Зинаида Гиппиус потом долго прикидывала, дать или нет Блоку руку, пока Блок терпеливо ждал. Блок «Двенадцать» написал в одну ночь и встал в полном изнеможении, как человек, на котором катались. Блок «Двенадцати» не знал, не читал с эстрады никогда. («Я не знаю «Двенадцати», я не помню «Двенадцати». Действительно: не знал.)».

Поэтический взгляд на жизнь дается даром (в качестве дара) и обязательно тренируется (это работа поэта), все это правда. Но настоящие, страшные и истинные вещи говорят через поэта как стихии, совершающие себя им. И каждая фрактальная часть гигантской поэмы пугающе подобна ей всей. Так что бойтесь поэзии, если она не ваше призвание, и не бойтесь уже ничего (поздно!), если она — ваше.

3. Перемена времени и места. «Поэтический быт — это тоже один из важнейших факторов нашего производства», — писал Маяковский. О, да. Сколько поэтических шедевров погибло под грудами пеленок (ничего не имею против пеленок как таковых!) и родительскими указаниями «заниматься нормальной профессией»! Про войны и репрессии уж молчу. Но дело не только в том, чтобы сосредоточиться на теме, но и чтобы «отсредоточиться» от нее.

Вы не напишете о яблоке, поедая его. Для этого его надо отложить. Для рисования пейзажа надо встать достаточно далеко. Для создания поэмы о любимом надо от него уехать, для создания стихов о доме — отправиться в путь. Актерам, переживающим развод, играть его на сцене, как известно, возбраняется — будет перебранка, «залипание» в тему и реальный скандал, а не искусство. Для достоверного описания революции ее надо пережить, а потом — забежать вперед лет на десять и оттуда… «Мощные забегают вперед, чтоб тащить понятое время», — писал Маяковский, и писал заметки в записную книжку. Слабые ждут лет десять, и тогда пишут мемуары «о своей роли в истории». Скучно. Есть вариант отдалиться за счет пространства — эмигрировать, снять номер в Париже и тогда уж написать. Работает, если не забыть честно описать дымку, застилающую при таком варианте далекий родной горизонт.

В любом случае после написания дайте вещи отлежаться — это еще один способ смены времени. Помните про графоманов? Им всегда нравится то, что они написали. А поэт смотрит на свой шедевр через пару дней — какой ужас, все надо переделать. И доводит вещь до ума. В поэзии это еще важней, чем в прозе, им стихии порой затмевают разум, и не всегда в итоге выходит «небесный лепет», иногда — просто подмалевка, почеркушка, этюд, над которым еще работать и работать.

Поэт революции Маяковский, за отсутствием времени для «отлеживания», агитки писал на ночь, а утром перечитывал и правил. Я называю это «заспать текст»: утро, как правило, мудренее вечера, и править утром легче. За ночь и мысли устоятся, и метафора придет, и идея прояснится, спасибо бессознательному. Что еще? Еще стоит с расстояния легкой иронии смотреть на свое величие. Живописцы, во избежание патетики, про свои работы говорят не «я нарисовал», а «я накрасил». Вот и вы — не «сочиняйте», а «записывайте». Слушайте новый смысл, различайте его новую форму, пишите то, что есть, и будьте честными с собой. Свое — придет, остального — не надо.

4. «Войти в ритм». Общеизвестно, что ритм — это основная сила и магнетическая энергия стиха. В марше он един и четок, в джазовой импровизации — фрактально непредсказуем и разнообразен, но и там имеет границы — тональность и темп. «Ре-мажор» или «ля-минор» в определенном темпе держится и в течение верно скроенной поэмы. Вы можете звучать на каждый третий удар, как в вальсе, и даже делать паузы. Можете брать четыре октавы или держаться в одной. Нормально рифмовать через строчку или скреплять рифмой соседние строчки, а то и сажать «на иглу» одной рифмы все четверостишие. Ничто не мешает играть с повторами и внутренними рифмами, как Пушкин в «Я вас любил».

Случается, дойдя до конца поэмы, автор радуется, что наконец-то выстроил нужный ритм, но тональность должна быть сквозная, ибо это главная идея и характер вещи. Посему меняя ее, вы разрушите цельность произведения. Или создадите новую тональность, объемлющую все внутренние, и тогда придется переписать все, что есть, в новом виде.

В любом случае я согласна с Маяковским, что поэзия возникает не от знания ямбов и хореев, а от чувства собственного ритма, который в нашей стране, после долгих лет советского, а потом постсоветского «выстраивания всех в один ряд», надо в себе искать, пестовать и оберегать. И пока вы не услышали ритма своего стиха, писать его рано — слушайте, и откроется вам, как Маяковскому: «Я хожу, размахивая руками и мыча еще почти без слов, то укорачивая шаг, чтоб не мешать мычанию, то помычиваю быстрее в такт шагам. Так обстругивается и оформляется ритм — основа всякой поэтической вещи, приходящая через нее гулом. Постепенно из этого гула начинаешь вытаскивать отдельные слова».

Ритм стиха — нечто очень личное и выражающее главное, от него не отступаются. Иногда я прошу кого-то на занятии сместиться с пойманного размера — обычно через некоторое время поэт тычет пальцем в первую версию и говорит — нет, не могу, вот это! На лице появляется страдание мученика за веру — и тогда я говорю, как Станиславский: «Верю!»

Воронка ритма: от главной рифмы к архитектонике и звучанию стиха

Возьмем весь отрывок.

Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы!

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

Давайте по словам:

— И счастлив тот — мало, мало и вяло после абсолютов наслажденья и упоения, явное повторение, ослабление, спуск — кто средь волненья — какого? и опять какое малое слово (и вещь!). После всех ураганов и бездн! Аллегория житейского волнения после достоверности океанских волн. Их обретать и ведать мог — обретать неизъяснимы наслажденья — по-немецки? Во всяком случае не по-пушкински и не по-русски, дальше: и ведать (повторение, ибо обретая уже ведаешь) мог. Да как тут, когда такое, не мочь? Галлицизм: heureux celui qui а ри les connaitre [11], а в общем резонерство, дикое в этом вихре.

Так случается, когда рука опережает слух.

Марина Цветаева, статья «сИскусство в свете совести»

1. «Поймать рифму за хвост». Со словами легче, чем с ритмом — их чаще можно подсунуть другие, рифму тоже можно «подтасовать» из преподавательской или дружеской колоды — это автора смущает меньше. Первой из ритма нарисуется последняя строчка или ключевое слово — рифма, потом группа как-то связанных с нею слов и образов. Размер сам собой получится из покрытия этого ритмического гула словами. Следующим шагом вы вероятней всего уловите начальные строки — стартовую точку, из которой до конца, как до вершины, надо допрыгнуть. Дальше в выбранном ритме к «скелету» этого прыжка будут фрактально и неровно достраиваться части мозаики, кружась вокруг темы стихотворения. Кстати, не забудьте о разнообразии рифм по содержанию: оставьте глагольные рифмы «вставать — лежать», а также «розы — морозы», ищите неожиданные формы, выражающие содержание. Если для выражения сути хватает «тупых» рифм — бросайте писать, ваши темы того не стоят. Если возникли глубокие и оригинальные рифмы, «слушайте» их место в строке: концы строк рифмуем — само собой, внутри строки — тоже хорошо, конец этой и начало следующей («улица — лица у», «глаза — и за» у Маяковского), и т. д. Самое нервное — когда мысль не растягивается на строку или превышает ее, и ритм рвется. Маяковский говорил, что примерка похожа на зуб коронки — пока не сядет, ужас, сядет — слезы из глаз от облегчения. Очень точно. «Нерифмованные» или криво рифмованные строчки убивают автора, снятся по ночам и не дают сосредоточиться на жизни. И профессионализм нужен как затем, чтобы не удовлетвориться дурной формой с кривым содержанием, так и для того, чтобы успевать время от времени возвращаться в этот, дольний мир, отдав музам положенную дань. А то так и будешь думать о рифме, не видя и не слыша ничего вокруг.

2. «Выделка фрактальных поэтических шкурок».  Вот это дело техники. Читаете. Смотрите, где образ исчезает, становится плоским или неточным. Ловите верный. Ищете рифмы. Правите строки. Удерживаете ритм. Здесь пригодятся «прозаические» советы первых пяти глав: что с сюжетом, интересно ли, удержаны ли темп и острота развития событий? Нет ли повторов, очевидностей, лишних линий? А ну-ка, укоротите все это втрое, а потом впятеро, как любит предлагать хороший критик Евгений Юрьевич Сидоров. Кто у вас герой — и достаточно ли переменился он к концу поэмы? Не «натянуть» ли его побольше, чтобы идея вещи выразилась ярко и незабываемо? Что там с авторским стилем, оригинальными метафорами и выразительными красотами: «получился ли, Данила-мастер, у тебя Каменный цветок». Не опережает ли рука слух, заставляя вас кичливо самовыражаться, вместо того чтобы слушать и «записывать»? Это часто видно по тяжеловесным аллитерациям: зачем столько букв «р» в одной строке, вы что, тигр? Или по напыщенным словам: к чему эти «ланиты» в портрете девочки XXI века? А теперь давайте посмотрим, что с тональностью вещи. Не закончили ль вы за упокой, начав во здравие, — и не случилось ли наоборот? Что за жанр у вас вышел в итоге — не унесло ли поэму от видения к очерку, или от романа к новелле? А если вышло смешение, то цельное ли оно, чем и как все это здание удержать, чтоб жило и дышало? Ну что ж, вроде поправили, и все хорошо, выстроилось, годится…

3. Архитектоника стиха зачастую выстраивается фрактально, одновременно с «выделкой» стиля. Так, глядя на быстро растущий фрактал на экране, вы замечаете и общую стройность картины, и отдельные красоты-«завитушки» ее линий. Однако когда есть цель (конец стиха), начало прыжка к ней, проявлен размер и заполнились некие части мозаики, пора примериться и к общему масштабу шедевра. Пропорции и размер определит тема. Пушкин «Евгения Онегина» сразу «сквозь магический кристалл» различал как роман в стихах и знал, что для «энциклопедии русской жизни» четверостишием не обойдешься. А японцу Басе хватило трех строк хокку, чтоб свою лягушку в вечность окунуть: «Старый-старый пруд. // Вдруг прыгнула лягушка — // Громкий всплеск воды». В любом случае обычно «убойная» последняя строчка, отдающаяся в первом четверостишии, определяет все остальные кусочки вещи, появляющиеся и выстраивающиеся по логике этого прыжка. Другая, совсем уж правополушарная метафора — «цветок поэмы» постепенно раскрывается в конце от начального семейка, оставаясь цельным образом в течение всего произведения. Фрактальный фейерверк образов, стремительный полет стрелы, мерное течение реки или горная лавина — в любом случае ваша вещь обнаружит внутреннюю логику, по которой и выстроятся ее части, составив архитектуру шедевра. Когда все встанет на свои места, поглядите еще раз в конец: является ли финал главной высотой вещи? И если нет, либо усильте его, либо уберите, чтобы читатель в итоге был мотивирован дочитать вашу поэму до конца.

4. Как звучит «музыка стиха»? Мы уже, собственно, добрались до вопроса о звучании ваших шедевров. Прочтите его вслух. Красиво, певуче ли звучит ваша речь, дополняет ли звук смысл, не разрушает ли его? Не случились ли смешные недоработки речи, когда из-за смены ударения или близости слова читаются, как у Брюсова: «Мы ветераны, мучат нас раны»? Можно ли это спеть, прокричать, прошептать, сыграть на сцене, снять в виде мультфильма, превратить в музыку? И если да, то будет ли написанное вами слово достоверно — произнесенным, сыгранным, изображенным? Сохраняются ли цельность, смысл и красота при передаче вашей поэзии? И если нет — то что до-править, укрепить, усилить, чтобы вещь была настоящей поэзией, когда она звучит как «Я вас любил, любовь еще, быть может» — и никакие интерпретации не портят строгой «математики» ее строк и межстрочной «музыки» звуков и смыслов? И, кстати, кому все это было б интересно слушать и где? Это камерная вещь для домашнего чтения в дипломатическом семействе, поэтическая новелла для телевизионной эстрады, стихотворение для стадионного крика или поэма для прочтения в Концертном зале им. П.И. Чайковского? Как это надо бы читать: доверительно, с глазу на глаз, в разговорном жанре для компании, с трибуны с риторическими приемами — или только на сцене? Читатель, каков бы он ни был, эту интонацию поймает, и чем лучше вы выстроите вещь относительно ее звучания, тем больше у вас шансов «быть правильно услышанным».

5. Как ваша поэзия смотрится и читается на бумаге? Читатель слышит ваш текст во время прочтения, но все-таки и в XXI веке по-прежнему поэзию и прозу чаще «читают глазом». И как она выглядит, это имеет значение. В этой книге я несколько раз писала стихотворения в одну строку через отбивку «//». Так текст становится «потоковым», вводит в транс, а иногда почти становится прозой, но читатель может утерять рифму и ритм. Если в стихотворении есть внутренние рифмы, иногда его длинные строки бьются на более короткие — и вдруг читать его становится легче. Помните, как вы били стихи Тургенева в прозе на строчки, диктуя читателю ритм? Так, разбив каждую строчку стиха пополам, я однажды сделала ритмичную джазовую импровизацию из заунывной поэмы Анастасии Остапенко, участницы моих семинаров, — и вещь ожила без единого изменения в словах:

На диком одиноком пляже мок под дождем седой рояль…

Мне захотелось плакать даже, так стало мне рояля жаль.

Чтоб у него не мокли ножки и чтобы слезы не текли,

Связала я из строк сапожки — как островок сухой земли.

А теперь смотрите, что будет, если мы всего-то разобьем строки пополам:

На диком одиноком пляже

Мок под дождем седой рояль…

Мне захотелось плакать даже,

Так стало мне рояля жаль.

Чтоб у него не мокли ножки

И чтобы слезы не текли,

Связала я из строк сапожки —

Как островок сухой земли.

Если вы не слышите это сразу — попробуйте подобрать музыку к словам первого и второго вариантов. Или попросить художника нарисовать иллюстрацию к каждой из версий стихотворения. И увидите разницу живописных или графических образов, о которых мы еще поговорим в следующей главе. А пока давайте завершим «рондо» этой главы темой жизни и смерти поэта — ибо «слуга стихий» поэзии высекает свои творческие искры из горних миров, неизбежно выпадая из «нормальной» социальной жизни. Я дам эту тему словами самих трагически живших и умерших поэтов — без комментариев, как во время минуты тишины. В числе этих строк будет один автор, не являющийся писателем. Это танцовщица фламенко, испанская цыганка, живущая в России, — Лена Эрнандес. У нее я когда-то училась этому танцу, чья главная тема — «любовь и смерть», — танцуется с полной страстью тела жизни и неизменной готовностью этого тела к смерти. Это, я думаю, и есть истинное состояние поэзии на земле. Иначе — не происходит, не звучит, не пишется, не обретается.

Неизбежная трагедия поэта: фламенко песенного дара. Без комментариев

Мертвым быть — ничуть не страшно.

Умирать — куда страшней.

Эпихарм, греческий комедиограф,

Сицилия, VI–V века до н. э., из комедии «Гномы»

— Я тебя прошу, — сказал я ей, — образумься. Послушай! Все прошлое позабыто. А между тем ты же знаешь, это ты меня погубила; ради тебя я стал вором и убийцей. Кармен! Моя Кармен! Дай мне спасти тебя и самому спастись с тобой.

— Хосе, — отвечала она, — ты требуешь от меня невозможного. Я тебя больше не люблю; а ты меня еще любишь и поэтому хочешь убить меня. Я бы могла опять солгать тебе; но мне лень это делать. Между нами все кончено. Как мой муж, ты вправе убить свою жену; но Кармен будет всегда свободна. Цыганкой она родилась и цыганкой умрет.

Проспер Мериме, повесть «Кармен»

Поэт! не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной:

Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит

И плюет на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник.

Александр Пушкин, стихотворение «Поэту»

Пока ты поэт, тебе гибели в стихии нет, ибо все возвращает тебя в стихию стихий: слово.

Пока ты поэт, тебе гибели в стихии нет, ибо не гибель, а возвращение в лоно.

Гибель поэта — отрешение от стихий. Проще сразу перерезать себе жилы.

Когда я тринадцати лет спросила одного старого революционера: — Можно ли быть поэтом и быть в партии? — он не задумывасъ ответил: — Нет.

Так и я отвечу: — Нет.

…

Политический заказ поэту не есть заказ времени, заказывающего без посредников. Заказ не современности, а злободневности. Злобе вчерашнего дня и обязаны мы смертью Есенина.

Есенин погиб, потому что забыл, что он сам такой же посредник, глашатай, вожатый времени — по крайней мере настолько же сам свое время, как и те, кому во имя и от имени времени дал себя сбить и загубить.

Писатель, если только он

Есть нерв великого народа,

Не может быть не поражен,

Когда поражена свобода

— то есть самый нерв творчества.

…

Владимир Маяковский, двенадцать лет подряд верой и правдой, душой и телом служивший —

Всю свою звонкую силу поэта //Я тебе отдаю, атакующий класс! кончил сильнее, чем лирическим стихотворением — лирическим выстрелом. Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил.

Если есть в этой жизни самоубийство, оно не там, где его видят, и длилось оно не спуск курка, а двенадцать лет жизни. Никакой державный цензор так не расправлялся с Пушкиным, как Владимир Маяковский с самим собой.

Если есть в этой жизни самоубийство, оно не одно, их два, и оба не самоубийства, ибо первое — подвиг, второе — праздник. Превозможение природы и прославление природы. Прожил как человек и умер как поэт.

Марина Цветаева, статья «Поэт и время»

Российскому менталитету свойственно качество, не учитываемое современной масс-культурой. Застенчивость. Архитектура русских храмов, лики на иконах, краски на пейзажах — все это застенчиво, целомудренно… Но «без сознания безусловного человеческого достоинства, без принципа самостоятельной и самодеятельной личности все прочие добродетели стоят немного; без них отдельный человек есть только произведение одной внешней среды, а сама такая среда является стадом», — писал философ Владимир Соловьев в XIX веке. «Злом является помеха развитию человеческих способностей; порок — это безответственность по отношению к самому себе», — сказал психолог Эрих Фромм в XX веке.

Фламенко не превращается в искусство сферы обслуживания, ибо… Тот, кто пришел во фламенко, встретил себя. Поэтому в Испании многие конкурсы фламенко выигрывают старухи. Они танцуют с чувством судьбы, с привкусом крови во рту, у них в каждом жесте столько пережитого, что выходящая следом молодая танцовщица кажется спортсменкой. Фламенко — это возможность говорить телом о том, что вы — это вы.

Фламенко — это гонор, человеческое достоинство, одновременно смирение и противостояние Судьбе. Я имею в виду трагический аспект: когда вы уже не думаете о привлекательности, и ваш танец — это и плач, и бунт..

Лена Эрнандес, испанская цыганка, современная танцовщица фламенко, живущая в Москве

Цыганская страсть разлуки!

Чуть встретишь — уж рвешься прочь!

Я лоб уронила в руки,

И думаю, глядя в ночь:

Никто, в наших письмах роясь,

Не понял до глубины,

Как мы вероломны, то есть —

Как сами себе верны.

Марина Цветаева, 1915 года

Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

Цель творчества — самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,

Так жить, чтобы в конце концов

Привлечь к себе любовь пространства,

Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы

В судьбе, а не среди бумаг,

Места и главы жизни целой

Отчеркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,

И прятать в ней свои шаги,

Как прячется в тумане местность,

Когда в ней не видать ни зги.

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженъя от победы

Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым, живым и только,

Живым и только до конца.

Борис Пастернак, 1956

Задание. Вкус поэзии

Мне интересна тема выбора целевой аудитории. Записная книжка есть давно, но сегодня вечером я, пожалуй, ее реанимирую и систематизирую. Понравился практикум по редактированию, так как убрать лишнее — настоящая проблема. Очень интересна техника раскрытия образа героя путем выбора его имени, и то, как «говорящие» фамилии и имена порождают судьбы героев произведения. Бесценным оказался разбор и анализ моего произведения — и технология его практического применения. Спасибо! Было здорово! Я провела на вашем семинаре день своего рождения, и это было познавательно и полезно.

Ольга Виор, поэт, автор более 300 песен, среди которых «Не обернусь, уходя» (Аллегрова), «Ничья» (Зара), «Не любил» (Ваенга), «Жар-птица» (Подольская), «Лебедь белая» (Михальчик) и др., участник проекта Натальи Гарбер «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013, при поддержке СПб отделения Российского книжного союза

1. Напишите стихотворение о судьбе современного поэта по технологии создания поэтических шедевров от «Маяковского и Ко». Можете технологию развить.

У меня, как и у Маяковского, социальность отдельно от любви и смерти не получается, так что для примера своего могу указать на стихотворения «После восьмидесяти» и «Джаз для нас» — оба есть на моем сайте.

Завет

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянущей за смятенье всех,

Верь сам в себя, наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех;…

Пусть час не пробил, жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.

Умей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив;

Останься тих, когда твое же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена, и снова

Ты должен все воссоздать с основ.

Умей поставить в радостной надежде,

На карту все, что накопил с трудом,

Все проиграть и нищим стать, как прежде,

И никогда не пожалеть о том,

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно все пусто, все сгорело,

И только Воля говорит «Иди!»

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и друзьями,

Пусть все в свой час считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег,

Тогда весь мир ты примешь во владенье,

Тогда, мой друг, ты будешь Человек!

Джозеф Редьярд Киплинг,

в переводе Михаила Лозинского

2. Стихотворения «от ощущения» — про вкус, картину или запах, тоже по технологии

Вернемся от трагедии к комедии. Снижайтесь с горних высот и пишите об ощущениях. Как это? А вот ниже — пример из Федора Тютчева. Хотелось бы, конечно, писать не хуже, но уж постарайтесь просто — написать о своих ощущениях и как можно лучше.

Тени сизые смесились,

Цвет поблекнул, звук уснул —

Жизнь, движенье разрешились

В сумрак зыбкий, в дальний гул…

Мотылька полет незримый

Слышен в воздухе ночном.

Час тоски невыразимой!..

Все во мне и я во всем…

Сумрак тихий, сумрак сонный,

Лейся вглубь моей души,

Тихий, томный, благовонный,

Все залей и утиши.

Чувства — мглой самозабвенья

Переполни через край!..

Дай вкусить уничтоженья,

С миром дремлющим смешай!

3. Стихотворение «на музыку», технологичное и музыкальное.

Расширим границы поэтического текста в область звуков. Вот, возьмите «Дуэт для скрипки и альта» Давида Самойлова для разгону — хотите «в традиции», хотите «поперек», хотите «фрактально-интегрально» — это и все остальное тоже:

Моцарт в легком опьяненье

Шел домой.

Было дивное волненье,

День шальной.

И глядел веселым оком

На людей

Композитор Моцарт Вольфганг

Амадей.

Вкруг него был листьев липы

Легкий звон.

«Тара-тара, тили-тики», —

Думал он. —

Да! Компания, напитки,

Суета.

Но зато дуэт для скрипки

И альта!

Пусть берут его искусство

Задарма.

Сколько требуется чувства

И ума!

Композитор Моцарт Вольфганг,

Он горазд, —

Сколько требуется, столько

И отдаст…

Ох, и будет Амадею

Дома влет.

И на целую неделю —

Черный лед.

Ни словечка, ни улыбки.

Немота.

Но зато дуэт для скрипки

И альта!

Да! Расплачиваться надо

На миру

За веселье и отраду

На пиру,

За вино и за ошибки —

Дочиста!

Но зато дуэт для скрипки

И альта!

4. Стихотворение «В поисках героя».

Вернемся к прозе, пребывающей внутри поэзии: к теме, сюжету, герою и стилю. Главное — к герою, который — не вы. Найти достойного героя для поэмы сложно, но поискать его стоит. Да, конечно, перечитайте главы «Евгения Онегина», где Пушкин знакомит нас со своими основным героями в XIX веке. Еще прочтите статью Марины Цветаевой «Эпос и лирика современной России. Владимир Маяковский и Борис Пастернак», чтобы увидеть, как силой поэтического видения одного поэта другие превращаются в героев в XX веке.

А потом забудьте о страхе перед величием и создайте стих поисках героя XXI века, лишь к финалу которого откройте читателю того, о ком пишете. И пусть это будет нетривиальный герой. Вот вам, для примера, пара героев: один в стишке «Легкая неверность» 14-летней школьницы Кати Морозовой (Санкт-Петербург) с летнего ритрита-2012 Школы малой прозы и поэзии, а другой — в стихотворении «Он поселился не случайно…» Анастасии Остапенко, взрослой участницы московского курса моей Школы в 2010–2012 годах.

ЛЕГКАЯ НЕВЕРНОСТЬ

Высокий, гордый и красивый

Стоит Нарцисс, а я смотрю,

Какой он легкий и игривый.

Сама себе я говорю:

«Так что, серьезно ли? — Навряд ли!

Быть может, стоит завести

Роман недолгий и приятный

Примерно дней до десяти».

Игра и флирт — всего-то фокус.

За нас порадуется сад…

И заодно забуду крокус,

Завядший семь недель назад.

Катя Морозова

***

Он поселился не случайно

в большой коробке из-под обуви.

Там пахло музыкой и тайнами,

старинным склепам наподобие.

Но регулярно в час полУночный

он выползал,

шурша бумагою,

и с любопытством и отвагою

глядел в окно на двери булочной,

глядел на трубы водосточные,

как ветер ныл,

как крыши плакали

как пешеходы одиночные

сменялись блудными собаками.

С рассветом звуки колокольчика

в чудесном аромате таяли.

А воробьи взлетали стаями,

пугаясь хлебного фургончика.

Потом, вернувшись, вдохновительно

опять бумагою шуршал.

И улыбалась нерешительно его пушистая душа.

Анастасия Остапенко

Глава 9

Образ текста в восприятии читателя. Звучащее и зримое письмо

Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика — мать этики; понятие «хорошо» и «плохо» — понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории «добра» и «зла». В этике не «все позволено» потому, что в эстетике не «все позволено», потому что количество цветов в спектре ограничено… Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание — всегда переживание частное… человек со вкусом, в частности литературным, менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии… Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее — хотя, возможно, и не счастливее. Именно в этом… смысле следует понимать замечание Достоевского, что «красота спасет мир», или высказывание Мэтью Арнольда, что «нас спасет поэзия». Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно. Эстетическое чутье в человеке развивается весьма стремительно, ибо, даже не полностью отдавая себе отчет… человек, как правило, инстинктивно знает, что ему не нравится и что его не устраивает.

Иосиф Бродский, «Нобелевская лекция»

Ну, вот мы и добрались до вопросов о звучании и живописи вашего текста — будь то малая проза или поэзия, фрактальный сборник очевидно различных малых форм или «большая вещь», фрактально же выросшая из логичной последовательности малых. Как и в предыдущей главе, я намеренно связываю вопросы «эстетики» произведения с судьбой автора. Ибо уверена: ваши тексты — часть фрактала вашей судьбы, как писательской, так и человеческой. Звучат и смотрятся они именно в контексте вашего нравственного выбора.

Много писательских талантов погублено отступлением от дара ради зависимости от денег или чьей-то любви, от страха перед властью или собственной силой, или, хуже того, из-за ложной веры в возможность освобождения от космического одиночества этой силы. От попытки принадлежать не Богу, а семье или секте, группам и течениям, классам и партиям. Много потенциальных шедевров прозы и поэзии превращены этим малодушием в доказательство бессмысленности этого малодушия.

Талант скрыть нельзя ни от себя, ни от других, но загубить его можно — и своими, и чужими руками. Вот только перекладывать на других ответственность за свою гибель поэту и писателю не к лицу, ибо, как говорил Камю в романе «Падение», с определенного возраста каждый человек сам отвечает за свое лицо.

А также за музыку и картины своих текстов, добавлю я.

Писатель и читатели среди обертонных вершин литературы

Человек умирает, его душа, не подвластная разрушению, ускользает и живет иной жизнью. Но если умерший был художник, если он затаил свою жизнь в звуках, красках или словах, — душа его, все та же, жива и для земли, для человечества.

Сущность в произведении искусства — это личность художника; краски, звуки, слова — материал; сюжет и идея — форма… В человеческой жизни ясно проявляются два закона: стремление к совершенствованию и жажда общения… Наслаждение созданием искусства — в общении с душою художника. Читатель, зритель, слушатель — становятся причастны иной, просветленной жизни.

…Кто дерзает быть художником, должен стать самим собою… Все свои произведения он находит в самом себе… Пусть художник с новых и новых точек зрения озаряет свою душу. Пусть, как к цели, стремится он к тому, чтобы воссоздать весь мир в своем истолковании… Меняются приемы творчества, но никогда не может умереть или устареть душа, вложенная в создания искусства.

Валерий Брюсов, русский поэт-символист,

статья «О искусстве»

Известно, что для этой творческой гибели писателю нужно подчиниться обществу. Поэтому «ты царь, живи один», сказал поэту Александр Пушкин. Не от этой ли свободы у пушкинского читателя увеличиваются легкие в объеме, как заметил в «Даре» Набоков.

Но не только поэты идут дорогою свободной, куда влечет свободный ум, — или, как говорил Маяковский, «забегают вперед, таща за собой время». Понимая слабость шансов быть понятым в настоящем, драматург Чехов писал: «Если вы будете работать для настоящего, то ваша работа выйдет ничтожной; надо работать, имея в виду только будущее. Для настоящего человечество будет жить разве что в раю, оно всегда жило будущим».

Иосиф Бродский в цитированной выше нобелевской речи добавил к этому еще и о читателях: «Произведения искусства, литературы в особенности и стихотворение в частности обращаются к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения. За это-то и недолюбливают искусство вообще, литературу в особенности и поэзию в частности ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости. Ибо там, где прошло искусство, где прочитано стихотворение, они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия — равнодушие и разноголосие, на месте решимости к действию — невнимание и брезгливость. Иными словами, в нолики, которыми ревнители общего блага и повелители масс норовят оперировать, искусство вписывает «точку-точку-запятую с минусом», превращая каждый нолик в пусть не всегда привлекательную, но человеческую рожицу».

Настоящая поэзия и проза выражают этой «рожицей» вашу душу — и душу ваших настоящих читателей. Настоящий писательский труд не делает вас модным и коммерчески выгодным автором, это удел милой и понятной массам беллетристики. Прочтите цену успеха и популярности Толстого в его дневниках — мы уже говорили о них в первых, главах этой книги. По этому поводу Чехов заметил, что поэзия и проза, желающие быть успешно проданными при жизни автора, «содержат не то, что нужно, а то, что хочется; они не идут дальше толпы и выражают только то, что хотят лучшие из толпы». Читатели читают не то, что вы пишете, а то, что они воспринимают. Посему одна из причин необходимости добиваться совершенства стиля и точности письма — в том, чтобы вас нельзя было неверно понять, переврать или исказить в свою пользу, не отступая от ваших слов.

Проблема коммуникации с читателем в том, что истинная литература выносит вас далеко вперед по отношению к современности, отрывает от читателя, обрекает на одиночество первопроходца в горних высотах. И заставляет думать о том, как донести непонятные строки до живых и дольних людей, среди которых вы живете. Более того, в XXI веке, когда вы пишете на фоне великих, собственная образованность становится частью обязательного инструментария писателя — или вы будете нелепо доказывать уже давно известные теоремы и осваивать давно наскучившие формы. Еще хуже то, что все художественные вершины индивидуальны, определены не только языком, но и генетикой автора. И истинный поэт или писатель действительно больше слышит, чем пишет, пишет, как слышит, — а значит, обречен на данный ему Богом уровень текста.

Как донести эти звуки до читателя? Читать ему их вслух, причем «с душой».

Традиция чтения и пения стихов — давняя. Как вы помните, первые эпосы в истории человечества пелись, а сказки рассказывались, так что мелодика стиха и звучность прозы имели значение от века. В Бурятии, например, эта традиция недавно восстановлена — там проводятся конкурсы исполнителей одической поэзии, написанной современными авторами в соответствии с традициями региона. Исполнение идет под собственное инструментальное сопровождение или без него. Жюри по мере сил оценивает состоятельность текста, богатство языка, оригинальность произведения и выразительность декламирования.

В европейской части России филолог Борис Эйхенбаум в начале прошлого века разделил звучащую поэзию на напевный, декламационный и говорной стих. Каждое поэтическое чтение склоняется к тому или иному из этих типов. С прозой сложнее, но и тут ораторское мастерство с трибуны и мелодекламация (произнесение текста под музыку) на сцене разбирают прозу на эти три типа словесной звукописи. Сила звучания настоящих стихов такова, что Чуковский говорил: «Когда читают стихи, перебивать можно только в одном случае: если загорелся дом! Других причин я не знаю!»

Во второй половине XX века идея публичной декламации проникла в массы — и возник рэп, в котором ритмичный речитатив под музыку любую прозу делает поэзией — с помощью тяжелого бита, обычно отбивающего каждый второй такт. В наше время еще распространен и формат «Spoken word» (от английского — «произносимое слово») — форма литературного чтения, в котором тексты больше говорятся, чем поются. Это могут быть чтения стихов и рассказов, доклады и комментарии, или просто поток сознания. Иногда голос сопровождается музыкой, иногда — нет, но сегодня это полноценное модерновое сценическое искусство, забавно перекликающееся с восстановленной бурятской традицией.

В любом случае в «Выбранных местах из переписки с друзьями» Гоголь давно уж сказал, что «одно только искусное чтение может установить ясное понятие о произведении поэзии… разумеется, нужно, чтобы самое чтение произведено было таким чтецом, который способен передать всякую неуловимую черту того, что читает. Для этого не нужно быть пламенным юношей, который готов сгоряча и не переводя духа прочесть в один вечер и трагедию, и комедию, и оду, и все что ни попало. Прочесть как следует произведенье лирическое — вовсе не безделица, для этого нужно долго его изучать. Нужно разделить искренно с поэтом высокое ощущение, наполнявшее его душу; нужно душой и сердцем почувствовать всякое слово его — и тогда уже выступать на публичное его чтение. Чтение это будет вовсе не крикливое, не в жару и горячке. Напротив, оно может быть даже очень спокойное, но в голосе чтеца послышится неведомая сила, свидетель истинно-растроганного внутреннего состояния. Сила эта сообщится всем и произведет чудо: потрясутся и те, которые не потрясались никогда от звуков поэзии».

Обертонная звукопись текста

Логос был звуком. Первым звуком. Глубочайшим звуком. Можно назвать его мировой тоникой… Суть в том, что когда еще не было языка, не могло быть никаких слов и имен в обычном понимании… Поупражнявшись, вы сможете производить слышимое эхо этого звука, так как каждая октава повторяет на другом уровне любую другую октаву.

Георгий Гурджиев,

из книги «Взгляды из реального мира»

Потрясение чтением стихов, о котором говорит Гоголь, связано с тем, что в звучании поэзии обнаруживается ее мощь. При художественном чтении до слушателя доходит та самая запредельность слышимого и ощущаемого автором — по отношению к тому, что кажется ему посильным в обычное время, когда его не объемлет вдохновение. Настоящее искусство «выносит» автора за пределы его возможностей, ибо слышимые им «обертоны мира» ни в материальную, ни в литературную реальность обычно не вписываются.

Это касается не только великих. Я покажу сейчас на самой себе, как это происходит. Прежде чем привести пример, уточню понятие «обертона». Оно общеизвестно, и выше я пользовалась им. Но сейчас намерена показать вам текст, где это понятие работает на полную мощность, поэтому уточню: обертоны (от немецкого Oberton — «верхний тон») — это призвуки, входящие в спектр музыкального звука.

Обычно они выше основного тона, хотя бывают и ундертоны, которые ниже его. Обертоны возникают от того, что колебание любого музыкального предмета, будь то струна, голосовые связки или барабан, имеет сложную структуру, и частоты обертонов — это отражения колебания частей предмета. Как и литературные произведения, обертоны бывают гармоническими, которые кратны частоте основного тона, и негармоническими, которые некратны. Последние для нашего уха звучат настолько дурно, что «обертоном» в обиходе называется именно гармонический вариант.

Так, рифмой или поэзией называется то, что не режет и утомляет, а ласкает ухо, как бы ни были страшны и мучительны доносимые этой музыкой смыслы. Так, обертонная в звуковом и смысловом плане, многозначная и многозвучная рифма называется «богатой».

К чему я все это? К тому, что писательский, а тем более поэтический дар выносит вас за пределы видимого и очевидного в неизбежный горний контекст, лишающий вас возможности «нормальной» жизни. И звукопись текста проявляет это с предельной очевидностью. Вот летом 2012 года, после занятия обертонным пением, я попала под реальный ливень и пережидала его на чужом крыльце. Ситуация бытовая, «нормальный» человек через час о ней не вспомнит. А теперь смотрите, куда меня вынесло этим ливнем:

ОБЕРТОНЫ

Я слышу — поют обертоны о ливнях,

Четко по крышам стучат обертоны,

Их водопад распадается дивно,

Обер-тонируя звучные стоны.

Косильщик косит газон обертонно,

Машина подъехала с обертональным дитя.

Вышел водитель, дверцей сонно

Стукнул, с ливневыми обертонами шутя.

А дождь идет, отбивает по крыше

Такты глухих обертонных низов.

Сосны в ответ поднимаются выше

К шелесту ангельских голосов.

Плачут, роняя кипучие слезы,

Ливнями обертонов залив.

Их окаймляют аккордами грозы,

Шумно сливаясь в Балтийский залив.

Где-то далеко, где буйные волны

Слитными гонгами бездны гудят, —

В тайных вибрациях древнего стона

Песни о Божьем движеньи сквозь ад.

Написано за минуты, поправлено в течение дня. День работы? Сара Бернар, на вопрос о том, сколько она готовилась к какой-то роли, ответила: «Полчаса и всю жизнь». Это и есть фрактал — в каждую минуту вы живете так, чтобы когда следующий «завиток» космического фрактала коснется вас силой вдохновения, вы были готовы, способны и деятельны. В итоге, ваш труд писателя, поэта или прозаика — быть незасоренным завистью, ревностью, жадностью и унынием «чистым каналом», чтобы хорошо принимать и передавать на лист «слышимое» внутренним слухом. Хорошо разглядывать невидимое и слушать неслышимое, отслеживая фрактальные тренды в улавливаемых обрывках, ибо тенденции дают представление о том, что происходит внутри, по сути. Еще ваша работа — записывать как можно точнее, ярче, честнее и беспристрастнее.

А навыки, о которых я пишу в этой книге, нужны, чтобы сократить время поиска верных слов и фраз, поэтических и прозаических форм — и усилить их мощь до соответствия услышанному вами содержанию… неотъемлемому от этих форм. Еще профессия писателя, поэта в том, чтобы воздержаться от графомании и терпеливо ждать у моря погоды, когда Музы нейдут и в эфире пусто. Вести в это время записные книжки, подбирать по крупицам материал, думать и чувствовать, жить и заниматься земными делами, особенно если писательство — это ваша вторая профессия, а еще у вас есть работа, семья и близкие люди, нуждающиеся в поддержке, нежно любимые хобби и просто обычная необходимость поддерживать здоровье и силы ради радости бытия.

В эти времена передышек от вдохновения одна из главных ваших задач — оформлять и издавать написанное, делая его понятным и доступным читателям, зрителям, слушателям. И еще, поскольку мы все живем на рынке, — это время, чтобы продвигать написанное подходящим читателям, чтобы будущие, новые ваши произведения, когда они случатся, пришли на подготовленную почву. Об этом дольнем, но крайне важном деле писателя мы сейчас и поговорим. И начнем с простого — кто, собственно, нас, писателей, сегодня читает — или хотя потенциально может прочесть?

Кому мы пишем?

Даже и Зевс, повелитель бессмертных и смертных, не может Действовать так, чтобы зараз людям понравиться всем.

Феогнид, древнегреческий поэт-лирик,

2 половина VI века до н. э.

Есть такая хорошая психологическая присказка: любви надо искать среди своих. Сойдя с горних высот истинного творчества, дописав прозаический или поэтический шедевр, автор оказывается перед дилеммой — положить все это в стол или начать искать своих читателей, пытаться донести до них свою истину. Второе — меньшее зло., поэтому, в полном соответствии с правилами построения настоящей литературы, по этому пути мы и пойдем.

О редактуре мы уже не однажды говорили в этой книге. Автор может и должен тщательно отредактировать свое произведение сам, прежде чем оно дойдет до — нет, не читателя, это еще рано. И не редактора, ему тоже пока рано это видеть. И не ваших мамы и папы: им надо всегда давать свои тексты, если они им нравятся (потому что их родовая поддержка — сильнее всех), и не надо даже издалека показывать публикации, если это не так (потому что их способность убивать вашу веру в себя также сильнее всех). Но мама с папой, даже если они литераторы, всегда будут видеть в ваших текстах себя, а не то, что вам сейчас нужно. А что же нужно в момент, когда произведение, по вашему ощущению, закончено?

Нужны партнеры, которые посмотрят на него другими глазами, но тоже творчески.

Ваши первые читатели

Литераторы (обоего пола) слепы как родители: они не отличают своих выкидышей от своих удавшихся отпрысков.

Станислав Ежи Лец

У художника нет никаких оснований относиться к другим людям свысока. Он дурак, если воображает, что его знания чем-то важнее, и кретин, если не умеет подойти к каждому человеку как к равному.

Сомерсет Моэм

Не надо ориентироваться на некоего выдуманного, «массового» якобы читателя, на рейтинги всякие. Писать для настоящего, умного читателя, читающего не ради развлечения, отдыха, а ради узнавания себя, изменения себя.

Андрей Битов

Итак, давайте разберемся, кому можно показать ваш текст, чтобы продвинуться ближе к своим читателям. На ком стоит провести его апробацию, говоря научным языком?

Литературный редактор? Да, конечно, ибо он поправит грамматику и орфографию. Если вам повезет так, как мне везло, когда я издавала свои деловые книжки в ЭКСМО, то у вас будет образованный и заинтересованный человек. Он может по-человечески честно и читательски грамотно указать на неточности и недостоверности, скажет «понравилось/не понравилось», сравнит с чем-то уже читанным. Это полезно сделать, чтобы покрыть ваш пирог глазурью, но это — глазурь, а не метауровень видения вашего шедевра.

Другой писатель? Очень полезно: он расскажет, как бы он это написал, меж тем как это уже написано вами. И вы поймете, чем вы не готовы поступиться в вашей работе ни за что. Лучшие из моих друзей-писателей, люди тонкие, умные, образованные и понимающие, способны сказать только «нравится» или нет и добавить пару фраз «как бы я это сделал». Причина проста и уважительна — им свои силы нужны для собственных произведений. Исключение в части разбора составляют литературные студии, где — о, ужас! — чаще всего вы снова имеете рассказ «как бы я это сделал, что я об этом читал — и что мне здесь не нравится». Или разнос, в профессиональном плане бесполезный, ибо обычно имеет целью борьбу за место под солнцем, описанную у Булгакова, а не совершенствование вашей вещи.

Писатель неудачливый или обывательский особенно опасен. Я в записных книжках Чехова нашла на эту тему дивную сцену: «Литература очевидно ела его, сосала его кровь, не давала ему спать; он любил ее страстно, но она не отвечала ему взаимностью. И когда утром я уезжал, он стоял в спальне, еще не одетый, и смотрел на меня с ненавистью — ведь я писатель!» Не дай Бог, если этот человек еще и состоятельный адепт какой-нибудь почтенной литературной школы, тогда точно по Чехову: «В имении богатая библиотека, о которой говорят, но которой совсем не пользуются, варят жидкий кофе, который пить нельзя, в саду безвкусица, нет цветов, — и все это выдается за нечто якобы толстовское».

Одна из причин создания моей Школы малой прозы и поэзии именно в том, чтобы иметь площадку для внятного, эффективного, профессионального и дружеского разбора произведений. Разбора, дающего автору шансы усовершенствовать шедевр в пределах законов самого шедевра, литературной культуры и психологии, ибо это сочетание позволяет читателю не просто сказать «Верю!», но и искренне впечатлиться небанальным и грамотно выстроенным шедевром. То есть опять же — не выходя на метауровень произведения, ибо даже профессиональные читатели из студии до этих высот не дотягивают, потому что у них тоже есть свои работы — и на вашу они так много сил отдать не могут. А кроме того, они смотрят на вас как писатели, а это взгляд «по горизонтали», а не «с высоты».

Ну, хорошо, скажете вы, значит, мне нести мою работу критику? Этот может растоптать, восхвалить, определить степень публикабельности и подходящий журнал. Если вам повезет, как мне, и ваш критик Евгений Юрьевич Сидоров, то он сможет показать вам сияющий путь к развитию вашего шедевра в контексте всей мировой литературы, а также современных требований журналов и конкурсов. Поэтому показывайте ему работу, чтобы совершенствовать ее, а когда вы сказали себе: «Все, надо публиковать», просите у своего критика положительный отзыв — и все. Кроме того, учтите — критику обычно некогда смотреть небольшую вещь, он предпочтет потратиться на большую, чтобы придавать себе вес тем, что может достаточно громко прозвучать.

С литературными чиновниками и застоявшейся в своем величии профессурой будьте особенно аккуратны — обходите их за километр, если вы настоящий писатель. О них еще Чехов писал в своих дневниках: «Если человек присасывается к делу, ему чуждому, например, к искусству, то он, за невозможностью стать художником, неминуемо становится чиновником. Сколько людей таким образом паразитирует около науки, театра и живописи, надев вицмундиры! То же самое, кому чужда жизнь, кто неспособен к ней, тому больше ничего не остается, как стать чиновником… Вещать новое и художественное свойственно наивным и чистым, вы же, рутинеры, захватили в свои руки власть в искусстве и считаете законным лишь то, что делаете вы, а остальное вы давите… Мнение профессора: не Шекспир главное, а примечания к нему… N. N., литератор-критик, обстоятельный, уверенный, очень либеральный, говорит о стихах; он признает, он снисходит. А я вижу, что это бездарнейший человек».

Но это ли вам надо сейчас, когда вещь только закончена, и вы думаете, как запускать своего журавля в небо? Нет! Когда вещь закончена, до того как отдать ее в неизбежную огранку редакторам, на растерзание критикам, на восхваление родне и друзьям, от нее надо отделиться. Это очень важно. Знаете, во время семинаров Школы малой прозы и поэзии я не однажды видела людей, которые не в силах рассказать о своей вещи, а не ее саму. Сказать, что на занятиях им помогло в написании шедевра, отрефлексировать, какими методами они помогают себе добиться творческого результата.

И именно эти люди не могут опубликовать, продать и продвинуть свои работы, даже если в прошлой жизни у них отлично сформированы навыки и продвижения, и продажи. Почему? Потому что они не могут сменить позицию с автора на продюсера.

Можно говорить, что автору этого делать не надо, это работа литагентов. Но, во-первых, чтобы заинтересовать лит-агента, надо уже массу всего успешно опубликовать и продать критике и публике, ибо агент живет за счет 15–20 % от продажи вашей книжки и, чтобы окупать свой труд, он должен либо двигать известное и раскрученное имя, либо брать с вас большие деньги на раскрутку и публикацию, к чему вы, вероятно, не готовы. Он охотно возьмет автора после победы на национальном литературном конкурсе вроде «Большой книги», но для малой прозы и поэзии этот путь закрыт — у вас не тот формат. А меньшие конкурсы вызывают и меньший интерес. Про публикации малых форм в журналах и не говорю. Кто станет двигать шестую повесть Белкина, пока она не превратилась в сценарий мыльной оперы для ТВ или блокбастера с именитым продюсером во главе?

Во-вторых, в России, да и в мире, литагентов всегда намного меньше, чем авторов, желающих, чтоб их двигали в массы. Принцип Парето — 20 % раскрученных авторов с именем приносят 80 % гонораров — в литагентской работе действует особенно жестко, поэтому агенту нужны популярное имя и рекламные бюджеты, а не малоизвестный гений. И в любом случае, поверьте на слово — писатели, которые привлекают внимание литагентов, умеют себя продвигать. А известные писатели, имеющие своих литагентов, продают себя особенно блестяще, ибо без этого навыка в писательской карьере делать нечего: сегодня при продаже книжки текст, конечно, важен, но продающий себя автор — обязателен.

Поэтому учиться отторгать от себя произведение, глядеть на него свежим глазом и продвигать его и себя как продукт нужно. Однако, написав и опубликовав какое-то количество малой прозы и поэзии в периодике, книгах и в рамках конкурсов, я могу смело утверждать, что первыми читателями произведения должны быть, конечно, читающие родные и друзья, а также члены литературного семинара, редактор, критик и литагент. Каждая в свою меру обратная связь от этих людей способствуют совершенствованию вашего текста.

Однако первым шагом к собственно продвижению вашей малой прозы и поэзии является, как ни странно, не попытка подогнать шедевр под мнение мамы или друга, писателя или редактора, критика или литагента. И тем более не написание пресс-релиза или письма редактору (издателю) — до этого мы еще дойдем.

А что же? Ну, хорошо, говорю правильный ответ. Первый соратник автора (и особенно — автора малой прозы и поэзии) — это художник-иллюстратор. Почему? Потому что все остальные перечисленные выше люди будут читать вашу работу и сравнивать ее — с прочитанным, стандартами филологии и любимой ими литературы, со своим мнением и критериями конкурсов и журналов, с перспективами продажи и другими писателями и т. д.

А художник возьмет ваш «левополушарный», последовательно разворачивающийся текст, чтобы сделать из него мгновенный, зрительный, доступный и впечатляющий образ. Это и есть метауровень, превращающий ваше однобокое авторское видение изнутри, когда вы не можете никак отцепиться от своего шедевра, во фрактальную картину на стене вашей комнаты. Рассказ, поэму — в цельный «нейронный» образ со всеми «обертонами».

Я не говорю, что художник нарисует ваше произведение лучше, чем вы его написали. Я говорю, что, объясняя художнику свое произведение (а прочтения ему будет недостаточно, это уж точно), вы вынуждены будете перестать стравливать сюжет, героя, свой писательский стиль и авторское видение. Вы вынуждены будете рассказать художнику, какое впечатление должна произвести картина. А это взгляд с точки зрения зрителя. И эта позиция просвещенного зрителя, способного рассказать о своих впечатлениях от вашего творчества другому просвещенному зрителю, чтобы вовлечь его в сотворчество, — это и есть позиция, из которой следует ваш шедевр продвигать на рынок ваших истинных читателей.

Не верите? Цитирую Цветаеву: «Чему учит искусство? Добру? Нет. Уму-разуму? Нет. Оно даже себе самому научить не может, ибо оно — дано. Нет вещи, которой бы оно не учило, как нет вещи, ей прямо обратной, которой бы оно не учило, как нет вещи, которой бы одной только и учило. Все уроки, которые мы извлекаем из искусства, мы в него влагаем». Критики и писатели, литагенты и редакторы могут любить ваши произведения, но влагают они лишь обертоны и ундертоны к вашему произведению, каждый — свои, и слава Богу, если еще гармонические. О негармонических и не говорю.

А вот художник при виде трогающей его прозы и поэзии способен сотворить свой собственный творческий отклик на нее сразу. Это не обертон, это его собственная визуальная симфония… на вашу тему, как он ее понимает. А понимает он ее по-своему совершенно и гармонично. Если, конечно, вы нашли «своего» художника, как когда-то в начале ее карьеры я нашла Аллу Малявину, ныне — креативного директора международного рекламного агентства Dentsu Smart и дизайнера-иллюстратора этой книги.

И в этот момент совместной гармонизации вам стоит вспомнить, кому вы все это покажете. Как выглядит ваш общий читатель, которому в руки попадет эта поэма, новелла, книжка с картинками? Кто он — этот «второй», массовый, «обычный» читатель, что прочтет с экрана или с листа, увидит в журнале или снимет с полки книгой ваш общий шедевр?

Российский массовый читатель — портрет без иллюзий

Поистине, многие люди читают только для того, чтобы иметь право не думать…

Книга — это зеркало. И если в него смотрится обезьяна,

То в ответ не может выглянуть лик апостола.

Георг Лихтенберг, немецкий ученый и писатель XVIII века

У писателя только и есть один учитель: сами читатели.

Николай Гоголь, из публицистики

Не будем наивными. По опросу ВЦИОМ 2011 года, у половины россиян в домашней библиотеке находится меньше сотни книг, причем с каждым годом таких респондентов становится все больше. Более 100 книг есть у 31 %. Каждый пятый говорит, что держит дома от 100 до 300 книг, но и таких становится все меньше. Ряды любителей собрать книги совсем малочисленны: 6 % имеют от 300 до 500 книг, 4 % — от 500 до 1000 томов. И лишь 2 % держат дома свыше 1000 книг. 18 % опрошенных честно признались, что у них дома книг нет вообще.

Давайте поглядим на наиболее многочисленную категорию наших «постоянных читателей». Библиотекой размером до 100 книг обладают, как правило, респонденты со средним специальным образованием (53 %) и селяне (55 %). Более обширным собранием томов обладают люди высокообразованные (46 %), из них москвичи и петербуржцы составляют 60 %. В 1992 году «среднестатистический» россиянин за три месяца прочитывал около 5 книг, сейчас он не дочитывает четвертую: Наиболее читающие респонденты живут в Москве и Санкт-Петербурге, в среднем по стране более-менее активно читают люди предпенсионного возраста.

Вообще покупать книги свойственно в первую очередь 35—44-летним (41 %). 26 % читателей берут нужную им книгу в своей домашней библиотеке, т. е. перечитывают известное. Примерно треть людей докупает в дом книги, к которым хочется вернуться. Традиция брать тома у знакомых падает, но треть людей все еще «стреляет книжки».

С каждым годом все более популярным становится скачивание книг из Интернета, в 2011 году таких людей было уже порядка 11 %, и число их будет расти. Треть этих людей — молодежь. В городскую библиотеку за книгой пойдет 9 %, и думаю, таких будет становиться все меньше. Реже всего люди ходят в научную библиотеку (2 %) или заказывают книгу по почте или в интернет-магазине (1 %), однако покупка в Сети станет в ближайшие годы более частой — это дешевле и удобней, чем в магазине. Хотя скачивать бесплатно — еще удобнее.

Бумажные книги остаются самым популярным форматом чтения для россиян: их читают 89 % из тех, кто вообще использует книги по назначению. Электронные книги читает треть людей, но есть другая треть, которая о них не знает вовсе. Однако в транспорте возникает все больше пассажиров с Е-буками, они недороги и будут дешеветь, так что скоро появятся у всех читающих — по крайней мере, в больших городах.

Аудиокниги пока любят 11 % населения, зато 59 % россиян вообще не знают, что это. Однако в больших городах восприятие книг на слух становится все более удобным способом — вы не можете читать, ведя машину, тяжело наслаждаться книгой в переполненном транспорте, зато наушник в ухе или диск в авто всегда при вас и работает в любой момент.

Насколько можно рассчитывать на то, что читатель наш будет не случайным, а регулярным? Ну, в 2012 году очередной опрос от ВЦИОМ показал, что около 6 % россиян считают себя зависимыми от чтения, т. е. им необходимо постоянно читать. В линейке зависимостей книжки стоят между спортом и автомобилем, привязывающими к себе, соответственно, 5 и 4 % россиян, и дачей с огородом, к которым неотвратимо тянет 7 % населения. 11 % потребляют тексты через Интернет и компьютер, прерываясь на ТВ и работу. 60 % опрошенных считают себя независимыми ни от чего, и наиболее привязаны к чему-то в жизни вообще жители мегаполисов. В общем, регулярные читатели у нас есть в Москве и Питере, в сети Интернет и, как ни странно, среди этих людей немало молодежи.

Учитывая падающий образовательный ценз и нарастающий кризис, задача писательского воздействия на читателя решается сегодня одним путем: надо одновременно развлекать и соблазнять читателя, вдохновляя чувствовать и помогая мыслить. С чем вы при этом сталкиваетесь, отлично описал еще Герберт Уэллс: «Существует теория, признающая за романом единственное назначение — развлекать читателя. Ее можно назвать теорией Усталого Гиганта. Читателя представляют как человека, обремененного заботами, изнемогающего от тяжких трудов… Ему хочется забыть о жизненных невзгодах. Он хочет рассеяться. Он ждет, чтобы его подбодрили и утешили, он ищет в книге развлечения — в первую очередь развлечения.

Ему не нужны ни мысли, ни факты, ни тем более проблемы. Он жаждет унестись мечтой в призрачный мир, где героем будет он сам и где перед ним предстанут красочные, светлые и радостные видения: всадники и скакуны, наряды из кружев, принцессы, которых спасают, получая в награду любовь. Он хочет, чтобы ему нарисовали забавные трущобы и веселых нищих, чудаков-рыболовов и скрашивающие нашу жизнь благие порывы. Ему нужна романтика, но без присущих ей опасностей, и юмор, но без тени иронии, и он считает, что долг писателя — поставлять ему подобное чтиво, этакую сладкую водицу. Вот в чем заключается теория Усталого Гиганта по отношению к роману…

Нам заявили, что ему нужен такой роман, который можно прочесть между обедом и последней рюмкой виски в одиннадцать часов вечера… и художественная литература, и критика взбунтовались против Усталого Гиганта — преуспевающего англичанина… мы выяснили, что наш Усталый Гигант, скучающий читатель, — это всего-навсего поразительно ленивое, несобранное и вялое существо, и все мы пришли к единодушному выводу, что любыми путями нужно заставить его упражнять свои мыслительные органы».

Чтобы писателю эта задача удалась, его текст должен быть достаточно совершенным. Поэтому теперь мы поговорим о том, как, доведя свой шедевр до состояния публикабельности, сделать свой текст рыночным продуктом — чего уж там скрывать.

И начнем мы, как ни странно, с иллюстраций. Помните, в главе о поэзии было правило: написал — проверь, как выглядит. Это касается и прозы. Ваш текст читатель увидит не в безвоздушном пространстве, а на листе бумаги, определенным шрифтом, с дизайном и картинками, которые будут его сопровождать. И которые могут его одинаково продать — или убить. Так что дизайн и иллюстрации книги, особенно сегодня, в век переизбытка информации и переполненности книжных полок, — жизненно важное дело писателя.

Но в задаче иллюстрирования есть и еще один секрет, из-за которого я предложила художника в число ваших первых и самых важных читателей. Живопись текста дает возможность отделиться от него, выйти на метауровень понимания, восприятия и, как следствие, презентации своего текста. И поскольку это не такой уж распространенный способ работы автора с текстом, показываю на конкретных примерах.

Живопись текста как работа писателя. «Истории в картинках»

Скифы прислали царю Дарию «письмо» с изображениями птицы, мыши, лягушки и пяти стрел, что означало: если персы не умеют летать как птицы, прятаться в земле как мыши, перепрыгивать через болота как лягушки, то скифы перебьют их своими стрелами.

Геродот, древнегреческий историк V века до н. э., специалист по Великой Скифии, включавшей территорию теперешней России

Помните, в главе 3 мы создавали мемуарный сюжет как пленэр, стремясь заставить коллекционера купить серию картин художника целиком, а читателя — прочесть вашу историю полностью? То был левополушарный — прозаический и последовательный — путь к правополушарному цельному образу. А теперь мы займемся правополушарным образованием нашего зрителя-читателя, ведя его к прозреванию концепции художника. И произойдет это за счет построения «фрактального» сочетания левого и правого полушарий читательско-зрительного мозга с нашими творческими целями.

Зачем все это? Помните, Маяковский говорил о необходимости перемены времени и места? Недаром он начинал свой путь в искусстве с живописи, где ценится единый, сразу воспринимаемый правым полушарием образ. И если этот образ впечатлил, то левое полушарие зрителя начинает путешествовать по холсту и разглядывать детали. В поэзии же путь читателя левополушарно, построчно разворачивается во времени по мере чтения. И лишь образный ряд стиха, «поэзия выше строк» позволяет захватить сквозными картинами правое полушарие человека.

Так вот, смена «последовательно» — левополушарного взгляда писателя на «единовременно» — правополушарный взгляд художника, и шире — взгляд на текст с точки зрения другого искусства — это мощный, «фрактальный» способ выйти на метауровень своего видения мира. Тот метауровень, без которого не случается настоящей литературы.

Ибо, когда после этого упражнения вы вернетесь к своим стихам или прозе, то и сами будете творить уже несколько более «фрактально», интегрально, «двуполушарно». И вам будет интересней, и образы появятся ярче, и читателю станет легче к вам присоединиться.

Итак, начнем с писательской стороны литературно-изобразительного «фрактала»: с вопроса о том, как иллюстрировать ваш текст. Очевидно, что к настоящей прозе, поэзии и даже к сборнику своих эссе вслепую заказать «картинки» нельзя. В мире невнимательных читателей, испорченных телерекламой, и художников, бойко «строгающих» этот самый рекламный поток изображений, смертельно опасно для автора это невнимание к первому образу, коим ваша книга поворачивается к человеку, взявшему ее в руки. «Порно» — обложка с полуголой блондинкой в «вырви-глаз» красном «прикиде» способна отвадить вашего читателя и привлечь ненужного. Первый отпрянет и в руки не возьмет. Второй — схватит и бросит с отвращением, а то и напишет в Сети о своем разочаровании: «Обещали блондинку с разрезом до пупа, а дали… прозу и поэзию. Фу!»

Как же правильно работать с иллюстратором текста? «Нелинейно»: если в книге — сюжет «Евгения Онегина», на картинке должно быть нечто большее, чем Онегин с пистолетом и Татьяна с письмом. Там должно быть переживание художника, живописный цельный образ, через который читатель сможет легко «войти» в повесть, как входят в дом через сени. Художник, иллюстратор, дизайнер книги должен соответствовать конструкции, ритму, стилю вашего текста и его образной системы. Надо подбирать художника, который может представить себе ваш образ героев, истории, абриса вещи в целом. Художника, способного жить с вашими героями, гармонически, на своем языке, дополняя будущему читателю образ вашего текста.

Тынянов говорил, что для стихов, например, подходит только графическая метафора. Дело в том, что в отличие от текста, в котором всегда есть история, разворачивающаяся во времени, включая читательское время, в течение которого человек воспринимает ваш текст, изображение — это единомоментное впечатление. Оно дает общий образ книги, если это обложка, главы или части, если это кусок произведения, или впечатление от героя или ситуации, если это портрет или жанровая сцена.

В любом случае иллюстрация — это «правополушарный», эмоциональный образ вашей вещи или ее компоненты — героя, сюжета, куска истории и т. д. И поскольку в искусстве план и цель ничто, а результат все, то зачастую вы не узнаете своего художника ни по каким его иным работам, пока не получите его рисунки к своему тексту и не вскрикнете изумленно — да, да, это то, что надо.

Если для книги художник рисует вам иллюстрации специально, то на первых порах для своих отдельных стихов и новелл вы зачастую подбираете картинки из готового материала. Так, для своей книжки «Секреты Царевны-Лягушки» я выбирала фото из огромной базы своего друга, архитектора Александра Россоловского, в качестве хобби дорогой камерой талантливо снимающего интересную жизнь. В таком случае надо самостоятельно решать задачу иллюстрирования — есть текст и к его частям, главам, фрагментам надо найти подходящие образы.

Но зачастую можно идти также и «от обратного» — вы видите картинку и чувствуете, что она подходит к книге, но еще не знаете, где и как. В таком случае мысленная подпись под картинкой может «спозиционировать» одно и то же изображение с совершенно разных ракурсов. Например, если под картиной о въезде Лжедмитрия в Коломенское написать историческую справку о ее героях, она станет иллюстрацией к учебнику, а если провокативный лозунг типа «Лжедмитрий надеется стать царем, но мы-то знаем, что ему не обломится», то ее можно использовать как зачин к молодежной дискуссии на популярном сайте. Написав под этой же картиной нечто вроде «Как легко добиться, чтоб щедрый русский народ понес тебе свой хлеб, золото и последнюю рубашку. Притворись царем, договорись с боярами и наобещай с три короба того, что не в силах выполнить, — вот и все дела», вы сможете использовать картинку для иллюстрации публицистического эссе.

Так что, придумывая подходящие подписи к понравившимся картинкам из базы художника или фотографа, вы можете парадоксально подобрать для своего стихотворения, рассказа или эссе нетривиальную картинку, которая «сработает на текст». Имея возможность комбинировать текст и изображение в любом соотношении, допустимо рядом со стихотворением «Петух» о судьбе петуха, съеденного лисой, дать картинку лисы, а не петуха — если это выразит мысль поэта о том, что нашей судьбой управляем вовсе не мы, а темные, хитрые и неподконтрольные нам силы.

С другой стороны, если вы даете текст в сборник «Молодые поэты о Европе», туда подойдет рассказ о девушке из деревеньки Тьмутаракань, мечтающей о столичном принце на белом коне, который приедет и заберет ее неизвестно куда, если иллюстрацией к тексту станет Эйфелева башня с двумя любовниками у ее подножья — даже если в тексте нет ни слова о том, куда уедут герои и вы вообще об этом не думали. А если этот рассказ отдавать в сборник «Женская лирика Зауралья», то надо давать изображение отъезда пары на «мерседесе» в неизвестном направлении — на фоне деревни героини, местных парубков в холщовых штанах и далеких Уральских гор. А текст будет тот же, заметьте.

Во времена постмодернизма написано и нарисовано уже много, и, донося свой шедевр до читателя, вы спокойно можете использовать свой текст как часть культурного литературно-изобразительного коллажа. Способность понимать свой текст в различных культурных контекстах помогает общаться с редактором, издателем, читателем и критиком. А кроме того, расположение вашего текста в культурном ландшафте всех сортов помогает ваше литературное дарование и его тематику существенно и разнообразно развивать — и заодно понимать свое место и возможности в этом ландшафте.

При этом чем до более массовой аудитории вы хотите донести свой текст, тем более простым должно быть содержащееся в нем сообщение. На телеканал тонкую лирику малых форм не предлагайте — там нужен сериал мыльной оперы, в ежедневную газету дайте эссе на злобу дня и не давайте рассказ о смысле жизни. На женский сайт подойдет более-менее гламурная новелла о любви богатых, которые тоже плачут, но не мучьте его редактора своей гражданской лирикой, которую, возможно, удастся разместить в молодежном политическом журнале, и то один раз.

В любом из этих случаев иллюстрация поможет восприятию, ибо современная публика приучена рекламой к клиповому мышлению «через картинки» и порой без изображения текст вообще читает с трудом. Не обольщайтесь отзывами друзей на ваши тексты — друзья у вас, скорей всего, не очень типичные люди из масс, а представители специфической культурной прослойки, которая, как известно, очень тонка и по мере падения образовательного ценза в школах постоянно истончается.

По опросам ВЦИОМ последних лет, треть россиян уже не знает, что Земля вертится вокруг Солнца, а примерно четверть полагает, что лазер работает, фокусируя звуковые волны. Примитивный тест по русскому языку «В каком слове есть суффикс «чик» — шкафчик, пончик или огурчик?» способны пройти только 4 %. Модильяни, Планк и Питирим Сорокин большинству россиян не известны. Что уж говорить о малой прозе и поэзии?

Именно поэтому писать и иллюстрировать свои произведения сегодня надо так, чтобы на Страшном суде было не стыдно предъявить. Чтобы усилить ваши мощности в этом плане, сейчас мы с вами потренируемся в «живописном» мышлении доступным писателю образом — методом обратного иллюстрирования. Прочтем поэзию живописи. Иллюстрируем текстом изображение. Расшифруем живописный образ и мысль художника словами. И донесем это до читателя, отталкиваясь от живописного, а не литературного видения.

Поэзия «невидимого в очевидном»: как распознать текст в изображении?

Живопись — молчащая поэзия, а поэзия — звучащая живопись.

Симонид Кеосский, древнегреческий поэт, 1 век до н. э.

Описывать поэтическое видение удобно «от картины», потому что поэт видит образы в своем воображении, и мы не можем сравнить то, что он видит, с тем, что его словесное описание вызывает в нашем мозгу. А художник, на наше счастье, свои образы выносит на холст, поэтому мы тексты о них можем вполне внятно соотнести с «картинкой».

Что вы видите, когда смотрите на пейзаж? Почти квадратная форма листа, на ней — деревья, дома, пруд и «сюжет», в который они скомпонованы: домики на горе между деревьев спускаются к пруду, окруженному осокой.

А что видит художник? Если он прозаик, тогда — то же самое.

А если он поэт? Тогда он видит гармонии и конфликты различных цветов и форм пятен, и именно в этом образном ряде для него — содержание и смысл образа на картине.

Сложно представить? Ну, так я вам помогу. В третьей главе мы уже создавали мемуары о пленэре, отталкиваясь от реальных акварелей художницы Марины — и у нас вышла мемуарная проза — поэтичная, как и положено при прогулках на природе, однако совершенно точно «в строчку». Создадим теперь поэзию, оттолкнувшись от серии из 17 пейзажей, написанных маслом художником Женей Ячным, который сразу сказал, что происходящее на холсте для него — «история пятен», а что эти пятна изображают — дело десятое.

Так говорит поэт, поэзию мы и сотворим на базе его образов. Женины картины были хороши и разнообразны. На вопрос, какая выражает его идею отношений пятен лучше всех, он указал на прямоугольную картину с тем самым пейзажем, что я только что описала. На вопрос — в чем история, сказал — в том, что форма леса на заднем плане закругляется на картине слева и завершается овалом с помощью кип деревьев, находящихся ниже и ближе к зрителю. И этот овал повторяет форма пруда на переднем плане. И облака — тоже овальной формы. А все остальное — не важно.

Я заметила, что подобие на картине не прямое — контур леса надо было мысленно достраивать разрозненной группой деревьев на среднем плане, контур озера был намного более гладким, чем лес, а бледное облако вообще поначалу сложно было соотнести с нижними контурами пейзажа. Женя сказал, что да, для него важно, что все эти контуры подобны другу другу не в лоб, а об этом надо догадаться, разглядеть эту общность пятен на листе. То есть узловая картина истории требовала от зрителя наметанного глаза и нового видения, а значит, история, которой можно раскрыть поэтическую идею об отношениях пятен, должна быть «образовательной». А чтобы это не было скучно, в ней нужны игра, парадоксы, двойственность и «подначки».

Жанр, способный решить эту задачу, — это юмористическая поэзия, на грани с лирикой и сказкой, потому что парадоксы и игры хорошо давать через сказочные сюжеты, а волнения о формах и цветах — занятие совершенно лирическое, чистому прозаику оно довольно чуждо. Значит, подводя читателя-зрителя к главному, пиковому переживанию, нам надо открыть ему новые секреты зрения и видения мира, что есть совершенно поэтическая задача.

Где еще история пятен проявлена сильно, ярко? — спрашиваю я Женю. Он указывает на вертикальный пейзаж, по которому дорога уходит от нас по зеленому полю снизу в прогал тонкой кромки леса. На переднем плане на этом поле растут огромные темно-зеленые деревья, а над ними две трети картины занимают резкие массы серых облаков, стремительно стекающих сверху в тот же прогал.

О чем картина? Женя говорит, что его волнует в ней конфликт движения облаков, уходящей дороги и почти электрический дребезжащий свет неба, возникающий от того, что между свинцовых облаков промелькивают кусочки голубого неба.

Еще, говорит Женя, важно, как вдаль уходят облака вон на том картоне, где в горизонтальной композиции текущей мимо реки ее дальний край в пастельных тонах практически лишен контрастов и сливается с небом. И вон тот пейзаж с огромными вязами над крышей Петровского имения, в котором главное — фиолетовые темные стволы, возносящие кипы вверх, и яркая узкая полоска луга в желтых одуванчиках, внизу. «Не о деревьях речь», — вырывается у меня. «Да, да», — подтверждает Женя.

Ну что же, это отличное название для всей истории пятен и форм, проявляющихся в сознании зрителя усилием нового видения художника и писателя.

И тут живописец указывает на картинку, в которой на переднем плане кривится резкими углами серый изгиб реки в форме улыбающегося рта крокодила, а над ним, через заливные луга, высится темный кусок леса, совершенно такой же «квадратный» по очертаниям, и очевидно — даже для «наивного» глаза — «рифмующийся» с угловатой, необычной формой реки. Это фрактальное подобие форм, вызывающее радость, подобную той, которая вызывает нетривиальная рифма или аллитерация, обнаруживающая перед читателем звуковую и понятийную общность совершенно разных вещей.

Когда Маяковский пишет «Где он, бронзы звон или гранита грань» — вся строка звенит этой бронзой и колется гранитом, человеку с воображением это слышно и видно. Когда он рифмует «врезываясь — резвость», это резвое врезание в горизонт ощутимо как вкус на языке и видимо внутренним взором. Рифма с аллитерацией «улица — лица у догов годов резче» дает сразу и звуковую картинку «цоканья», и образ лет с лицами догов, заставляя нас совмещать все это в воображении, создавая новое, многогранное, «многоканальное» (звук, изображение, динамика) видение мира. Вот такое-то такое волшебство нам с Женей нужно теперь для того, чтобы описать его «историю пятен».

Технология построения «визуальной поэзии». Как превратить «картины» в «текст»?

Никогда не верь художнику — верь повествованию. Истинная задача критики — спасти повествование от художника, который его создал.

Дэвид Лоуренс, английский писатель, из статьи «О классической американской литературе» (1923)

И мы начинаем строить картины в последовательность вроде голливудского блокбастера: сначала герой идет по очевидному, но неверному пути, потом случается кризис этого способа жизни и герой вынужден начать воспринимать мир иначе. Он пробует другие формы отношений с миром, шаг за шагом, по нарастающей, как требует Дж. Кемпбелл, увеличивая сложность задач до пиковой, где должен произойти узел драмы и переворот сознания героя. После чего нам надо показать развязку и завершить нашу «историю пятен».

Какой переворот может быть в сознании у пятен? А то, что сюжетная картинка — это группа пятен, а пятна — часть сюжетной картинки, и все это — одно и то же. Следование привычному сюжетному видению (это дома у пруда) является неверным путем героя, открытие мира пятен — кризисом, обучение видеть мир в пятнах — развитием, а способность видеть мир и пятнами, и историей — пиковым переживанием и узлом драмы. В чем развязка? В медитативном разглядывании мира новыми глазами «двойного видения».

Кто герой? Автор, точнее, его лирический герой, стремящийся донести свое поэтическое видение до зрителя. И зритель, вовлеченный в игру, благодаря которой он обретает парадоксальное «пятновое» видение, чтобы затем интегрировать его с обычным сюжетным взглядом и научиться видеть мир «расширенным сознанием», в котором сняты двойственные противоречия и наступила вселенская гармония, о которой так пекутся поэты.

Ну, что же, строим мозаику нашей стихотворной истории.

Узел драмы — дома у пруда, в которых надо увидеть неочевидные овалы. Надо будет назвать его просто — «Пруд в деревне Велье», и тут же каким-нибудь стихотворением объяснить, как его можно увидеть сложно, в пятнах. Так разрыв конфликта между примитивным сюжетным прозаическим видением и глубоким поэтичным взглядом на игру пятен будет выражен и разрешен максимально ярко.

Кризис «очевидного» взгляда — это та самая квадратная река, где ее углы и похожую неровность леса увидеть легко, после чего картинка становится лицом крокодила, где роль глаз играют два темных дерева, удачно посаженные по краям серой излучины. Назвать надо «игриво», например: «Река улыбается. Крокодила видите?» И для тех, кто не видит, приложить рядом на стене карандашный эскиз, демонстирующий крокодилью рожу.

Начало истории? Обманка. Нечто простенькое, вроде горизонтального пейзажа, на котором пара сорок летит по облачному небу над полем со стогом сена сбоку. Назвать надо примитивно «Сороки», чтобы зритель ни о чем поначалу не догадался.

Что в конец истории? Ну, вон ту яркую картину, где белый до золотого храм стоит на фоне насыщенно-синего неба, с которым сливаются темно-синие кипы деревьев на заднем плане. Там такие дивные цвета, что думать не хочется, поэтому назвать надо как-нибудь так: «Белое на синем. Просто наслаждайся».

А в самый конец мы поставим небольшой горизонтальный пейзаж, где серые облака на небе не отражаются в более бледной серой реке. Назовем скупо: «Не отражает», и просвещенный к тому моменту зритель сможет помедитировать над смыслом отражения в его сознании очевидных и скрытых сюжетов и форм.

Что будет до и после кризиса истории, как мы подведем зрителя к пониманию, что внешний сюжет картин — обманка, и как направим его на верный путь «истории пятен»? После — тот самый пейзаж с «дребезжащими» облаками, устремляющимися в прогал леса.

До — нужна пара картин, в которых мы с помощью контраста подписи и изображения покажем зрителю, что он не видит то, о чем мы с ними говорим. Что тут можно поставить? Вон тот печальный пейзаж с хибарой у реки, который так и тянет назвать «Дом русалки». И вот эту одинокую березу на идущей наискось слева направо дороге, которую так и хочется продолжить, чтобы увидеть хоть какого-то путника. Это, раз уж нас повело на сказки и юмор, будет называться «Иван-царевич ушел».

Вон два «обратных» квадратных картона: на первом — пастельное поле во «фрактальных» мягких всполохах цветов занимает почти весь лист, а наверху примостились домик в полоске леса и горизонталь неба. Другой, изумительной красоты, почти полностью занят панорамой роскошных, пышных, белых облаков, из которых вниз, на узкую полоску светло-зеленой земли с парой скоплений ярко-зеленых деревьев льются две полосы белого дождя. Эту пару ставим перед узловым моментом истории, ибо она очевидно — «в рифму», а белые облака на белом небе требуют от зрителя уже полного эстетства в восприятии.

Как назвать? «Фрактальное поле» и «Белое на белом», у нас ведь история пятен, и в таком виде эта пара дает очевидное усложнение сюжета и мышления зрителя, требуемое перед узлом нашей поэтической драмы. А тот неконтрастный пейзаж в пастельных тонах поставим прямо перед этой парой, чтобы показать, как с помощью обычного тумана легко размываются границы между автоматически выстраиваемым нашим мозгом сюжетом и формой. Назовем мы эту картину двух разных берегов реки парадоксально — «Расстояние между одним и тем же. Фрактальное подобие», чтобы зритель сделал на ней значимое усилие и «перевернул» свое зрительное восприятие и воспринял пастельное поле во всей красе. И кстати, надо бы дать на стене при картине бумажку с определением фрактала для непосвященных. И лучше, если бумажка будет «под крышкой» другой бумажки: приподнял — прочел. Интерактивная динамика — часть игры, это хорошо и для умников, и для обычного зрителя. Все развлекутся и разомнутся, а заодно подойдут ближе к картине и, может быть, что-нибудь еще разглядят.

Вернемся к узлу, для которого нужен стих, демонстрирующий и интегрирующий разрыв между прозой очевидного и поэзией пятен. Ну, учитывая, что в начале истории у нас стоит дом русалки и дорога, по которой ушел Иван-царевич, а восточную интеграцию смыслов хорошо делать с помощью хокку, выходит такой стишок, предлагающий перестать смотреть на сюжет и начать смотреть на формы:

Иван-царевич

Ушел. Русалка в доме.

А это — хокку.

Картина с вязами над Петровским тоже нуждается в стихотворной подписи, но она уже ведет к развязке, поэтому мы не столько разыгрываем зрителя, сколько играем с ним, все больше оказываясь «на одной стороне площадки», поэтому пишем — в рифму и без:

В Петровском

С отскоком:

От того, что видишь,

К тому, в чем смысл.

Опустив детали доработок, все стихотворение в итоге представляет собой сочетание верлибров, хокку и рифмованных стихов, — и выглядит так:

Не о деревьях

1. Сороки.

2. Гостевой домик.

3. Дом хранителя Петровского.

4. Дом русалки.

5. Иван-царевич ушел.

6. Река улыбается. Крокодила видите?

(Под бумажкой рядом — карандашный эскиз, демонстрирующий крокодилью рожу.)

7. Темно-зеленый

На зеленом. Серый на голубом. Видишь?

8. Горизонтальный дуэт.

9. Вертикаль. Трио. Желтое на сером.

10. Расстояние между одним и тем же. Фрактальное подобие.

(Под бумажкой рядом — определение фрактала. Это самоподобная или приближенно самоподобная фигура, увеличение масштаба которой не ведет к упрощению структуры. На любом уровне приближения, с лупой или телескопом, мы увидим одинаково сложную картину. Многие природные объекты обладают фрактальными свойствами, например, побережья, облака, кроны деревьев, снежинки и кровеносная система человека.)

11. Фрактальное поле.

12. Белое на белом.

13. Пруд в деревне Велье.

Иван-царевич Ушел. Русалка в доме.

А это — хокку.

(Под бумажкой рядом:

И подпись к № 7 — тоже хокку.)

14. В Петровском

С отскоком:

От того, что видишь,

К тому, в чем смысл.

15. Три облака.

Два дерева. Дом.

Видим с трудом Или уже ясно?

16. Белое на синем.

Просто наслаждайся.

17. Не отражает.

Вот так делается современная «визуальная» поэзия «о пятнах и цветах форм». Будем честны — мы сваяли образовательный сборник из произведений малых поэтических форм. И если вы теперь скажете, что это ж была живопись, а про поэзию и прозу вы все еще не понимаете, я вам отвечу, что ни одной Жениной картинки вы в этой главе не видели.

Вы видели — глазами на листе бумаги — мои новеллы о структурно-поэтических образах. Еще видели мои и Женины соображения о том, как лучше донести авторскую идею до зрителя-читателя, вовлекая его в игровой сюжет, состоящий из малых форм и заставляющий пройти весь «квест» от начала до конца. И сделали мы это по правилам литературы, но не жестко, а с учетом поэтического развития авторской символической идеи. И теперь, идя по предложенному сценарию шаг за шагом, вы легко сформируете свой сборник поэзии, ибо он точно так же доносит некую концептуальную идею о том, что поэзия не в слове, а только в связи слов, вблизи и выше их.

Так что теперь самое время взять свои образы, чтобы их звучно — и живо-расписать!

Задание. Ваше звучащее и зримое слово — в сотрудничестве с первыми читателями

Наталья стимулирует к творчеству. Праздно ходить рядом с активно творящим человеком неудобно — поневоле сядешь писать. Похвала тоже помогает. Было очень приятно, что моя тема срезонировала у Наташи и была ей интересна. Она хорошо «зеркалила» и комментировала мои идеи.

Я раньше не задумывалась о портрете своих будущих читателей, я думала написать шедевр и никак не могла за него сесть. А после объяснений Наташи поняла, что могу написать живое, сейчас, популярное — и для людей, которых я себе отлично представляю по семинарам и концертам, на которые они приходят.

Еще удобно, что Наталья все время предлагает какие-то структуры для организации материала и текста. Не все их я применяла, но как минимум возникал стимул постоянно писать. Я сама ни за что не стала бы делать план книги, а когда он возник в общей работе, у меня устоялось ощущение, что моя книжка существует не только для меня. И это вдохновляет писать ее. Еще у Натальи совершенно другая терминология, чем у меня. От этого сдвигается точка сборки — я никогда не скажу «пул клиентов», но сам взгляд на текст с другой стороны, другими словами помогает сказать по-своему.

Важно было прислушаться к своему состоянию. У меня возникло ощущение, что нет гонки, но есть темп и временные рамки работы, время стало упругим, после пустоты приходят новые идеи и становится ясно, что писать.

Галина Парфенова, певица, дипломант первой степени международного конкурса «Современная мировая культура и искусство» (ЮНЕСКО, 2010) за уникальные авторские разработки в работе со звуком и голосом, клиент индивидуального литературного консультирования Натальи Гарбер в Пушкинских горах, лето 2012 года

1. «Обертонное» стихотворение

Напишите «обертонное» стихотворение (или стихотворение в прозе) с богатыми рифмами и аллитерациями (созвучиями) — так, чтобы образы Вашего произведения можно было услышать по звуку текста, а не только по смыслу его.

2. Ваши первые читатели. И первые чтения

Найдите подходящего друга, редактора, критика, «агента» и художника для своих произведений. Прочтите им вслух свое обертонное стихотворение, чтобы понять, работает ли «звукопись» Вашего произведения. И если нет — добейтесь, чтоб работало. Как? Слушайте звуки и образы — и правьте.

Вам не хватает участников игры? Приходите в Школу малой прозы и поэзии в Москве, Питере, Пушкинских горах. Не знаете, как присоединиться? Напишите мне на электронный адрес info@nataliagarber.ru , я подскажу.

Кстати, звукопись можно сделать и в поэзии, и в прозе. Мой первый литературный перформанс был рассказом, опубликованным в компьютерном журнале «Hard’n’Soft», второй — вышел тоже в компьютерном еженедельнике «РС Week». Оба эти рассказа веселые компьютерщики читали друг другу вслух. Сейчас эти тексты объединены в повесть «Web-демон на заказ». Можете полюбопытствовать — на моем сайте она есть.

3. «Живо-описанное партнерство»

Попросите художника сделать иллюстрации к Вашему стихотворению. Выстройте его работы в цельную историю по технологии построения «визуальной поэзии». И сравните его и Вашу душу, проступающую сквозь образы: подходите ли Вы друг другу?

Глава 10

Бренд малой прозы и поэзии: все так же, только радостнее

Золушка: Тут все свои, огонь, очаг, кастрюли, сковородки, метелка, кочерга. Давайте, друзья, поговорим по душам. (Огонь в очаге вспыхивает ярче, начищенные до блеска сковородки подпрыгивают и звенят, кочерга и метелка шевелятся в углу, устраиваются поудобней.) Знаете, о я думаю?… мачеху и сестриц позвали на бал, а меня — нет. Это несправедливо. Они будут танцевать с принцем, а обо мне он даже не слышал. Они будут есть мороженое, а я нет, хотя никто в мире не любит его так, как я! (Друзья подтверждают правоту Золушки сочувственным звоном, шорохом и шумом.)

Натирая пол, я научилась танцевать. Терпя напрасные обиды, я научилась думать. Слушая, как мурлыкает кот, я научилась петь песенки. И ни один человек об этом не знает. Обидно, правда? (Сочувственный звон, шорох, шум.) Мне так хочется, чтобы люди заметили, что я за существо, но только непременно сами. Без всяких просьб и хлопот с моей стороны. Потому что я ужасно гордая…

Неужели этого никогда не будет? Неужели мне не дождаться веселья и радости? Ведь это очень вредно не ехать на бал, когда ты этого заслуживаешь! Ведь так и заболеть можно. Хочу, хочу, чтобы счастье вдруг пришло ко мне! Мне так надоело делать самой себе подарки в день рождения и на праздники!

Добрые люди, где же вы? Добрые люди, а добрые люди!

Евгений Шварц, пьеса «Золушка»

Надеюсь, всю эту книгу вы были хорошими Золушками и трудились, не покладая рук. А в последней главе довели не только смысл своего текста, но и его звучание и образность до невиданных высот. И что же? Обо всем этом знают только огонь в очаге вашего вдохновения, начищенные до блеска сковородки для выпечки шедевров, кочерга, которой вы помогаете гореть огню своего творчества, да метла, которой вы со вздохом выметаете золу своих писательских неудач. Да, все это верные друзья, спасибо им.

Да, мы уже говорили о первых читателях ваших произведений. Если это злобная Мачеха с капризными сестрицами, вам надо гнать их той самой метлой, иначе они погубят все ваше творчество ради роли «первых красавиц королевства», разберут всех принцев и будут тиранить вас, пока вы не умрете в самом прямом смысле этого слова — мы говорили уже об этом в главе 9. Но если они все-таки ваши друзья, то, «спев им свои песенки» в малой прозе и поэзии и увидев, что им нравится, вы можете подумать о бале.

И тогда вам будет нужна Фея. Обязательно.

Я работаю Феей лет двадцать: и в бизнесе, и в личном консалтинге, и по жизни. И точно знаю, что делать это надо для других. И искать тех, кто сделает это для тебя. Потому что когда пишешь, то становишься ужасно гордой Золушкой и хочешь, чтобы достоинства твоих шедевров люди заметили непременно сами, без всяких просьб и хлопот с твоей стороны. Потому что твоя душа сквозит через строки твоих стихов и прозы, а как же ее продавать? Да, конечно, при общении с Феями, способными правильно одеть и дать карету в аренду, самооценка повышается, но, если вы действительно писатель или поэт, то на любых балах вы остаетесь ужасно гордым и желающим, чтобы короли и принцы вашей читательской аудитории, а за ними и весь двор заметили вас сами.

А «сами» они замечают настоящие чудеса только в сказках, и то при должной упаковке и верной подаче ваших достоинств. Так что без Феи тут — никак!

Как забрендить ваш шедевр?

Фея-Крестная:… Хочешь поехать на бал?

Золушка: Да, крестная, но я не могу…

Фея: Не спорь, не спорь, ты поедешь туда. Ужасно вредно не ездить на балы, когда ты этого заслуживаешь.

Золушка: Но у меня столько работы, крестная!

Фея: Сегодня друзья поработают за тебя. Грядки выполют зайцы, фасоль разберут мыши, кофе намелют кошки. Самое себя ты познаешь на балу…

Золушка: А розы?

Фея: А розы вырастут сами! (Создает карету.)

Евгений Шварц, пьеса «Золушка»

Первые читатели — это дистрибьюторы вашего произведения. Им нравится, они продвинутые, ваш текст помогает им говорить о своем и они получают свои дивиденды с произнесения ваших слов, художественно с вашей помощью выражая себя.

Массовый читатель — это ваш конечный потребитель. Он просто хочет, чтобы вы «попали» в его потребности. Поэтому «высокая» литература никогда не бывает массовой, а массовая — «высокой». Однако какой-то сегмент читателей вы замечаете всегда.

Какой? Похожий на вас, т. е. соответствующий вашему бренду. Вообще бренд чего угодно — это комплекс внешних проявлений (имя, слоган, символы, видимые характеристики и свойства и пр.) товара или услуги, базирующиеся на часто невидимых клиенту разработках, производственной базе, маркетинговой стратегии, организации продаж, дистрибуции и сервиса. В литературе внешние проявления — это ваше имя или псевдоним, популярные цитаты из текстов и названия ваших произведений, ваши каким-то образом распространившиеся в народе или СМИ высказывания, которые люди запоминают и начинают соотносить с вами. Сейчас медиа и Интернет очень оперативны: можно один раз ляпнуть в телекамеру «Дума — не место для дискуссий», и фраза привяжется на всю жизнь.

Еще на поверхности бренда оказываются ваши награды, а также публичные акции или скандалы: Нобелевская премия Бродского, желтая кофта Маяковского и есенинские попойки были частью их брендов. Невидимые миру слезы при создании шедевров, а также бюджеты, вложенные в продажи ваших книг и раскрутку имени, — это подводная часть «айсберга» вашего писательского бренда.

В целом все эти внешние видимые читателю результаты и внутренние, скрытые от него, механизмы вашего бренда определяют, кто, насколько массово и почем вас читает и почитает.

Брендовый шедевр

Фея: Сейчас буду делать чудеса. Обожаю эту работу!.. (Создает карету из тыквы.)

Золушка (кидаясь к карете): Спасибо, дорогая крестная!

Фея: Подожди, глупенькая, как можно ехать в карете без коней? (Создает упряжку лошадей из мышей.)

Золушка (кидаясь к карете): Спасибо, дорогая крестная!

Фея: Подожди, дурочка, как можно ехать в карете без кучера?… (Создает кучера из крысы.)

Золушка: А теперь мне можно ехать, да?

Фея: Дорогая моя, какая ты еще, в сущности, девочка. Как можно ехать на бал в таком платье? (Движением волшебной палочки переодевает Золушку в бальное платье.)

Золушка (оглядывая себя): Неужели это я?

Фея: Да, это ты. Уж мне-то можешь поверить. Я вижу всех людей насквозь. Даже тех, которых очень люблю. И я вижу ясно, что и в роскошном бальном платье ты осталась прежней, славной, трудолюбивой и доброй девочкой. Оставайся такой. Это принесет тебе счастье. А сейчас пойдем, я сама посажу тебя в карету.

Евгений Шварц, пьеса «Золушка»

Брендовый текст читают больше и дороже, брендового автора почитают выше, чем обычного. В литературных кругах об этом говорят, что известный писатель — тот, у кого берут и слабые вещи, а знаменитый — тот, кого за них хвалят. Добавлю: популярного автора за слабую вещь поругают, уделив внимание в СМИ, а неизвестный — тот, кого могут запомнить как слабого по этой вещи и дальше его текстами не интересоваться… до тех пор, пока он не сделает себе бренд. Это значит, что ему удалось превратить свое имя и названия своих произведений из торговой марки, именующей человека или продукт, в объект народных желаний, а именно:

— ваши шедевры — особенные, их легко отличить от других, они дают то, чего нет у других авторов. Это ваше основное предложение, и его достоинства могут быть разными: эффектный стиль, острая или модная тема, известный герой, уникальная информация и т. д.;

— ваши тексты эффективно донесены до публики. Это коммуникация бренда. Вас могут знать, потому что вы проплатили пиар-кампанию и донесли свой текст в каждый дом с телеэкрана, использовали политические или административные ресурсы, заставив вас читать, — или раскрутили сайт в Интернете, подавив конкурентов;

— ваши произведения хорошо продаются тем, кто в них заинтересован. Это называется сильная дистрибуция, и тут не обойтись без книготорговцев с налаженными бизнес-процессами. Почему? Потому что будь писатели хорошими бизнесменами, им бы хватило ума не быть писателями, ибо деньги проще делать не на текстах, а тот, кто хорошо пишет, обычно плохо себя продает именно потому, что ему неохота продавать себя.

Что в итоге? В итоге бренд — это эмоционально-имиджевые преимущества, которые ваша книга несет ее потребителю, включая тех, кто читает, и любит, тех, кто берет с полки, чтобы сказать, что читал, или вовсе не читает, но покупает и ставит на полку, ибо «все читают». В любом случае брендовость — это цена соответствия читательскому идеалу. Поэтому построению любого бренда предшествует изучение целевой аудитории.

В предыдущей главе я описала российских читателей в целом. При построении бренда вам надо представить себе ваш читательский сегмент. Интересно, что если лет 20 назад читатели делились на несколько больших групп — дамские романы, триллеры и иронические детективы, то теперь маркетологи крупных издательств «шинкуют» рынок на крайне малые группы. Потому что поселковые подростки читают не то, что их сверстники в городе, студентки 18–22 лет — не то, что их сверстницы, вышедшие замуж за состоятельных господ, а коммерсанты за 30 — не то, что их офисные клерки того же возраста. Поэтому книг стало много разных, а тиражи их, как правило, малы — первый от 3–5 тысяч.

Стабильно покупаемые массовыми тиражами книги в России — это труд психолога Юлии Гиппенрейтер «Общаться с ребенком. Как?», книга Дэвида Хессайона «Комнатные растения» и роман об убийце «Парфюмер» Патрика Зюскинда. В последние годы к ним всплеском продаж приблизился роман Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом» о мальчике, живущем под гнетом властной бабушки вдали от беспомощной матери. Вот он, наш читатель — удушаемый своими предками и потерявший контакт с собственными детьми, он выращивает цветы на окне, мечтая о серийных убийствах всех своих мучителей.

Так как же нам предложить ему сваи шедевры малой прозы и поэзии?

Малая проза и поэзия как принципиальный не-бестселлер

Все книги делятся на две категории: книги на один час и книги на все времена.

Джон Рескин, английский критик и публицист XIX века, из эссе «О королевских сокровищах»

Писатель — это его книги, их надо писать, а как опубликовать — это другой вопрос. В литературу надо входить на белом коне. Палитра авторов сегодня очень велика: кто-то упрощает речь до уровня разговора в чате, кто-то использует язык улицы. Все это не ново. Когда-то маргинальным языкам путь в большую литературу был заказан. Но язык как система развивается естественно, и искусственные меры по ограничению этого развития — нелепы.

Павел Крусанов, писатель и главный редактор издательства «Лимбус-пресс», из выступления на круглом столе «Как стать писателем в XXI веке»

Да, есть книги, которые читают массово. Однако учтите — сегодня бестселлерами российской литературы объявляют книжки, вышедшие тиражом около 15–50 тысяч. А вот бестселлер в мире — это Библия, проданная в количестве под четыре миллиарда экземпляров, и детективы Агаты Кристи, проданные числом более 2 миллиардов книг. Большая часть этих книг Агаты продана, конечно, после смерти автора. Авторы Библии, уверена, на ней вообще ничего не заработали.

Хорошо покупают «Книгу рекордов Гиннесса» (около 90 миллионов копий). А еще люди приобрели больше 30 миллионов экземпляров «Убить пересмешника» Харпер Ли и «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл. Больше 25 миллионов людей купили самый популярный в мире дневник — «Дневник Анны Франк». А вообще сегодня настоящий, мировой бестселлер «из свежих» — это книга, опубликованная в США на английском, ибо там умеют делать книгопродажу как большой бизнес, поэтому список сегодняшних книжных лидеров The New York Times полностью совпадает с листингом российских бестселлеров, который мы увидим через три года.

Происходит это так: вы пишете и публикуете в России несколько романов, получаете здесь хорошие продажи, привлекаете внимание американского издательства и получаете контракт. Затем его рекламисты переназовут и «упакуют» все ваши шедевры в «продающем» формате, пара лет — и вы Стиг Ларссен. Первую книжку раскрутят, снимут по ней фильм, вторая пойдет трейлером, а третью полмиллиона людей купит, не читая, в первую неделю после выхода, потому что это модно. Вы счастливы?

Заметьте, что все сегодняшние бестселлеры — это серийные произведения прозы больших форм. Кроме «лидера продаж» — Библии, которая содержит и поэтические формы, хотя тоже обладает «современной» многосерийностью формата. Но вообще это книга не вполне авторская, и все равно большая. Поэтому спустимся с небес на землю и попробуем понять, кто, где и почем читает малую прозу и поэзию. Во-первых, 80 % покупателей книг — женщины. Интернет добавляет нам читателей-мужчин, а краткая форма дает шанс, что они не бросят на середине.

Итак, в Интернете, на персональных и тематических сайтах, нас читают те, кто искал ключевые слова из нашего текста, и это могут быть просто культурные люди. Еще нас там и на бумаге читают заинтересованные в текстах на модные темы: после вампирских саг Стефани Майер редакции говорили: «Пиши о вампирах, это сейчас продается». Есть книги одного автора, альманахи и сборники для писательских групп. Еще нас читают в печатных литературных журналах большие элитные любители литературы, однако многие журналы сейчас активно «живут» в Интернете, соединяя эту избранную аудиторию с массрвыми пользователями поисковиков. Нас читают в журналах глянцевых и иных массовых, позволяющих себе поместить рассказик на последней странице.

Если вы раскрутили свой бренд (с помощью большой формы, конечно), как Дмитрий Быков, то вас как поэта и гражданина читают с эстрады, по телевизору и продают все это на дисках. В творческих клубах сейчас поэзию тоже начали читать, я имею в виду публично произносимое звучащее слово. Некоторый эффект на чтение ваших шедевров производят победы на литературных конкурсах, масштаб которых обычно пропорционален форме конкурирующих шедевров — «Большая книга» раскручивает имя и тексты существенно значительней, чем любые соревнования в малой прозе. Премия «Поэт» дает серьезный гонорар, но уже тем авторам, чье имя и так известно всем, кто способен их читать.

В списках лучших писателей, составляемых модными и массовыми журналами, специалистов по малой прозе и поэзии — очень небольшой процент. Причем малые формы обычно интересуют литературные рейтинги лишь как приложение к большим. Короче говоря, малая проза и поэзия — Золушка современной литературы.

В этом большом минусе общественного невнимания и общего падения интереса к слову есть большой плюс: мы можем писать то, что действительно нас волнует — так, как считаем действительно нужным. Малая проза и поэзия — это тексты для себя и «тех, кто понимает». Это не значит, что автору такого текста не нужен бренд, напротив — ему он нужен особенно. Ведь те, кто понимает, хотят услышать того, кого стоит понимать.

Строим бренд автора малой прозы и поэзии «для понимающих»

Величайшие события в мире — это те, которые происходят в мозгу человека.

Оскар Уайльд, из романа «Портрет Дориана Грея»

Когда после 2005 года я начала писать, уже не скрывая от себя, что это художественная литература, то первые несколько лет не могла сформулировать свое основное «писательское предложение»: о чем? И когда однажды редактор журнала спросил меня в лоб: «О чем пишете?», то я ляпнула «О людях». «А! — нашелся этот остроумец, — значит, не Бианки». Это была моя первая брендовая оценка «от противного». Это, кстати, очень неплохо, ибо бренд автора вкратце можно разложить на четыре части, включая «то, чего он не будет делать никогда». Я сейчас «подставлюсь» и покажу на себе, как это делается:

— Ядро: центр предложения. Что ваш читатель получает при любом сотрудничестве с вами? После пяти лет писательства я призналась себе в очевидном — я пишу о внутренней музыке человека. Это моя творческая тема, и мой формат — проза и поэзия «неровных», разных ритмов, ибо музыка человека — это джем-сейшен, так и пишу. Музыкальность и джемовость темы приводит к тому, что звучащее слово, живопись и импровизация, в том числе обучение созданию малой прозы и поэзии, как и исцеление их силами, тоже являются частью моего «писательского ядра»: я пишу психологические книги об исцелении психосоматики с верлибрами и хокку, вставляю в деловые статьи картины и литературные эпиграфы, читаю поэзию художникам и мимам, а в учебник по малой прозе и поэзии врезаю параграфы о формировании живописных выставок. Ибо все это — джем-сейшен внутренней музыки человека в ее разных формах. Это внутренняя музыка человека возрождения XXI века.

— Вариации «ядра». Виды и формы, в которых потребитель ваших шедевров может получить это самое «ядро»? Я пишу прозу — новеллы, рассказы, повести, а также эссе и статьи, о которых мы поговорим в последней главе этой книги. Еще пишу поэзию — в рифму, верлибром и белым стихом, а также смешанные формы, когда в прозе возникает поэзия и в поэзии проза, и когда поэзия пишется разными ритмами и формами в рамках одного произведения. Еще я создаю учебник малой прозы и поэзии и буду делать сборники шедевров его участников. Пишу статьи о биосферной музыке управления бизнесом, территориями Земли и психофизическим здоровьем человека и человечества. Формы подачи и дистрибуции моих трудов тоже разнообразны. Я веду собственный сайт, где многие мои тексты можно прочесть в свободном доступе. Я пишу для журналов статьи и колонки. Я публикую книги, в формате романов-калейдоскопов прозы и поэзии, сборников поэзии или прозы отдельно, учебников для писателей и деловой литературы для тех, кто управляет бизнесами, регионами и своим психофизическим здоровьем и творческим жизненным путем. Я веду мастер-классы, учебные курсы и творческие проекты по всем этим направлениям для творчески растущих детей и взрослых.

— Области расширения. Что получит клиент, если останется с вами на год-три-пять? Это сложный вопрос, ибо мир меняется очень быстро, а кризис смешивает карты, но я буду все лучше и лучше писать сама, учить писать других и исцелять словом нуждающихся в этом творческих людей. В 2012 году или самом начале 2013-го выпущу этот учебник малой прозы и поэзии. Опубликую уже готовый сборник своего поэтического творчества за 30 лет. За несколько ближайших лет сделаю, разовью и возглавлю международный проект сообщества растущих писателей и читателей малых форм, буду вести международные мастер-классы и конкурсы малой прозы и поэзии, чтения звучащего слова и выставки живописного. Сделаю и буду вести маленькое, но удаленькое литературное агентство для участников этого проекта, которое будет помогать талантливым людям психофизически и социокультурно «выстраивать себя» через слово и образ — и творчески двигать в этом состоянии свою авторскую карьеру и жизненный путь. Напишу новый роман-калейдоскоп для взрослых и, наверное, что-то волшебное для детей. Буду вести тренинги для руководителей бизнесов и территорий, желающих коммерчески выгодно, инновационно радостно и социокультурно грамотно развивать их и себя.

— Области запрета. Чего клиент точно не получит (хотя это может быть и хорошая вещь) — просто потому, что это разрушит ваш бренд? Речь не идет о некачественном или плохом, речь идет о том, где проходит граница между вашим брендом и всем остальным. Вот «не Бианки» — это запрет бренда, но уже не мой, потому что с момента, что я взяла собаку в дом, я пишу о животных. Мой запрет в писательстве — это, я думаю, как раз запрет малой прозы и поэзии в целом: я не пишу бестселлеров для масс. Я пишу то, что действительно, по моему мнению, важно — о джем-сейшене внутренней музыки человеческих, Земных и Космических сфер — для тех, кто понимает, насколько это важно. А таких людей всегда мало, и подъем к этим высотам труден. Поэтому бал малой прозы и поэзии конечен, и ровно в 12 часов с него надо вернуться домой, к трудам праведным, ибо тогда как раз платье ваше превращается в старое и бедное, лошади снова становятся мышами, кучер — крысой, а карета — тыквой, как Золушке честно и рассказала ее Фея-Крестная. Зато вернувшись к себе, вы можете снова тихо и радостно влиться в мировой хор без внешних блесток и социальной мишуры, исключительно за счет внутреннего душевного усилия, созвучия с гармонией Космоса и открытости обертонному волшебству высших сфер. Аминь.

А знаете, как развиваются бренды? Да, конечно, сначала общйй образ, затем серия продуктов — например, книг, статей или новелл — в рамках этого образа. Бывает, что под старым названием запускается новая группа продуктов: написали шедевр, выпустили одноименный мультсериал или линию детских игрушек. Упаковали в печатные книжки, продали — переупаковали в цифровые, добавили концерты и проекты и т. д.

Но выбрав это позиционирование до упора, автор берет то, что было ему запрещено. Так устроены законы перемен. В моем случае — тоже: известно, что бестселлеры неуклонно становятся короче и слабее, продаются два-три года, стали не миллионными взлетами, а волнами на сотню тысяч экземпляров. Так что опубликовав рассказ в массовом журнале, вы становитесь автором бестселлера. Кроме того, раньше книга выходила прежде фильма и четко отличалась от него. А теперь Интернет, цифровые форматы и слияние всех устройств связи стимулируют цифровое книгоиздание и интеграцию всех форм искусства — слова, статичного и движущегося изображения и пр. Так что текст сегодня становится неким «движком» мультимедийного продукта. Поживем — побрендим.

Образ целевой аудитории малой прозы и поэзии

В антропологическом смысле… человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому; в частности литература, не побочный продукт видового развития, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература, и в частности, поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собою, грубо говоря, нашу видовую цель.

Иосиф Бродский, «Нобелевская лекция»

Ну, вот, положим, вы себя определили и означили. Теперь самое время разобраться со своей целевой аудиторией. Ибо, как мы помним, бренд — это то, чего хотят люди, поэтому видимая «верхушка» бренда для его потребителя. Для писателя, как мы уже знаем, клиентами являются «дистрибуторы» (первые читатели, редакторы, критики, пиарщики и литагенты) и «конечные потребители». Конечно, это категории смешанные, но все же первая — это обычно небольшой круг со-работников автора, а вторая — чистые читатели, более массовая, чем первая, — это, собственно, покупатели. Первые так или иначе двигают ваш продукт на рынок, вторые — окупают циклы вашего писательского производства.

Про со-работников мы уже много говорили в предыдущей главе. В их числе, как ни забавно, находятся и ваши публичные противники, ругающие вас в СМИ, кулуарах или Интернете, и тем самым тоже делающие вам и вашим работам некий промоушен. Как говорил один циничный американский политик, пишите все, что угодно, только фамилию пишите правильно. В отличие от демократических Штатов, в неправовой России публичная травля кончается для писателя плохо, если он остается в стране, как Пастернак, но раскручивает его, если он уезжает, как Бродский. Когда последнего гнали из СССР, Анна Андреевна Ахматова иронично говорила «нашему рыжему делают биографию» — и была права. Яркая, а особенно трагичная личная история поднимает интерес публики и СМИ к автору, раскручивает его имя, тексты и выводит писательскую судьбу на новый виток, расширяя и возбуждая вашу целевую аудиторию.

Талантливый человек в любом случае несет в себе зерна социальной неприкаянности, просто в силу того, что дар всегда делает человека нестандартным. Так что нагнетать себе сложности не стоит — они придут к вам сами, когда вы осознаете, оформите и начнете двигать свой бренд на писательский рынок. Все механизмы литературного и социального давления на талант, описанные Михаилом Булгаковым в «Театральном романе» и «Мастере и Маргарите», живут и здравствуют и поныне. Поэтому спокойно примем эту реальность и поговорим о том, кому же предложить свои шедевры малой прозы и поэзии для прочтения.

Социально-демографический портрет нашей читающей аудитории

Паж: Простите меня, я не волшебник, я только учусь, но позвольте и слушайте…

Фея (Золушке): Давай послушаем его. Хороший мальчик. Отличник, много читает, даже сочиняет стихи.

Паж: Дорогая Золушка, я целыми днями смотрю, как вы работаете. У вас золотые руки, удивительное терпение и вы очень добрая. Вы и не знаете этого, но я ужасно с вами подружился. И хоть я не волшебник, а только учусь, но дружба помогает нам делать настоящие чудеса! (Создает хрустальные туфельки.) Это хрустальные туфельки и они принесут вам счастье, потому что я всем сердцем жажду этого. Возьмите их!

Золушка: Спасибо, дорогой мальчик. Я никогда не забуду, как ты был добр ко мне.

Евгений Шварц, пьеса «Золушка»

Описание целевой аудитории требует ответов на ряд вполне маркетинговых вопросов.

Для начала — каков их пол, возраст, место проживания, образование, наличие семьи, образ жизни и т. д.? Читают, как мы знаем, больше всего женщины средних лет — 80 %. Однако в Сети немного читают и мужчины, а также подростки и молодежь. В основном читают образованные люди, живущие в больших городах. Образованность подразумевает не столько законченный вуз, сколько наличие культурной жизни — наш читатель ходит в музеи или на концерты, имеет гуманитарные или творческие хобби — и вообще сохраняет интерес к жизни, порой до очень преклонных годов. Юные читатели найдут вас скорее всего в Сети, зрелые — в Сети и магазине, пожилые — только в магазине. Но все они прислушаются к рекомендациям друзей и коллег, к откликам «своего круга».

Меня вообще не покидает чувство, что читающая малую прозу и поэзию публика — это некое незримо «связанное множество», объединенное ценностью творческой, созидательной жизни или хотя бы желанием ее. По юному взору и открытости приключениям их можно даже отличить в толпе — у них «молодая энергетика». Возраст людей, в коих я наблюдаю склонность и интерес к малым литературным формам, колеблется от 7 до 70, поэтому показателем целевой аудитории не является. Важен их творческий возраст — у этих людей «молодая душа», судя по тесту из главы 2.

Мой собственный творческий возраст сейчас — порядка 20 лет, хотя биологический — 44 года. В 25 лет мой творческий возраст равнялся восьми, и в преподавательской практике с детьми этого возраста у меня был максимальный контакт. А вообще во мне четко работает «эффект Феи» из «Золушки» Шварца. Помните? «Мы, настоящие феи, до того впечатлительны, что стареем и молодеем так же легко, как вы, люди, краснеете и бледнеете. Горе старит нас, а радость — молодит». Так вот встречи с дивными людьми и впечатлениями меня молодят, а знакомство с «Мачехами» — старят и могут просто довести до могилы. Это у всех так случается, но у фей — особенно ярко выражено. В восьмой главе мы обсуждали трагедийные линии творческой жизни на примере поэтов, так вот для впечатлительной аудитории малой прозы и поэзии эти законы и опасности в той или иной мере сохраняются.

Причина? Любители малой прозы и поэзии являются любителями жизни как таковой. В частности, потому, что малые формы не несут особой славы, власти или денег, ими сильно не похвастаешься перед друзьями — они не модные. Поэтому читать — как и писать — их стоит только для души. Малые формы — инструмент самосовершенствования и арт-терапии, глубокого чувствования и уважительного общения, тишины и благодати растворения в мировой гармонии. Малая проза и поэзия дает «биосферное» ощущение себя в мире, описанное Уильямом Блейком:

В одном мгновенье видеть Вечность,

Огромный мир — в зерне песка,

В единой горсти — бесконечность,

И небо — в чашечке цветка.

Я думаю, любители малой прозы и поэзии — это люди, ищущие это состояние мировой гармонии и зону следующей из нее «биосферной» самореализации в качестве гармонического голоса в обертонном вселенском хоре Природы. Часто это приводит их к тому, что частью их профессии и жизни становится как восприятие и создание, так и передача другим этой картины мира, столь альтернативной доминирующему в человеческом сообществе эгоистичному антропоцентризму «больших форм». Проще говоря, это не карьеристы.

Хор малой прозы и поэзии негромок и созвучен, отношения в нем связаны со взаимным добровольным и бережным взращиванием людей и нацелены на созидание общей музыки, высоко над которой возникают неожиданные божественные обертонные мелодии — это музы присоединяются к нашим трудам, открывая нам новые возможности гармонических созвучий, горних высот и дольних глубин. Этот импровизационный, доверительный и созвучный труд по включению своих голосов в мировую гармонию и составляет образ жизни любителей, читателей и авторов малой прозы и поэзии.

Хотите доказательств? Пожалуйста. Вот текст питерского педагога краеведения Елены Стрелковой, приведшей летом 2012 года своих детей на мой мастер-класс в Пушкинских горах. Елена художественной прозы и поэзии не пишет, но, подключившись к общему процессу сочинительства, из «сора и лебеды» своих шумных душевных стенаний постепенно выделила чистую, тихую и высокую обертонную мелодию:

Я вновь на Савкиной…

Излучина — изгиб реки — изгибы жизни.

Простор лугов — простор души —

И небо близко.

И я — песчинка под ногами бога.

Не знаю, читала ль Елена Уильяма Блейка, но верно, что, создавая свой текст, она о нем не думала, а просто слушала и записывала музыку высших сфер. На вход в это состояние «простого слушания» у нас ушло шесть часов интенсивной работы. Суммируя свои ощущения, участники того мастер-класса сказали, что ощутили, насколько сложным трудом является стихотворство, но многие из них решительно вознамерились идти по этой стезе.

А теперь поговорим о том, как и на что такие люди живут, как замыкаются в этой среде «творчески-финансовые циклы».

Характер жизненного пути и место наших читателей в мире

Дразнят Золушкой меня,

От того, что у огня,

Силы не жалея

В кухне я тружусь, тружусь,

С Печкой я вожусь, вожусь

И всегда в золе я.

От того, что я добра,

Надрываюсь я с утра

До глубокой ночи.

Каждый может приказать,

А спасибо мне сказать

Ни один не хочет.

Прячу я печаль свою,

Я не плачу, а пою,

Улыбаюсь даже.

Но неужто никогда.

Не уйти мне никуда

От золы и сажи?

Песенка Золушки из одноименной сказки Евгения Шварца

Как они достигли текущей покупательской способности (должности, позиции, благосостояния, уровня жизни), какой путь они для этого прошли, каково их теперешнее «место на горе» и на какую ступеньку они сегодня стремятся попасть? Обычно читатели малых форм — это специалисты, которым приличная квалификация дает стабильную жизнь, а творческое начало требует развития внутри и за пределами основной профессии. Эти люди «способны к высокочастотному восприятию» и имеют порог чувствительности не ниже «слышания обертонов».

Что я имею в виду? Чтобы читать художественный текст ради наслаждения и общения, а не престижа или прямой пользы, надо иметь причину внутри себя. Как мы говорили в главе о поэзии, написание стихов происходит путем смиренной «записи услышанного», а не тщеславного придумывания. Поэтому способность слышать многогранность и обертоны мирового хора, как и умение видеть образ «вблизи и выше слов» и историю пятен в пейзаже — это дар. Любитель малой прозы и поэзии учится различать большое в малом и почитать малое в большом, старается любить то, что под ногами, и ощущать «звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас», как говорил Кант. Все эти занятия не престижны, не приносят больших денег, власти и славы, не повышают статус в иерархических сообществах. Более того, все они требует внутренней тишины, желания расслышать биосферную и космическую гармонию — и присоединиться к ним.

Человек в таком состоянии и с такими ценностями «вылетает пулей» из всех иерархий, так что любители и писатели малой прозы и поэзии — это особи вида Homo sapiens, которые этологи (специалисты по поведению животных) называют «наблюдателями». Это малочисленная, генетически особенная группа нашего биологического вида, склонная к самодостаточному существованию вне иерархий. У этих особей специфическое поведение.

Это люди помогающих профессий «от Бога», т. е. те, кто становятся писателями, врачами, учителями, психологами, консультантами, повитухами и воинами не ради славы, а ради жизни на земле, как писал Твардовский в «Теркине». Только они не ведут бой ради этой жизни, а останавливают бой между другими Homo sapiens за главные популяционные ценности — деньги, славу, власть над телами и душами нашей популяции. Поэтому обычно заработки этих людей средние или даже ниже среднего, они редко бывают руководителями крупных организаций, особенно коммерческих. И они уж точно не политики и сенаторы. Хотя тут есть секрет, подобный тому, что происходит с возрастом, — случается, что, дойдя до вершин карьеры или родив ребенка, дойдя до определенного возраста или пережив трагедию, человек вдруг охладевает к прежнему образу жизни и становится «наблюдателем».

Эти наблюдатели стоят вне иерархии, построенной по принципу силы, ибо не силой голоса создаются обертоны высших сфер, а гармонией созвучий. Автор концепции биосферы Вернадский говорил, что в XX веке противостоящие друг другу физики и лирики представляли группы экспериментаторов и натуралистов. Первые стараются подчинить природу видимого и невидимого мира себе, чтобы получить от нее как можно больше, вторые наблюдают ту же природу, чтобы гармонически и уместно взрастать в ней по ее законам.

Первые реализуют задачу любой популяции — максимальное распространение своих генов, в том числе — социокультурных генов в виде общественных стандартов. Вторые, как цитированный в этой книге Гурджиев, изучают стандарты мировой гармонии и ищут своего — созвучного миру — места в них. Секрет в том, что мы как популяция вышли за пределы природной конкуренции, добились выживания и размножения больных особей Homo sapiens, а затем подчинили себе всю биосферу Земли, продолжая отравлять биосферу и накапливать болезнетворные гены. И теперь мы идем по пути выбирания до предела всех ресурсов биосферы, что ведет нас к погибели от отравления отходами собственной жизнедеятельности и эпидемии внутривидовых болезней.

Альтернатива? Принять ответственность за развитие ресурсов всей биосферы и перейти от популяционной эгоистической стратегии захвата к биосфероцентричной гармонии Земного и Космического созвучия. При этом надо понимать, что, как мы уже говорили в главе 6, про 95 % нашего мира «мы вообще не знаем, что это». Так что все достигнутое нами находится в 5 % окружающих нас чудес, а голоса отдельного человека и всего человечества в Космосе благословенно и объективно малы.

Посему нам не надо драть глотку, чтоб перекрыть и повести за собой всех остальных. Нам всего лишь надо звучать всем телом и душой, в меру Богоданного дара. Тогда, наверное, нам откроются (а не завоюются, заметьте) новые мелодии высших сфер.

Так вот, сообщество адептов малой прозы и поэзии — это обертонный хор биосферных натуралистов, выстраивающий гармонию внутри гармонии мирового Космоса. Не верите? Держите пример: 14-летняя питерская школьница Катя Михайлова пришла на мой мастер-класс в Пушкинских горах и сказала, что ее главное впечатление в заповедных местах поэта — это «Тишина Радости». Вот, мы смогли ее описать, читайте:

«Настал вечер. Я иду по тропинке. Вот, наконец, — знакомая поляна.

Сажусь на траву среди цветов. И смотрю вперед… на деревья.

Сижу, думаю, а мыслей будто нет. Вдруг приходит чувство… очень большое для меня. Вокруг тихо. Я перестаю замечать людей. Чувство мне знакомо, но понять его можно с трудом. Да, да, я вспомнила, заставила себя вспомнить. Это радость, но есть что-то еще. Есть еще тишина, но она не главное.

Я вышла из этого удивительного состояния. Был тот же вечер. Жизнь текла своим чередом. Сижу и обдумываю, что со мной произошло. Может, это душистые цветы так меня обманывают, но чувство в этот и последующие дни меня почти не оставляет.

Что породило мое состояние, мне, наверное, никогда не узнать, но я буду помнить и постараюсь его не потерять. Это и есть моя Тишина Радости».

Ничего не напоминает? Я вспомнила юного далай-ламу из фильма «Семь лет в Тибете». А ведь это написал «обычный» ребенок современного российского мегаполиса.

Ценности и цели сообщества малой прозы и поэзии

Король: Я очень рад, что вы приехали!

Золушка: Ах, Ваше величество, какая неприятность! Ваш красивый кружевной воротник разорвался на самом видном месте.

Король: Какой ужас! Какое безобразие! Почему мне не доложили об этом? Трусы! Лжецы! Льстецы! Ухожу немедленно в монастырь, раз мои придворные ведут себя так плохо!

Золушка: Ну, что вы, король. Ну как можно расстраиваться из-за такого пустяка! Я вам так заштопаю Ваш воротник, что и видно не будет!

Король: А иголка и нитка у вас есть?

Золушка: Конечно! Я запасливая.

Король: Ну, в таком случае, так и быть, остаюсь на престоле.

Золушка: Садитесь, Ваше величество, чтоб мне было сподручней. Только сидите смирненько, не вертитесь, а то уколю! (Садится зашивать воротник прямо на Короле.)

Король (вертясь): Вы себе представить не можете, как я вам рад. Обожаю новых, таинственных гостей. Старые друзья, конечно, штука хорошая, но, к сожалению, их знаешь уже наизусть. Например, Кот в сапогах. Славный парень, умница. Но как придет, снимет сапоги и спит где-нибудь у камина. Не попрыгает со мной, не побегает. Или, например, Мальчик-с-Пальчик: все время играет в прятки на деньги. А попробуй найти его. Обидно! А главное — у них все в прошлом, их сказки уже сыграны, между тем как вы — поверьте сказочному королю — вы стоите на пороге удивительных событий!

Золушка: Правда?

Король: Честное королевское.

Золушка (дошивая королевский воротник): Ну, вот и все! И стоило шуметь и капризничать!

Король: Чудеса! Ничего не видно! У вас золотые руки! И говорите вы так просто, так искренно. Ужасно рад вам! Идемте!

Евгений Шварц, пьеса «Золушка»

В общем и целом я уже описала, что ценят в жизни любители малой прозы и поэзии и к чему они стремятся. Расслышать мировую гармонию и влиться в нее.

Смешная задача для «больших» людей с вершин социальных иерархий, не правда ли? Тем лучше, значит, это наш с вами «голубой океан» малых форм, собственный творческий рынок «натуралистов-наблюдателей». Получается сообщество созвучных людей, стремящихся стать «чистыми каналами» для многогранной музыки биосферы и «проснуться» для участия во всемирных делах всего Космоса, включая те загадочные 95 %, что мы еще даже не знаем, но готовы узнать, когда они захотят себя обнаружить.

Если угодно, я разложу эти потребности по пирамиде Маслоу:

1. Физиология (дыхание, еда, сон…) и безопасность (для себя и близких) — это забота о телесной оболочке, которая у творческих «натуралистов-наблюдателей» без биосферной гармонии разрушается быстрее, чем у «нормальных» людей, нацеленных на социальную самореализацию, соблюдение антропоцентрических общественных стандартов и свой иерархический рост. Поэтому творческие люди более уязвимы и нуждаются в постоянных практиках самогармонизации. Я написала об этом книжку «Секреты Царевны-Лягушки» — можете почитать и оздоровиться. Кстати, частью здоровья и безопасности творческого любителя малой прозы и поэзии является принадлежность к созвучным людям и удаленность от «ядовитых», которых чужая радость не гармонично радует, а дисгармонично раздражает.

2. Потребность любить и быть частью сообщества (дружба, секс, семья и пр.). Вот тут происходит главное расхождение путей иерархических структур и групп наблюдателей. Любовь — это бесплатный труд по улучшению жизни другого человека, зверя, сообщества, биосферы, Космоса — в его (!) понимании собственного счастья. Поэтому чтобы любить, надо понять. Не только головой, а всем своим существом, ибо как вы поймете, что такое Земля, если никогда здесь не были? Иерархические особи вида Homo sapiens понимают свое счастье как обладание как можно большим объемом физических объектов и символов власти — денег, славы, власти. Иерархи мечтают еще и о возможности бесплатно наращивать эти ресурсы. Эта способность называется харизмой, понимаемой как умение вызывать в других людях безусловную веру и безоговорочное подчинение, т. е. ту самую бесплатную «любовь» — в понимании носителя харизмы. Эта старая игра в имитацию божественности, святости и непогрешимости нацелена на бесплатное потребление ресурсов других особей вида и массовость ее является очевидным признаком коллапса антропоцентрической культуры Homo sapiens. В отличие от иерархических страдальцев, наблюдатели-натуралисты слушают божественные звуки и поют свою партию, переходя от одной гармонии к другой по мере естественного развития общего хора по Божественному плану, который, на наше счастье, всегда лучше человеческого, посему достоин всяческого доверия. Любовь в этом формате — это максимальная гармония целого хора, порождаемая соразмерным энергообменом участников, а не одностороннее потребление его частью (группой или «лидером») остальных частей. Это понимание любви дает каждому участнику не все, что можно, а то, что ему надо — в среднем, посильном ему регистре громкости и его «естественных октавах звучания».

3. Желание получить статус и признание в обществе (социальная основа самоуважения). Эта задача у наблюдателей касается только «созвучных» и любимых персонажей и людей и имеет не форму лидерства, столь милого сердцам специалистов по иерархическим битвам, а образ «своего голоса» в общей гармонии. В чем разница? Хор возникает, когда вы поете настолько хорошо в общем естественном мировом хоре сами, что… перестаете слышать собственный голос. Обертоны возникают, когда участники хора становятся гармоническим «общим голосом». У иерархов статус и признание приводят к тому, что они «садятся на вершине горы» и получают максимум денег, славы и власти. Между тем при любой натуге и доминировании в хоре ничего нового и «сверхъестественного» не возникает — только то, что «поет» лидер. Поэтому у сообщества нет выхода на новые уровни, разве что перехватывать лидерство, чем все Homo sapiens в иерархиях и заняты. Возможны ли отношения наблюдателей с иерархическими особями? Да, мы их защищаем от физических угроз, если мы бойцы, лечим, если врачи, учим посильному, если преподаватели, а также консультируем в их (!) росте по пирамиде Маслоу до тех пределов, когда им надоест быть иерархами и они по каким-то причинам необратимо захотят стать наблюдателями. Первые признаки этого — им надоедает растить и упражнять свою харизму, они начнут радостно слышать творческие обертоны, из которых «растут стихи, не ведая стыда». После этого потрясения они начинают искать, чем могут быть полезны мировому хору и как в него встроиться, чтобы «растить стихи». Тогда они, наконец, позволяют событиям происходить по Божественному, а не своему, плану. И тут у них наконец случается вожделенная доселе самоактуализация, которая, как и счастье, приходит как бабочка на ладонь, а не как приз в турнире.

4. Самоактуализация (творчество, человечность, нравственное отношение к природе). Обертонные натуралисты-наблюдатели, собственно, только этим и занимаются. Самое их слабое место и наибольшая опасность — оторваться от реального мира, телесного воплощения и задач «текущей реинкарнации». Да, да, чего уж там скрывать: давно уже всем наблюдателям от писателей до священников, от художников до философов, от бомжей до миллиардеров — очевидно, что наша душа приходит в этот мир для самосовершенствования и плоды этого труда уносит с собой после смерти, когда снова сливается с мировой душой. А вся эта гонка на выживание за иерархическими бонусами — это ложный путь, который надо отработать, чтобы выйти на уровень биосфероцентричной популяции, занятой раскрытием биосферных ресурсов всей Земли, включая собственные как гармоническую часть. И пока мы не пойдем по этому пути малых форм, соответствующих нашему скромному месту и возможностям на фоне Земных и Космических процессов, ничего нового, хорошего и перспективного у нашей откровенно загибающейся популяции не будет, а будет все тот же коллапс. Задача наблюдателей — включенное наблюдение, наблюдение осознанного участия в развитии возможностей биосферы Земли и Вселенских космических процессов.

5. Трансперсональные задачи (служение, миссия, Божественный смысл) тут как раз и случаются. Прелесть мировой гармонии натуралистов-наблюдателей в том, что при ней выстраиваются все уровни участников мирового хора. Посильный, гармонично встроенный и соразмерный «голос» в общем хоре гарантирует психофизическое здоровье, в отличие от пораженного пожирающей его опухолью организма, в котором каждый хочет получить как можно больше. Любовь, понимаемая как гармоническое участие в мировом хоре ради результирующей общей эстетики (гармонии, красоты), которую Бродский правильно называл матерью этики, дает правильное направление усилий. Как говорил Экзюпери, любовь происходит от того, что люди смотрят в одну сторону, а не друг на друга. И тем более — не оба на одного из них, того, кто растит свою харизму. Социальные достижения перестают быть целью, а становятся естественным следствием Богоданных талантов, чьим признаком является моцартианская легкость — и радость при виде чужих дарований. «Ведь он же гений, как ты да я. А гений и злодейство — две вещи несовместные», — говорит пушкинский Моцарт.

Обертоны малой прозы и поэзии: «Все так же, только радостнее»

Король: Принц, принц, сынок! Посмотри, кто к нам приехал? Узнаешь, кто это?

Принц: Таинственная и прекрасная незнакомка.

Король: Какой умный мальчик! А почему ты бледный, отчего ты молчишь?

Принц: Ах, государь, я молчу, потому что не могу говорить.

Король — Золушке: Не верьте ему, он может — и стихи, и речи, и комплименты! Пойдемте, я представлю вас своим придворным.

Принц (смущенно преграждая Золушке путь): Вы… не устали в дороге?

Золушка: Что вы, я в дороге отдохнула!

Король: Господа, позвольте мне представить вам девушку, которая еще ни разу не была здесь — сверхъестественно искреннюю и сказочно милую.

Евгений Шварц, пьеса «Золушка»

Вожделенная достижительная самореализация, понимаемая несчастными иерархическими особями как борьба за власть, влияние, деньги и славу, на самом деле всего лишь желание стать важным человеком. Вот стихотворение Димы Кузнецова, компьютерщика по образованию и мима по призванию. Мальчику 21 год, он участвовал в мастер-классе Школы малой прозы и поэзии в Пушкинских горах летом 2012 года. Его верлибр так и называется — «Важный человек». Вот он:

«Мы с ней учились вместе в школе, но не общались.

Потом случайно одновременно приехали в Михайловское.

И тут я ее заметил.

В какой-то день она уехала, на время.

Я дико переживал.

Было впервые. Обычно на всех насрать.

А тут впервые пришла тревога за кого-то.

Когда она вернулась — я успокоился и стал счастлив. Также впервые.

В течение следующего года мы виделись каждый день.

Увидеть ее — главное удовольствие в жизни.

А счастье — присматривать за ней.

По-прежнему психую, когда она уходит.

И счастлив, когда возвращается.

Все так же, только радостнее».

Вы думаете, это любовное стихотворение? Да, но это только часть истории.

А теперь воспримите «школу» как школу жизни, а «ее» — как мировую гармонию или что угодно (книгу, картину, музыку, природный ландшафт, время года, Богородицу, звездное небо над нами, нравственный закон внутри нас), и все встанет на свои места. Смотреть на ценность, но не видеть ее — это типичный признак бессознательной иерархической «гонки на вершину горы», когда «обычно на всех насрать». Человек начинает проходить школу жизни, когда начинает искать «место силы», обычно природное и человеческое, заповедное — где должна произойти «какая-то гармония». Сам поиск означает, что ученик готов встретить учителя — будь то природа, другой человек, сообщество людей или хор ангелов.

Момент, когда «случайно» одновременно двое людей приходят в одну точку — это то, что Густав Юнг называл синхронистичностью. Смысл ее прост — будучи настроены на музыку сфер из одного источника, люди идут своим путем и в каких-то точках пересекаются, если этот путь оказывается общим. «Заметить» во время общего пения чужой голос можно только если вы не голосите собственным звуком, а слушаете общую гармонию, встраиваясь в нее ненатужным, естественным созвучием своего голоса. Тогда включенное наблюдение позволяет заметить возникающую от интерференций звуков обертонную мелодию, дополнительную, большую, «сверхъестественную» по отношению к мелодии, выпеваемой обертонным хором наблюдателей.

Когда вы обретаете гармонию, она как здоровье — когда оно есть, его не замечаешь. Заметить такое обретение действительно можно, только потеряв его. В момент утраты любой натуралист-наблюдатель впадает в тревогу — типичный признак творческого состояния — и «дико переживает», обнаружив потерю чего-то, что стало столь важным. Утратив в мире наблюдателей-натуралистов это важное — прекрасное природное место, любимый человек, призвание, художественный образ, — надо не «приковать его к батарее» своего самолюбия, а «дождаться, когда вернется». Потому что если ваши пути разошлись, хватать другой «голос мира» за глотку бесполезно — гармонии, ради которой это делается, от этого только убудет, а не прибудет.

Если важное возвращается, то человек осознанно испытывает спокойствие и понимает, что это с ним впервые. Помните Дон Жуана у Пушкина? «Сколько бедных женщин вы погубили». — «Ни одной доныне из них я не любил!». Самое смешное, что это правда чувств: в момент, когда вы всей душой любите это — женщину, текст, природный ландшафт, музыку, картину, — вы полны этим чувством до краев. Таким, как в этот момент, вы не были доселе никогда. Новый уровень ощущений вымывает прежние, переход необратим, и вы «впервые счастливы».

Дима — мальчик нравственный. Ему не наплевать на других людей, он заботлив и деликатен, у него действительно есть актерский и писательский таланты. Он не был совершенно безразличен, абсолютно бестревожен, стопроцентно неспокоен и полностью несчастлив. Он, конечно, знал прежние обертоны душевного контакта, тревоги, спокойствия и счастья. Но, выйдя на качественно новый уровень, почувствовал его целостное ощущение действительно впервые.

В чем главное удовольствие натуралиста? «Видеть ее» — природу, женщину, картину, образ стихотворения, музыку — внутренним взором. Не обладать, заметьте, а видеть. Зачем? Чтобы резонировать и быть созвучным, порождая гармонические обертоны. В чем счастье наблюдателя? «Присматривать за ней». Не вести, лидировать, указывать, получить пользу, а быть любящим контуром охраны и созвучной группой сопровождения. Происходит ли при этом полная нирвана? Ни Боже мой, жизнь полна постоянных звуковых колебаний: «По-прежнему психую, когда она уходит. И счастлив, когда возвращается». В чем разница с иерархической гонкой за счастьем? «Все так же, только радостнее».

Это и есть, я думаю, бренд малой прозы и поэзии.

Почему? Потому что вы слышите или читаете немного текста о действительно важном. В этом маленьком тексте имеет вес голос каждого слова, а поэзия возникает «вблизи и выше» этих слов — равно так, как возникают от согласного пения обертоны. И когда поэтическая новелла заканчивается, мир оказывается прозвучен и перестроен в новый уровень гармонии, который и есть Катина «Тишина Радости». И это не женские бредни 80 % наших читателей, потому что молодой и самостоятельный компьютерщик Дима из 20 % мужской аудитории тоже ощущает музыку малой прозы и поэзии именно так: «Все так же, только радостнее».

Задание. Бренд Вашей малой прозы и поэзии

С первой встречи чувствовалось ощущение мощного энергетического заряда, движение, желание разобраться, понять, выявить и осознать.

Стали анализировать произведения Великих. Почему так названо? Почему так скомпоновано? Что хотел сказать автор? Где в этом он, где зритель вообще, а где я?

Искали средства выразительности: за счет чего картина «цепляет»? Самое сложное — встать на место автора и почувствовать то же, что и он. И если это получится — видишь истину.

Дошли до собственных работ. Провели схожий анализ. Сам стал смотреть на свои труды по-другому. Четко обозначил свои приоритеты, выстроил иерархию целей, понял, ради чего писал.

Далее… выстроили работы в определенную последовательность, нашли взаимосвязь и развитие, движение героя по картинам всей выставки. Невероятным образом возникли новые темы, новые смыслы. Свою серию работ я назвал «Не о деревьях».

Произведение с названием несет более глубокую суть, название дает направление мысли, показывая зрителю, на что можно смотреть и как думать. Важно, что один смотрит глазами другого. Взаимосвязь разных по восприятию реальности людей дает свои плоды. Это помогает разобраться в себе, извлечь ту истину, которая явилась первопричиной рождения произведения. Анализ фактов помогает разобраться в средствах выразительности, которые формируют индивидуальность автора и его работ.

Евгений Ячный, студент факультета живописи Санкт-Петербургского государственного института живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина, лауреат премии «Юные дарования-2010» Правительства Санкт-Петербурга и Премии-2012 выставки Союза художников Санкт-Петербурга «Молодость Петербурга. Начало», участник «Школы малой прозы и поэзии» Натальи Гарбер в, Пушкинских горах (лето 2012) и в Санкт-Петербурге (2012/2013), при поддержке СПб филиала Российского книжного союза

1. Сформулируйте Ваш личный бренд по модели, представленной в этой главе.

2. Опишите свою целевую аудиторию, включая ее ценности и цели, а также характер идеальных, желаемых Вами отношений читателей с Вашими произведениями.

3. Напишите произведение, являющееся «символом веры» Вашего творчества.

Из своих произведений к этому определению я бы отнесла — «Вещь в себе», «Космонавт» и «Этюд» в прозе, «Джаз для нас» в поэзии. В статьях это «О личном нравственном выборе Антонио Сальери», в драматургии — «Посадка в Белизе», а в эссе, о которых речь еще пойдет впереди, — это «Запах шиповника». Все эти тексты есть на моем сайте.

Глава 11

Как автору малой прозы и поэзии стартовать в XXI веке?

Создание нового является делом не интеллекта, а влечения к игре, действующего по внутреннему понуждению. Творческий дух играет теми объектами, которые он любит.

Карл Юнг

— Эти добрые люди, — заговорил арестант и, торопливо прибавив: — игемон, — продолжал: — ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.

Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта.

— Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, — произнес Пилат мягко и монотонно, — за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.

— Нет, нет, игемон, — весь напрягаясь в желании убедить, говорил арестованный, — ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты, бога ради, свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.

— Кто такой? — брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.

— Левий Матвей, — охотно объяснил арестант, — он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, — тут арестант усмехнулся, — я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово…

Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.

— …однако, послушав меня, он стал смягчаться, — продолжал Иешуа, — наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мною путешествовать…

Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:

— О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем! Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!

Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным. повторить улыбку Пилата.

— А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, — объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: — И с тех пор он стал моим спутником.

Михаил Булгаков, из романа «Мастер и Маргарита»

Готовя эту книгу, я спросила главного редактора «Литературной учебы» Алексея Варламова о том, как сложить счастливую судьбу автора малой прозы и поэзии в XXI веке. Спросила потому, что Варламов не просто хороший писатель и лауреат премии «Большая книга» и главный редактор журнала для начинающих писателей, а еще и профессионал в сфере исследования текста и обучения его созданию: защитил докторскую по филологии в сфере литературы XX века, профессорствует в МГУ, ведет творческий семинар прозы в Литературном институте, входит в жюри литературной премии «Ясная поляна» и т. д.

Мне понравилось то, что он ответил: «Успеха в литературе намеренно добиться нельзя. Нельзя в том смысле, что этот успех невозможно рассчитать или предугадать. Книжный рынок непредсказуем еще больше, чем непредсказуемы вердикты членов жюри различных литературных премий. Одни книги неожиданно взлетают, другие проваливаются. Новые имена всплывают и уходят. То, что пользуется бешеным успехом сегодня, может быть забыто завтра и наоборот. Поэтому успех — это когда автор сам чувствует, что написал нечто стоящее. Остальное — пена, хотя и соблазнительная.

Так что просто пишите. Никого и ничего не слушайте. Или точнее даже не так — слушайте, но все равно пишите свое. Ищите свою волну, свою тему, интонацию, своих героев и любите их, потому что они ваши. Не обижайтесь на критику. Еще меньше поддавайтесь на лесть. Не ищите врагов, не верьте в заговоры против вас. Спастись можно только работой, которая никогда не будет вознаграждена по заслугам. Если хотите добиться в жизни успеха, найдите себе другое поприще. А если вас волнует что-то другое, значит, ваше место здесь».

Я могу подписаться под каждым словом этого послания вам, растущие авторы малых форм. Поживете — увидите, что Алексей Николаевич прав, и эта правда освобождает. Возможно, поэтому Иешуа Га Ноцри заметил в разговоре с Пилатом, что говорить правду легко и приятно. После чего сообщил Прокуратору Иудеи, что «всякая власть является насилием над людьми. Настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть», за что и был вскорости распят. Но Левию Матвею, как вы помните, до такого уровня таланта, смелости и простоты еще долгий путь, и далеко не все восходят на его трагическую вершину.

Поэтому начнем с простого: как взять в руки свой «пергамент» и начать писать, а точнее, записывать, как говорит Иешуа и что уже обсуждали мы в главе 8, посвященной поэзии текста?

Образование и первые публикации авторов малых форм

Лучше писать для себя и потерять читателя, чем писать для читателя и потерять себя.

Сирил Конноли

Если читатель не знает писателя, то виноват в этом писатель, а не читатель.

Илья Ильф

Конечно, литературное творчество авторов малых форм начинается с какого-никакого образования, в первую очередь — домашнего. Однако надо признать, что талант — дело сугубо личное. Примерно половина людей, в последние полтора столетия посвящавших себя малым формам, происходит из семей культурных, где родители занимаются интеллигентными профессиями, читают детям на ночь сказки и водят их по выставкам. Это не гарантирует успешной литературной карьеры, но облегчает вход в сферу писательства. Хотя иногда происходит и наоборот — чрезмерные ожидания или родительский авторитет удушают юный талант как могучие сорняки — розовый побег. Однако если человек «слышит зов», то происходит ли он из образованных слоев, или, напротив, из рабоче-крестьянских, военных или инженерно-технических, — обычно он либо откликается на него, либо гибнет. Погибель может иметь разные формы — женщины чаще всего жертвуют собой «ради семьи», мужчины — ради карьеры и социально-коммерческого успеха. Случается, человек идет в «чиновники от культуры», критики или редакторы — и вместо того, чтобы писать самому, мешает это делать другим.

В любом случае вход на писательскую стезю (не путать с графоманией) связан не столько с образованием или карьерными планами, сколько с внутренним движением души. Пособирав статистику, могу уверенно утверждать: едва ли 10 % интересных, живых, пишущих авторов заканчивали Литературный институт им. Горького, сценарный факультет ВГИКа или Высшие курсы сценаристов и режиссеров. Больше того, редко случается, что писательское образование является у автора первым, если не говорить о литературных студиях и кружках, где зачастую закладывается любовь к писательству как таковая. Первым у публикующихся авторов малых форм часто является филологическое (МГУ, иняз или педвуз) или журналистское образование, либо инженерно-техническое (математика, горное дело, инженерия), или медицинское, либо философский или исторический факультет. Некоторый процент писателей составляют бывшие художники, в единичных случаях пишут музыканты или музыковеды. Проще говоря, довольно часто писательство является для человека второй профессией. Потому что поэт в России больше, чем поэт, и в 22 года по окончании Литературного института молодой поэт, обуянный дивными рифмами с младых ногтей, претендовать на владение умами может. Но в средней массе литераторов — полезно иметь сносную профессию и интересный жизненный опыт к моменту, когда вы начинаете пытаться отвлекать людей от их жизни в пользу выдуманных историй своих героев. Ибо жизнь сейчас довольно разнообразна и пустокрылые герои ваши легко могут проиграть реальным событиям у читателя дома и передаче по ТВ, новому кинофильму и утренней газете.

Что ж делать, пока ты начинающий писатель? Ну, для начала, чтоб и было что есть, и было когда писать, хороши профессии, оставляющие какое-то количество свободного времени. Частенько будущие литераторы начинают свою карьеру с преподавания в школе или вузе, или с возни с собственными детьми и попыток объяснить и преодолеть постоянно обостряющийся разрыв поколений. Тут важно не впасть в дидактику или сюсюканье. Как? Проверяйте на знакомых детях — они вам все прямо скажут.

Еще в писательство идут из научной работы или журналистики. Это, правда, может сослужить писателю опасную службу — от нее сложно переходить к литературе: привычка писать аналитично (левополушарно, сухо и обобщенно) или газетно (правополушарно, эффектно и на злобу дня) вытравляется с большим трудом. Больше того, иногда она так сильна, что автор не замечает, что написанная им статья — на самом деле не рассказ, а по-прежнему журналистский очерк или научная статья. Если эта беда вас настигла — перечитайте главу 6 — и осознанно меняйте жанр.

В писательство приходят и с переводческой или редакционной работы, но там другая сложность — литературнофилологическая отделка текста может застить вам скрытый за идеей текста сюжет. Тогда, понятное дело, надо вернуться к главе 3, чтобы ваши истории «заиграли». А главное — понять, что вы хотите сказать сами, о чем оно — ваше, собственное, оригинальное писательское высказывание.

В добрых чеховских традициях психотерапевты и врачи тоже могут сочетать некруглосуточную практику с литературным творчеством. Им, понятное, дело, главное — не «залечить» пациента-читателя до смерти рецептами правильной жизни или депрессией целителя, «перегоревшего» от тяжелых психомедицинских случаев. В противоположность резкому, чрезмерно оптимистичному или «чернушному» журналисту, врач или психолог могут быть слишком нейтрально-печальны и дидактически-назидательны. Это может кончиться тем, что они не найдут решений для поставленных перед их героями проблем. В таком случае вернитесь еще раз к главе 4 и заставьте ваших героев совершать подвиги, чтобы он не погиб, безуспешно взывая к сильным мира сего, как печальная магнолия в суровом еловом лесу.

Но, положим, все получилось и вы написали первый шедевр, и ваши первые читатели сказали, что он неплох, и даже знакомый критик не поморщился, и, в общем, вы хотите это напечатать. Как и где? Ну, во-первых, вы можете прийти к нам в Школу малой прозы и поэзии, прогнать через независимых, но дружелюбных критиков-читателей и, если все пройдет хорошо, войти в пул работ, рекомендованных Школой для издания в журнале «Литературная учеба». Это ежемесячное издание — наш друг и партнер, и, попав к его редакторам с нашей визой, вы имеете шанс быть прочтенным и не утонуть в общем потоке желающих разместить на его страницах свои шедевры.

У «Литературной учебы» есть большой плюс для начинающих: они готовы печатать интересные произведения с очевидными (или неочевидными) авторскими просчетами, как раз для того чтобы при разборе эти недочеты показать. Вместе с вашей новеллой, рассказом, стихотворением журнал опубликует разбор этого текста руки какого-нибудь достойного и известного эксперта — редактора, критика, писателя. Так что вместе с радостью видеть свой шедевр напечатанным, вы получите письменную рекомендацию именитого эксперта. А это всегда помогает в развитии и карьерном продвижении на страницы изданий и книг.

Куда податься начинающему автору еще, кроме или после «Литературной учебы», очевидно предназначенной для новичков? Давайте посмотрим, что делают известные нам авторы малых форм. Ответ очевиден — залезть в проект «Журнальный зал» ( http://magazines.russ.ru/ ) и податься во все приличные литературные журналы, публикующие тексты в вашем жанре. Или, по крайней мере в те, что вам понравились: для этого надо стать на время читателем и немного почитать публикуемое, хотя бы на страницах Интернета. Вы почувствуете вкус, стиль и предпочтения журнала. И если они вам близки по духу — шлите им свои шедевры. А если нет — не тратьте ни бумагу, ни интернет-трафик.

Ибо редакторы ваши шедевры читают точно так же, как вы оцениваете их журналы. Как метко написал мне об этом Алексей Николаевич Варламов: «О том, какую прозу и поэзию редакторы считают интересной и пригодной для публикации, я могу накидать очень много определений — живая, точная, искренняя, глубокая, психологически достоверная, неожиданная — и ряд сей продолжать до бесконечности, но в конечном итоге все определяется мозжечком: хорошо это или нет». Так что если у вас и редакции мозжечки настроены на разное, вам не стоит биться головой об стену, уговаривать или завязывать «нужные» знакомства в неподходящем по духу журнале.

Стоит заметить, что кроме тех, кто стремится быстро опубликоваться, есть еще авторы, которые не жаждут скорой славы и спокойно пишут в стол, пока не созреет серия, сборник или иная коллекция работ, которые они считают достойными печати. Такие люди часто публикуют сразу первую книгу, но этот путь требует терпения, удачи, настойчивости, «попадания в нужную струю» и большой веры в себя, ибо издательства знают, что сборники рассказов сегодня продаются намного хуже романов и их стоит выпускать, только если автор уже достаточно хорошо известен читателям. Бывает, что у издательства есть серия сборников рассказов, но это редкость — и редактор всегда в нее возьмет скорей известного автора, чем нового, чьи продажи непредсказуемы. Рынок есть рынок, господа.

Так что в разумные сроки неизвестному автору опубликовать сборник рассказов в качестве первой книги можно за свой счет. И это лучше делать по технологии Print-on-Demand (печать по требованию), ибо в таком случае вы платите только за верстку и постановку анонса книжки на сайты книжных магазинов в Интернет. По этой технологии каждую книжку печатают под конкретный заказ, и она стоит в среднем вдвое дороже средних офсетных экземпляров, когда вам печатают тираж. Однако именно за дорогостоящий и нуждающийся в распространении тираж вы и не платите. И вместе 100–200 тысяч рублей за счастье быть опубликованным вы платите 10–15 тысяч, что, согласитесь, очень выгодно.

Я свой «Джем» с избранным за пять лет издала в модели Print-on-Demand. И не потому, что не могла бы его пробить в других издательствах, а потому, что хотела издать «как есть», не сдавая на милость редактора, зарабатывать на нем не планировала — это мое «высокое искусство для вечности», но зато хотела, чтобы все желающие могли бы заказать эту книгу «всегда», ибо по этой модели «тираж издания» никогда не кончается. Сборник стихов, если вы пишете их хорошо, а значит, немного, можно издать также за свой счет. И как мне кажется, лучше делать это в микроформате, книжками размером в несколько сантиметров в длину и ширину. Тираж в 200 штук обойдется вам тысяч в 35, одна книжка будет стоить от 500 рублей, и все это не так уж много для поэтической нетленки. Зато микроформат издания позволит читателям носить сборник с собой всегда и чувствовать близость поэзии в любую минуту жизни. Любому своему коллеге, партнеру или другу я могу дать ссылку на «озоне» — и через пару недель он получит книжку на дом за цену, которая не высока, если «Джем» ему действительно нужен.

И последний вариант публикации, который я тоже встречала: вы состоятельны настолько, чтобы издать книгу самостоятельно или за счет спонсора из личных или деловых кругов. Либо вы принадлежите к избранным кругам и имеете друзей-издателей, симпатизирующих вашему творчеству до тех пор, пока чтения во время домашних посиделок и частных вечеринок не происходят достаточно долго и успешно, чтобы кто-то из издателей не сказал: «Слушай, а ведь давно пора все это у меня напечатать!»

И вам остается лишь, пожав плечами с деланным безразличием, сказать: «Ну, давай». И тогда уже томно договариваться о размере гонорара. Мечта, а не картина, правда?

В погоне за славой: Сеть, конкурс, коммерческое писательство

В меняющемся мире, претерпевающем быстрые преобразования и социальные трансформации, поэты вторят гражданским движениям и способны привлекать внимание к несправедливости мира, так же как и воспевать его красоту. Мы видим потенциал новых технологий и коротких сообщений, передаваемых посредством социальных сетей, для придания поэзии нового дыхания, поощрения творчества и распространения поэм или стихотворений, способных расширить наше представление о мире.

Послание Генерального директора ЮНЕСКО во Всемирный день поэзии 21 марта 2012 года

Анна: Принц взглянул на меня три раза, улыбнулся один раз, вздохнул один раз.

Марианна: А мне Король сказал «Очень рад вас видеть» один раз, «ха-ха-ха» — один раз, «проходите, здесь дует» — один раз.

Лесничий: А для чего вам нужны все эти записи?

Мачеха: Не мешай нам веселиться, изверг! Пять и три — девять знаков внимания высочайших особ. Ну, теперь, мои дорогие, я добъюсь приказа о признании вас первыми красавицами королевства.

Евгений Шварц, пьеса «Золушка»

Да, я не сказала ничего про Интернет, сайты: проза. ру, стихи. ру и т. д. Исследования мои показывают, что все-таки это в основном прибежища графоманов. То есть и там могут встретиться приличные авторы, но они либо из тех, кто не в силах заняться своей писательской судьбой, либо из тех, кто в отчаянье или от незнания плюнул на нее вовсе. В основном такое впечатление, что это зона общения, а не писательства, и тексты там являются скорее поводом для беседы подобно тому, как мужчина старается заинтересовать вас «своей богатой внутренней жизнью» прежде чем предложить заняться сексом, потому что таков социальный ритуал. Хотя, как говорила Кэмерон Диаз в фильме «Отпуск по обмену», «я считаю, что значение прелюдии в сексе сильно преувеличивают».

Так что сетевые ресурсы, именно в силу их доступности, массовости и бесплатности, отсутствия отбора и обилия непрофессиональной критики, нужны вам, если писательство для вас — приятное времяпрепровождение, аутотерапия или повод расширить круг общения. Так, в социальных сетях люди рассказывают о себе, выкладывают свои творения — фото, истории и пр. — для того, чтобы общаться. Если такая цель у вас есть, используйте сетевые ресурсы как инструмент «литературного общения», однако если вам нужно больше, давайте разбираться со следующими возможностями писательской активности.

Резонно заводить собственные сайты — сегодня это стоит копейки, позволяет аккумулировать свои шедевры и нужную для собственного продвижения информацию в разумном сетевом формате. Безусловно, при этом, если вы принадлежите к каким-то милым вашему сердцу литературным объединениям или проектам, стоит обменяться с ними ссылками. Вся пресса сегодня имеет интернет-ресурсы и во многом «уходит в Интернет», так что, имея регулярно и по делу обновляемый «сайт-аккумулятор» вашего творчества, вы автоматически индексируетесь поисковиками и оказываетесь в выдаче по собственному имени, а также изданиям и издательствам, где публикуетесь, сообществам, к коим принадлежите, и событиям, где выступаете со своими шедеврами.

Более того, если вы не массовый писатель, то дорогостоящая раскрутка вашего сайта (дешевые уже не работают) окупаться не будет. Между тем если вы просто кладете на него информацию более-менее регулярно, то через два года (не раньше и не позже) поисковики сами начнут доверять вашему ресурсу, подняв его и иные места расположения ваших материалов вверх по выдаче. И произойдет это в соответствии с их реальным достоинством, ключевыми словами и востребованностью, ибо именно способность предлагать людям то, что нужно, и является главным свойством Google или Яндекса. Введите в поисковике «Наталья Гарбер» — увидите результат. Я ни копейки не вложила в раскрутку своего имени в Сети, просто более двух лет предоставляла своим читателям возможность читать уже вышедшие материалы и не препятствовала их размещению на других ресурсах. Если же вы писатель массовый, это ваше издательство ради увеличения прибылей само проследит за оптимальной раскруткой вашего сайта и прочих медиа-явлений. Думаю, именно в этом смысле писатель-блогер и журналист-культуртрегер Александр Житинский называл Интернет «формой бессмертия».

Начинающему автору не стоит забывать и про литературные альманахи. Предложения об участии в них находятся по ключевым словам по Сети, однако участие в них может быть платным. А кроме того, в любом случае вам следует поинтересоваться, как и где они будут продаваться, ибо если дистрибуция организаторов слаба, то дело может кончиться просто покупкой авторских самими авторами, и никаких читателей вы не обретете. Хороший вариант — если у конкурса или альманаха есть база читателей, выходы на книжные магазины или возможность быть представленными на книжных ярмарках или иных событиях, где читающая публика склонна интересоваться новыми авторами.

Кроме литературных журналов, сайтов и альманахов, где можно опубликовать ваш шедевр, есть еще литературные конкурсы, более или менее значительно продвигающие опубликованное. Самые крупные анонсированы в том же «Журнальном зале», более мелкие можно найти, просто введя слова «литературный конкурс» и текущий год в поисковике. Таким образом, кстати, вы отловите и небольшие конкурсы, с которых не так страшно стартовать начинающему.

Конкурсов много, посему ниже я опишу наиболее актуальные для авторов малых форм.

Ведущие литературные журналы — «Знамя», «Октябрь», «Новый мир» и др. — ежегодно выбирают своих лучших авторов и награждают их премиями своего имени. Кроме того, для авторов малой прозы есть универсальная премия имени Юрия Казакова за лучший опубликованный русский рассказ года. Авторы прозы и поэзии до 35 лет могут поучаствовать в официальном «Дебюте» или более «народном» конкурсе молодежного издательства «Факультет», а свои короткие рассказы до 10 000 знаков послать на премию «Радуга». Повести авторов всех возрастов ежегодно конкурируют за премию Белкина, а сборники связных новелл, рассказов и повестей можно подавать на премию имени Федора Абрамова или Павла Бажова, конкурс «Москва-Пенне» и даже на «Большую книгу».

Поэзию и прозу, включая дебютные произведения, принимают на премию Астафьева. Недавно возродилась Новая Пушкинская премия, где награждают не только за писательские работы в прозе и поэзии, но и за литературную критику. Поэзия отбирается на приз журнала «Арион» и «Международную отметину имени Давида Бурлюка», премию имени Андрея Белого или Марины Цветаевой, а также на Бунинскую премию и «Московский счет». Великих и знаменитых поэтов награждают дорогостоящей премией «Поэт», но до такого счастья надо дожить и доработать.

Премия «НОС» Фонда Прохорова демократично принимает сборники рассказов, эссе, повестей и новелл, разного рода собрания фрагментарной, в том числе «сверхкраткой», прозы, а также дилогии, трилогии и прочие многокомпонентные проекты при условии единства авторского замысла. Более того, «НОС» берет и межжанровые произведения на стыке фикшн и нон-фикшн, прозы и поэзии и т. д., так что экспериментаторам тут дан зеленый свет. Прозу, поэзию, публицистику и критику берут на Горьковскую литературную премию и премию Бажова, стихи, эссе и пьесы — на «Илья-премию».

Исторические серии историй, а также повести и саги от 200 000 знаков можно подать на премию Александра Невского. Фантастический рассказ, повесть или сборник новелл можно подать на конкурсы «АВС» под эгидой Стругацких и группу премий «Интерпресскона». Сборники патриотической прозы можно подавать на премию имени Аксакова, а юмористические, сатирические и приключенческие тексты — на премию Гоголя. Детские произведения шлите на «Заветную мечту», конкурс Александра Грина, а кроме того, на «Новую детскую книгу» издательства «Рос-мэн».

К юбилеям рождения великих писателей зачастую объявляются разовые или ежегодные специальные конкурсы их имени. Так, в 2010 году к 150-летию Антона Павловича возник конкурс «Чеховский дар» с номинацией «Необыкновенный рассказчик», а в 2012-м прошел Каверинский конкурс прозы и поэзии к 110-летию автора «Двух капитанов». Есть также форумы для молодых писателей, там тоже можно не только поучиться, но и пробиться к публикации. Если вы хотите работать на стыке литературных исследований и высокого искусства, стоит поискать в Сети и разнообразные грантовые программы.

Короче говоря, премий и проектов много, есть крупные и мелкие, причем все они возникают и исчезают, так что следите за ними по Сети. Во время кризисов ожидайте спада всей этой активности. Учтите, что некоторые премии присуждаются раз в три-пять лет, а другие не принимают работы малых форм. И помните, что для большинства наград требуется, чтобы работа была опубликована, часто — в виде книги, что представляет некоторое затруднение и одновременно стимул для автора малой прозы и поэзии.

Конкурсный отбор шедевров — это, конечно, не всегда гарантированная публикация. Однако призовые тексты как правило, публикуют либо на сайте, либо в альманахе конкурса, сборнике серии этих конкурсов или в партнерском журнале. Шорт- и лонг-лист приличного конкурса привлекает внимание издателей, журналистов и культуртрегеров, — и вы получаете шанс на как минимум хорошую рецензию и интересное творческое предложение как максимум. А кроме того, конкурс — это повод отпозиционировать себя среди других писателей, понять, чем вы отличаетесь, что привлекает в ваших текстах профессиональных и обычных читателей. Это полезно для писательского развития.

Ну, что же, давайте двигаться дальше. Вот вы начали писать, и даже кое-что опубликовали в журнале или альманахе, а то и — за свой или чужой счет — выпустили первую книжку. И порой даже провели ее презентацию в узком кругу. А может, даже выиграли какой-то конкурс или вошли хотя бы в его шорт- или лонг-лист.

Рассылая тексты, вы быстро выяснили, что все толстые литературные журналы за публикации не платят, поэтому печататься там стоит только для славы. Поэтому следующим шагом автор, желающий повышения эффективности своих писательских трудов, резонно ищет места, где можно напечататься денежней — и проще, ибо знаменитые журналы держат рукописи по полгода-году, и большинство из них решительно отвергают. Я уж не говорю про серьезные издательства художественной литературы, на сайтах многих из которых прямо написано: спасибо, что зашли, наш издательский портфель переполнен, не присылайте нам, пожалуйста, ничего в этом тысячелетии.

Поэтому давайте-ка поглядим, где еще вы можете печатать свои шедевры, пока вы не стали Пауло Коэльо, Умберто Эко или Харуко Мураками, которых будут трепетно звать в любые журналы и издательства при сколь угодно переполненных портфелях.

«Коммерческий» вариант публикации малых форм литературы, особенно прозаических, — это журналы и газеты, от международных глянцевых до сугубо отраслевых или местных изданий. Многие из них публикуют стихотворения в прозе или новеллы, очерки или рассказы, подходящие по тематике и стилю. Не презирайте эти издания — приятно, конечно, дебютировать в «Новом мире» или «Континенте», но если ваша реальная целевая аудитория не читает эти прекрасные журналы, то ни творческого толку, ни тем более регулярного сотрудничества вам там не дождаться.

Если на самом деле вы пишете для детей дошкольного возраста или пенсионеров-дачников, девушек Cosmo или жителей вашего городка, суровых военных или любителей секса — чего тут стесняться, все это тоже люди. Пишите для них как можно лучше, публикуйтесь там, где они смогут вас прочесть. И работайте над собой, совершенствуя сюжеты и темы, героев и стиль, чтобы со временем расширить свою целевую аудиторию до новых границ, соответствующих вашим растущим писательским возможностям.

Несмотря на все коммерческие плюсы, читательское признание изменчиво и смешно. Чтобы показать вам, насколько, сообщаю давно случившуюся быль. Виктор Гюго в расцвете славы получил письмо, адресованное «Самому великому поэту Франции». В минуту редкой для него скромности, не распечатывая письма, он переслал его также знаменитому Мюссе. Тот переправил тоже популярному Ламартину, а когда письмо вновь возвратилось к Гюго, он наконец с горечью убедился, что оно предназначалось для стихоплета, печатавшего рифмованные фельетоны в воскресных номерах одной популярной газеты.

Как думаете, получив сегодня письмо с таким адресатом, куда направит его современная редакция? Думаю, либо в мусорную корзину, чтобы не возиться, разнимая претендующих на славу поэтов, либо в какой-нибудь не менее мусорный поэтический рейтинг, чтобы сделать себе из этого пиар-кампанию по какому-нибудь полезному поводу.

Итак, если вы обнаружите, что вам не нужно внимание царствующих особ, деловой элиты, политической тусовки и литературных снобов, то ваша писательская жизнь станет намного приятней. Потому что такие Короли и Принцы, каких Шварц описал в «Золушке», существуют только в сказках — уж поверьте бизнес-тренеру с многолетним опытом. А если не верится — просто внимательным писательским взглядом вглядитесь в лица этих персонажей, когда они снова мелькнут в телевизоре. И вы поймете, для них ли вы пишете, или нет.

Место под солнцем для начинающего автора. Писательство как профессия

По сравнению с писательством игра на скачках — солидный, надежный бизнес.

Джон Стейнбек

Написать первую книгу легко, тяжело стать профессиональным писателем и оставаться на этом уровне. Чтобы жить на гонорары, есть два пути: писать много, дешево и низкого качества, либо тратить на текст столько времени, сколько нужно, поэтому книги пишутся долго и денег тоже мало.

Александр Прокопович, главный редактор издательства «Астрель-СПб», из выступления на круглом столе «Как стать писателем в XXI веке»

Положим, вам так или иначе удалось напечатать первые рассказы, стихотворения или даже книжку. Поздравляю, это прорыв! Теперь вы вешаете публикацию в журнале дома под стекло или ставите книжку на видное место при входе, дарите сто экземпляров своей счастливой маме и рассылаете радостную новость друзьям в любимой социальной сети — я напечатан, ура!

Культурным знакомым и лицам противоположного пола при знакомстве теперь со значением говорите «я пишу» или «а еще я литератор». И, вдохновленные успехом, рассылаете свои шедевры веером по престижным литературным журналам. Их редакторы, получающие по пачке шедевров в день, молчат или говорят — подождите. Вы ждете месяц, несколько месяцев, год, чтобы во многих местах получить отказ или эквивалентное ему затишье на том конце провода или электронной почты.

Тогда вы понимаете, что надо разбираться с рынком глубже. Покупаете и читаете эту книжку, а также несколько или много других. Начинаете изучать книжный рынок, искать свою нишу, пишете пару сценариев для мыльных опер или юморесок для эстрады, пробуете себя «литературным негром», переводите пару сонетов или рассказов под заказ, ваяете статьи или очерки для журналов — в общем, крутитесь как можете.

Начав мечтать о литагенте, обнаруживаете, что профессионалы этого рынка интересуются только классиками (особенно умершими) с огромным послужным списком публикаций и премий либо известными медиа-персонами, затеявшимися что-то написать для большего шику, порой имея бюджет на раскрутку этого произведения. А дилетанты просто стараются на вас заработать, беря деньги за чтение и «доводку» ваших произведений, а потом объясняют, что вы «не доходны» и идут раскручивать очередной роман шоумена или политика на тему секса, успеха, денег и власти.

Вы понимаете, что рассчитывать надо на самого себя, реально оцениваете свои силы — и наконец, честно признаетесь себе, что в обозримом будущем малая проза и поэзия кормить вас не будет. Или будет, но существенно хуже вашей основной профессии. Или будет только в той коммерческой форме, которая вас не устроит, потому что отбирает силы на денежное от важного. В общем, как говорит писательница Валерия Нарбикова, «я ищу работу, на которую не буду ходить». И вы можете решить, что не хотите подрабатывать профанацией искусства, теряя силы на ненадежные заработки, сомнительную славу или утомительное продвижение других авторов, а хотите писать свое, важное, в наибольших объемах и в наилучшем возможном для вас качестве. В общем, вы — писатель, этим и интересны. А заработки — отдельная работа.

И пусть вам не будет стыдно, ибо даже русский классик XX века Андрей Битов в интервью часто и долго называл себя непрофессиональным писателем. А теперь о своем профессионализме говорит так: «Полагаю, что я профессионал. Потому что я чудовищно не люблю писать». Потому что профессионализм в творческой области — это когда вы зарабатываете на своем искусстве. А это вовсе не показатель качества, — и так было всегда. Флобер доплачивал за публикацию «Мадам Бовари» из своего кармана. Пушкин вечно был в финансовых затруднениях. Достоевский гнал главы романов под выход очередных номеров, чтобы было что есть. Бальзак писал под таким давлением кредиторов, что ссадил прекрасное здоровье к пятидесяти годам.

Вальтеру Скотту ранняя и громкая слава принесла колоссальные доходы. Желая упрочить свое положение, он вошел компаньоном в издательскую фирму, публиковавшую его книги. Вскоре фирма обанкротилась, и на писателя свалился долг в 117 тысяч фунтов. Гордый и щепетильный, Вальтер Скотт отверг помощь Королевского банка и безымянных пожертвователей. С этого момента он работал до беспамятства, писал роман за романом, один хуже другого. И пять лет спустя умер от истощения.

В нашей стране в советское время многие великие писатели заплатили за собственный талант и славу головой, как покончившие с собой Маяковский и Цветаева, расстрелянный гений малой прозы прозаик Бабель или известный поэт Артем Веселый. Знаменитая рассказчица Тэффи вынуждена была эмигрировать и вести скудное существование в Европе, «скрашивая невзгоды игрой» в виде собственных рассказов. Бунин, Куприн и Набоков эмигрировали успешней, но безвозвратно. Великого мастера Зощенко затравили — в конце жизни он зарабатывал переводами и работал сапожником. Судьбы Ахматовой и Пастернака были не легче, каждая по-своему.

Платонов умер от туберкулеза, которым заразился, ухаживая за вышедшим из заключения сыном. Великий поэт Мандельштам умер в пересыльном лагере во время второго срока за стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны…», и могйла его не известна. Варлам Шаламов был осужден в войну за заявление, что Бунин — русский классик, потерял здоровье, но выжил, чтоб написать «Колымские рассказы». Гениальный Даниил Хармс умер во время блокады Ленинграда в отделении психиатрии больницы тюрьмы «Кресты». Солженицын был приговорен к вечной ссылке после лагерей.

Многие из оставшихся на свободе писали в стол, даже не надеясь на публикацию: гениальный роман «Мастер и Маргарита» был опубликован с купюрами через 26 лет после смерти Булгакова. Шукшина, автора первого русского рассказа о свободе личности «Алеша Бесконвойный», в 45 лет убила язва. В менее людоедские застойные времен Даниэля с Синявским посадили, а Бродского выслали «за тунеядство». Дивную Петрушевскую в СССР не печатали больше десяти лет, потому что она писала «о теневых сторонах жизни». А знаменитая ныне Людмила Улицкая была уволена из НИИ общей генетики за перепечатку самиздата в семидесятом году, всю жизнь проработала вне госслужбы — переводила, писала очерки, делала инсценировки. Волна славы подняла ее в 53 года, когда повесть «Сонечка» в 1994 году была переведена во Франции и признана лучшей иностранной книгой года, получив престижную французскую премию Медичи.

Автор «Я спросил электрика Петрова, ты зачем надел на шею провод» (да, да, у этого шедевра есть автор!) дивный поэт и художник Олег Григорьев сидел за тунеядство и был всячески гоним. Зато всего через десять лет после смерти в 2002 году удостоился мемориальной доски. Там сказано, что в этом доме он жил. А надо было на ней написать одно из его самых дивных стихотворений:

Посиди в чулане —

И как можно длительно:

Серый город станет

Просто ослепительный.

Союзы писателей, съедаемые микроорганизмами

— Вы — писатели? — в свою очередь спросила гражданка.

— Безусловно, — с достоинством ответил Коровьев.

— Ваши удостоверения? — повторила гражданка.

— Прелесть моя… — начал нежно Коровьев.

— Я не прелесть, — перебила его гражданка.

— О, как это жалко, — разочарованно сказал Коровьев и продолжал: — Ну, что ж, если вам не угодно быть прелестью, что было бы весьма приятно, можете не быть ею. Так вот, чтобы убедиться в том, что Достоевский — писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было! Как ты думаешь? — обратился Коровьев к Бегемоту.

— Пари держу, что не было, — ответил тот, ставя примус нa стол рядом с книгой и вытирая пот рукою на закопченном лбу.

— Вы — не Достоевский, — сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым.

— Ну, почем знать, почем знать, — ответил тот.

— Достоевский умер, — сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.

— Протестую! — горячо воскликнул Бегемот. — Достоевский бессмертен!

— Ваши удостоверения, граждане, — сказала гражданка.

— Помилуйте, это, в конце концов, смешно, — не сдавался Коровьев, — вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся в моей голове? Или в этой голове? — и он указал на голову Бегемота, с которой тот тотчас снял кепку как бы для того, чтобы гражданка могла получше осмотреть ее.

Михаил Булгаков,

из романа «Мастер и Маргарита»

Есть, конечно всегда есть путь в писательскую карьеру через Союзы писателей и влиятельных персон этого мира, но затруднение состоит в том, что в среднем со времен Булгакова они практически не изменились. Лучшие люди этих союзов представляют ценность сами по себе, как упомянутый в этой книге первый секретарь Союза писателей Москвы, критик Евгений Юрьевич Сидоров. Насчет тех, которые сами по себе художественной ценности уже или вовсе не представляют, вы вскоре после знакомства с ними будете цитировать Мастера из известного романа, когда при описании ужасной смерти Берлиоза он сказал со злобой: «Об одном жалею, что на месте этого Берлиоза не было критика Латунского или литератора Мстислава Лавровича!»

Не надо думать, что Мастер просто потрясен неудачей с публикацией романа, и потому несправедлив и одинок в своих чувствах. Как говорил великий французский ученый и философ Блез Паскаль в произведении «Мысли», пристрастие к собственному «я» заслуживает ненависти. Так что это не эмоционирование, а осознанная оценка того, что происходит с человеком, когда он отказывается от богатейшего биосфероцентрического мышления в пользу собственного микроскопического эго. Детали того, что с человеком в этом случае происходит, я описала в 2012 году в книге «Секреты Царевны-Лягушки».

Век назад великих русских писателей вопросы союзов, объединений и званий тоже тревожили. У Викентия Вересаева есть дивная новелла на эту тему, и она так хорошо отражает суть проблемы, что я приведу ее здесь полностью — тем более, что в момент выхода этой книжки новелле сей исполнится ровно сто лет:

«Было это, мне кажется, в конце 1912 или в начале 1913 года. Заседали мы как-то вечером в правлении «Книгоиздательства писателей». Иван Бунин скучающе просматривал вечернюю газету. Вдруг он с сожалением воскликнул: «Умер Мамин-Сибиряк!.. А мы как раз собирались избрать его в почетные академики. Эх, жалко, не поспели! Тяжелая его жизнь была в последние годы. Утешили бы старика».

По окончании заседания вышел я из правления с братьями Буниными. Иван Алексеевич вдруг берет меня под руку и спрашивает: «Как вы, Викентий Викентьевич, относитесь к институту почетных академиков?» — «Нахожу, что это черт знает, что такое. Из писательской массы выделяют двенадцать человек, — почему именно двенадцать? — и награждают их словом «почетный академик». И все считают это какой-то важной наградой и смотрят на них среди других писателей, как на генералов. Не люблю генералов ни в какой области».

Бунин помолчал, потом сказал тихо и искушающее: «А если мы вас выберем почетным академиком?» — «Буду очень рад, — чтобы иметь возможность публично отказаться от этого звания и указать на всю его комичность». «Жаль…»

На следующий день звонит мне по телефону Юлий Алексеевич Бунин: «Викентий Викентьевич, брат меня просил переговорить с вами. На его юбилее, как вы знаете, присутствовало несколько почетных академиков. Между прочим, они обсуждали кандидатуры на три имеющиеся вакансии и постановили выбрать вас, как писателя-общественника, Мережковского, как представителя модернизма, и кн. Сумбатова-Южина, как драматурга. Выбор обеспечен, даже если бы остальные академики на это не пошли. Из имеющихся девяти присутствовало на совещании пятеро: брат, Боборыкин, А.Н. Веселовский, Овсяннико-Куликовский и (кажется, пятым он назвал Златовратского, если он в то время уже не умер). Но вы понимаете, — конечно, если вы собираетесь отказаться, то они предпочтут вас не выбирать».

И он стал мне пространно доказывать, что это учреждение — весьма разумное, что вполне законно желание отметить заслуги достойного писателя и т. п. Тянуло меня совершить предательство, — согласиться, а потом, после выборов, с треском отказаться. Конечно, было бы небесполезно высмеять это учреждение. Но я ответил: «Если они считают меня достойным, то должны бы выбрать независимо от того, откажусь я или нет. Пусть они действуют так, как им повелит их совесть, а я буду поступать, как мне подскажет моя».

Выборы были отложены на неопределенное время».

Позднее, в советское время более суровых литературных объединений и процессов, будущий признанный классик советской литературы Юрий Коваль выбрал стезю детского писателя, когда познакомился с писательской средой и получил отказ из «Нового мира». И тогда признался себе: «Я всегда выпадал из какой-то общей струи… И в этот момент я понял, что не попаду никогда… и во взрослую литературу я просто не пойду. Там плохо. Там хамски. Там дерутся за место. Там врут. Там убивают. Там не уступят ни за что, не желают нового имени. Им не нужна новая хорошая литература. Не нужна. Понимаешь. Там давят». И потом всю жизнь писал в стол взрослую повесть о фантастическом плавании фрегата под командованием капитана Суера-Выера к Острову Истины.

Сейчас, конечно, времена в стране и литературе менее классические, чем сто лет назад, о коих писал Вересаев. Менее людоедские, чем в 1938 году, когда был закончен роман Булгакова. И чуть менее ужасные, чем период брежневского застоя, когда решал свою судьбу Коваль. Однако за прошедшие времена иерархические модели человеческих сообществ, включая литераторские, остались прежними. И «квартирный вопрос» в виде открывшихся с перестройкой дополнительных возможностей преуспеяния их только испортил: к давлению литературных чиновников добавились коммерческие поборы. Теперь вам предложат все те же игры со скошенными к носу от постоянного вранья глазами плюс «продвижение» ваших произведений и личного писательского бренда — за деньги, на которые вы сможете спокойно купить себе личный центральный стенд на Франкфуртской книжной ярмарке лет на десять, и с эффектом, от которого вы будете отмываться все эти десять лет.

И по-прежнему преуспевающие поэты и прозаики Рюхины думают, завидуще глядя на Пушкинский памятник на Тверской: «Вот пример настоящей удачливости… какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою…»? Не понимаю!.. Повезло, повезло!.. Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие». Впрочем, наблюдать их продвижение по карьерной лестнице растущим достойным авторам часто бывает очень полезно. Как писал Курт Воннегут в «Колыбели для кошки», в каждом сообществе должны быть такие члены, глядя на которых остальные понимают: «Так жить нельзя!»

Чтобы не быть голословной, приведу еще одну цитату из «Мастера и Маргариты»:

«— Ба! Да ведь это писательский дом. Знаешь, Бегемот, я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом. Обрати внимание, мой друг, на этот дом! Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов.

— Как ананасы в оранжереях, — сказал Бегемот и, чтобы получше полюбоваться на кремовый дом с колоннами, влез на бетонное основание чугунной решетки.

— Совершенно верно, — согласился со своим неразлучным спутником Коровьев, — и сладкая жуть подкатывает к сердцу, когда думаешь о том, что в этом доме сейчас поспевает будущий автор «Дон Кихота», или «Фауста», или, черт меня побери, «Мертвых душ»! А?

— Страшно подумать, — подтвердил Бегемот.

— Да, — продолжал Коровьев, — удивительных вещей можно ожидать в парниках этого дома, объединившего под своей кровлей несколько тысяч подвижников, решивших отдать беззаветно свою жизнь на служение Мельпомене, Полигимнии и Талии. Ты представляешь себе, какой поднимется шум, когда кто-нибудь из них для начала преподнесет читающей публике «Ревизора» или, на самый худой конец, «Евгения Онегина»!

— И очень просто, — опять-таки подтвердил Бегемот.

— Да, — продолжал Коровьев и озабоченно поднял палец, — но! Но, говорю я и повторяю это — но! Если на эти нежные тепличные растения не нападет какой-нибудь микроорганизм, не подточит их в корне, если они не загниют! А это бывает с ананасами!.Ой-ой-ой, как бывает!»

Чтобы микроорганизмы человеческой низости и тщеславия не подточили их организм, хорошие писатели по-прежнему отдают себе отчет в том, что принадлежность к любому писательскому союзу таланта им не добавляет. И предпочитают официальным ассоциациям «игровые» неформальные объединения Homo Ludens типа «Добровольного общества охраны стрекоз» Константина Кедрова сотоварищи — или «Багажа», созданного Битовым, Ахмадулиной, Алешковским, Жванецким и другими большими русскими писателями.

Политизированные авторы часто входят в Русский ПЕН-центр, занимающийся наукой или искусством, — в научные и художественные сообщества, а причастные кино или журналистике имеют дополнительное искушение к участию в тамошних союзах и ассоциациях. В 2009 году в России создан Гражданский литературный форум — независимое собрание творческой интеллигенции, нацеленное на интеграцию региональных писателей в общелитературную жизнь страны.

Праздник или фестиваль — тоже отличный повод для регулярных встреч: ежегодно 21 марта можно собраться на Всемирный день поэзии, придуманный ЮНЕСКО для придания нового импульса и признания поэтическим движениям, а в апреле — на Международном Писательском форуме в Питере или на Фестивале верлибра в одной из столиц. На последних двух проектах я, например, с удовольствием выступаю. А поскольку самое естественное объединение писателей происходит в литературных объединениях близких по духу людей, поэтому я всегда буду рада видеть вас в кругу участников Школы малой прозы и поэзии.

Самостоятельное плавание в бурном море на многовесельной лодке

Сюжеты своих детективных романов я нахожу за мытьем посуды. Это такое дурацкое занятие, что поневоле приходит мысль об убийстве.

Агата Кристи, из интервью

— Нельзя поверить в невозможное!

— Просто у тебя мало опыта, — заметила Королева. — В твоем возрасте я уделяла этому полчаса каждый день!

И в иные дни успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака!

Льюис Кэрролл, английский математик и писатель, из детской книги «Алиса в Зазеркалье»

В XXI веке жизнь писателя во многом стала намного легче, но по-прежнему молчание читателей и нападки критики, невозможность публикации или опасность говорить правду быстро ломает малодушных. Однако упорные не поддаются и еще настойчивее идут своей дорогой. «Разбросанным в пыли по магазинам, где их никто не брал и не берет, моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед», — писала про это Марина Цветаева. Ей вторил участник Лианозовской группы — известного поставангардисткого творческого объединения поэтов и художников (1950—1970-е), — поэт и прозаик Игорь Холин: «С публикациями я не торопился, да и, откровенно говоря, потом мне на это стало просто наплевать. Я знал твердо: придет время нашим стихам — и моим, и Генриха Сапгира, и Яна Сатуновского, с которым я очень дружил, и Всеволода Некрасова, обязательно придет такое время». Сложность публикации творений и их невостребованность при жизни — это далеко не только российская тема. В более демократической Франции Стендаль, издав книгу «О любви» в различные исторические эпохи, обнаружил, что она разошлась в количестве всего несколько экземпляров — и просто продолжил писать. А теперь почти каждый из покупателей того издания чуть ли не удостоен специальной монографии.

В общем, большинство писателей стараются использовать ту или иную невозможность печататься, отсутствие читательского отклика или критическую травлю, и даже тюрьму, ссылку или эмиграцию, чтобы извлечь из выданных жизнью обстоятельств свой творческий плод и жизненный урок. Есть такая шутка: хороший поэт — это тот, кого считают хорошим поэтом через пятьдесят лет после смерти.

Так что же делать сегодня начинающему автору? Ну, во-первых, все упомянутые в предыдущем параграфе профессии с относительно свободным графиком подходят и для периода входа на писательскую стезю, и в том случае, если вы решаете, что литература будет вашей второй профессией. Или одной из многих. Лично мне нравится все, что я делаю в весьма различных областях. И чем дальше, тем больше вижу я, что в занимающих меня разнообразных проектах есть какая-то динамическая цельность. Переход от одного вида важной деятельности к другому позволяет моей многопроцессорной психике гармонически занимать делом оба полушария мозга, не перегреваться от однообразия тем или людского окружения, иметь возможность продвинуть одно направление работ в то время, когда другое встало и ни с места (а это бывает!), и вообще — быть ближе к реальному миру. Что для писателя — бесценный опыт и необходимая психотерапевтическая профилактика.

Кроме того, если вы выбираете малые литературные формы, я бы рекомендовала вам многообразие занятий еще и потому, что рынок этой продукции динамичен, а рынок вообще все время потрясаем кризисами. Так что сегодня вас отлично кормит газетная журналистика или телепередача, а завтра предпочтительней затеять образовательный арт-проект. Послезавтра стартует подходящая писателям национальная культурная инициатива, а через два дня запускается крупная серия событий, где вам стоит засветиться спикером. Рядом телеканал нуждается в сценаристах, а радио и журналы — в редакторах. Потом наступает кризис, и пока все эти возможности схлопываются в нелинейной очереди, вы успеваете выжить, соображая, где у вас все-таки есть стабильность, а где — открываются новые возможности именно потому, что старый рынок рухнул. А еще на стыке различных областей деятельности зачастую возникают гораздо более интересные задачи, сюжеты и возможности, чем в переполненном желающими и скучноватом от повторений писательском мейнстриме.

Если для самообразования обозреть занятия известных авторов малых форм, вы обнаружите там примерно следующий список. Многие из них ведут колонки в газетах или пишут для журналов, делают передачи на радио и сериалы на ТВ, работают редакторами в чужих или собственных печатных или интернет-изданиях, занимаются культурными проектами или литературоведческой наукой под фанты. Организуют фестивали, форумы и прочие культурные события, финансирование под которые дает дополнительные заработки. Порой делают свои журналы и даже издательства. Но тут есть опасность: как говорил Джордж Бернард Шоу, «писатель, который начинает издавать книги, — это корова, которая начинает в молочном баре торговать молоком».

Есть, однако, и иные варианты выживания для авторов малых литературных форм. Часто они преподают по профилю своей первой профессии, будь то технические науки или филология, медицина или экономика. Если повезет, ездят на Запад читать лекции и делать какие-то спецпроекты на стыке науки и прикладных задач — это дает «финансовую подушку». Некоторые, как я, пишут популярные книжки в сфере своих нелитературных профессий. Другие идут в завлиты театров или пописывают пьесы, сценарии и прочие телерадиосценические продукты на продажу. Работа сотрудником музея или экскурсоводом, арт-менеджером или переводчиком, сценаристом мультфильмов и востребованным блогером в Сети, дизайнером и иллюстратором книг — своих и чужих — тоже очень развивает писательский потенциал, и зачастую позволяет сносно зарабатывать.

Те, кому надо больше денег, идут в рекламу или печатные СМИ, занимаются копирайтингом и пиаром, делают карьеру на радио или ТВ. А еще идут в издательский или книжный бизнес, становятся главными редакторами и топ-менеджерами, а то и бизнесменами или чиновниками, курирующими культурные проекты. Есть вариант политической карьеры: вот, например, лауреат премии «Национальный бестселлер-2008» за роман в рассказах «Грех» филолог Захар Прилепин — член Национал-большевистской партии с 1996 года и соучредитель национал-демократического движения «Народ», главный редактор «Агентства политических новостей — Нижний Новгород» и генеральный директор «Новой газеты в Нижнем Новгороде», ведет телепрограммы.

Путь этот выгоден для продвижения, но опасен для авторского развития — политика и серьезный бизнес поглощают человека часто без остатка. Опубликовать он при этих связях часто может много, но Музы в тусовки нейдут и политкорректности не любят. Так что на серьезные и глубокие тексты часто не остается ни времени, ни сил, ни драйва. И потом, как говорится, если бы писатели были хорошими бизнесменами или политиками, они ни за что не стали бы писателями. Хороший автор художественных текстов, как известно, имеет дело с возвышенной идеей человека, а потому конкретных людей понимает не очень хорошо и легко может быть обманут или использован. При общении с умами корыстными и мелкими истинные писатели страдают от их прагматизма и ограниченности, ибо творческий ум преображает и трансформирует реальность, из вещей ничтожных делая великие. Сфокусировавшись на приземленной реальности и поверхности вещей, писатель теряет контакт со своим даром и впадает в тоску. Выражается ли она в агрессивной политической активности, религиозном фанатизме или бытовом пьянстве, это всегда нездоровье.

Так что если вы писатель, держитесь своей стези. А если нет — не притворяйтесь им и займитесь другим общественно полезным делом. Как говорил английский поэт XIX века Перси Шелли в трактате «Защита поэзии»: «Богатый стал еще богаче, а бедный — еще беднее, и корабль государства движется между Сциллой анархии и Харибдой деспотизма». Так что общественно полезных дел у приличного человека всегда полно.

Задание. Ваша писательская стратегия

Я окончила литературные курсы, издала две книги для детей и встала перед задачей их активного продвижения — с помощью профессионалов, а не собирателей мзды. Поэтому я приехала на Международный писательский форум именно ради мастер-класса Натальи Гарбер — и угадала. Она классная! Бодрая и пробивная, что очень мне симпатично. С таким мастером можно не только посотрудничать, но и подружиться. Я надеюсь, что Школа малой прозы и поэзии поможет мне и в творческом, и в карьерном плане, благо проект нацелен на полный цикл поддержки растущих писателей. По-моему, эта Школа дает открытое поле для общения «молодых» писателей, начинающих в любом возрасте. Начинать писать можно в любом возрасте, главное — не бояться. Однако очень важно, когда критика твоего текста, столь необходимая для адекватного анализа своего текста, звучит не как приговор, а как побуждение к дальнейшей работе. Тогда происходит творческий рост, появляется уверенность в собственных силах. И, конечно, просто здорово иметь возможность прийти в место, где можно обрести навыки и получить технологии, которые помогут писать лучше. Я думаю, Школа малой прозы и поэзии — отличный способ войти в писательскую среду в «удобных тапочках».

Елена Дмитрук, бывший менеджер по продажам строительной компании, затем сотрудник Газпрома, а ныне — детский писатель (Санкт-Петербург), участник мастер-класса Натальи Гарбер на Международном писательском форуме-2012 и клиент индивидуального литературного консультирования Натальи Гарбер в Пушкинских горах, лето 2012 года

1. Сформулируйте стратегию Ваших публикаций на три года вперед.

2. Ваша звездная публикация: сделайте это!

Поскольку самая любимая книжка для меня это всегда та, которую я пишу в данный момент, то книга, которую Вы держите в руках, на сегодня — моя самая звездная публикация. Не самая среди других, а самая, потому что — только что изданная. Осенью 2012 года я выпустила также не менее звездную «лечебную» книгу о психофизическом оздоровлении «Секреты Царевны-Лягушки», начинающуюся с целительных верлибров — можете поглядеть. В ближайшее время издам сборник стихов за 30 лет, еще не знаю где, — но он будет.

3. Напишите свою будущую писательскую историю: вот на закате дней своих я вспоминаю…

Ничего не придумывайте. Просто мысленно войдите в последние дни своей дивной жизни и напишите оттуда, «как все было». Надеюсь, результат Вам понравится. Если нет — переделайте свою жизнь, чтоб все сложилось как Вам надо.

Глава 12

Жизнь в литературе. Былины и были современных авторов и героев малых форм

Под пушек гром, под звоны сабель от Зощенко родился Бабель.

«Народная» эпиграмма 1924 года

Единственная проблема, которую действительно может попытаться разрешить писатель и которая всегда будет вставать перед ним вновь и вновь — это проблема несоответствия персонального и общекультурного опыта, подвижного и кровоточащего, языку литературы в его сиюминутном состоянии.

Поэт и прозаик Валерий Шубинский, из статьи «В эпоху поздней бронзы»

Я не зяблик, чтобы все время петь одну и ту же песню.

Лев Толстой — Горькому в ответ на упрек в том, что Толстой только что сказал одно, а в «Крейцеровой сонате» по тому же вопросу имел в виду прямо противоположное

Итак, если, позарабатывав писательством, вы решаете отделить зерна от плевел и параллельно тем или иным способам добывания хлеба насущного писать свое «высокое искусство для вечности», давайте поглядим, о чем нынче пишут. И еще — в каких жанрах, ибо последние определяют место применения автора.

Что толку слать сатирическую прозу в журнал поэзии, новеллу в театр, а газетный очерк — эстрадному чтецу? Что толку предлагать роковую трагедию как материал для мыльной оперы на ТВ или зрелую лирическую поэму для детского новогоднего утренника? И вообще: выставив свой шедевр на рынок текстов любым способом, вы оказываетесь в общем поле современных тем малой прозы и поэзии, лирики и эпики, комедии, сатиры и трагедии. И чтобы вписаться в эту ноосферу, вам надо понять свое природное место. Посмотрим же на ландшафт этой ноосферы повнимательней.

Современные большие, коммерческие формы еще могут взять читателя актуальностью героев или навороченностью сюжета. Читателя малых форм этим не проймешь — из-за небольшого объема, в котором слышится и весит каждое слово, мы с вами находимся на стыке с поэзией и высшими смыслами нашей все более странной жизни, требующими современных форм выражения.

Поэтому осмелюсь сказать, что современные шедевры малых форм, двигаясь сквозь язык, колеблют основные понятия «здравого смысла», и в первую очередь — так называемой «реальности», т. е. видимой поверхности вещей и явлений. Писатель Юрий Коваль и поэт Генрих Сапгир когда-то сформулировали для себя писательское кредо, которое, думаю, можно положить в основание современных малых форм: менять жанр как можно чаще, с каждой новой вещью искать новые формы и жанры.

Можно делать это просто: сегодня писать лирические рассказы, а завтра — юмористические. Можно сложнее — сегодня проза, завтра поэзия, затем очерк, перевод, пьеса и т. д., — кому что нравится.

Храбрость называться собой

Твердят, что Байрону я подражал порой.

Но я такой вины не знаю за собой.

Заимствовать стихи меня не приневолишь.

Стакан мой невелик, но пью я из него лишь.

Альфред де Мюссе, французский поэт XIX века, из драматической поэмы «Чаша и уста»

Кто-нибудь всегда смотрит из-за твоего плеча, как ты пишешь.

Мать. Учитель. Шекспир. Бог.

Мартин Эмис, современный английский прозаик и критик, начавший свою карьеру с получения премии Сомерсета Моэма для молодых писателей

Живя в эпоху постмодернизма, когда очень много хорошего и гениального уже написано, издано, прочитано и вошло в культурный генокод страны и мира, стоит сознательно отвергать стандартные формы и банальные темы, строить метафоры современной жизни, соответствующие ей по глубине и сложности содержания, и по нелинейности и «простоте» формы. Изучите традиционные эстетические оси координат в вузе или самостоятельно, поподражайте им достаточно для учебных целей, чтобы не делать случайных ошибок и очевидных нелепостей. А затем оставьте чужие мерки, Бога ради, и пользуйтесь своим «мозжечком». Сегодня вещи и понятия в хорошей литературе на каждой странице сдают экзамен на право называться собой.

Почитайте потрясающего естествоиспытателя, автора концепции биосферы Владимира Вернадского, а также философа-мистика, «учителя танцев» и автора идеи четвертого пути Георгия Гурджиева. Поглядите работы психиатра, прошедшего нацистские концлагеря Виктора Франкла и современного гениального и почти полностью парализованного астрофизика Стивена Хокинга. Вникните в автора идеи креативного разрушения и моделей экономических циклов, захлестывающих нас ныне, экономиста Йозефа Шумпетера. Поинтересуйтесь теорией конкурентных преимуществ стран Гарвардского профессора бизнеса Майкла Портера. Поинтересуйтесь и иной современной наукой и древней культурой, из наиболее близких вам областей, чтобы чувствовать ритм и силу жизни.

Прекратите покупать книжки о том, как перестать беспокоиться и преуспеть: успех — убогая и неподходящая задача для писателей, тут Варламов прав, а тревога — движущая сила творчества — прочтите на эту тему замечательного психолога Ролло Мэя.

Современная проза и поэзия одновременно глубоко мистичны и безыскусны, «в рифму» к достигнутому уровню знания человечества о себе и мире. Литература создает гиперпространство и гиперреализм, за которым вскрываются древние силы природы и традиции наций. Современный автор, как, например, Аркадий Ровнер, ищет мистический смысл существования человечества и глубинные формы причастности высшим силам Вселенной, — и только так и тогда обретает свой собственный творческий путь. Чтобы прийти к себе, нужно пройти через мир, говорил великий психолог Виктор Франкл.

Современный автор обжился в абсурдном социальном мире и не боится продолжать реальные события в следующие из них безумные смыслы, как это делал Кафка и делает Пьецух, взаимозаменяя вымышленное и настоящее, возможное и нереальное в парадоксальном ходе сюжета. Талантливые люди сегодня оставили ложное милосердие ради истинного понимания и пишут без снисхождения и жалости, поэтически «густо» и сюжетно бесстрашно, потому что только так можно пройти через плотные слои непрекращающегося творческого кризиса, коим является жизнь осознанного человека в наше время.

Современный автор привычен к непредсказуемости славы, смертности и забвению всего тварного мира, а уж собственного творчества — и подавно. Он знает, что последним словом писателя является молчание, что поэзия не в слове, а только в связи слов, вблизи и выше их. Он признает сны такой же реальностью, как та, которую видит, открыв глаза, и видит, что везде, как писал Валерий Шубинский:

А там какие-то чудные существа,

Сбежавшие от древнего юнната,

Рычат — и рык походит на слова,

Которые и понимать не надо.

…

И ржавый шланг, и облысевший кот,

И дяденька с зонтом, что вышел к остановке, —

Все обретет свой смысл, добудь лишь код,

И слепится в слова, как черточки в шифровке.

А если этот смысл к утру сгорит дотла,

Хоть звуки голые ты выведешь из ада,

И подберешь им вновь значенья и тела,

Хотя тебе и знать-то их не надо.

Современный поэт — контактер с иными мирами из 95 % неведомого нам окружающего мира, и, укрощая «пленительное зло» поверхностных заблуждений, он спокойно и мучительно ждет, пока пройдут века и народным массам станет известным то невидимое им, что он чувствует всегда и непосредственно созерцает в моменты Богоданного вдохновения. Как говорил Маяковский, «у нас в запасе вечность».

Эксперименты с формой делают прозу и поэзию несколько «филологической», и вместе с ними, подобно Пастернаку, мы движемся от сложных форм юношеской поэзии к неизбывной простоте поэзии старости. Ищущий решений в науке параллельно и одновременно с искусством постмодерна стирает границы между научной прозой и лирическим стихотворением, оба становятся сюжетной эссеистикой с собственными ритмами, и автор, а за ним и читатель дают право любому творческому тексту быть настоящей литературой. Мы живем среди реальных персонажей и вымышленных героев с легкостью, которой почти не замечаем, — и приехав в Пушкинские горы, называем Тригорское «усадьбой Лариных», от которой по совершенно реальной дороге проезжаем к Пушкину в Михайловское, где слушаем, как он беседовал с Онегиным…

В итоге, например, рассказы Николая Байтова, лауреата премии Андрея Белого в области прозы в 2011 году, отличающиеся изощренным интеллектуализмом, ибо их сюжеты строятся на явных или неявных отсылках к проблемам философии и культурологии XX века, а особенно — к вопросам диалектики подлинного и фиктивного. В итоге тексты Байтова сочетают игру документальных и художественных вкраплений, и вы не можете определить, где правда, а где вымысел. Стихи его не менее сложны, полны аллитераций и необычных видов рифм, а текст являет собой одновременно культурологический эксперимент над самим собой и реальностью XXI века:

Тупо смотрю: предо мной условно-конкретны

тостеров, ростеров, блендеров новые бренды.

Бледные призраки стаями сходятся в войско.

Буря набрякла. Того гляди грянет геройство.

Если, поэт, ты не посыльный генштаба,

если пакет от маршала Витгенштейна

тотчас нам не вручил — тогда я не знаю…

Худо, наверно: расправа будет мгновенна.

Некогда мыслить. Бегут стремительно тучи.

Каждая следующая предыдущей жутче.

Буря, как ягода, соком черным набрякла.

Скоро в глаза нам молния брызнет ярко

и осияет с точностью до сантиметра

сканнеров, скутеров, миксеров быстрые бренды.

В бой квадроциклы, построясь ассортиментом,

ринутся гневно. Расправа будет мгновенна.

Оставьте утлые представления о реальности, господа. Не только во времена Бальзака «Евгения Гранде» и образ утраченных иллюзий были реальней многих настоящих людей и событий — так было всегда. История самого писателя делает его не менее литературным былинным героем, чем порожденные им персонажи. Авторский голос способен связать живого человека, пишущего эти строки, с давно погибшим Андреем Платоновым, частенько упоминаемым как предтечу современной малой прозы, и Даниилом Хармсом, к которому восходят многие вершины современной поэзии. Автор, находящийся по Бродскому в зависимости от языка, — такое же порождение процесса развития человечества, как и его литературные творения. Роман о розе так же возможен сегодня, как «роман» с психоанализом, войной, смертью и документом.

Повиновение судьбе

Одни рождаются великими, другие достигают величия, к третьим оно нисходит.

Уильям Шекспир, из комедийной пьесы «Двенадцатая ночь»

Что все это объединяет, кроме языка, который кажется лишь тканью художественного произведения? Современный человек, часть единого человечества, критически распирающего реальную биосферу своим присутствием. И при всех наших недостатках, как верно сказал Эдуард Шульман, «есть только тот человек, который есть. В Древнем ли Риме, Вавилоне, в Москве, в Австралии, в штате Канзас. Природа его незыблема. И всякая мечта о так называемом «новом человеке» грозит ликвидацией человека реального». Поэтому осознание и обретение того истинного — внутреннего и внешнего — человека, коим является автор и иные известные ему люди до и после их смерти, — по-прежнему одна из центральных писательских задач.

Кстати, именно про героя рассказа Шульмана «Трубач» Макс Фрай в критическом обзоре конца 1990-х написал, что мальчик этот кажется «представителем какого-то иного биологического вида. Не человек, по крайней мере, не совсем человек. Иная логика, иные побудительные мотивы, иная реакция на происходящее. Этот странный образ выписан столь полно и достоверно, что дух захватывает. Я бы, кстати, не удивился, если бы в самом конце рассказа выяснилось, что «мальчик» — муравей, или шмель (Пелевиным навеяло); или просто дело происходит в каком-нибудь ином мире (на другой планете, если так будет угодно любителям фантастики). До сих пор, насколько мне известно, в русской литературе подобные эксперименты с психологической мутацией героев удавались только Андрею Платонову. Для меня же «Трубач» — это прежде всего история человека, легко, без принуждения и без излишних размышлений повинующегося судьбе».

Да, я думаю, нам — как литераторам и людям — пора легко повиноваться судьбе, принимая реальность всех миров, касающихся нас, особенно — вне нашего ведома и понимания. Малая проза и поэзия, верно «услышанные» и точно «записанные», — один из способов этого счастливого повиновения, с открытым умом и сердцем, и без нелепых потуг эгоцентричного мелодраматизма, застилающего красоту истинного устройства этого прекрасного мира.

Если приглядеться, то вы увидите — любой факт окружающей вас жизни настолько невероятен, что благоговение перед жизнью, проповедованное нам в прошлом веке мудрым врачом Альбертом Швейцером, — это вовсе не высокая философия, а самая что ни на есть эффективная модель бытования. Натюрморт с оставленной после обеда посудой, профиль бомжа или технический прибор может быть безмерно лиричен, если вы увидите, что так оно и есть. Главное — увидеть, услышать, почувствовать. Ведь художник — это не тот, кто может изобразить, а тот, кто может именно что «увидеть» форму, цвет, обертон, пятно, красоту и силу явленного нам мира и тайных его глубин.

Нет нужды в мифах, особенно — социальных, зато очень ценен антимиф: смените свой бытовой, замыленный взгляд человека, «чьи сказки давно сыграны», откройте глаза пошире и поглядите свежим эстетическим взглядом на происходящее в обществе. А дальше — помните Бродского? — верное этическое видение проистечет из эстетического. В изгибах и парадоксах живой речи вы увидите живые характеры и истинные сюжеты в чистом воздухе абсолютно реального художественного вымысла.

Да, все это — очень личные процессы. Друзья малоизвестного советского писателя и поэта Михаила Соковнина, автора минималистского стихотворного шедевра «у-//ли-//зну-//ли», ощущали его творчество совершенно неотделимым от его личности. Им не приходило в голову, что люди, не знавшие автора, могут полюбить его произведения. И они очень удивились, когда круг «по-читателей» расширился и произошло то, что Конфуций называл «исправлением имен», когда после периодов смуты, террора или депрессии живые и настоящие тексты встают на свои истинные места в пантеоне памяти.

Кстати, Соковнин был очень образованным человеком, — и это можно порекомендовать как путь современному автору малых форм, ибо образование помогает «не писать лишнего» — только то, что услышана, увидено, учуяно «из высших сфер» и действительно стоит записи — своим, уникальным голосом. Образованность позволяет даже традиционные по форме стихи сделать «двузначными»: это будет не только сам текст, но еще и исследование возможностей поэзии или прозы, рефлексия о стихосложении или «говорении прозой». Подбирайте подходящую технику письма к услышанным звукам, увиденным пятнам, осязаемым поверхностям и глубинам мира — смотрите на него не только как писатель или поэт, но и как художник и музыкант, как режиссер и хореограф, как ученый и разнорабочий, как практик и теоретик, как живая и неживая природа, как биосфера и космос. Как это делать?

Вот предсмертный шедевр Соковнина. Он страдал врожденной болезнью сердца и умер в 37 лет. Последнее стихотворение из больницы звучало так:

Мы рыбы. Нас из моря Смерти

На сушу жизни бросил вал

А может быть нас взяли сети

И воздух рот нам оковал

И мы лежим себя не знаем

Не смея стронуться с песка

Пока из глуби вод за нами

Не хлынет мощная рука

Я не стала ставить знаки препинания — как выловила эти строки из Интернета, так и воспроизвожу. Это стихотворение — из числа «последних», когда все самое сложное и самое простое сходятся на вершине мира, и человек видит это ясно и спокойно.

Из этого состояния, достижимого, кстати, и при жизни (быть или не быть в нем — вот в чем вопрос, как говаривал принц Датский), сама собой возникает четкость и выверенность языка и интонаций, минимализм описаний («горлышко бутылки блестит» — и вы видите всю ночь как на ладони, помните, у Чехова?). В жизни на близком фоне смерти именно неброскость истины становится ключом к секретам мира.

Тема смерти — вообще одна из наиболее часто возникающих в малых формах. Лироэпический взгляд неизбежно наводит на мысли о малости и конечности собственного существования на фоне величественных просторов мирового космоса. Однако современный взгляд на этот вопрос неизменно выражается в жанре трагикомедии, ибо только так можно одновременно отразить огромную личную значимость и космическую ничтожность своего неизбежного физического конца.

Чтобы сбалансировать поэтическое видение смерти, приведу современную, ироническую и «рациональную», малую прозу современного автора Александра Селина:

«Сбоку летела Смерть. Худая, в белом развевающемся балахоне. Смерть то раскидывала конечности, то группировалась, чтобы находиться на одном уровне с обреченным парашютистом.

— Говори последнее желание, живо! — кричала Смерть, пытаясь быть слышной через шум и свист воздушных потоков. — Живо, тебе говорю!

Лацис молчал, уже весь окаменевший.

— Рюмку водки и закурить не предлагаю, — кричала Смерть, — не удержишь на такой скорости! Может быть, денежный перевод родственникам, а? Отомстить укладчику?

Лацис не ответил.

— Ну, чего? Язык проглотил от страха? Давай желание, мать твою! Сейчас разобьешься. Живо думай, дурак!

Лацис по-прежнему молчал, загипнотизированный приближающимся зеленым полем и растущей прожилкой поселковой дороги.

— Ну, хоть что-нибудь… мне что ли за тебя думать? Все, уже нет времени. Считаю до трех: раз, два, два с половиной… три!

— Запасной парашют, — пролепетал Эдвардас (другого просто не было в мыслях).

Смерть удивилась, но все же кивнула головой».

Как говорил про такие моменты один мой клиент, топ-менеджер крупной винно-водочной компании, в нашем деле без юмора не выжить. В литературе это еще более важно. В частности, потому, что все ваши литературные эксперименты о жизни и смерти в голове читателя оказываются на фоне окостеневших образов классиков, коими пичкают наших школьников до состояния полной бесчувственности к литературе. Тот же Пушкин, как известно, «солнце нашей поэзии», — программой курса литературы обожествлен и утилизован донельзя, но не прочитан, а вписан в нелепый социальный стандарт знаний, обязательных к изучению во время и забыванию после школы.

Вы «играете в классики» на фоне великих, из которых дух вынули вон.

Гармония как обязанность

Я искал новую гармонию в языке, которую и находил.

Поэт Генрих Сатир

«У них в Питере был Бродский, а у нас в Москве — Сапгир», — говорили в литературных кругах во времена застоя, чтобы обозначить разницу в литературных вкусах двух столиц. Классик русского авангарда Генрих Сапгир был наследником и продолжателем дела гениальных творцов русского поэтического языка — от Василия Тредиаковского до Велимира Хлебникова. Начал в 1950-х с социальной сатиры, но быстро вошел во вкус изящных игровых форм и расширил свою творческую палитру до диапазона от пейзажной лирики до гражданской поэзии. Он создал несколько циклов классических сонетов и в то же время разрабатывал новые, экспериментальные формы, продолжающие традицию русских футуристов и немецких конкретистов, — например, «Послания на неведомом языке». К концу жизни пришел к лаконизму в сочетании с разнообразием выразительных средств, гармонизировал экспериментирование и точность деталей, сочетал гротеск и искренний пафос, и в стремлении к экстатическим состояниям духа остался верен идее творческой игры. Вот достойная биография поэта.

Его коллеги по XX веку искали себя в традиции европейской абсурдистской прозы и японского минимализма, в витиеватой русской словесности от Аввакума до Андрея Белого, в обериутских экспериментах Хлебникова и гениальной простоте Пушкина, во французском модерне и немецком конкретизме, в чудовищной парадоксальности образов от Кафки до Платонова, далее везде. Подбирая обобщающую метафору для этих поисков, я нашла вышедший в Париже в середине 1990-х сборник программных эссе поэта Вадима Козового под названием «Поэт в катастрофе». Пожалуй, это название точно отражает тему русской поэзии XX века.

Учитывая коллапс биосферы, в который мы вошли в XXI веке, стоит заметить, что, как обычно, искусство оказалось на шаг впереди жизни. А поскольку ночь бывает темней всего перед рассветом, то, наверное, в нашем веке темой поэзии должно стать биосфероцентричное выживание человечества — или его гибель, видимая поэтам с космических высот, несмотря на равняющую их с прочими смертными уязвимость телесного воплощения. Эта тема, как мне кажется, должна быть проникнута нежностью ко всему живому, кое-где уже проглядывающей в детской литературе, в которую были вынуждены из сурового писательского мира нырнуть трепетные авторские души.

Это видение высшего порядка приходит часто через личную трагедию, пережитую до состояния внутреннего мира. Вот, например, повести и рассказы писателя Георгия Балла, мужественно прожившего двадцать лет после смерти жены-поэтессы и сына-художника, — и умершего в 84 года в 2011-м. Всю жизнь Балл с трогательной теплотой и образной насыщенностью писал детские рассказы, пробуждая в маленьких читателях сокровенное творческое начало и укрепляя их веру в силу добра в наши непростые времена. Его первый роман для взрослых назывался «Болевые точки», первый сборник повестей и рассказов — «Смеюсь и плачу вместе с тобой», вышел за год до смерти сына, талантливого художника, прозревавшего в своих работах «иной мир» души человека.

Через год после сына умерла жена, а через девять лет Балл издал собрание своих рассказов под названием «Вверх за тишиной». Его проза двух последних десятилетий была проникнута мотивом преодоления смерти и боли, причастным переживанием чужой беды до высокой ноты принятия, мистерией надежды и доброты, любовью к каждому, даже потерянному человеку, принятием самых несовершенных человеческих проявлений. Балл почувствовал в человеческих драмах дыхание вечности, а в смерти — ту остроту и пронзительное ощущение жизни, из-за которых, как считали древние греки, бессмертные боги завидуют нам, смертным. Ибо именно возможность утратить нашу жизнь делает все наши человеческие перипетии такими ослепительно трагикомичными и просветленно печальными. Ибо существование жизни в биосфере — это такое волшебство, а ее конечность для каждого существа так неизбежна, что все происходящее внутри и вне любого человека — от малодушия до величия — вызывает нежность с той высоты, откуда может это видеть писатель или поэт.

Чтобы описать такое видение мира, нужно быть точным и внимательным к художественному слову и общему стилю ваших текстов, скрупулезно и тщательно — как Бог! — работать над каждой деталью создаваемого мира, нежно и честно проявлять душу и тело каждого явления, процесса или вещи. Ибо если писатель ощутит эту ценность жизни, то в каждом ее проявлении он увидит небывалый смысл и гармонию, а еще — изумительную, музыкальную точность расположения всего существующего в мире и отточенность формы этого существования. И если вглядеться в любой кошмар, вы увидите ту нежность и удивление, с которыми Бог смотрит на всякое творение. И да простят меня другие литературы, мне кажется, что именно это отношение отличает русскую традицию.

Отличает настолько сильно, что управляет любым пишущим, опытным или начинающим. Так, во время летней Школы малой прозы и поэзии 2012 года в Пушкинских горах мы втроем с театральным педагогом Катей Громаковой и ее ученицей Викой Кудрявцевой сели писать круговое хокку. В таком стихе последняя строка предыдущего хокку — это первая строка следующего. Мы писали о травматичной теме мрачного наследства, калечащего жизнь выбранного нами реального юного героя. И за шесть часов работы выдали целительную историю трансформации кошмара в гармонию:

ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

(сквозная серия хокку)

Лишь дорисую

Дракона — он оживет.

Я с ним не справлюсь.

Не плакать. Не чувствовать.

Шок лучше боли.

Я строю лабиринты,

Чтобы бродить прочь

От древнегерманского

К русскому царю

С тайным именем Левши —

В честь покойного.

Глушу музыкой демонов

Дар — как погибель.

Извращенный эротизм

Жесткого бита

Помогает быть змеем

Сильней дракона

Во мне. Человеческий

Голос баяна

Пропоет душу мира

До ангельских сфер.

Пора стать собой.

Доиграю дракона

И взлечу на нем.

Последнее хокку — отдельное, не закольцованное с предыдущими. Как последние две строки в сонете, оно выводит героя и читателя из повторений его Колеса Сансары в новый мир. Там, конечно, тоже могут случиться повторения, но уже — другие.

Чем хуже, тем лучше. Парадоксы писательской судьбы

Какую биографию делают нашему рыжему!

Анна Ахматова, о травле Иосифа Бродского в СССР 1960-х

Литературного процесса нет, есть только гений, который все решает.

Поэт Виктор Соснора

Дело в том, что мучительное лирическое осознание трагикомичной российской истории и своего места в ней дает поэтам и писателям уникальную возможность трансформации личности — особенно в XXI веке, когда остальные цивилизованные страны стали более-менее комфортным местом для жизни. Вот вам пример: петербургский 74-летний поэт Виктор Соснора получил национальную премию «Поэт» в 2011 году. Какая судьба стоит за этой скромной новостной строчкой? Родился в семье ленинградских цирковых артистов. Дальше, как в предисловии к сборнику стихов Сосноры «Всадники» писал в 1969 году Дмитрий Лихачев, поэт «пережил в шестилетнем возрасте блокадную зиму Ленинграда 1941/42 г., был вывезен из Ленинграда по Дороге жизни под пулеметным обстрелом с самолетов. Он очутился на Кубани и был со спасшей его бабкой захвачен немцами. В семилетнем возрасте он трижды побывал в гестапо, а затем жил в партизанском отряде, которым командовал его дядя. Этот отряд и его командир были расстреляны фашистами на глазах у мальчика. Он спасся только потому, что за четверть часа до расстрела сам был ранен в голову осколком мины. Он видел расстрел отряда сквозь застилавшую ему лицо кровь».

Чудом спасшегося мальчика нашел отец, командир корпуса Войска Польского, и Виктор в роли «сына полка» дошел до Франкфурта-на-Одере: в качестве снайпера стрелял по неосторожным немцам. В 1955–1958 годах служил в армии, в районе Новой Земли, на испытаниях, связанных с «атомными экспериментами», получил облучение. В 1958 году было опубликовано первое стихотворение Сосноры, а в 1962 году вышел сборник стихов «Январский ливень» с предисловием Николая Асеева, о котором Маяковский писал: «Есть у нас еще Асеев Колька, этот может, хватка у него моя». Асееву же Соснора посвятил свой следующий сборник «Триптих» в 1965 году. Одновременно с подцензурными публикациями в советских официальных издательствах, тексты Сосноры расходились в самиздате и публиковались в тамиздате. Он был единственным представителем «официальных шестидесятников» в Ленинграде и много ездил за границу. Читал лекции в Париже и США.

Вот так в счастливом варианте передаются и воплощаются в России литературные традиции.

Соснора в своей поэзии домыслил летописные русские сказания на полную катушку. В частности, создал новые «Слово о полку Игореве», «Сказание о граде Китеже», и «Песни Бояна», оканчивающиеся казнью легендарного поэта-сказителя за его «задиристые песни». Представил Владимира Красное Солнышко как похотливого труса, в полном соответствии с историческими хрониками. Я, впрочем, и сама этого князя не люблю — по легендам об Илье Муромце, который вечно его выручал, а благодарности так и не дождался. Соснора же, отойдя от старорусской темы, взялся за футуризм и авангардизм со свойственном ему трагичным антиутопизмом:

Прилетела муха, говорит ежу: Ж-ж-ж-ж-у!

Еж пожал плечами, про себя подумал: — Дура.

Муха зажужжала около ежа: Ж-ж-ж-ж-а!

Еж ожесточился, выговорил четко: Убирайся к черту.

Муха распростерла крылья, полетела биться в окна.

Хорошо поговорили насекомое с животным!

Вот так «эзоповой речью» пишут в стране, где революция сменяется войной, сталинские репрессии — брежневской психушкой, отказ в публикации — травлей, перестройка — кризисом, обогащение — тюрьмой, эмиграция — репатриацией. Ни секунды покоя для мирного литературного творчества, ни одного президента и правительства, на которых можно положиться и жить спокойно, ни одного успеха, за который ты не будешь немедленно, разнообразно и сурово наказан. Откуда у американского или европейского поэта такая биография? Там для настоящего поэта или писателя просто не умеют создавать соответствующий поток неисчерпаемых проблем. Так что пользуйтесь, дамы и господа, многообразием и глубиной российских коллизий на благо своего драгоценного творчества!

Абсурдизм вообще в малой прозе и поэзии имеет не только сатирические, но и «магические» формы. Так, писатель Валерий Попов, принадлежащий к следующему за Соснорой поколению, в середине тех 1960-х опубликовал рассказ «Случай на молочном заводе» — о том, как милиционеры ловят шпиона в горе творога, постепенно съедая ее, после чего шпион перебегает в гору масла. Так, в трагикомичном соответствии нашей реальности, торится писателями лироэпический мейнстрим русской малой прозы и поэзии, ибо речевые конструкции и словарные предпочтения авторов выражают (иногда помимо воли говорящего и пишущего), дух эпохи, атмосферу времени, страны или ее субкультуры.

Живой классик того же поколения Андрей Битов, герой шутки «за одного Битого двух небитых дают», тоже начал писать в 1960-х с коротких абсурдистских рассказов. Только опубликовали их впервые в 1990-х. Зато за первые двадцать лет писательства выпустил в печать около десяти прекрасных книг прозы о странностях жизни. Его рассказы и эссе — это и классика жанров, и полная революция в них. А потом в 1979 году вошел в число создателей бесцензурного альманаха «Метрополь» и его перестали печатать до 1986 года. Зато в перестройку у Битова был взлет — заграничные поездки, лекции, симпозиумы, активная общественная, в том числе правозащитная, деятельность, приведшая к созданию и президентству в Российском ПЕН-клубе. Волна публикаций в журналах — и масса ведущих российских и зарубежных премий, в состав жюри и редколлегий многих из которых он теперь входит. Переведен на английский и все европейские языки.

Будучи писателем для интеллектуалов, недавнее перечисление своих правил жизни в Esquire Битов начал именно с истории об абсурде нашей жизни: «Я не могу разговаривать ни с чиновником, ни с милиционером — безнадежно… Выросло у меня под окошком деревце. Прямо из карниза.

А сегодня я проснулся от того, что стрелу подогнали, падлы, и рубили мое дерево топором. Выяснилось, что дерево мешало какому-то ГУИСу — хотя слово это не вполне пристойное. Непорядок, говорят. Непорядок, оказывается, потому, что у меня под окном дерево выросло». Битов рассматривает литературу как память нашего вида — «иначе мы бы и не запомнили, кто мы есть», а посему живущий в России писатель обречен на жанр трагикомедии: «Что бы ни говорили о вождях, но если при них не пролилась кровь и не было гражданской войны, то они справились с задачей».

Абсурдность литературы в России поддерживается неизменным безумием нашей общественной жизни, в котором мастерам вечно не остается толкового места. Вот признанный мастер короткого юмористического рассказа XX века, писатель и художник Виктор Голявкин — тоже автор с интересной историей. Родился в 1929 году в Баку в семье учителя музыки, закончил художественное училище в Душанбе и Академию художеств в Ленинграде. Начинает писать новеллы и, не вписавшись в официальную эстетику, начинает писать для детей в журналы «Костер» и «Мурзилка». Первую книгу детских рассказов публикует в тридцать лет в 1959-м, тогда же отдает взрослые в самиздат. Официальные публикации случились за пару лет до его смерти, в 1999-м, а между тем они совершенно прелестные. Вот известный рассказ «Рисунок»: «Алеша нарисовал цветными карандашами деревья, цветы, траву, грибы, небо, солнце и даже зайца.

— Чего здесь не хватает? — спросил он папу.

— Всего здесь достаточно, — ответил папа.

— Чего здесь недостаточно? — спросил он брата.

— Всего хватает, — сказал брат.

Тогда Алеша перевернул рисунок и написал на обороте вот такими большими буквами: И ЕЩЕ ПЕЛИ ПТИЦЫ.

— Вот теперь, — сказал он, — там всего хватает!»

Невписанность в официальную литературу и социальную жизнь часто проявляется в жизни писателей и поэтов парадоксально, когда естественное течение их творчества оказывается трагикомически перпендикулярным официальной реальности. Однако у Голявкина это однажды вышло просто феерически «удачно». В декабре 1981 года советское общество готовилось к встрече 75-летнего юбилея главы государства Л.И. Брежнева. В юбилейном номере журнала «Аврора» с парадным портретом юбиляра в начале был опубликован рассказ Виктора Голявкина. Редакторы недоглядели, и новелла «Юбилейная речь» пошла в раздел «Юмор» и… попала на 75-ю страницу в самом конце.

Номер вышел, и… тут. начался советский сумасшедший дом. Все были уверены, что номер страницы четко указывает на адресацию текста Брежневу. А текст был такой: «Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив. Не верится, что он ходит по улицам вместе с нами. Кажется, будто он умер. Ведь он написал столько книг! Любой человек, написав столько книг, давно бы лежал в могиле. Но этот — поистине нечеловек! Он живет и не думает умирать, ко всеобщему удивлению. Большинство считает, что он давно умер, — так велико восхищение этим талантом. Ведь Бальзак, Достоевский, Толстой давно на том свете, как и другие великие классики. Его место там, рядом с ними. Он заслужил эту честь! Он сидит передо мной, краснощекий и толстый, и трудно поверить, что он умрет. И он сам, наверное, в это не верит. Но он безусловно умрет, как пить дать. Ему поставят огромный памятник, а его именем назовут ипподром, он так любил лошадей. Могилу его обнесут решеткой. Так что он может не волноваться. Мы увидим его барельеф на решетке. Позавчера я услышал, что он скончался. Сообщение сделала моя дочка, любившая пошутить. Я, не скрою, почувствовал радость и гордость за нашего друга-товарища. — Наконец-то! — воскликнул я, — он займет свое место в литературе! Радость была преждевременна. Но я думаю, долго нам не придется ждать. Он нас не разочарует. Мы все верим в него. Мы пожелаем ему закончить труды, которые он еще не закончил, и поскорее обрадовать нас».

Голявкин сказал, что текст был написан за много лет до юбилея Брежнева и отношения к нему не имеет, однако в литературных и читательских кругах история получила название «Второй залп Авроры» (по ассоциации с первым залпом в октябре 1917 года), номер журнала был изъят из продажи и библиотек, его тираж сокращен до минимума, а главный редактор журнала и ответственный секретарь— уволены.

Писательница и художница следующего за Поповым поколения Валерия Нарбикова как-то метко сказала по поводу отношения писателя к общению с другими людьми, особенно с теми, от кого зависит его творчество: «Вообще я люблю людей, если они меня не мучают. Мне очень нравится сейчас. Я очень люблю настоящее время. Прошлое же люблю в законченном виде. Мне иногда хочется взять его в руки и поцеловать: вот пусть оно таким и останется. Законсервированность, неизменность прошедшего времени — это нечто замечательное… Когда я пишу, меня вообще ничего не волнует. Я не пишу для кого-то. И не пишу для себя. Я просто пишу. Но когда я вижу, что кто-то понял мой текст — это каждый раз как чудо: неужели он меня понял?! Это счастье, в которое каждый раз невозможно поверить. Это как любовь». Нарбикова, кстати, известна тем, что «неприкровенно» пишет о «любовной подноготной», за что не однажды была сурово критикуема. Любовь, как известно, главная тема литературы. В России сегодняшней есть еще одна острая тема — это деньги, но для малой прозы и поэзии она в число мейнстримов не входит, это предмет интереса больших романных форм и сериалов.

Кроме яркой биографии и острых тем авторы малых форм могут выделиться еще и нестандартной формой подачи, как это сделал поэт, исследователь литературы и художник Андрей Монастырский, один из родоначальников московского концептуализма. С 1970-х он создает поэтические объекты и проводит «Коллективные действия» вместе с группой авторов, объединившихся под одноименным названием. Конечно, официальная власть все это удушала и давила… до начала перестройки. А потом Монастырский опубликовал массу статей о современном искусстве и активно выставлялся в России, США, Франции, Германии, Австрии. Стал знаменит, и в итоге в 2011 году представлял Россию на Венецианской биеннале современного искусства.

О Монастырском в жизни у меня есть одно очень выразительное воспоминание. Матушка вывозила меня в детстве в эстонскую деревушку Кясму, куда летом наезжало много известных физиков и лириков. Теперь там, кажется, даже есть музей имени тогдашних великих приезжих. А в те годы мы с матушкой выезжали как-то из темного леса, куда катались на велосипедах по грибы, в солнечный и веселый сосновый бор, сквозь который виднелся уже вдалеке берег моря.

Я было в радостном энтузиазме рванула вперед, и тут навстречу мне вышел человек с черными волосами, подстриженными в кружок, как у средневековых монахов, в черном тренировочном костюме и черных кедах. В руке он нес черное радио, от которого к его голове шли наушники. Глаза человека были обращены внутрь, и он меня очевидно не видел. Я остановилась и на всякий случай попятилась назад, к матери.

Поравнявшись, страшный человек кивнул нам, обратив на секунду вбок лицо с невидящими глазами. Из его наушников донеслись позывные «Голоса Америки». И когда он продефилировал в темный лес, моя мама, слушавшая «голоса» дома и отлично знавшая о моем пристрастии к стихотворчеству, сказала: «Вот, деточка, этот черный человек — поэт Андрей Монастырский. В сосновом бору слушает не пение птиц, а «голоса». Солнца и брусники не видит, в море не купается. Погляди на него и трижды подумай, надо ли тебе это?» Я подумала и сказала: «Но был же еще и Пушкин!» Мама сказала, что это, безусловно, веселей, но она согласна на мою поэтическую карьеру только если без пушкинских перегибов.

Совсем без перегибов, как известно, у творческих людей не случается, но действительно летнюю резиденцию я в итоге со временем, уже в XXI веке, купила в Пушкинских горах.

Чудаки на пути к глобализации

Битов открыл новую область исследования, при этом обнаружив абсолютный уровень в слове. Но главное, не в обиду будь сказано другим замечательным писателям, Андрей Битов — умный человек, а это редко бывает. В литературе, мне кажется, умных людей гораздо меньше, чем людей талантливых. Даже читая его не вполне удачные произведения, ты чувствуешь, что общаешься с умным человеком. Это очень лестно для читателя, это просто незаменимо.

Юрий Карабчиевский, советский поэт, прозаик, литературный критик и эссеист

Самое умное лицо в комедии — это шут, ибо кто желает сойти за дурачка, не должен быть таковым.

Мигель де Сервантес, из романа «Дон Кихот»

Я знаю, что это наглость по отношению к авторам больших форм, многих из которых я уважаю и люблю, но все же: одной из отличительных черт авторов малых форм является ум. Потому занятия ими предполагают, что человек — многопроцессорный, т. е. имеет несколько образований и профессий, умеет балансировать заработки и творчество, а также алгебру и гармонию в картине мира, посему имеет широкий круг интересов, вплоть до энциклопедического, что позволяет ему быть весьма интересным собеседником и конструктивным критиком. Так что даже если автор малых форм и начинает заниматься большими, интеллектуальность его никуда не девается. Даже если он не ищет успеха или корчит из себя шута, что, как метко написано выше, вовсе не глупое занятие. Хотите несколько примеров?

Упомянутый выше трогательный поэт Олег Григорьев, талантливый последователь Хармса и обериутов, — показательный пример спивающегося русского писателя. Мы об этой очень распространенной стезе не говорили, поэтому биографию Григорьева я приведу чуть подробней. В юности он «не отстоял себя как живописца» и в начале шестидесятых был изгнан из художественной школы при Академии художеств. Изгнали его за то, что рисовал не то и не так, был насмешлив и скандален, имел особый взгляд, улавливающий смешную и трагичную алогичность жизни. Вообще человек был талантливый — в частности, имел тонкий музыкальный слух и мог виртуозно воспроизводить арии из опер. Сочиняя стихи, вживался в роль, как Аркадий Райкин, но был ребенком и чудаком по природе — с таким взглядом жил и писал.

В итоге несовместимости этого взгляда с советской властью Григорьев работал сторожем, кочегаром, дворником, стал поэтом, сочинил «детское народное» стихотворение про электрика Петрова, а в 1971 году выпустил первую книжку детских стихов и рассказов под названием «Чудаки», ставшую популярной. По нескольким ее произведениям сделали выпуски журнала «Ералаш», а многие стихи вошли в питерский городской фольклор. Григорьев видел взрослых глазами детей, и детей глазами взрослых, что обеспечивало ему популярность у обеих сторон. Миниатюрный формат стихов легко запоминался, частушечная парадоксальность цепляла, а правдивость описания накопившегося в обществе идиотизма — подкупала:

«Ты просто трусиха.

Здесь нет никого.

Спокойно и тихо.

Дрожать-то чего?»

Так папа сказал…

Но, выйдя из зала,

И папа дрожал,

И мама дрожала.

Тем не менее — или именно поэтому — в начале 1970-х Григорьев был осужден на два года «за тунеядство» и отправлен на принудительные работы — строил комбинат в Вологодской области. Григорьев говорил, что в любом стихе должна быть «сила удара», иначе он станет бесконечно слабым. Его поэзии это не грозило — из Вологодской ссылки, кроме увлекшей его там коллекции бабочек, он привез стихотворение: «С бритой головою, // В форме полосатой, // Коммунизм я строю // Ломом и лопатой».

Его освободили досрочно, в 1975-м он уже принимал участие в известной выставке в ДК «Невский», но все равно начал пить и становится несовместимым не только с социальной жизнью, но и с бытовой. Тем не менее в 1981 году в Москве вышла вторая его детская книга — «Витамин роста». Однако стихи из нее вызвали негодование у некоторых представителей официальных литературных кругов, в частности у Сергея Михалкова. Григорьев, сам того не ведая, показал стереотип мышления апологетов тоталитарной системы и то, как легко и весело он разрушается. В итоге Олег не прошел в Союз писателей СССР, а затем в «Комсомольской правде» вышла статья «В чем повинны воробьи?», подвергающая Григорьева наряду с двумя другими поэтами резкой критике.

И хотя в 1985 году Леонид Десятников написал одноактную классическую оперу для детей «Витамин роста», в 1988 году был снят одноименный мультфильм, а в 1989-м вышла новая книга Григорьева «Говорящий ворон», «эффект Левши» был уже непреодолим — Олег пил:

— Как вы думаете,

Где лучше тонуть?

В пруду или в болоте?

— Я думаю, что если тонуть,

Так уж лучше в компоте!

Хоть это и грустно,

Но по крайней мере вкусно!

В том же 1989 году поэт получил вторую судимость («за дебош и сопротивление милиции»), однако защита писателей снизила кару до условного срока. Пьянство неотвратимо продолжилось, и в 1992 году Григорьев умер от прободения язвы желудка, опровергнув собственное стихотворение: «Смерть прекрасна и так же легка, // Как выход из куколки мотылька».

Сегодня, благодаря Интернету, независимым медиа-каналам и возможностям международной публикации, есть и альтернативный путь. Я бы назвала его «путь тишины», когда автор действует по принципу «делай, что должно, и будь, что будет», и, не ища слав и денег, трудится по мере сил. Более того, до определенной грани даже «гражданско-поэтические» публичные экскапады плодовитого и блестящего писателя Дмитрия Быкова не мешают сегодня автору успешно публиковаться и процветать в наше все еще не слишком демократическое время. Но я хочу сказать о менее эпатажной и более биосфероцентричной и неяркой литературе, ибо яркое всегда продается легче.

Вот, например, прозаик Дан Маркович: закончил медицинский факультет в Тарту, защитил диссертацию в Питере, 20 лет работал в Институте биофизики АН СССР в Пущино в области биохимии, биофизики, энзимологии, молекулярной биологии, написал массу статей. Потом оставил науку, став профессиональным художником-экспрессионистом, выставляется. Через десять лет стал писать короткие рассказы и повести, о которых говорит так: «Я люблю писать небольшие вещи, очень короткие рассказы, прозу, в которой главное — звук и ритмический рисунок, скольжение по ассоциациям. Иногда они на грани «стихотворений в прозе». Грань эту я, однако, не перехожу, и стихов не пишу, меня больше привлекают скрытые ритмы прозы». Публикует отдельные рассказы и книги, в том числе за свой счет. Ведет пару созданных им интернет-журналов. О публикациях говорит так: «Я поздно начал рисовать и писать, и у меня не было времени ждать и просить. Интернет дал мне возможность не унижаться в редакциях».

Более социально активный писатель — Марина Вишневецкая. В 1979 году окончила сценарный факультет ВГИКа, написала сценарии к тридцати мультфильмам, вела анимационную передачу на REN-TV. Начала печататься с юмористических рассказов, публиковала также стихи для детей.

В 2000-х получила премии Белкина, Аполлона Григорьева, журнала «Знамя», в 2011-м — премию имени Юрия Казакова за лучший рассказ года. Издается в ЭКСМО, ведет персональный сайт. Была финалистом премии «Заветная мечта» за книжку «Кащей и Ягда. Опыты. Рассказы». Позднее входила в жюри премий Белкина, «Дебют» и «Русский Букер». По оценке критика Андрея Немзера, Вишневецкая — «один из самых живых и умных современных писателей. Главное, за что я ее люблю, это умение думать о другом человеке. Вишневецкая всегда умела понять чужую боль и чужую драму… Во многом ее книги — это рецепт против нашего довольно распространенного тотального равнодушия, замкнутости на самих себе».

А вот пример не менее парадоксального и международно именитого автора совсем другой школы — метареализма. Отталкиваясь от мандельштамовского императива, требующего освоить, обжить всякую изначально чуждую человеку вещь, поэтическим словом превратить ее в «утварь», метареалисты поставили вопрос о собственной бытийной наполненности вещи, о том, как возможен диалог с ней — с кантовской вещью в себе, лейбницевой монадой, причем диалог, не превращающий ее сущность. Основным орудием такого диалога для метареалистов стала метаметафора — метафора, понятая как возможность равноправного сопряжения ломоносовских «понятий далековатых».

Один из ярких представителей метареализма питерской школы — поэт, прозаик, переводчик Аркадий Драгомощенко, выпускник филологического факультета Винницкого пединститута и театроведческого факультета Ленинградского института театра, музыки и кинематографии. В начале своей карьеры он заведовал литературной частью в театрах Смоленска и Ленинграда, потом работал редактором, журнальным обозревателем. Публиковался в самиздате с 1976 года. Видит мир как вязь сложных, неочевидных закономерностей и взаимосвязей. Тяготеет к барочному, пространному, отстраненному эпическому повествованию, в том числе — свободным стихом.

В книге «Ксении» писал: «Я, возникающее из прикосновения, отпущено поровну всем, и ты понимаешь, что не в означивании дело, но в исключении. Незримые опоры, растягивающие кожуру совмещений в неукротимом переходе в иное, — вторжение. Разве в том городе, где провел он юность (холмы, глинистая река, сладчайшее тело Иисуса, запах которого смешан с запахом старческих тел), разве там не говорили на всех языках? И что за благо, начав движенье в одном, завершать в другом, не сдвигаясь ни на йоту: дерево в окне поезда, кружащее вокруг собственной оси, — вавилонские башни степей, — кружащее, пеленающее собою твое, дарованное многими «я», которое, как известно, забывается в первую очередь. Жаворонок. Провода».

Драгомощенко стал первым лауреатом премии Андрея Белого в области прозы (1978) и был членом жюри этой премии в 1980–2001 годах. В перестройку наконец начал издаваться — и ездить по миру. Преподавал в ряде достойных американских университетов, переводил американскую поэзию второй половины XX века, выпустил несколько книг стихов на английском. Получил признание в литературных кругах США — и вообще заинтересовал их метареализмом настолько, что волна исследований этого направления не стихает в Америке до сих пор. Русский метареализм воспринимается там поэтами, лингвистами и даже философами как одна из возможностей преодолеть тупики в дуализме образно-метафорического мышления. Драгомощенко награжден Международной литературной премией «The Franc-tireur Silver Bullet» в 2009 году. Мне нравится название одной из его последних книг: «Тавтология: Стихотворения, эссе». Заметьте, как под самоиро-ничным названием чудесно уживаются в одной книге два весьма разных жанра. Как вам такой метареализм?

Эмиграция и репатриация как литературный прием

Писатель всегда будет в оппозиции к политике, пока сама политика будет в оппозиции к культуре.

Михаил Булгаков

Я есть жизнь, которая хочет жить среди жизни, которая также хочет жить. Этика благоговения перед жизнью не делает различия между жизнью высшей или низшей, более ценной или менее ценной. Добро — это сохранять жизнь, содействовать жизни, зло — это уничтожать жизнь, вредить жизни.

В начале было дело! Этика начинается там, где кончаются разговоры.

Альберт Швейцер

Агония и распад Советского союза в 1970-1980-х дали возможность авторам уезжать за рубеж вместо того, чтоб садиться в тюрьму или психушку, а глобализация 1990— 2000-х — возможность вернуться в Россию «на новом витке», либо жить «на две страны», а то и — на много стран по обе стороны океана. С литературной точки зрения у эмиграции, репатриации и прочей глобализации есть большой плюс. Поскольку «нет пророка в своем отечестве», то успешный русскоязычный поэт или писатель, вещающий из прекрасного далека, — хоть из Баден-Бадена, хоть из Нью-Йорка — вызывает у российского читателя больше доверия: «Он знает, как надо». Проблема, как вы понимаете, в слове «успешный» — эмиграция, как и революция, дело затратное, адаптация дается тяжело. Лучше всего, по статистике, получается преуспеть у приглашенных преподавать в зарубежные престижные вузы или вышедших замуж за обеспеченных иностранцев.

Еще понимаются за рубежом специалисты по перформансам и акциям, прописывающиеся по линии современного искусства. И здесь писателю, чей труд не так эффектен, пригождаются обычно таланты и контакты художника, арт-менеджера или просто Остапа Бендера. На острой теме, вызывающем материале и очередной волне интереса к чему-нибудь русскому можно подняться, закрепиться и удержаться, пока жизнь не подгонит следующую волну, и тут надо не теряться и вовремя на нее перепрыгнуть. Все как в России, только если ты не преуспел, высоки шансы вовсе сойти с писательской дистанции ради заработков тем, что продается. А если вышло с литературой — то и жилье лучше, денег больше, возможности шире и договорные правила игры чаще работают.

Так, в 1978 году из-за преследования властей уехал в Нью-Йорк не печатаемый в СССР Сергей Довлатов. Стал главным редактором еженедельной газеты «Новый американец», газета быстро завоевала популярность в эмигрантской среде, жизнь наладилась. За двенадцать лет эмиграции издал двенадцать книг прозы в США и Европе. К середине 1980 годов добился большого читательского успеха, печатался в престижных журналах «Партизан Ревью» и «The New Yorker». В застойном СССР тех лет Довлатова знали по самиздату и авторской передаче на радио «Свобода».

После перестройки для литераторов-эмигрантов, кроме русскоязычной писательской карьеры, возникли широкие возможности карьеры «переводной». Если ты не Бродский или Набоков и продолжаешь писать на русском языке, обращенном к читателю русскоязычному, то для доступа к иностранным массам нуждаешься в переводчиках. На наиболее популярный английский лучше иметь переводчика постоянного. Так, лауреат премии Аполлона Григорьева 2000 года поэтесса Вера Павлова, эмигрировав в Нью-Йорк, решила вопрос переводов радикально — ее на английский оперативно переводит американский муж. В России поэтесса меж тем публикует чуть ли не по сборнику в год.

Надо отметить, что зарубежная карьера, и в силу российского отношения «к загранице», описанного еще Булгаковым, и в силу устройства западной культурной среды, имеет неизбежный оттенок шоу-бизнеса: если дела пойдут, вас будут звать на телешоу, презентации, акции и в прочие ивенты как модное лицо. От трепетной литературы малых форм эти игры уводят человека очень далеко, зато есть хорошие шансы быть переведенным на многие языки мира. Это все полезно для расширения кругозора, просто надо понимать, в какую игру вы играете — и кто управляет ситуацией с вашим творчеством в итоге. И если ВЫ удержитесь в писательстве, не превратившись в чистого телерадио-«говоруна», то крепость ваша теперь — удесятеренная и пробивная сила — глобальная.

Вот отличный пример блестящего взлета после недолгой жизни за рубежом. Поэт, прозаик и интернет-активист Алексей Андреев, автор литературных трудов под псевдонимом Мерси Шелли, закончил математико-механический факультет Ленинградского университета и аспирантуру университета Западной Вирджинии (США). Вернулся в Питер, живет на две столицы. Стал первым русским автором хайку, получившим мировое признание: вторые места в крупнейших всемирных конкурсах «Shiki haiku contest» (1995) и «Mainichi haiku contest» (1997). Книга его хайку вышла в 1996 году в США (в переводах автора) и в 2002-м в Японии. Написал несколько популярных статей о хайку для журналов «Арион» и «Новое литературное обозрение», создал сайт Haiku.ru и Интернет-радио RadioNet. Переводил современные хайку с английского и французского. Опубликовал две собственные книги стихов (на русском и английском языках), а потом взял и под псевдонимом Мерси Шелли Андреев написал научно-фантастические иронические романы о нашем будущем в стиле русский киберпанк — «Паутина» и «2048». Такое вот международное интеллектуальное чудачество, без отрыва от родной почвы и страны.

А вот чисто эмиграционный пример успешной литературной эмиграции мастера малых форм — русско-ирландский поэт и переводчик Анатолий Кудрявицкий, выпускник Московского медицинского института. Работал исследователем в области иммунологии, журналистом, литературным редактором в журналах «Знание — сила», «Огонек», редактором поэзии в журнале «Иностранная литература», заместителем главного редактора литературного журнала «Стрелец». В конце 1970-х стал одним из авторов самиздата, в 1990-х входил в поэтическую группу мелоимажинистов, член редакционного совета «Журнала ПОэтов» (Москва).

Эмигрировал в 1999 году, живет в Дублине. Основал Российское поэтическое общество, пять лет был административным директором Федерации поэтических ассоциаций ЮНЕСКО, затем стал одним из основателей Ирландского общества авторов хайку, а через год, в 2007-м — его президентом. Издал семь книг стихов на русском и две приветливо встреченные критикой — на английском. Одна из них книга хайку. Получил ирландскую поэтическую премию имени Марии Эджуорт, итальянскую премию Каполивери, премию Литературного Совершенства в Японии и Международную отметину имени Давида Бурлюка в России. Редактирует международный журнал хайку «Shamrock» и сетевой журнал на русском «Окно», переводит прозу и поэзию с английского на русский и обратно. Пишет также романы и повести.

Известный проект литературной эмиграции и репатриации с сильным медийным продвижением дала Татьяна Толстая, выпускница филфака Ленинградского университета 1974 года. Работала в «Главной редакции восточной литературы» при издательстве «Наука». В 1980-х успешно дебютировала рассказом «На золотом крыльце сидели…» в журнале «Аврора». Рассказ представлял собой «калейдоскоп детских впечатлений от простых событий и обыкновенных людей, представляющихся детям различными таинственными и сказочными персонажами». В 1980-х Толстая регулярно публиковала рассказы в толстых журналах, затем выпустила сборник. Ее героями были «городские сумасшедшие» (старорежимные старушки, «гениальные» поэты, слабоумные инвалиды детства), живущие в своем вымышленном мире и гибнущие в жестокой и тупой мещанской среде абсурдной советской реальности.

Достигнув литературного успеха, в 1990-е писательница уехала в США, где преподавала в университетах и писала статьи для литературных журналов. После четырех месяцев пребывания в Америке заметила, что «мозг ее превращается в фарш или салат, где смешиваются языки и появляются какие-то недослова, отсутствующие как в английском, так и в русском языках». Однако десятилетие в США сработало отличным трамплином в карьере — тексты писательницы перевели на многие языки, а вернувшись, Толстая в 2002 году стала успешной соведущей телевизионной программы «Школа злословия». В итоге к ней пришла не только широкая популярность, но и определенная власть: в 2011 году она вошла в рейтинг «Сто самых влиятельных женщин России».

Однако пророк в своем отечестве хорошо выходит из людей, которые уехали надолго, а потом вернулись навсегда даже и без телевизионных шоу. Так вернулся основатель литературного течения «метафизический реализм» и философской доктрины «Вечная Россия», переведенный ныне на многие европейские языки Юрий Мамлеев. Он изучал индийскую философию, эзотерику и оккультизм, написал более ста произведений, которые в советские годы, естественно, не могли быть опубликованы. В 1974-м эмигрировал в Штаты и начал успешно публиковаться за рубежом, через десять лет переехал в Париж, еще через десять — вернулся в Россию, чтобы наконец стать пророком в своем отечестве. Получилось — через два года, в 1996-м, в «Лексиконе русской литературы XX века» он был описан так: «Духовная основа всего творчества Мамлеева — осознание земной жизни как фазы многократных перевоплощений, включенных в нематериальное бытие, в силу чего смерть означает освобождение бессмертного «Я» от тела.

Но Мамлеев, опубликовавший также ряд статей по метафизическим вопросам, не изображает в своих произведениях верующего человека, который на основе этого знания мог бы направить свою жизнь в более надежное и свободное русло. Напротив, Мамлеев изображает людей, запутавшихся во власти сатанинских сил, его герои убивают, истязают, насилуют, потому что целиком поглощены материальными и сексуальными интересами. Тема романа «Шатуны» — убийство ради проникновения в тайну души убиваемого и тем самым в потусторонний мир — показывает глубину поисков в жестокой, часто мучительной прозе Мамлеева, которая при перечитывании иногда ужасает и самого писателя. При этом устремления Мамлеева имеют позитивную основу: погружаясь во тьму, он стремится к проявлению света человеческой души, хочет способствовать ее росту».

В 2000 году Юрий получил Пушкинскую премию фонда Тепфера, в 2007-м — указом президента России награжден орденом Дружбы. Учитывая тематику творчества и биографию Мамлеева, меня подмывает спросить, какую дружбу поощрила таким образом Российская Федерация. Но не это главное для нас с вами, растущие писатели.

А вот вопрос, который должен обязательно решить для себя современный автор, — это сохранение собственного голоса и места в любых обстоятельствах. Мы, писатели, — не голос нации, что бы ни говорили СМИ и политики. Мы «слушаем» более высокие «голоса», и наше дело — правильно их «записывать». Отступление от своей миссии грозит писателю трагедией. И проблема эта не российская, а неизменно транснациональная.

Писатель с одной из наиболее ярких политических историй, «индийский британец», адепт жанра магического реализма, сэр Салман Рушди, Букеровский лауреат 1981 года и лауреат премии Букер Букеров 2008 года, сказал без обиняков: «Берегитесь писателей, провозглашающих себя голосом нации. Это могут быть нации любого типа: по половому, расовому признаку, по сексуальной ориентации, по политическим предпочтениям. Это новый От-именизм. Берегитесь отименистов! Новому отименизму нужен энтузиазм, положительный пример, пылкая нравственная проповедь. Ему отвратительно трагическое восприятие жизни. Литература для него — всегда политика, и литературные ценности он подменяет политическими. Он убивает мысль! Берегитесь!

…Нация либо вбирает в себя своих великих писателей (Шекспир, Гете, Камоэнс, Тагор), либо старается от них избавиться (ссылка Овидия). Обе судьбы неоднозначны. Избыток почтения не нужен литературе; великие произведения рождают бурный отклик в умах, в сердцах. Иные полагают, что преследования полезны писателям. Это неправда.

…Интеллектуал, по свободному выбору отказавшийся от корней, видит мир таким, каким его может видеть только непредвзятый ум; он отправляется туда, где происходит событие, и делает репортажи. Интеллектуалы, лишенные корней против воли, отвергают отвергшие их закрытые образования. Такая неукорененность — большая потеря, большая мука. Но и приобретение. Безграничная нация — не выдумка.

…Писательство — картография воображения. И в лучших книгах карта нации окажется картой человечества».

Задание. Планируем литературную экспансию

Журнал «Литературная учеба» рад партнерству со Школой малой прозы и поэзии. Особенность нашего журнала в том, что большинство наших читателей и сами люди пишущие: между авторами и читателями «Литературной учебы» нет большой разницы. Как и Школа Натальи Гарбер, мы помогаем людям искать ответы на не самые простые вопросы: можно ли научиться писать, как добиться успеха, есть ли в литературе справедливость — и вообще что значит быть в наше время писателем?

Свои практические ответы дают своими произведениями наши авторы, работы которых «над схваткой» разбирают мастера — вдумчиво и резко, поучительно и милосердно, детально и «с высоты птичьего полета». Не со всей взыскательной критикой можно согласиться, но — как и в Школе малой прозы и поэзии, — мы предлагаем не легковесное рецензирование, оскорбительный наскок или льстивую рекламу, а глубокое размышление.

Мы будем рады публиковать на своих страницах достойные работы участников Школы, давать им путевку в жизнь и полезную обратную связь от именитых мастеров, многие из которых наверняка придут на встречи Школы и лично — ведь с растущими гениями отечественной прозы и поэзии любого возраста всегда интересно пообщаться.

Алексей Варламов, прозаик, исследователь русской литературы XX века, лауреат премии «Большая книга» (2007), главный редактор журнала «Литературная учеба», член жюри литературной премии «Ясная поляна», доктор филологических наук, профессор МГУ, ведущий творческого семинара прозы в Литературном институте.

1. Погуляйте по Интернету по страницам упомянутых в этой главе авторов и уточните круг близких Вам персон и направлений.

2. Уточните Ваш бренд, стратегию публикации и сценарий писательской судьбы с учетом открывшихся возможностей и возможных контактов.

3. Тест «Ваш радостный писательский стресс». Заземляемся, дамы и господа!

Писатель — тоже человек, и пока он жив, ничто человеческое ему не чуждо, посему вернемся на землю. Ниже приведены утверждения о всем спектре Вашей реальной жизни. Их цель — диагностировать уровень стресса в Вашей жизни и найти пути ее гармонизации. Оцените эти утверждения по схеме: в Вашей жизни это случается почти всегда, часто, иногда, почти никогда или совсем никогда. Отвечайте на все пункты, даже если утверждение кажется Вам совершенно не относящимся к Вашей жизни. Оно, поверьте, относится. Пора жить лучше!

Утверждения.

1. Вы съедаете как минимум одно горячее блюдо в день.

2. Вы спите 7–8 часов не менее четырех раз в неделю.

3. Вы все время чувствуете любовь других и отдаете им свою любовь взамен. В том числе — в своих литературных произведениях.

4. В пределах нескольких кварталов от Вас есть хоть один человек, на которого Вы можете положиться (японцы говорят «Близкий сосед роднее дальнего родственника»). Идеально, если этот человек — Ваш любимый первый читатель, в числе прочих своих достоинств.

5. Вы занимаетесь спортом до пота хотя бы пару раз в неделю. Кстати, это помогает «маленьким серым клеточкам» порождать творческие идеи.

6. Вы не курите или выкуриваете меньше трети пачки сигарет в день.

7. Вы выпиваете не больше пяти рюмок алкоголя в любую неделю.

8. Ваш вес соответствует Вашему росту (спросите Вашего фитнес-инструктора или врача, что это значит).

9. Ваш доход полностью удовлетворяет Ваши основные потребности. Говорят, богат не тот, у кого много денег, а тот, кто умеет жить по средствам: в случае писателя это обозначает, что Ваш способ получать доход и управлять своим временем (которое тоже деньги) позволяют Вам эффективно и с удовольствием писать то и столько, сколько Вы хотите.

10. Вас поддерживает Ваша вера, какой бы она ни была (возможно, Вы верите в то, что у Вас как у писателя «все будет хррошо» или «Вам обязательно повезет»).

11. Вы регулярно занимаетесь общественной деятельностью, т. е. бесплатно делаете людям добро. Кстати, размещение Ваших шедевров в Сети — один из способов этого.

12. Вы поддерживаете много дружеских и приятельских отношений (в том числе в творческой и писательской среде, среди своих первых читателей, критиков, редакторов и издателей, а также тех, кого Вы просто любите как коллегу и творца).

13. У Вас есть один или два «настоящих друга», которым Вы полностью доверяете и которые действительно Вас понимают, поддерживают и любят. Например, им можно доверить покритиковать свежую рукопись и от этого будет толк, а не стресс.

14. Вы чувствуете себя здоровым. В том числе творчески и «писательски». То есть в Вашем здоровом теле живет здоровый и здорово пишущий дух.

15. Вы умеете открыто и адекватно выражать свои негативные и позитивные чувства другим людям, как близким Вам, так и чужим. В том числе — в своих дневниках, письмах, эссе, стихах, романах и прочем литературном творчестве.

16. Вы регулярно обсуждаете и разрешаете с домашними Ваши общие проблемы. И это подталкивает Вас писать.

17. Вы делаете что-то веселое, бодрящее и радостное хотя бы раз в неделю. Например, пишете стих или новеллу. Или что-то еще, полезное Вашему писательству.

18. Вы способны эффективно управлять Вашим временем, т. е. тратите данную Вам от природы емкость жизненной и творческой энергии так, чтобы быть настолько довольным и успешным, как Вам хочется. В том числе в своей писательской судьбе.

19. Вы выпиваете не более трех чашек кофе, чая или других кофеиновых напитков за сутки.

20. Вы находите немного времени для себя любимого (любимой) в течение каждого дня.

Подсчет очков.

А теперь посчитайте количество своих очков. Поставьте себе за: почти всегда — 1; часто — 2; иногда — 3; почти никогда — 4; никогда — 5. Суммируйте очки, вычтите из полученного числа 20 и почитайте про свои результаты и рекомендации:

У Вас меньше 10 очков. Вы отлично переносите стресс. Продолжайте в том же духе, расширяя время от времени чем-нибудь новеньким спектр своих писательских занятий. Вам стоит попробовать себя в новых жанрах, или больше писать и активней публиковаться в мейнстриме своего творчества. Не помешает взять новую высоту. Приходите на Школу малой прозы и поэзии — у меня всегда найдется для Вас пара challenges.

Вы набрали от 10 до 30 очков. Вы вполне стрессоустойчивы, но Вам не хватает радости. Проглядите список «нездоровых» пунктов, по которым Вы набрали больше двух очков, выберите самые острые проблемы и начинайте с ними работать. Профилактика творческого стресса всегда дешевле и выгодней его лечения. У меня есть книжка «Секреты Царевны-Лягушки» (Ростов н/Д: ИД «Феникс», 2012) — там описана моя психотерапевтическая система оздоровления, поддержки социальной и творческой самореализации. Купите ее и прочтите — будет легче писать и жить. А пока будете дочитывать эту книжку про писательство, берите в заданиях самые яркие и волнующие Вас темы — и смело доводите их до разрешения. Заодно и жизнь наладится.

Вышло больше 30 очков, но меньше 50. Ваш стресс — равный Вам соперник, у Вас «ничья». Он не дает Вам писать и радоваться жизни. Начните жить с улыбкой и снизьте нагрузки по самым стрессогенным типам Вашего поведении, будь то курение, алкоголь, недосыпание или конфликтные отношения с близкими. Прочтите мою книжку «Секреты Царевны-Лягушки» и, если этого не хватит, приходите ко мне на консультацию — телефон на моем сайте, который легко находится в Сети по словам «Наталья Гарбер». А пока будете дочитывать эту книжку, пишите про то, что вызывает Ваш стресс, и ищите решения этих проблем для своих героев. Вы поможете им, они — Вам. И все получится, поверьте психологу.

Больше 50 очков. Вы под гнетом серьезного стресса. Вам нужно улыбаться круглосуточно, продиагностировать свои проблемы и просить специалистов разработать для Вас системную психологическую и медицинскую стратегию психофизического оздоровления. И сделать это лучше прямо сейчас, потому что дальше Ваши антистрессовые проекты будут стоить гораздо дороже. Я веду такую программу по модели «лечение+обучение+развитие» вместе с иммунологом в Москве, мне можно позвонить по телефону, указанному на сайте www.nataliagarber.ru. У Вас серьезные проблемы, приходите — разберемся и будете отлично писать о самых сложных проблемах нашей жизни.

Глава 13 Переписка и публицистика писателя: разговор без маски бога

Вы напрасно негодуете на неумеренный тон некоторых нападений на «Мертвые души». Это имеет свою хорошую сторону. Иногда нужно иметь противу себя озлобленных. Кто увлечен красотами, тот не видит недостатков и прощает все; но кто озлоблен, тот постарается выкопать в нас всю дрянь и выставить ее так ярко наружу, что поневоле ее увидишь. Истину так редко приходится слышать, что уже за одну крупицу ее можно простить всякий оскорбительный голос, с каким бы она ни произносилась… Я бы желал, однако ж, побольше критик не со стороны литераторов, но со стороны людей, занятых делом самой жизни, со стороны практических людей…

Вот если бы ты, вместо того чтобы предлагать мне пустые запросы (которыми напичкал половину письма своего и которые ни к чему не ведут, кроме удовлетворения какого-то праздного любопытства), да собрал бы вместо того дельные замечания на мою книгу, как свои, так и других умных людей, занятых, подобно тебе, жизнью опытною и дельною, да присоединил бы к этому множество событий и анекдотов, какие ни случались в околотке вашем и во всей губернии, в подтвержденье или в опроверженье всякого дела в моей книге, которых можно бы десятками прибрать на всякую страницу, — тогда бы ты сделал доброе дело, и я бы сказал тебе мое крепкое спасибо. Как бы от этого раздвинулся мой кругозор! Как бы освежилась моя голова и как бы успешней пошло мое дело!

Николай Гоголь, из публицистического сборника «Выбранные места из переписки с друзьями»

В какой-то момент жизни писателя, когда он уже привык писать и даже немного (или много) публиковаться, обнаруживается, что публичная активность литературным творчеством не ограничивается, хотите вы этого или нет. Обозначившись в пространстве слова как действующее лицо, автор, вы оказываетесь под давлением «окололитературной необходимости» общения с игроками литературного рынка — редакторами, читателями, критиками, другими писателями, журналистами, блогерами и прочими реальными и мнимыми экспертами по той жизни, что отразится в вашем творчестве.

Это значит, что вам пора освоить два последних жанра из обязательной программы литератора — литературное письмо и эссе. Им и будет посвящена эта, последняя глава нашей книги. Я поставила эти жанры в конец, ибо нелепо становиться эссеистом, рассуждающим о своем творческом процессе, или автором писем, призывающим к публикации ваших шедевров, пока самих шедевров и связного процесса их производства еще нет и в помине. Все-таки сначала надо что-то толковое написать, а потом уже рефлексировать об этом, публично убеждать публику присоединиться к вашему восторгу или требовать анализа своих шедевров от занятых людей для СМИ.

И еще нелепо думать, что, будучи писателем, вы сможете сохранить в тайне «личную» переписку с издателем, тем более в наше время электронной связи. И, конечно, вы уже догадались, что, издав эссе в печати, вы услышите «Ну, конечно, это камень в мой огород!» от человека, которого вы даже не знаете и уж точно не имели в виду. В общем, у писателей всегда все личное становится публичным, а все публичное — частным.

Кроме того, написание писем и эссе в финале этой книги заземлит нас с вами, поможет спуститься с горних высот творчества на землю каждодневного писательского усилия по тому, чтобы созданные нами шедевры было кому читать. Ибо, как вы помните из самой первой главы этой книги, именно странное желание быть прочитанным приятно отличает писателя от графомана. А еще писателю важно, чтобы те, кто прочел его и решил высказаться, не разрушили бы жизнь автора, как критик Латунский — психику Мастера.

Приватная публицистика, или Письма для лиц, принимающих решения

Вас всех остановит неприемлемость романа, так я думаю. Между тем только неприемлемое и надо печатать. Все приемлемое давно написано и напечатано.

Письмо Бориса Пастернака Константину Паустовскому, по поводу предложения о публикации романа «Доктор Живаго» в альманахе «Литературная Москва», 1956 год

Там написано так, что все. Понимаешь. Все!.. Я думаю, что я написал вещь, равную по рангу и Рабле, и Сервантесу, и Свифту, думаю я. Но могу и ошибаться же…

Юрий Коваль, в интервью о деле всей жизни — повести-пергаменте «Суер-Выер»

Начнем с простого. Литературное письмо писателя адресуется редакторам, которых он убеждает себя опубликовать, критикам, которые его бичуют или хвалят, а также друзьям, которые, как он надеется, ищут истину — и потому скажут ему правду о его произведениях. Всем этим очень разным людям стоит писать письма, от которых обеим сторонам — и вам, и им — будет толк. Как это сделать, мы сейчас и проясним.

Начнем с редакторов журналов и издательств, их рецензентов и главных редакторов, а также прочих влиятельных экспертов и официальных лиц, по долгу службы способных и заинтересованных продвинуть хороший текст к публикации. Все они люди опытные в отборе пригодного для их изданий от непубликабельного, имеющие свои вкусы и пристрастия, — и занятые своими (а не вашими) разнообразными и нужными им делами.

Посему дайте им нужную информацию, не критикуйте их взгляды и сделайте это кратко и живо, в духе талантливого писателя малых форм, уважающего время, личное достоинство, потребность в комфорте и иные интересы собеседника. Делается это так:

1. Текст. Журнал обычно хочет видеть текст рассказа, подборки стихотворений или повести полностью. Издательства предпочитают синопсис (краткое описание содержания) и первую главу, по которой редакторы и эксперты могут оценить ваш профессионализм в целом и уместность данного конкретного текста в их издательских планах. В случае журнала отлично, если вы предложите свой текст в его уже существующий раздел, а в случае книги будет славно, если вы опишете ее целевую аудиторию, дадите сравнительный анализ книг своего сегмента и обозначите преимущества своего текста. А также укажете серию или категорию книг издательства, в которую хотите попасть. В любом случае прочтите на сайте издательства или издания, что они принимают и по каким каналам (электронной почтой, обычной почтой, на какие адреса, в каком формате), — и сделайте то, что они просят, так, как они просят. Это элементарное уважение к людям, ниже которого ваше общение с ними все равно толком не произойдет.

2. «Текст-драйв». Если текст книги не закончен и вы шлете первую главу, то напишите дедлайн, к которому вы планируете завершить ваш шедевр. Также надо приложить рабочее оглавление с кратким описанием содержания каждой из глав примерно на абзац. По этой книге, например, я показала издательству подробное оглавление — главы и параграфы, что позволило моему рекомендателю составить представление о будущем тексте и сказать — да, это интересно. Посему постарайтесь, чтобы в первой главе было ощущение, что сказанное вами — это информация «из первых рук». Вы там были, вы знаете материал глубже и шире, чем открывшийся читателю клочок текста, — и материал этот «горячий», значимый, волнующий. Первая глава — ваше показательное выступление для редактора. Напишите ее наилучшим образом. Кстати, это заставит вас не спускаться ниже ее уровня и дальше — а значит, вся книга будет блестящей. То же самое с текстом для журнала, только там вас оценят по первой странице, а не первой главе. Так выдайте на этой странице гейзер вашего таланта, ибо эта страница вас продает!

3. Внешний вид. Есть только один шанс произвести первое впечатление. Пришлите своим респондентам текст в виде, который приятно читать. Печатная версия — на чистой бумаге, с четкими буквами, в удобном для чтения форматировании и читабельных шрифтах, с вашими данными на первых страницах, сквозной нумерацией — и все это в пристойной папочке. Электронная версия — тоже в читабельном формате общеупотребимого текстового редактора, причем файлом разумного размера, который получатель не устанет качать. Помните, что грамотность текста в наше время — это элементарная вежливость. Проверьте ваш текст перед отправкой, вычитайте его. Отвратительно видеть профессора, пишущего «карабли» — неграмотное слово буквально «кидается» в глаза и иногда после этого даже хороший текст неприятно читать. Известно, что даже у больших писателей орфография порой хромает, но когда впервые видишь рукопись с этим «караблем», то впечатление все равно испорчено. Штампы, избыточность и невнятность тоже быстро утомляют.

4. Четче! Заявки на издание должны быть четко структурированы, поэтому разделите на внятные части текст своего обращения — сопроводительное письмо редактору, демонстрационная глава, синопсис, рабочее оглавление, ваше резюме и пресс-кит, рекомендательные письма и прочие материалы, демонстрирующие достоинства вас как автора и сам текст. Все это надо озаглавить и включить в единый пакет материалов в таком виде, чтобы занятой и незаинтересованный редактор или эксперт легко отличил, что есть что. Ваше позиционирование должно быть узнаваемо и относимо к известной категории, либо очень четко и «вкусно» описано как инновационное предложение. Формат подачи должен быть известен и понятен издательству и его сотрудникам. Когда вы присылаете свой тест в общем потоке, вы должны выделиться за счет превышения их ожиданий в рамках привычных форматов, а не за счет неудобств, которые вы им доставите при получении, чтении и обработке вашей заявки. И, кстати, если в ваша рукопись использует фотографии, иллюстрации, документы или материалы из других печатных изданий, обозначьте, как в отношении чужих материалов соблюдены все авторские права и на каких условиях у вас есть разрешение на их использование в вашем тексте.

5. Адресней! Изучите журналы и издательства, печатающие тексты вашего жанра, направления, профиля. Пролистайте сайт, поймите, как здесь пишут аннотации к текстам и книгам, какие стили и жанры поддерживают. Найдите близкие, смежные с вашей книги или тексты, прочтите их в Сети или на полках ближайшего книжного. Сходите на презентацию авторов, с которыми чувствуете близость, или тех, кого издательство или журнал очевидно продвигает. Поглядите, как они общаются с людьми, как подают и «продают» себя. Примерьтесь, нравится ли вам такой стиль общения и отношения к себе, и если да, как вы будете выглядеть в таком «коммуникативном костюме». Поглядите на новостную линейку журнала, издательства — и сходите на ближайшую презентацию, книжную ярмарку, издательскую конференцию или иное событие, где будут выступать и общаться с публикой его редакторы и спикеры. Послушайте, в чем они заинтересованы, поглядите, как себя ведут, поговорите с ними, по мере возможности, о взаимовыгодном сотрудничестве в рамках их планов и интересов.

6. Резюме, рекомендации, пресс-кит и прочие «доказательства жизни». Издателю, редактору, рекомендателю важно знать, что вы уже сделали как автор и что вы сделали в областях, которые могут помочь вам быть хорошим автором. Включите в свое сопроводительное письмо список приложенных материалов. Обозначьте в кратком резюме свой авторский опыт: где, что и в каких объемах вы уже публиковали, какие у вас есть награды или знаки читательского признания, что писала о вас пресса, какой опыт и образование помогают вам развивать писательские навыки и т. д.

В Сети полно описаний того, как писать резюме, я не стану тратить здесь на это время. Просто помните, что ваша автобиография и прочие «продающие» материалы — это все сублитературные истории малой формы. Как сказал мне один мой работодатель, «я позвал вас, потому что ваше резюме захватило меня как хороший роман». Пишите свои резюме так же.

7. Продающие контакты. Одно из самых больших достоинств автора в глазах издателя — это готовая аудитория. Если вы бизнес-тренер или консультант и можете порекомендовать ваши книги клиентам, это вдохновляет. Если вы поэт, читающий на вечеринках, где купят ваш сборник, — дивно. Если вы можете разместить новость о своей публикации в журнале, газете, в радиопередаче или на сайте, окучивающем целевую аудиторию текста, — очень хорошо. Если вы способны напечатать новеллу из серии, отрывок из поэмы, фрагмент из повести, заманивая читателей купить полный текст, — классно. У вас есть журналисты, готовые взять интервью в связи с планируемой публикацией, — великолепно. Знакомый критик или эксперт планирует написать статью с упоминанием или разбором — замечательно. А если вы публичная персона, выступающая по ТВ, и сами расскажете миллионам о том, что написали шедевр, — просто прекрасно.

Карта вашего путешествия к успешной публикации

Сейчас прочел «Вечера близ Диканьки». Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. И местами какая поэзия! какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошел в типографию, где печатались «Вечера», то наборщики начали прыскать и фыркать, зажимая рот рукою. Фактор объяснил их веселость, признавшись ему, что наборщики помирали со смеху, набирая его книгу. Мольер и Фильдинг, вероятно, были бы рады рассмешить своих наборщиков. Поздравляю публику с истинно веселою книгою, а автору сердечно желаю дальнейших успехов. Ради бога, возьмите его сторону, если журналисты, по своему обыкновению, нападут на неприличие его выражений, на дурной тон и проч. Пора, пора нам осмеять les précieuses ridicules нашей словесности, людей, толкующих вечно о прекрасных читательницах, которых у них не бывало, о высшем обществе, куда их не просят, и все это слогом камердинера профессора Тредьяковского.

А. С. Пушкин, из письма 1831 года к издателю «Литературных прибавлений к Русскому инвалиду» А.Ф. Воейкову, опубликовавшему «Вечера на хуторе близ Диканьки»; напечатано в «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду»

Главные вопросы для составления литературного письма просты:

1. Что вы сообщаете? О чем письмо, его главные сообщения, тезисы.

2. Кому? Кто получатель, и каковы ваши взаимные интересы.

3. Зачем? Цель письма, что же вы предлагаете и какого отклика ждете.

4. Как? Стиль и тон обращения, позволяющие вам достучаться до собеседника.

Структура письма включает шапку (дата, логотип учреждения, реквизиты отправителя), если документ официальный — например, рекомендация. Затем идет обращение к адресату, собственно текст письма, с четким разбиением на абзацы по числу тезисов послания, — и любезное завершающее обращение с вашей подписью. Тело письма пишется единым шрифтом, в идеале отформатированным по левому краю или по ширине страницы. Это тоже важно — страшно неудобно читать плохо отформатированный текст.

Для облегчения восприятия рекомендуется сохранять общую структуру письма в каждом пункте. При этом избегайте повторения слов в начале каждого пункта. Перечисления, требующие пояснений или длинных фраз, выделяйте отточиями или номерами и выносите в отдельные абзацы. Нумерованным перечислением пользоваться в случае, когда пункты проранжированы и их последовательность принципиальна. Пункты, помеченные отточиями или цифрами со скобками, надо начинать со строчной буквы, нумерованные пункты с точкой после номера начинаются с прописной (заглавной) буквы.

В длинных письмах и перечислениях рекомендовано введение заголовков, выделенных толстым шрифтом, как это сделано в этой книге, являющейся, в своем роде, письмом к вам, уважаемый читатель.

Конечно, когда отношения становятся менее формальными, письма также приобретают более художественный и неформальный вид. В 1831 году Плетнев познакомил Гоголя с Пушкиным, те подружились, встречались, вели переписку, и в дальнейшем Пушкин с живейшим интересом следил за творческими успехами Гоголя. История про наборщиков в эпиграфе данного параграфа — это пересказ только что полученного Пушкиным в тот момент письма от Гоголя.

Само письмо — это рекомендация личная, включающая отзывы широкой публики, достойные Мольера, предупредительный выпад в сторону критики со стороны журналистов или писателей, могущих повредить автору. Кстати, предположение Пушкина оправдалось. В общем хоре восторженных отзывов о «Вечерах на хуторе близ Диканьки» прозвучали резким диссонансом выступления некоторых критиков, например Н. Полевого, напечатавшего в «Московском телеграфе» статью, обвиняющую Гоголя в «желании. подделаться под малоруссизм» и «скудости изобретения», в «отступлении от устава вкуса и законов изящного» и «ошибках против правописания». Пушкин, будучи опытным дуэлянтом, отразил это нападение до его начала, отпозиционировав критика как смешную жеманницу («Les Précieuses ridicules») из одноименной комедии Мольера.

Чтобы не уподобиться г-ну Полевому, в литературных письмах, куда бы вы их ни посылали — в журнал или на сайт, редактору или другу, вам нужно следовать карте литературного письма, а именно:

1. Обозначить задачи письма, в числе которых могут быть поддержание или развитие отношений (поздравление, выражение поддержки — «в связи с юбилеем Вашего издательства…»), информирование о ходе событий или запрос о таковой информации («хотел бы узнать о сроках обещанной публикации…»), просьба или отказ («при всем уважении к Вам перенос моей статьи в следующий номер считаю недопустимым, ибо…»), ответ на вопросы или отчет («по Вашему запросу сообщаю…»), побуждение к действию или его остановке («в связи с интересом читателей к предстоящей книжной ярмарке прошу…»), мотивация к изменению поведения, с предложением вариантов решений («убедительно прошу принять во внимание… и рассмотреть…»), и пр.

2. Сквозная тема и идея письма: четко сформулируйте ваше основное предложение по решению задачи письма. Оно должно вписываться в ваш бренд, разработанный в задании к главе 9. И помните — если в коммуникации вас уже обозвали смешной жеманницей, не интересной дамам и не допущенной в высшее общество, укол надо парировать в самом начале вашего ответа. Иначе вы так и будете зазря топтаться на остроумно предложенном вам клоунском ковре.

3. Тезисы: обозначьте главные утверждения, которые вы хотите донести до читателя в сюжетной последовательности, эффектно убеждающей его принять вашу сторону, принять ваше предложение и совместно с вами, обоюдовыгодно, решать предложенную задачу — например, публикации и поддержки вашего шедевра. Вспомните главу 3 о построении сюжета, — и будьте кратки и неотразимы. Краткость — вообще признак победителей. Обмен самыми лаконичными письмами произошел между Виктором Мари Гюго и его издателями Херстом и Блакеттом в 1862 году. Писатель был на отдыхе, но ему не терпелось узнать, как продается его роман «Отверженные». Он написал: «?». Ответ был: «!».

4. Центральные события и аргументы: приведите ключевые факты, логические (рациональные) и ценностные (эмоциональные) аргументы письма, позволяющие выразить сквозную идею и решить задачу письма. Избегайте многозаходности: выдавайте каждый аргумент единожды, группируя вокруг него подчиненные соображения. И будьте логичны.

5. Стиль: все перечисленное выше может быть выражено преимущественно рационально, в виде системы аргументов и шагов, или иррационально, в виде эмоционально цепляющей «героический» истории в духе главы 4. Но в любом случае стиль должен заставить читателя обоими полушариями мозга склониться в вашу сторону, как героя предложенной истории. И принять предлагаемые вами решения ко всеобщей радости и пользе. Ключевые правила стильного литературного письма просты. Избегайте подобострастия, двусмысленности и повторов. Используйте активный залог, простые предложения, прямой порядок слов, разнообразие приемов письма и прочие рекомендации главы 5. Балансируйте официальную четкость обращения к собеседнику эмоциональным пониманием его интересов и сдержанным чувством юмора в отношении себя.

И что бы вам ни ответили, приватно или публично, на страницах печати или в кулуарах, помните: критики способны заставить мир обратить внимание на очень посредственного писателя; мир может сходить с ума по писателю вовсе недостойному, но в обоих случаях это не может продолжаться долго. Это сказал Сомерсет Моэм, а он знал, что говорит. Поэтому делайте что должно, и будь что будет.

Эссе для печати. Комментарий писателя к самому себе

Содержание моей книги — я сам. Это искренняя книга, читатель. Она с самого начала предуведомляет тебя, что я не ставил себе никаких иных целей, кроме семейных и частных. Я нисколько не помышлял ни о твоей пользе, ни о своей славе. Силы мои недостаточны для подобной задачи. Назначение этой книги — доставить своеобразное удовольствие моей родне и друзьям: потеряв меня (а это произойдет в близком будущем), они смогут разыскать в ней кое-какие следы моего характера и мыслей, и благодаря этому, восполнить и оживить то представление, которое создалось обо мне.

Мишель Монтенъ, сборник эссе «Опыты», 1580 год

Взгляд художника на явления внешней и внутренней жизни отличается от обыкновенного: он более холоден и более страстен… Поэта рождает не дар творческого вымысла, а дар одухотворения… Искусство — самый прекрасный, самый строгий, самый радостный и благой символ извечного, не подвластного рассудку стремления человека к добру, к истине и совершенству… Совершенство приносит большую радость…

Томас Манн, мастер интеллектуальной прозы, лауреат Нобелевской премии по литературе (1929)

Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает.

Осип Мандельштам, поэтологическое эссе

«Разговор о Данте», 1933 год

Делая, что должно, и продавая свои шедевры редакторам и публике, вы так или иначе окажетесь в поле публичной дискуссии. А значит, кроме литературных писем всех сортов начнете писать эссе, ибо орудие писателя — это текст, как бы вы ни любили ТВ или радио. Слово «эссе» в дословном переводе означает «попытка, проба, очерк». Форматы его включают философское и публицистическое эссе «о природе вещей», упоминавшийся в главе 6 литературный очерк. В эссеистический жанр вписывается открытое письмо, подобное тому, что написал Пушкин о «Вечерах на хуторе…», и частное литературное послание вашему редактору, а также открытое или тайное завещание и наконец, современные авторские формы постмодернистских текстов нашего времени, включая блоги.

Эссеистический стиль восходит к античным временам. В его истории — декламации Лукиана, диалоги Платона, трактаты об ораторском искусстве Марка Тулия Цицерона. Эссе зиждется на личностном отношении человека к миру. «Человек — мера всех вещей», — утверждал Пифагор еще в V веке до н. э. И с тех пор ощущение своего «я» в мире, внимание к своим мыслям и желание самовыразиться неистребимо.

Ввиду разнообразия этого самовыражения эссе принадлежит к слабо структурированным жанрам, которые не предполагают четких контуров. Его самые общие характеристики — космополитический, всеобщий, универсальный текст… Авторское «я» эссеиста соединяет жизненное и философское осмысление проблемы «я и мир» в особом ракурсе. Композиция эссе — свободная. Оно соединяет эпохи, культуры, весь человеческий опыт и знания. И сам жанр — это модель «заимствований у других» того, что «повышает ценность… изложения» (М. Монтень). Сегодня все это называется «интертекстуальность» и обозначает постмодернистское «заимствование у других», неизбежное в мире, где так много уже написано, сказано и сделано.

Общая возвышенная тональность — главная примета эссеистического стиля. Она поднимает эссеистические произведения над всеми остальными жанрами, придавая ему патетику и элемент горней загадочности. Эссе как жанр обозначило себя четко в 1580 году, когда Мишель Монтень опубликовал во Франции книгу «Опыты», цитата из которой стоит эпиграфом к этому параграфу.

Создавая эссе, нужно учесть три главные его компоненты:

• Смысл и послание. В эссе могут соединяться эпохи и судьбы отдельных людей, философские концепции и повседневные дела, факты и мнения. В идеале ваше эссе должно нести читателю сквозную мысль, имеющую не просто прикладной смысл, как в письме, но смысл широкий, философский и жизненный. Факты, комментарии, стилевая подача — все должно выстроиться вокруг одной центральной идеи эссе. Это верно для открытого письма в прессу и пресс-релиза, литературного завещания и философского труда. Чем ближе вы к последнему, тем более высокое и обобщающее послание должно проявиться для читателя сквозь текст.

• Композиция и речь. Жанровая свобода позволяет вам все: от исторической эпики до интимной лирики, от сложных абстракций до простейшей конкретики. Но обязывает к внятной композиции и единому стилю, которые и объединяют использованное разнообразие литературных техник в единый гармонический текст.

• Стилистическая модель. Автор пропускает через себя весь мир на глазах у читателя. Для этого годятся все приемы речи: рассказывание реальных и вымышленных историй, описание внешности и сути вещей, рассуждение и комментирование, смешение жанров. Писатель может затеять длинный монолог или провести самоанализ, ввязаться в диалог с реальным или воображаемым оппонентом, пуститься в воспоминания или ассоциативные игры, использовать афоризмы или философскую логику. Главное, чтобы в итоге возникло эссе — жанровое объединение авторской мысли и образа.

В написании эссе важны самоирония и понимание своего небольшого — при любом уровне авторского величия — места в жизни, о которых мы говорили в параграфах о литературном письме. Но если в письмах самоирония и отсутствие мании величия нужны для контакта с отдельным адресатом, то в эссеистике — для того, чтобы ваш публицистический голос не портил небесных звуков, проводником коих вы являетесь как писатель. Опасность сорваться в дурное проповедничество и перепутать себя с Богом для писателя всегда велика.

Лучшая прививка от этой опасности — пример гениев, у которых философская глубина и самоирония сочетаются лучше всех, посему далее я приведу из Александра Сергеевича Пушкина. А вы по предложенным выше схемам уже сами разберетесь, что там к чему.

Секреты продающего текста: как донести, не расплескав?

Мне нечего декларировать, кроме моего гения.

Оскар Уайльд, ответ на вопрос нью-йоркских таможенников

Плох тот писатель, которому не верят на слово.

Эмиль Кроткий, советский поэт, сатирик и фельетонист первой половины XX века

Автор сам себе царь и Бог до тех пор, пока не получит первый гонорар.

Борис Кригер, писатель, поэт, эссеист; родом из Екатеринбурга, живет и работает православным священником в Канаде; публикуется в Америке, Европе, Израиле и Китае

Ну, хорошо, вы написали письмо с предложением о публикации вашего текста. Дополнили его автобиографией и отзывами прессы, рекомендациями экспертов и прочими мотивирующими материалами. Теперь главный вопрос — сработает ли все это? Купят ли ваш текст, примут ли его к публикации, т. е. — зацепит ли он ваших опытных читателей — редакторов, издателей, критиков? Воспримут ли его они его «мозжечком», как говорит Алексей Варламов? Воспримут, если ваши тексты будут продающими.

Вся эта книга посвящена тому, как написать хороший художественный текст и прожить хорошую писательскую жизнь. Этот параграф мы посвятим продающим текстам, перекидывающим мостик от написания хорошей литературы к ее не менее блестящему продвижению в печать. А потом я покажу вам, что хороший художественный текст — также продающий. Только «продает» он не товар, продукт или услугу, а новую картину мира и новое поведение читателя, принявшего эту картину умом и сердцем.

Прозу и поэзию написать гораздо сложнее, чем эффективное продающее письмо, ибо задачи ее намного выше, чем мотивация к покупке. Однако научившись делать текст продающим, вы сможете использовать этот ингредиент писательской кухни везде, где будет необходимо.

В первую очередь умение продавать понадобится в письмах и эссе, призывающих редакторов и издателей прочесть и напечатать ваши тексты, чтобы их купили и прочли ваши потенциальные читатели. Итак, давайте научимся убеждать людей технологично. Общая схема такова: «определить целевую аудиторию и ее главные потребности, которые ваш «продукт» удовлетворяет; привлечь внимание людей; заинтересовать их; нарисовать образ цели; рассказать увлекательную историю; указать причины и привести доказательства в пользу вашего предложения; отмести возражения и дать гарантии; призвать к немедленному действию и дать напоминание, что будет, если «нет», и что — если «да» прямо сейчас».

Теперь эту схему я дам в подробностях. А вы возьмите свой шедевр (текст, который хотите опубликовать в журнале или ИД, писательскую карьеру, идею литературного проекта и пр.) — и создайте для него продающий текст, ответив на следующие вопросы:

1. Кто ваш клиент и как его мотивировать? У вас два типа клиентов — дистрибуторы (редактор, издатель, эксперт конкурса, руководитель сайта или проекта, критик и пр.) и собственно читатели. Первых надо заинтересовать прибыльной продаваемостью вашего шедевра, вторых — собственно текстом. Прибыль дистрибутора зависит от того, кто вас будет читать. Поэтому первое, что следует описать в продающем письме, — кому нужен ваш текст? Социально-демографический портрет и сегментацию целевой аудитории малой прозы и поэзии я привела в главе 10. Если вы пишете для менее трепетной и более широкой аудитории, прибавьте еще ту ее часть общей читательской массы, которую я описала в главе 9. Когда портретная галерея читателей устроится в вашем сознании, подумайте о том, как они устроены, т. е. чего они хотят и чего боятся? Страх и желание — это два основных мотиватора, и вам надо понять, чем «пугать» и к чему привлекать ваших читателей. Сделать это надо так же, как в главе 4 вы заставляли героев совершать подвиги. То есть по пирамиде Маслоу.

Перечтите четвертую главу и постройте мотивационную схему для ваших читателей так, чтобы она двигала их вверх по пирамиде к значимым для них (!) целям и ценностям.

2. Главное позитивное желание вашего клиента, его «хочу» — основа для вашего продающего текста. Чтобы понять суть желаний, забудьте о себе и на время «сядьте в кресло» своих читателей. Представьте себе их жизнь, вы ж писатель как-никак. Ощутите их волнения, потребности, страсти и мечты. Полюбите их не меньше, чем себя и своих героев. И тогда выделите самое главное их желание, которое тянет за собой все остальные. То, как ваш текст отвечает на это желание и удовлетворяет его, и будет главной темой вашего продающего письма. Теперь вам просто надо описать тому, кто может вас опубликовать, каков ваш читатель и почему он вопьется в ваш текст, как пчела в цветок. Ваша сверхцель — завоевание всех целевых клиентов. Покажите в письме издателю или редактору, как вы с ним сделаете это вместе, — и публикация у вас в кармане. Покажите в эссе читателю, как его желание исполнится от прочтения вашего текста, и он кинется его покупать. Вот и все.

3. Искусство превращения вашего «продукта» в объект желаний клиентов: как представить то, что у вас есть, как то, чего они хотят? Когда вы напишете первую версию продажи своего шедевра, то обнаружите, что описали его свойства, возможно указали преимущества — и наверняка забыли о выгодах ваших читателей-редакторов. Теперь давайте исправим эту распространеннейшую ошибку. Переведите всю историю на тему «свойства — преимущества — выгоды» в историю выгод читателя и издателя. Написали? Дивно. Теперь суммируйте все даваемые вами выгоды в новую историю жизни читателя и редактора, т. е. создайте соблазнительный прецедент исполнения их главной мечты. Вы писатель, так что сможете. В случае затруднений вернитесь к предыдущим главам этой книги.

4. Как захватить внимание? Искусство кратких обращений. Теперь, когда у вас есть продающий текст, ему нужны еще более продающие призывы. Обычно к этому моменту в тексте много наворотов и сложностей, меж тем в идеале продающий текст должен быть понятен семилетнему ребенку. Потому что все более сложное продает хуже. Поэтому давайте сделаем текст доступным для масс, в пределах вашего вкуса и высокого IQ. «Сборка» надежных продающих заголовков для масс проста:

• Используйте какое-нибудь продающее слово: вы/ты, скидка/специальное предложение/бесплатно/выгодно, легко и быстро, новинка/новый/наконец-то, впервые/внимание/представляем, срочный/только сейчас/спешите/последний шанс, эксклюзивный, гарантированный,как сделать, уникальный/ революционный/сенсационный/чудо/волшебный/правда о.

• Примените какой-нибудь из надежных шаблонов фраз: Внимание, ЦА! (Домохозяйки, сюда! Предупреждаем владельцев автомобилей!), Преимущество/ польза/гарантии, вы сможете быстро и легко (достичь мечты с моим текстом)! Новый прорыв/найден древний секрет! Скидка/бонус/бесплатно! Как (вам) сделать/достичь… (своей мечты)? Вы (еще) не… (исполнили свою мечту)?

• Укажите, почему наше предложение лучше всех или прочих (классный текст от специалиста; тема, волнующая всех; такие-то ВИПы уже прочли и счастливы)? Отзыв и рекомендация эксперта: о!/я потрясен/только в этом шедевре.

• Используйте заглавные буквы («Это ГЛАВНОЕ событие года!») и цифры — 10 ведущих критиков, 100 почитателей, 10000 читателей. Визуализируйте результаты, которые получит издательство и читатель, покажите, как они изменятся благодаря вашему тексту и сотрудничеству с вами.

• Когда решите, что из перечисленного допустимо использовать в вашем случае, сделайте свой заголовок многослойным, как сказка, в которой каждый читатель находит свой уровень желанного смысла.

5. Как завоевать доверие? Мясо доказательств. Вы призвали, предложили, заинтересовали собой. Редактор или читатель вдохновился правым полушарием мозга, отвечающим за образы и эмоции, и тут… сработало левое полушарие, требуя доказательств и логики. Посему возьмите все тезисы вашего послания или эссе и проверьте надежность аргументов и обоснованность заявок, придайте силу гарантиям и вес обещаниям, докажите реальность фактов и значимость рекомендаций. Тут вам пригодятся списки предыдущих успехов и эффектное резюме, отзывы экспертов и истории успеха первых читателей. Изложите все это на языке своих редакторов и читателей, — и проверьте на семилетнем ребенке. Проверили? А теперь перейдем к главным секретам продающего текста.

Не полюбишь — не продашь

Тогда я стал производить репетиции по ночам. Я брал маленькое зеркало, садился перед ним, отражался в нем и начинал говорить: «Иван Васильевич! Видите ли, в чем дело: кинжал, по моему мнению, применен быть не может…» И все шло как нельзя лучше. Порхала на губах пристойная и скромная улыбка, глаза глядели из зеркала и прямо и умно, лоб был разглажен, пробор лежал как белая нить на черной голове. Все это не могло не дать результата, и, однако, выходило все хуже и хуже. Я выбивался из сил, худел и немного запустил наряд. Позволял себе надевать один и тот же воротничок дважды.

Однажды ночью я решил произвести проверку и, не глядя в зеркало, произнес свой монолог, а затем воровским движением скосил глаза и взглянул в зеркало для проверки и ужаснулся. Из зеркала глядело на меня лицо со сморщенный лбом, оскаленными зубами и глазами, в которых читалось не только беспокойство, но и задняя мысль. Я схватился за голову, понял, что зеркало меня подвело и обмануло, и бросил его на пол. И из него выскочил треугольный кусок. Скверная примета, говорят, если разобьется зеркало. Что же сказать о безумце, который сам разбивает свое зеркало?

— Дурак, дурак, — вскричал я, а так как я картавил, то показалось мне, что в тишине ночи каркнула ворона, — значит, я был хорош, только пока смотрелся в зеркало, но стоило мне убрать его, как исчез контроль и лицо мое оказалось во власти моей мысли и …  а, черт меня возьми!

Я не сомневаюсь в том, что записки мои, если только они попадут кому-нибудь в руки, произведут не очень приятное впечатление на читателя. Он подумает, что перед ним лукавый, двоедушный человек, который из какой-то корысти стремился произвести на Ивана Васильевича хорошее впечатление.

Не спешите осуждать. Я сейчас скажу, в чем была корысть. Иван Васильевич упорно и настойчиво стремился изгнать из пьесы ту самую сцену, где застрелился Бахтин, где светила луна, где играли на гармонике. А между тем я знал, я видел, что тогда пьеса перестанет существовать. А ей нужно было существовать, потому что я знал, что в ней истина. Характеристики, данные Ивану Васильевичу, были слишком ясны. Да, признаться, они были излишни. Я изучил и понял его в первые же дни нашего знакомства и знал, что никакая борьба с Иваном Васильевичем невозможна. У меня оставался единственный путь: добиться, чтобы он выслушал меня. Естественно, что для этого нужно было, чтобы он видел перед собою приятного человека. Вот почему я и сидел с зеркалом. Я старался спасти выстрел, я хотел, чтобы услышали, как страшно поет гармоника на мосту, когда на снегу под луной расплывается кровавое пятно. Мне хотелось, чтобы увидели черный снег. Больше я ничего не хотел.

И опять закаркала ворона.

— Дурак! Надо было понять основное! Как можно понравиться человеку, если он тебе не нравится сам! Что же ты думаешь? Что ты проведешь какого-нибудь человека? Сам против него будешь что-то иметь, а ему постараешься внушить симпатию к себе? Да никогда это не удастся, сколько бы ты ни ломался перед зеркалом.

А Иван Васильевич мне не нравился. Не понравилась и тетушка Настасья Ивановна, крайне не понравилась и Людмила Сильвестровна. А ведь это чувствуется!

Михаил Булгаков, «Театральный роман»

Положим, интерес и доверие читателя вашего письма или эссе вы получили. Теперь надо закрепить успех и заставить ваш текст вызывать любовь. Как? — Излучать ее:

1. Как соблазнить клиента? Ваш текст или литературный проект станет жгуче интересен издателям и читателям, если они почувствуют вашу страсть к ним самим. Чтобы ввести клиентов в покупательский транс, войдите в него сами и расскажите, как изменится их жизнь с вашим текстом. Проведите их по пути к счастью, используя «фразы-навигаторы»: представьте себе; только подумайте, что было бы; ощутите, как; мысленно перенеситесь на 5 лет вперед; разве не замечательно было бы; вспомните, как в детстве; как вам известно; вы достаточно умны/неординарны, чтобы… Начните точно там, где читатель сейчас находится мыслями и сердцем, согласитесь с тем, что у вас с ним есть на пересечении интересов, и направьте человека в нужное вам русло. Ведите читателя от него теперешнего к нему желанному, продавайте ему мечтаемые перемены в нем самом: вы уже видите, как; шаг за шагом; когда вы осознаете эту информацию; это вызовет у вас интерес; вы будете все лучше и лучше; по мере чтения вы станете… Если вы ведете читателя письма или эссе туда, куда действительно хотите вместе с ним попасть, в этих техниках нет ловушек. Если вы заманиваете его в его личную яму, то упадете туда вместе. Поэтому если эта часть не выходит, вернитесь к пункту 2 и полюбите своих читателей и редакторов. Если это невозможно — ищите другую целевую аудиторию.

2. Как удержать интерес? Заинтересованный читатель вашего послания соблазнен, доказательно убежден и влюбленно движется к обещанным вами перспективам. Теперь надо, чтобы у него хватило сил дойти до них. Для этого нужно то же, что для хорошей истории: неотразимое предложение (проверьте его еще раз), потрясающая история с интересным конфликтом (ловушка внимания читателя) — и гипнотический заголовок. В письме или эссе читателя держат в напряжении так же, как в новелле, только стиль текста более деловой. Используйте открытые (требующие подробного размышления) и закрытые (требующие ответа да или нет) вопросы, в том числе риторические. Играйте на любопытстве и интриге сюжета (не забудьте активный залог для динамизма!). Похвалите читателя за то, в чем он, по-вашему, хорош. Предложите ему выбор между двумя нужными вам вариантами, не обременяя всеми остальными. Дайте редактору или издателю дополнительные стимулы, скидки и бонусы. Если эссе или письмо длинное, в нем нужны повторы и напоминания — как спусковые механизмы вовлечения. Когда доредактируете текст с учетом этих подходов, прочтите его глазами занятого человека и поправьте так, чтобы, читая начало и конец или просто пробежав глазами по заголовкам, читатель понял и вдохновился вашим предложением.

3. Как снять потенциальные возражения? Ваш адресат обычно не глупее вас, но взгляды и опыт у него иные, посему у него обычно есть возражения и контраргументы. Письмо или эссе он читает в одиночестве, и у вас нет возможности вступить в диалог в тот момент. Так что надо сразу встроить ответы на потенциальные возражения в продающий текст и снять возражения еще до их появления в уме читателя. Вот типичные ответы на стандартные возражения: нет возможности — покажите, как изыскать; не нужно — приведите выгоды адресата при осуществлении ваших предложений; не верю — приведите доказательства в системе его ценностей. Не интересно — покажите, как ваше предложение осуществит его мечты. Не понимаю — дайте знакомый читателю прецедент или сравнение по аналогии. «Мне надо подумать, давайте подождем» — проясните причины торможения и покажите, как убрать «тормоза», а заодно покажите другие возможности, которые дает ваше предложение. Когда создадите текст, шаг за шагом снимающий потенциальные возражения клиента вплоть до переломного момента и принятия решения об издании или покупке вашей книги, отложите текст ненадолго, а потом «сядьте в кресло клиента» и почтите его снова. Ну как, отбились?

4. Как добиться, чтобы клиенты страстно захотели то, что у вас есть? В общем, ваш продающий текст сейчас уже почти совершенен. Главный дефект, которым он может обладать на данный момент, — это недостаток модальностей в описании. Модальности дают читателю впечатление по пяти каналам чувств — зрение, слух, вкус, осязание и обоняние. Есть еще интеллектуальный образ — алгебра чувственной гармонии. Пройдитесь по своему тексту и расширьте все описания так, чтобы читатель мог увидеть, услышать, почувствовать вкус, осязать, обонять и осознать ваше ключевое предложение. Сделайте свое предложение таким полимодальным, чтобы слепоглухонемой кататоник почувствовал и понял, как ваша соблазнительная история приведет от конфликта его мечты с реальностью через переломный момент к исполнению главного желания. Добейтесь риторическими вопросами, чтобы, читая текст, клиент сказал «да, да, да» на ваше предложение и сам пришел к нужным вам выводам. Последнее — это как раз талант писателя. Не выходит — перечтите главы 3–5 этой книги.

5. Как побудить читателя вашего письма или эссе к «покупке»? В общем, мы почти закончили ваш продающий шедевр. Осталась лакировка: перечтите текст, проверяя, вызываете ли вы последовательно внимание, интерес, желание и действие предполагаемого читателя письма или эссе. Ясны ли проблема, ваше обещание, доказательства и цена решения. Складно ли сочетаются заголовок, ваше предложение, причины/гарантии/ выгоды/уникальность, описание, что будет в случае отказа или немедленного согласия. Есть ли в тексте кризис, переломный момент, вызывает ли он катарсис, является ли решение развязкой, а заключение — призывом. Есть? Поначалу все это кажется сложным, но поверьте, когда вы набьете руку, то будете легко писать эффектные продающие тексты пачками. И получать желаемое от симпатичных вам людей.

Как видите, схема написания продающего шедевра проста: нужно намерение (хочу продать — почему, зачем, что, кому), затем исследование (что за клиенты, каков продукт, в чем выгоды предложения и пр.) и созидание. Затем следует переписывание (короче, ярче, точнее, для всех) и тестирование на эффективность, которых со временем будет все меньше, ибо вы научитесь сразу писать для нужных людей нужные слова в нужном порядке. В Школе малой прозы и поэзии мы каждому автору делаем его «личный чемоданчик продающих инструментов». Приходите — подберем его и вам.

А если ваш адресат нравится вам настолько же, насколько Иван Васильевич был омерзителен Максудову, и любви к нему нет, а текст публиковать надо? Ну, тогда показываю, как решает эту проблему гений прозы и поэзии, солнце русской поэзии Александр Сергеевич Пушкин. И, кстати, оцените эпиграф Марины Цветаевой — даже когда адресат вам нравится, этот протест будет подниматься в вашей творческой душе каждый раз, когда вам надо будет продавать плоды своего писательского труда, бунтовщически шепча про себя «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».

Посему просто будьте честны с собой, и с собеседником делайте так: «садитесь в его кресло», как я вам предложила, и… пишите как Пушкин о том, что из этого выйдет.

Воображаемый разговор Пушкина с Александром I как «продающее эссе»

Поэта, не принимающего какой бы то ни было стихии — следовательно и бунта — нет. Пушкин Николая опасался, Петра боготворил, а Пугачева — любил… Найдите мне поэта без Пугачева! без Самозванца! без Корсиканца! — внутри. У поэта на Пугачева может только не хватить сил (средств). Но намерение есть всегда.

Не принимает (отвергает и даже — извергает) человек: воля, разум, совесть.

В этой области у поэта может быть только одна молитва: о непонимании неприемлемого: не пойму, да не обольщусь, единственная молитва поэта — о неслышании голосов: не услышу — да не отвечу. Ибо услышать, для поэта — уже ответить, а ответить — уже утвердить — хотя бы страстностью своего отрицания. Единственная молитва поэта — молитва о глухости. Или уж — труднейший выбор по качеству слышимого, то есть насильственное затыкание себе ушей — наряд зовов, неизменно-сильнейших. Выбор отродясь, то есть слышанье только важного — благодать, почти никому не данная.

Марина Цветаева, из статьи «Искусство в свете совести»

Будь любезным, и будешь любимым.

Публий Овидий Назон, римский поэт I века до н. э., из поэмы «Искусство любви», в переводе российского литературоведа и эссеиста Михаила Гаспарова

Гений, как известно, что ни напишет, все становится блестящим примером. Посему прочтите нижестоящую новеллу Пушкина — это «продающее эссе на высочайшее имя».

Проанализируйте текст как литературное письмо: определите его задачу, тему и идею, центральные тезисы и аргументы, ключевые события и стиль. Теперь взгляните на текст как на эссе, обозначив его смысл и послание, композиционное построение и речевые особенности, а также стилистическую модель, выбранную Пушкиным.

А теперь поглядите на текст как на продающее письмо: пройдитесь по нему с помощью пяти пунктов о продаже и пяти пунктов «о любви» к клиенту — и разберитесь, как Пушкин делает продающим письмом-эссе свою новеллу. И что он нам с таким блеском, столь очевидно и невероятно, на самом-то деле продает?

Текст новеллы сопровождают примечания — на случай, если вы запамятовали какие-то понятия или персоны тех времен и нуждаетесь в восстановлении исторической логики и канвы реальных событий. Также далее приведена история редактуры новеллы, по которой можно наблюдать логику создания этого исторического текста. Исходя из целей шедевра, ответьте себе на вопрос: почему Пушкин вымарал отрывки, выделенные курсивом, из окончательной версии сочинения?

Итак, вот полный текст шедевра.

ВООБРАЖАЕМЫЙ РАЗГОВОР

С АЛЕКСАНДРОМ I

Пушкин А. С., 1825 год

Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал ему: «Александр Сергеевич, вы прекрасно сочиняете стихи».

Александр Пушкин поклонился бы мне с некоторым скромным замешательством, а я бы продолжал: «Я читал вашу оду «Свобода»[12]. Она вся писана немного сбивчиво, слегка обдуманно, но тут есть три строфы очень хорошие. Поступив очень неблагоразумно, вы однако ж не старались очернить меня в глазах народа распространением нелепой клеветы.[13]. Вы можете иметь мнения неосновательные, но вижу, что вы уважили правду и личную честь даже в царе».

— «Ах, ваше величество, зачем упоминать об этой детской оде? Лучше бы вы прочли хоть 3 и 6 песнь «Руслана и Людмилы», ежели не всю поэму, или I часть «Кавказского пленника», или «Бахчисарайский фонтан». «Онегин» печатается: буду иметь честь отправить два экз. в библиотеку вашего величества к Ив. Андр. Крылову[14], и если ваше величество найдете время…»

— «Помилуйте, Александр Сергеевич. Наше царское правило: дела не делай, от дела не бегай. Скажите, как это вы могли ужиться с Инзовым, а не ужились с графом Воронцовым?»[15]

— «Ваше величество, генерал Инзов добрый и почтенный старик, он русский в душе; он не предпочитает первого английского шалопая всем известным и неизвестным своим соотечественникам. Он уже не волочится, ему не 18 лет от роду; страсти, если и были в нем, то уж давно погасли. Он доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благородные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не подвергнется заслуженной колкости, потому что он со всеми вежлив, не опрометчив, не верит вражеским пасквилям. Ваше величество, вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы князю Цицианову. От дурных стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказываться. Слабость непозволительная».

— «Но вы же и афей[16]? вот что уж никуда не годится».

— «Ваше величество, как можно судить человека по письму, писанному товарищу[17], можно ли школьническую шутку взвешивать как преступление, а две пустые фразы[18] судить как бы всенародную проповедь? Я всегда почитал и почитаю вас, как лучшего из европейских нынешних властителей (увидим однако, что будет из Карла X[19]), но ваш последний поступок[20] со мною — и смело ссылаюсь на собственное ваше сердце — противоречит вашим правилам и просвещенному образу мыслей…»

— «Признайтесь, вы всегда надеялись на мое великодушие?»

— «Это не было бы оскорбительно вашему величеству: вы видите, что я бы ошибся в моих расчетах…»

Но тут бы Пушкин разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму «Ермак»[21] или «Кочум»[22], разными размерами с рифмами.

Франкфуртский журнал[23]

Дополнительное разъяснение об истории и вариантах данного послания

В рукописи Пушкина эта запись не озаглавлена; она сохранилась в черновом виде и относится к концу 1824 — началу 1825 г., когда была отослана в печать первая глава «Евгения Онеги на». Текст записи сложный, испещренный многочисленными, иногда противоречивыми переделками. В тексте выше дано окончательное чтение, получаемое в результате изучения всего процесса написания сочинения.

А вот как выглядит правка Пушкиным этого произведения.

После слов «Я читал вашу оду «Свобода»» следует такой исходный, позднее исправленный автором текст: «Прекрасно, хоть она писана немного сбивчиво, мало обдуманно (вам ведь было 17 лет, когда вы написали эту оду. — В. В., я писал ее в 1817 году). — Тут есть 3 строфы очень хорошие… Конечно, вы поступили неблагоразумно… Я заметил, вы старались очернить меня в глазах народа распространением нелепой клеветы; вижу, что вы можете иметь мнения неосновательные, но вижу, что вы не уважили правду, личную честь даже в царе». В скобках приведено зачеркнутое Пушкиным дополнение.

Перед фразой «Скажите, как это вы могли ужиться с Инзовым, а не ужились с графом Воронцовым?» в черновой рукописи также сохранился зачеркнутый Пушкиным следующий фрагмент текста:

«Скажите, неужто вы все не перестаете писать на меня пасквили? Вы не должны на меня жаловаться, это нехорошо, если я вас и не отличал, еще дожидая случая, то вам все же жаловаться не на что. Признайтесь: любезнейший наш товарищ король гишпанский или император австрийский с вами не так бы поступили. За все ваши проказы вы жили в теплом климате; что вы делали у Инзова и у Воронцова?» — «Ваше величество, Инзов меня очень любил и за всякую ссору с молдаванами объявлял мне комнатный арест и присылал мне, скуки ради, «Франкфуртский журнал». А его сиятельство граф Воронцов не сажал меня под арест, не присылал мне газет, но, зная русскую литературу, как герцог Веллингтон, был ко мне чрезвычайно…»

(Не дописано. — Ред.)

Заключительное примечание к этому тексту таково: Артур Веллингтон — английский полководец и государственный деятель, победитель битвы при Ватерлоо. По возвращении Наполеона с острова Эльба Веллингтон принял начальство над союзной англо-голландской армией и вместе с Блюхером в 1815 году одержал известную победу над наполеоновской армией. В истории за этой битвой сохранилось название «при Ватерлоо», которое ей дал Веллингтон по названию деревни, где не случилось никакого сражения, но зато была расположена последняя главная квартира самого Веллингтона. Герцог также был главным начальником союзных войск во Франции после заключения 2-го Парижского мира антинаполеоновской коалицией (Россия, Великобритания, Австрия, Пруссия).

К 1825 году, когда писался опус Пушкина о разговоре с Александром I, Веллингтон уже принял участие в Аахенском и Веронском общеевропейских конгрессах, нацеленных на восстановление феодально-абсолютистских монархий, разрушенных французской революцией 1789 года и наполеоновскими войнами. В 1826 году герцог будет послан в Россию для поздравления императора Николая с восшествием на престол, а после 1828-го дважды станет премьер-министром Великобритании. Но в 1825 году Пушкин еще об этом не знал. Зато был уверен, что тщеславный английский генерал-фельдмаршал, когда-то выгнанный из Итонского колледжа за неуспеваемость, русской литературой не интересуется вовсе.

К чему все это? К тому, что рассказы и стихи, повести и поэмы пишутся по наущению Муз безотносительно к мнениям царей и герцогов, при любых заслугах последних. Посему последний параграф этой главы посвящен смыслу писательского философствования. И для этого мне хочется дать слово великим писателям, знающих о смерти несколько более других.

О том, что философствовать — значит учиться умирать. Без комментариев

…Погоня за всеми известными нам удовольствиями сама по себе вызывает в нас приятное чувство. Само стремление порождает в нас желанный образ, а ведь в нем содержится добрая доля того, к чему должны привести наши действия, и представление о вещи едино с ее образом по своей сущности. Блаженство и счастье, которыми светится добродетель, заливают ярким сиянием все имеющее к ней отношение, начиная с преддверия и кончая последним ее пределом. И одно из главнейших благодеяний ее — презрение к смерти; оно придает нашей жизни спокойствие и безмятежность, оно позволяет вкушать ее чистые и мирные радости; когда же этого нет — отравлены и все прочие наслаждения.

…Неизвестно, где поджидает нас смерть; так будем же ожидать ее всюду. Размышлять о смерти — значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения… К чему страшиться тебе последнего дня? Он лишь в такой же мере способствует твоей смерти, как и все прочие. Последний шаг не есть причина усталости, он лишь дает ее ощутить. Все дни твоей жизни ведут тебя к смерти; последний лишь только подводит к ней.

…Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили ее. И если вы прожили один-единственный день, вы видели уже все. Каждый день таков же, как все прочие дни. Нет ни другого света, пи другой тьмы. Это солнце, эта луна, эти звезды, это устройство вселенной — все это то же, от чего вкусили пращуры ваши и что взрастит ваших потомков… Если вы присматривались к хороводу четырех времен года, вы не могли не заметить, что они обнимают собою все возрасты мира: детство, юность, зрелость и старость. По истечении года делать ему больше нечего. И ему остается только начать все сначала.

Мишель Монтень, французский писатель и философ эпохи Возрождения, эссе «О том, что философствовать — значит учиться умирать»

Сегодня под утро мне приснилась черная книга. Дело было в книжном магазине… Я подхожу к букинистическому отделу и вижу какой-то странный корешок. Я его снимаю: очень красивый, хорошо сохранившийся бювар, а внутри только черные страницы. Я решил эту книгу приобрести, но мне ее даром отдали. И я сел писать белым фломастером какие-то тексты на черной бумаге. Вот так: белым по черному.

Русский классик XX века Андрей Битов, «Мои правила жизни» в интервью журналу «Esquire»

Бледнеет мир С незримых гор

Меня Пронизывает Светом

Который Свет И тот Сапгир

Со мной Беседует Об этом

Генрих Сатир, поэт и прозаик. В стихотворении «Странная граница» написал «Рейс троллейбуса — на небо», и в тот же год умер от сердечного приступа в московском троллейбусе по дороге на презентацию антологии «Поэзия безмолвия», где собирался выступать

Сомерсет Моэм, эссе, написанное в 90-летний юбилей

Память у меня теперь хуже некуда, до могилы осталось брести считанные метры, а мои воспоминания о прожитых девяти десятках лет столь туманны, что даже обидно за собственное прошлое.

Яснее всего, пожалуй, я помню смерть матери — она мучает меня уже больше восьмидесяти лет. Мне было восемь, когда мать умерла в нашем доме в Париже, но горечь утраты до сих пор больно терзает сердце.

Есть у меня и другие воспоминания, но слишком уж они смутные — их проще вообще не трогать, чем пытаться восстановить. Не могу я думать и про будущее: когда человеку девяносто, его ждет впереди одна пустота.

Я бреду сейчас рука об руку со смертью, и ее ладонь теплее моей. Каждый вечер, желая спокойной ночи Алану Серлу, сопровождающему меня по жизни почти сорок лет, я прошу его помолиться, чтобы я не проснулся. Мне не хочется больше коптить небо.

Жизнь у меня была полная, интересная, но конца я дожидаюсь спокойно. Смерть меня все еще не страшит. А не боюсь я ее потому, что не верю в загробное существование — если я грешил по людскому счету и не был наказан, то кто меня покарает, когда я уйду с этой земли?

Я не знаю, есть ли Бог на свете или нет. Ни одно из доказательств его существования не кажется мне убедительным, да и вера, как давным-давно заметил Эпикур, должна строиться на непосредственном откровении. Такого откровения мне не было дано.

От смерти все равно никуда не уйдешь, и едва ли существенно, как она вас настигнет. Я думаю, не стоит упрекать человека, если он надеется, что ему повезет и он уйдет из жизни незаметно, без мучений.

Недавно я серьезно болел — в последнее время мне часто нездоровится, и в одно прекрасное утро я почувствовал такую слабость, что, казалось, еще немножко — и все. Если смерть так легка, сказал я себе, то я за нее всей душой. Меня, правда, взяла досада, что я не успел окончить новую книгу, но в конечном итоге это пустяки, решил я, — все равно через год-другой о ней никто и не вспомнит.

Я всегда жил грядущим, и сейчас, когда его осталось так мало, все еще не могу избавиться от этой привычки; я даже с явным предвкушением жду логического конца того образа жизни, который пытался сотворить.

Бывают минуты, когда я просто сгораю от желания умереть и готов броситься в объятия смерти, словно в объятия любви. Смерть волнует меня, волнует не меньше, чем когда-то волновала жизнь. При одной мысли о ней начинает кружиться голова. Она, я думаю, даст мне наконец полную неограниченную свободу. Конечно, будет жаль расставаться с друзьями. Не безразлична мне и судьба тех, кого я долго опекал, но с другой стороны, после стольких лет зависимости они обрадуются освобождению, куда бы оно их потом ни завело.

Если в прошлом я всегда думал о жизни, то сейчас меня заботит лишь смерть. Это одно из проявлений старческой немощи, но я ведь действительно очень стар.

После полудня я все еще неизменно гуляю по саду с Аланом и собаками — таксой и двумя самыми старыми китайскими мопсами во всей Европе, пятнадцатилетним Чингом и четырнадцатилетним Ли.

Ну и картину мы собой представляем, собаки и я! Совсем дряхлые, мы тихо бредем посмотреть, с чем возится садовник, хотя результаты его трудов нам скорее всего не придется уже увидеть.

Мне много чего удалось испытать и совершить за девяносто лет — любому человеку хватило бы с лихвой. Но старческое существование мне приелось. Слабость и тоска делают его просто невыносимым. Я всегда был гедонистом, а теперь на мою долю почти не выпадает удовольствий. Я лишен даже радости работать, чтобы как-то скоротать дни. Правда, я все еще наслаждаюсь хорошим обедом и каждое утро в одиннадцать пью неразбавленное виски. Но зато меня одолевает глухота, и я запинаюсь, когда надо что-то сказать. Сильнее же всего мне, пожалуй, досаждает зрение. Стало невмоготу читать. С большим трудом я перечитываю сейчас «Моби Дика». Третьего дня я нашел на полке «Госпожу Бовари», которая столько лет была моей любимой книгой, и мне захотелось снова ее перелистать.

Свою библиотеку я уже отдал, что очень не понравилось покойному брату, когда он последний раз был у меня. Но ведь другим мои книги теперь нужнее, чем мне.

Кое-что я, конечно, оставил — хотелось окончить дни за приятным чтением. Поэтому чертовски обидно, что зрение меня подвело.

Как-то меня спросили, не согласился бы я прожить свою жизнь заново. Что ж, в целом у меня была хорошая жизнь, пожалуй, лучше, чем у многих. Но смысла повторять ее я не вижу. Это было бы так же скучно, как перечитывать уже читанный детектив. Однако давайте предположим, что на самом деле существует такая вещь, как перевоплощение, в которое верит три четверти мира, и у человека есть возможность выбрать себе другую жизнь. Раньше я думал, что готов на эксперимент; мне казалось интересным испробовать кое-что из того опыта, который был мне недоступен из-за нехватки времени и возможностей или из-за личных и общественных предубеждений.

Сейчас от подобного эксперимента я бы отказался. С меня довольно. Временами я чувствую, что жил чересчур насыщенно: знал слишком много людей, читал слишком много книг, видел слишком много картин, скульптур, церквей, домов и слышал слишком много музыки. Я не верю в бессмертие и не стремлюсь к нему. Мне хочется лишь тихо, без боли умереть, и пусть с последним вздохом моя душа со всеми ее желаниями, достоинствами и недостатками растворится в небытии.

Десять лет назад я задумал попутешествовать, когда брошу работать. Моя мечта осуществилась. Я снова побывал в тех местах, которые знал тридцать, пятьдесят лет тому назад. И конечно же посетил Гейдельберг, где учился в юности.

В те далекие годы я познакомился и подружился там с одним англичанином, который снабдил меня кучей сведений о литературе. Благодаря ему я начал и путешествовать, объездив с целью познания Жизни разные стороны света, что несомненно помогло мне как писателю, рассказчику историй. А недавно у вашего покорного слуги была радость — его избрали почетным доктором Гейдельбергского университета. Потешили стариковское тщеславие.

Путешествия мне теперь не по силам, но я их не брошу. Я собираюсь, например, съездить в Марракеш — городок в той части земного шара, которая была так по сердцу моему отцу. Именно там он увидел мавританский знак, предохраняющий от невзгод. Этот знак украшает теперь ворота при въезде в мой дом и красуется на обложках моих книг.

Иногда, оглядывая купленный сорок лет назад дом, я думаю, не пора ли заколотить его и отправиться странствовать по свету. Собственный дом по нынешним временам — это анахронизм, к тому же он съедает много денег. В странствиях же я провел всю свою жизнь: было бы совсем неплохо умереть во время сентиментального путешествия к тому единственному месту в мире, где я до сих пор ощущаю красоту и покой.

Я говорю сейчас об Ангкоре Вате в Камбодже. У меня осталось в жизни всего одно желание — как-нибудь, но вернуться в эту деревушку, затерянную среди джунглей Юго-Восточной Азии. Около года назад я уже ездил туда, намереваясь пробыть всего пару дней, а застрял на три недели.

Новая поездка скорее всего убьет меня, но умирать в такой бесподобной красоте — одно удовольствие.

Мой дом, как, впрочем, и я сам, принадлежит теперь прошлому. Во мне нет никакой особой нежности ни к нему, ни к другим материальным атрибутам благосостояния. Не столь уж сильно я привязан к имуществу, чтобы долго горевать об его утере. В мире распродано более 800 миллионов моих книг, но деньги можно сравнить разве что с шестым чувством, которое помогает пользоваться остальными пятью. Приятно, конечно, что я не кончу свои дни бедняком. Быть старым и бедным очень тяжко. Лучше вообще не родиться на свет, чем не иметь в старости хлеба и крыши над головой и зависеть от подаяний.

Долгие годы я покупал нравившиеся мне картины импрессионистов и модернистов. Но теперь, когда картин у меня больше нет, я даже не скучаю по ним. Знакомые говорят, что мой дом стал какой-то голый. Я этого не замечаю. Я избавился даже от разрисованной Гогеном стеклянной дверной панели, которую купил на Таити. Теперь она находится в частной коллекции в Америке.

У меня остались дома только театральные эскизы, но и они уже принадлежат не мне. Я их отдал музею Виктории и Альберта, попечители которого любезно согласились не забирать их до моей смерти.

Меня никогда не волновало и до сих пор не волнует, если кто-то расходится со мной во взглядах. Конечно же, я считаю, что прав я, а не оппонент, иначе бы пересмотрел свои взгляды, но чужая неправота меня не раздражает.

Для самого себя я был всегда самым важным существом во всем мироздании… но если взглянуть на дело трезво, то я — всего лишь какая-то незначительная пылинка. Что изменилось бы на свете, не существуй меня совсем?

В давние годы — в каком точно возрасте, не помню — я решил, что раз жизнь у нас одна, надо взять от нее как можно больше. Я замыслил тогда прожить такую жизнь, в которой писательство, не исключая других форм деятельности, играло бы самую существенную роль и которую гармонично завершала бы смерть.

Гармония в моем случае уже достигнута. Я долго занимал в мире определенное место и рад, что скоро освобожу его для других. В конце концов, цель любого образа жизни, как и любого творения, состоит в том, чтобы все было завершено. Когда к картине трудно что-то добавить, не нарушая рисунка, художник должен устраниться.

Недавно мне предложили поехать в Швейцарию, в клинику доктора Ниханса, где я когда-то лечился. Но, поскольку воля к жизни во мне угасла, я не вижу смысла продлевать существование.

Писать мне больше не хочется. В голове нет ни замыслов, ни сюжетов, ни слов. Я давно уже перенес на бумагу все, что у меня было, и отложил перо в сторону.

И теперь, когда в «Тайме» появится мой некролог и кое-кто воскликнет: «Что? А я-то думал, он давно в могиле!» — мой дух эдак тихонечко хихикнет.

Задание. Подводя итоги

Осенью 2012 года Наталья Гарбер дала полуторачасовой мастер-класс «10 секретов малой прозы и поэзии» в моей Мастерской «Ведущий телевизионных и радиопрограмм» Высшей Школы Кино и Телевидения. По итогам встречи могу сказать, что Наталья отлично держит журналистскую аудиторию, предлагая «свойский разговор» на короткой дистанции. Она быстро и ярко дает концентрированный поток информации, наполненный конкретными советами, примерами и техниками создания и написания историй. Владея разнообразным опытом в области журналистики, писательства и психологии, Наталья глубоко, широко и непредсказуемо демонстрирует процесс создания сюжетов, порой из минимальной стартовой информации, «из ничего». На нашем семинаре Наталья вместе со студентами придумала и вывела к красивому финалу зажигательную историю, отталкиваясь всего лишь от имени и краткого описания героя, данного ей из зала. Студенты отметили, что теперь они не боятся начать делать свой проект, потому что понимают, как находить интересные идеи «из воздуха» для своей передачи и как выстраивать ее сюжет. Они нашли решения для ситуаций, когда вопросы кончились посреди прямого эфира, или когда не удается раскрыть в передаче заданную тему. Они поняли, как удерживать главную тему в рамках своей программы. Они разобрались, как строить историю, чтобы зрители ушли с передачи с чувством удовлетворения и радости. Порой Наталья работает с вопросами аудитории как фокусник-импровизатор, так что не сразу понятны секреты ее искусства, но интерес к созданию историй безусловно возникает: у моих студентов загорелись глаза. Работа Натальи при всей ее артистичности дает ощущение, что в деле создателя историй, будь он ведущим телепрограмм, пишущим журналистом или романистом, есть технологии. Эти технологии требуют, конечно, времени для их практического освоения. Кроме того, Наталья, говоря о технологии создания и написания историй, поднимает беседу до уровня высоких смыслов жизни, поэтому на семинарах Школы малой прозы и поэзии не только новички, но и профессионалы масс-медиа могут обрести новые решения и идеи для своей профессиональной работы.

Фекла Толстая, ведущая телепрограмм «Времечко», «Ночной полет» (телеканал «Культура»), «Все сразу» («НТВ»), «Стань звездой!», «Народный артист», «Ты то, что ты ешь» (телеканал «Россия 1»,), «Большой обед» («Первый канал»), ведущая радиопрограмм на станциях «Серебряный дождь», «Маяк» и др., автор фильмов из документального цикла «Великие династии»

1. Составьте карту для фрагмента письма Николая Гоголя из «Выбранных мест из переписки с друзьями»:

• Какова задача этого письма?

• В чем его сквозная тема?

• Каковы главные тезисы и насколько они работают на задачу письма?

• В чем состоят центральные события и аргументы повествования?

• Как его стиль, структура и оформление работают на задачу письма?

• Достигается ли задача письма использованными автором средствами?

«Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других писателей. Оно впоследствии углубилось во мне еще сильней от соединенья с ним некоторого душевного обстоятельства. Но этого я не в состоянии был открыть тогда даже и Пушкину.

Это свойство выступило с большей силою в «Мертвых душах». «Мертвые души» не потому так испугали Россию и произвели такой шум внутри ее, чтобы они раскрыли какие-нибудь ее раны или внутренние болезни, и не потому также, чтобы представили потрясающие картины торжествующего зла и страждущей невинности. Ничуть не бывало. Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними всеми. Но пошлость всего вместе испугала читателей. Испугало их то, что один за другим следуют у меня герои один пошлее другого, что нет ни одного утешительного явления, что негде даже и приотдохнуть или перевести дух бедному читателю и что по прочтенье всей книги кажется, как бы точно вышел из какого-то душного погреба на Божий свет.

Мне бы скорей простили, если был выставил картинных извергов; но пошлости не простили мне. Русского человека испугала его ничтожность более, чем все его пороки и недостатки. Явленье замечательное! Испуг прекрасный! В ком такое сильное отвращенье от ничтожного, в том, верно, заключено все то, что противуположно ничтожному. Итак, вот в чем мое главное достоинство; но достоинство это, говорю вновь, не развилось бы во мне в такой силе, если бы с ним не соединилось мое собственное душевное обстоятельство и моя собственная душевная история. Никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он смеялся надо мной.

Во мне не было какого-нибудь одного слишком сильного порока, который бы высунулся, видней всех моих прочих пороков, все равно как не было также никакой картинной добродетели, которая могла бы придать мне какую-нибудь картинную наружность; но зато, вместо того, во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке. Бог дал мне многостороннюю природу. Он поселил мне также в душу, уже от рожденья моего, несколько хороших свойств; но лучшее из них, за которое не умею, как возблагодарить Его, было желанье быть лучшим. Я не любил никогда моих дурных качеств, и если бы небесная любовь Божья не распорядила так, чтобы они открывались передо мною постепенно и понемногу, наместо того чтобы открыться вдруг и разом перед моими глазами, в то время как я не имел еще никакого понятия о всей неизмеримости Его бесконечного милосердия, — я бы повесился.

По мере того как они стали открываться, чудным высшим внушеньем усиливалось во мне желанье избавляться от них; необыкновенным душевным событием я был наведен на то, чтобы передавать их моим героям. Какого рода было это событие, знать тебе не следует: если бы я видел в этом пользу для кого-нибудь, я бы это уже объявил.

С этих пор я стал наделять своих героев сверх их собственных гадостей моей собственной дрянью.

Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом званье и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобой, насмешкой и всем чем ни попало. Если бы кто увидал те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся. Довольно сказать тебе только то, что когда я начал читать Пушкину первые главы из «Мертвых душ», в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнес голосом тоски: «Боже, как грустна наша Россия!»

Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только о том, как бы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести «Мертвые души». Я увидел, что многие из гадостей не стоят злобы; лучше показать всю ничтожность их, которая должна быть навеки их уделом».

2. Напишите «продающий» текст для своего шедевра.

Если Вам это угодно, продающие аннотации моих книг можно почитать на моем сайте в разделе «Книги». Анонсы проектов находятся в разделе «Новые программы». Продающие деловые тексты размещены в рубриках «Бизнес и карьера» и «Инновации и инвестиции» раздела «Проза, поэзия и статьи автора». Резюме — в рубрике «Об авторе».

3. Письмо-эссе об опыте, приобретенном при прочтении этой книги.

Напишите открытое литературное письмо-эссе о своем опыте совершенствования Вашего писательского мастерства по этой книге. Если выйдет интересно, пришлите мне свой шедевр на info@nataliagarber.ru — и чем черт не шутит, возможно, это будет Ваша звездная публикация. Для того, чтоб задать Вам планку текста (но, надеюсь, нисколько не испугать), привожу здесь повторно цитату из «Нобелевской речи» Иосифа Бродского, включенную в начало этой книги:

«Я далек от идеи поголовного обучения стихосложению и композиции; тем не менее, подразделение людей на интеллигенцию и всех остальных представляется мне неприемлемым. В. нравственном отношении подразделение это подобно подразделению общества на богатых и нищих; но, если для существования социального неравенства еще мыслимы какие-то чисто физические, материальные обоснования, для неравенства интеллектуального они немыслимы. В чем-чем, а в этом смысле равенство нам гарантировано от природы. Речь идет не об образовании, а об образовании речи, малейшая приближенность которой чревата вторжением в жизнь человека ложного выбора. Существование литературы подразумевает существование на уровне литературы — и не только нравственно, но и лексически. Если музыкальное произведение еще оставляет человеку возможность выбора между пассивной ролью слушателя и активной исполнителя, произведение литературы — искусства, по выражению Монтале, безнадежно семантического — обрекает его на роль только исполнителя.

В этой роли человеку выступать, мне кажется, следовало бы чаще, чем в какой-либо иной. Более того, мне кажется, что роль эта в результате популяционного взрыва и связанной с ним все возрастающей атомизацией общества, т. е. со все возрастающей изоляцией индивидуума, становится все более неизбежной. Я не думаю, что я знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста, но мне кажется, что в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная. Роман или стихотворение — не монолог, но разговор писателя с читателем — разговор, повторяю, крайне частный, исключающий всех остальных, если угодно — обоюдно мизантропический. И в момент этого разговора писатель равен читателю, как, впрочем, и наоборот, независимо от того, великий он писатель или нет. Равенство это — равенство сознания, и оно остается с человеком на всю жизнь в виде памяти, смутной или отчетливой, и рано или поздно, кстати или некстати, определяет поведение индивидуума. Именно это я имею в виду, говоря о роли исполнителя, тем более естественной, что роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя».

Заключение

О смысле жизни автора малой прозы и поэзии XXI века

Лишь кончая задуманное сочинение, мы уясняем себе, с чего нам следовало бы начать.

Блез Паскаль (1623–1662), французский математик, физик, литератор и философ

Наш мир — комедия для тех, кто мыслит, и трагедия для тех, кто чувствует.

Гораций Уолпол, английский писатель,

из письма к графине Анне Оссори, 1776 год

Я знаю, что лучшее место — мое, и лучшее время — мое,

Еще никто не измерил меня и никогда не измерит.

Уолт Уитмен, американский поэт,

из стихотворения «Песня о себе», 1855 год

Все вижу и слышу: страданья твои велики. С такою нежною душою терпеть такие грубые обвиненья; с такими возвышенными чувствами жить посреди таких грубых, неуклюжих людей, каковы жители пошлого городка, в котором ты поселился, которых уже одно бесчувственное, топорное прикосновение в силах разбить, даже без их ведома, лучшую драгоценность сердечную… но встретятся тебе бесчисленные новые поражения, неожиданные вовсе. На твоем почти беззащитном поприще и незаметной должности все может случиться. Твои нервические припадки и недуги будут также еще сильнее, тоска будет убийственней и печали будут сокрушительней.

Но вспомни: призваны в мир мы вовсе не для праздников и пирований. На битву мы сюда призваны; праздновать же победу будем там. А потому ни на миг мы не должны позабывать, что вышли на битву, и нечего тут выбирать, где поменьше опасностей: как добрый воин, должен бросаться из нас всяк туда, где пожарче битва. Всех нас озирает свыше небесный Полководец, и ни малейшее наше дело не ускользает от Его взора. Не уклоняйся же от поля сраженья, а выступивши на сражение, не ищи неприятеля бессильного, но сильного…

Вперед же, прекрасный мой воин! С Богом, добрый товарищ! С Богом, прекрасный друг мой!

Николай Гоголь, из публицистического сборника «Выбранные места из переписки с друзьями», 1846

Разумный человек приспособляется к миру; неразумный пытается приспособить мир к себе. Поэтому прогресс всегда зависит от неразумных.

…Я стал литератором потому, что автор редко встречается со своими клиентами и не должен прилично одеваться.

Джордж Бернард Шоу (1856–1950), из афоризмов

Судья: А вообще какая ваша специальность?

Бродский: Поэт, поэт-переводчик.

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский: Никто. (Без вызова.) А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья: А вы учились этому?

Бродский: Чему?

Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

Бродский: Я не думал… я не думал, что это дается образованием.

Судья: А чем же?

Бродский: Я думаю, это… (растерянно) от Бога…

Из стенограммы советского суда за тунеядство над поэтом Иосифом Бродским, 1964 год

Когда-то все было иначе. Я был поэтом в величайшем городе мира. Жизнь была прекрасна и беззаботна. Пока однажды я не полюбил прекрасную женщину, которая принадлежала другому. Ее ревнивый муж пожаловался халифу, который сделал меня послом в далекой северной стране. Меня изгнали из моего родного дома.

Завязка фильма «13 воин» (1999), снятого по книге М. Крайтона «Пожиратели мертвых», которая — в свою очередь — основана на древней английской поэме «Беовульф»

Сегодня стать писателем не проще и не сложнее, так же как и всегда — надо писать.

Яков Гордин, главный редактор журнала «Звезда», из выступления на круглом столе 2008 года «Как стать писателем в XXI веке»

Успешность — ничего не значит. Поэтому я не верю, честно говоря, и в профессию в литературе. Русская литература до сих пор была непрофессиональной. Ей достаточно было быть гениальной. Сейчас возникает профессиональная литература, она есть уже. И есть успешные авторы. Но это другая область. Я не знаю, как сравнивать хлеб и вино, которое употребляли ученики Иисуса на Тайной Вечере, с тем хлебом и вином, которое мы покупаем в соседнем магазине. Но когда действительно настоящий литературный текст переломишь, как хлеб, из него потечет кровь. Почему-то такое бывает. И что-то делается с душой человека, который этот хлеб вкушает.

Андрей Битов, живой классик, из интервью 2012 года для «Российской газеты»

Вот что я скажу вам напоследок от всей души. Родной дом писателя и поэта, из которого его постоянно изгоняют обстоятельства жизни, — это воображение и творческий контакт с высшими силами, как их ни назови. Поэтому вся наша писательская жизнь в этом мире — это битва 13-м воином за благополучие, которым нам некогда владеть, в странах, которые лишь временное пристанище на кратком и неуютном пути человеческой жизни.

Так что будьте внимательны, как охотники в диком лесу, пишите только настоящее о стоящем — и узрите истину. Это сделает вас свободней, хотя, возможно, и не счастливей. Об этом — вся эта книга. И сейчас, на подходе к ее завершению, мне немного смешно, что книга о малых жанрах прозы и поэзии вылилась в «кирпич» на 800000 знаков. Впору писать друзьям, как Толстой когда-то — Фету: «Как я счастлив, что писать дребедени многословной вроде «Войны и мира» я больше никогда не стану». Но, знаете ли, хотелось от души рассказать вам в одном тексте — сразу обо всем, что нужно, чтобы пройти свой писательский путь достойно, услышав и записав то, что действительно стоит того.

Всю жизнь занимаясь возвышенными темами и творчеством, я постоянно говорю себе: вот допишу это и дальше буду гнать книжки типа «Как продать что угодно кому угодно». Буду выдавать на гора коммерческую литературу для тех, кто надеется стать голым королем, купив краткий курс гениальности для чайников. Когда эта книжка выйдет в свет, говорю я себе, я наконец приспособлюсь к миру и буду писать вредные дорогостоящие советы для жаждущих славы неучей и жадин. А пока — все-таки закончу дочитываемый вами сейчас талмуд для желающих разобраться, как же сделать хороший текст, который стоит читать не только автору. Как быть собой — и писать рукописи, которые не горят.

А если и горят, то это не пугает их автора, как Гоголь осознанно сжег второй том «Мертвых душ», потому что поэт в России больше, чем поэт, и получившееся большее Гоголь достойным своей жизненной миссии не счел. Потому что у искусства свои законы, и заставить Чичикова быть Христом нам не под силу. Поэтому каждый раз, решив писать востребованную коммерческую ерунду, я жгу ее в камине сознания до создания, чтобы не тратить время зря. Чего и вам желаю. Пишите как дышите, и будь что будет.

А чтобы вы почувствовали, насколько вы не одиноки в жизни, ниже приведены отзывы экспертов и участников Школы малой прозы и поэзии, вместе с которыми я веду свою веселую битву за богоданное право быть автором малой прозы и поэзии в XXI веке.

Отзывы экспертов и участников Школы малой прозы и поэзии

«Когда мы овладеем всеми этими мирами вселенной, и всеми их усладами, и всеми их знаниями, будет ли с нас довольно?»

И моя душа ответила: «Нет, этого мало для нас, мы пойдем мимо — и дальше».

Уолт Уитмен, «Песня о себе»

***

Если страна хочет получить хороший имидж, она должна сделать что-то для человечества в целом. Вопрос «Что нам сделать, чтоб стать знаменитыми?» неверен в принципе. Надо спрашивать: «Что нам сделать, чтобы стать уместными? Как мы можем приложить себя к делу в этом мире, что важное мы можем совершить?» Мы живем во времена огромных всемирных вызовов: глобальное потепление, терроризм, проблемы с правами человека, экономическая нестабильность, эпидемии. Так устроен наш век. Каждый человек, ложась спать, волнуется о том, на что он будет жить завтра, как защитит детей от опасностей, что будет с его работой и экономикой его страны, и так далее… Страны, которые смогли выстроить себе наилучшие репутации, занялись решением своих проблем и потому нашли себя на международном уровне…

Основная проблема России состоит в том, что большинство людей считают ее обузой. Спросите обычного человека в любой точке земли, рад ли он тому, что Россия существует, и он ответит: «Нет». Страну воспринимают как негативную силу из-за коммунистического наследства… И раз Россия воспринимается миром как место наибольших проблем с демократией, значит, здесь должна возникнуть лаборатория новой, современной демократии всемирного значения. Причем если это случится, то так или иначе работа будет вестись со всех сторон общества.

…Помимо этой глобальной задачи, перед Россией также стоит вопрос культурной активности. Ведь это один из главных ключей к улучшению бренда страны. Для меня самым большим преступлением коммунизма стало уничтожение культурной идентичности вашей страны в советское время и лишение нескольких поколений людей их культурной истории и памяти. Вы лишились этих мощных конкурентных преимуществ на мировом рынке городов и стран, и теперь самое время вернуть себе этот ресурс. Культура очень важна в национальном брендинге: люди уважают только те страны, которые уважают себя сами. И это самоуважение зиждется на национальной культуре. Поэтому в России кто-то должен подхватить и поднять это упавшее знамя, разжечь этот огонь русской культуры, когда-то бывшей одной из сильнейших в мире.

Для России важно, чтобы какой-то крупный город взял на себя задачу поддержания, ревизии и «переизобретения» культурного образа России для мира. Санкт-Петербург для этого лучшая кандидатура из всех. Этот город позволяет представить Россию как часть мировой культурной души человечества. Изучая музыку, я восхищался Чайковским, Римским-Корсаковым и особенно Бородиным: нет ничего лучше, чем его струнный квартет. Кроме того, несмотря на всю пропаганду времен холодной войны, я был воспитан с абсолютным почтением к Толстому, Достоевскому, Пушкину и Чехову. А первое упоминание Москвы в моей жизни — это возглас из «Трех сестер»: «В Москву, в Москву!» Благодаря Чехову этот город стал для меня прекрасным далеким местом мечты, куда стоит стремиться, несмотря на всю силу антисоветской пропаганды.

Саймон Анхолът, World Writer, бывший копирайтер и креативный директор международного рекламного агентства McCann Erikson, автор бестселлера «Another One Bites The Grass» и книги «Places: Identity, Image and Reputation», разработчик концепции национальных брендов, владелец ведущих всемирных рейтингов городов и стран, лауреат Nobels Colloquia Prize for Economics Leadership 2009, редактор ежеквартального журнала Place Branding and Public Diplomacy («Брендинг мест и общественная дипломатия»), независимый британский политический консультант с опытом работы с более чем 50 главами государств и правительств по всему миру, из интервью Наталье Гарбер для сайта Global Russians «Сноб», 29.12.2012

***

Книжная сеть «Буквоед» приветствует появление Школы малой прозы и поэзии Натальи Гарбер и желает ей всяческих успехов. Мы вместе отвечаем на главный вызов книжного бизнеса — снижение интереса к чтению. Сегодня, благодаря Интернету и новым технологиям, между «писать» и «читать» давно уже нет четкой границы. Начнешь писать — начнешь и читать. Будешь читать — захочешь и написать: не роман, так комментарий, не рассказ, так блог, не поэму, так статью — и т. д. Хороший писатель много читает и побуждает читать других. Хороший читатель умеет писать, потому что в мире электронной связи это необходимо для общения, сотрудничества и развития.

Жизнь без чтения ведет к слабости и несамостоятельности образного мышления, к деградации способности видеть возможности и риски, к неумению принимать правильные решения и к неудачной судьбе. Известно: большинство людей, которые добились успехов в жизни, много читали. Чтение повышает скорость восприятия и обработки информации, поэтому читающий человек быстрее адаптируется к внешнему миру, успешней движется по социальной лестнице, лучше самореализуется в творчестве — и в итоге оказывается счастливей невежды.

Именно поэтому в «Буквоеде» мы ставим во главу угла все разнообразие интересов своего читателя и строим книжный магазин как интеллектуальный гипермаркет в стиле funk. «Буквоед» формирует особое пространство для интеллектуально активных людей, становясь «интерактивным телевизионным каналом» для пришедших в магазины читателей. Мы предлагаем дополнить те 30 % времени, что человек тратит на выбор книг, 70 % развития и общения в нашем Парке культуры и чтения, где можно поучаствовать в многочисленных культурных мероприятиях и приобрести настоящих друзей в единой «Культурной среде», которую поддерживает теперь и Школа малой прозы и поэзии.

Вместе со Школой мы содействуем Национальной программе развития чтения, на деле развивая современный образ «жизни с книгой». Мы считаем необходимым вовлекать молодых и зрелых людей в культуру современного чтения, создавать и доносить до людей книги, способные перевернуть их представления о себе, запустить механизмы познания и развития, радости и вдохновения, творчества и сотрудничества.

Я уверен, что сегодня как никогда стоит тратить силы и энергию на такую работу, потому что наш читатель, читатель «Буквоеда» и писателей Школы малой прозы и поэзии, — это совершенно особенная категория удивительных людей, которые испытывают потребность встречи с хорошей книгой. Я счастлив работать для таких людей и буду рад сотрудничеству со Школой в общем деле созидания современной культурной среды для читающей России.

Денис Котов, основатель и генеральный директор Петербургской книжной сети «Буквоед», заместитель председателя Санкт-Петербургского филиала Российского книжного союза

***

Наталья дает очень сильный, эмоционально насыщенный курс. Впечатляет диапазон речи — от философских категорий до уличного сленга. Спасибо за чуткость к аудитории. С удовольствием познакомлюсь с творчеством писателя Натальи Гарбер.

Татьяна Галактионова, доктор педагогических наук, профессор СПб РГПУ им. А.И. Герцена, директор магистерской программы «Социально-педагогические технологии развития культуры чтения», координатор образовательного содружества школ проекта «Успешное чтение», руководитель Санкт-Петербургского отделения RRA IRA (Russian Reading Association of International Reading Association), участник и эксперт проекта «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013, при поддержке СПб филиала Российского книжного союза

***

У меня уже вышло 10 non-fiction книжек, но только на Вашем семинаре я поняла, что, оказывается, уже являюсь писательницей. Еще познакомилась с Вами, Наталья, что стало для меня большим личностным открытием уже на первой встрече.

Наталья Будилова, психолог, журналист, участник проекта «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013

***

Школа малой прозы и поэзии дала мне, прежде всего, радость пребывания в кругу единомышленников. Занятия состояли из теоретической и практической частей. Но уютная обстановка и дружественная атмосфера быстро превратили их в литературные посиделки с чаем и диванными подушками.

Теоретический экскурс по той или иной литературной тематике всегда заканчивался конкретным заданием по обсуждаемому вопросу. Таким образом, у нас была возможность попробовать свои силы с разных сторон и попрактиковаться даже в незнакомых на первый взгляд литературных жанрах. Малочисленность группы позволяла совместно обсудить работу каждого участника.

Наталья умеет разбирать тексты конструктивно и с юмором, и мы потихоньку все этому научились. Так что занятия проходили доброжелательно и очень весело.

Анастасия Остапенко, поэтесса, прозаик (малая проза), старший консультант международного кадрового агентства, выпускница двухгодичного курса Школы малой прозы и поэзии Натальи Гарбер, 2010-2012

***

На Международном писательском форуме-2012 в Санкт-Петербурге в потоке мероприятий я выбрала для себя мастер-класс Натальи Гарбер «10 секретов малой прозы и поэзии». Интерес мой был практическим — я хотела впервые предложить издательствам готовую рукопись своей научно-популярной книги, и нуждалась в гиде, который помог бы мне выбрать, кому и как ее продвигать. Мастер-класс оказался очень кстати, потому что на нем я поняла, насколько и как в наше время необходимо сделать рукопись продающейся, причем не вообще кому-то, а своей истинной целевой аудитории. Мы разбирались, какие читатели и издатели будут наиболее заинтересованы в той или иной книге, и как вести «разговор поэта с книгопродавцем», чтобы значительно ускорить продвижение своего шедевра на рынке. Для меня было в новинку и то, что сегодня не обязательно заниматься поиском издателя самому. Можно поручить эту работу литературному агенту, который сделает ее профессиональней и быстрее, чем ты сам. В общем, мастер-класс Школы малой прозы и поэзии для меня все мои писательские задачи по полочкам разложил. Наталья — профессиональный и вдумчивый тренер, она основательно прорабатывает с участниками своих семинаров все вопросы, связанные с их писательским творчеством, карьерой и судьбой. Так что думаю, любому человеку, который идет сегодня по пути литературного творчества, такая помощь мастера будет очень полезна.

Лариса Лементуева, журналист с 30-летним стажем работы, менеджер проектов культурного туризма, Устъ-Илимск (Иркутская область)

***

Семинар Натальи Гарбер указал мне направление, в котором следует двигаться, чтобы вырасти как писатель. Я поняла, как надо писать то, что всегда писалось интуитивно, и зачастую поэтому не выходило. Появилось желание творить, но теперь делать это так, чтобы желание не угасало. С другой стороны, голова абсолютно опустела. Но эта пустота приятная, та, которая готова наполниться новыми идеями.

Мария Тойгузина, молодая мама двойняшек (СПб), участник проекта Натальи Гарбер «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013, при поддержке СПб филиала Российского книжного союза

***

Меня интересовал прежде всего вопрос: как редактировать текст и что делать, если не пишется. Особенно понравились способы для выхода из творческого ступора. Чрезвычайно интересно было узнать, как «продавать» свое произведение. Могу сказать, что полностью удовлетворена обсуждением этих проблем.

Екатерина Карпова, учитель русского языка и литературы (СПб), участник проекта Натальи Гарбер «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013, при поддержке СПб филиала Российского книжного союза

***

На семинарах Натальи я научилась преодолевать собственные сомнения, редактировать, оставляя только основное и важное. Начальный запрос был о том, как преодолевать ступор. Мы достаточно подробно разобрали тему, я уверена, что ко мне вернется вдохновение, которое часто исчезает. Темы, затронутые на семинаре, рассмотрены очень четко, разложены по полочкам, я получила истинное удовольствие. Я поняла, что малая проза — жанр настолько разнообразный, что загонять себя в рамки фэнтези не обязательно, и я уверена, что смогу вырваться из этих рамок. Мы подробно изучили, как сделать из текста проект. Причем рассматривали реальные тексты, что очень помогло в глубоком изучении и понимании поставленного вопроса. А после разбора текстов домашних заданий я благодарна Наталье за то, что она показала мне новый взгляд на мое творчество.

Валентина Бовченкова, студентка факультета социальной работы (СПб), участник проекта «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013, при поддержке СПб филиала Российского книжного союза

***

Мне наконец удалось понять, какие точки доступа использовать для достижения писательского результата, как понять, какая форма больше подходит для выражения конкретных идей, мыслей. Очень интересен опыт постановки текстов, в том числе и моих, детской театральной студией, сотрудничающей с нашей литературной Школой. А четкое описание модели работы над книжными проектами, которое дала Наталья, позволяет мне больше не улетать в необозримые дали грез и приземляет.

Очень помогла в жизни книга Натальи Гарбер «Секреты Царевны-Лягушки». Это опыт человека, побывавшего на «темной стороне» жизни и вернувшегося оттуда обновленным и счастливым. Книга непринужденно и весело повествует о том, как можно и нужно жить в гармонии с собой и с миром. Это — не панацея и не догма, а метод человека, который прошел все этапы, описанные в книге, и в итоге стал «дышать свободно» в этом несвободном мире.

Книга не поучает, но напоминает нам о том, что жизнь по типу «а после нас хоть потоп» к этому потопу и приведет, дисгармония с окружающим миром ведет к дисгармонии с самим собой, неудовлетворенности, болезням.

Особо запомнились главы о биосфере и нашей роли в ней; после прочтения остается стойкое убеждение, что в этой биосфере необходимо найти свое место, свой путь, и, по нахождении его, сделать все возможное для облагораживания своего «приюта».

Александр Семячко, социолог, участник проекта Натальи Гарбер «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013, при поддержке СПб филиала Российского книжного союза

***

Самым интересным для меня стал рассказ о ведении записных книжек, искусстве борьбы с внутренним редактором и техниках преодоления творческого ступора. Полезно узнать систему оценки и редактирования текста от А до Я, как придумать сюжет и «сформировать» героя.

Кроме того, стало ясно, как сделать из текста проект, а еще — как писать для детей и о чем.

Ирина Сюник, менеджер по рекламе Книжной ярмарки ДК Крупской (СПб), участник проекта Натальи Гарбер «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013, при поддержке СПб филиала Российского книжного союза

***

Я научилась профессионально оценивать текст любого уровня. Разобралась в построении истории, включая базовые навыки структурирования и описания. Было интересно общаться с участниками и ведущим, увидеть разноплановость мнений.

Гриднева Ольга, пресс-секретарь электротехнической компании, блогер (Новгород), участник проекта Натальи Гарбер «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013, при поддержке СПб филиала Российского книжного союза

***

Год учебы в проекте «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» был очень плодотворным. Я поняла, как найти своего читателя и проработать весь цикл работы над текстом от замысла до продажи целевой аудитории. Было полезно разобраться, как с помощью простых приемов достигается художественное качество текста. Мне помогло и решение психологических проблем автора с помощью конкретных текстов. Личный запрос удовлетворен полностью, только стало обидно за главного героя. Разбор моих опусов — жесткий, но правильный — дал направление работы. Есть, куда расти, и понятно, как и чем именно мне зацепить читателя.

Мария Зайко, библиотекарь ЦГДБ им. А. С. Пушкина (Санкт-Петербург), участник проекта Натальи Гарбер «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013, при поддержке СПб филиала Российского книжного союза

***

Я увидела, как поэзия существует внутри прозы, как оттачивает текст редактирование.

Поняла, как строится ядро писательского бренда. И к своему удивлению, узнала о новых формах подачи художественного произведения.

Светлана Смирнова, художественный руководитель фольклорного ансамбля «Тридевятое царство», участник проекта «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013

***

Меня больше всего порадовало, что Наталью Гарбер можно отнести к людям, которые, получив определенные знания, искренне делятся ими с другими. Таких людей не слишком много, но постепенно становится все больше и больше! Также понравилось, что знания, которые дает Школа, можно применять не только при написании литературных текстов, но и в других сферах жизни.

Екатерина Сумарова, старший преподаватель кафедры иностранных языков, СПб университет МВД, поэт, публиковалась в журнале «Невский альманах» и поэтических сборниках; участник проекта «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге» 2012/2013

***

Очень интересен опыт театральной постановки детской творческой студией наших текстов (в том числе и моих), который я увидела в рамках занятий Школы. Наталья, огромное спасибо. А еще хочу на летний спецкурс в Пушкинские горы!

Юлия Юхно, программист, участник проекта «4 сезона Школы малой прозы и поэзии в Санкт-Петербурге»2012/2013

***

Я думаю, очень важно помочь ребенку сформулировать свои впечатления о том, какую роль в его жизни играет Пушкин. Обычно от большого количества экскурсий, встречи и впечатлений у детей сумбур в голове. А после мастер-класса Натальи Гарбер наступила ясность. Дети смогли выразить свои мысли и чувства через Пушкина, «применить» себя к нему. У них возникло личное, «не экскурсионное» отношение к поэту, будто они наконец увидели его своими глазами.

Ольга Крайнова, преподаватель истории, руководитель группы доброхотов «ИМКА Импульс» (Выборг), участник и эксперт «Школы малой прозы и поэзии» Натальи Гарбер в Пушкинских горах, лето 2012 года

***

Приехав на этюды в Пушкинские горы, я с самого начала понимала, что буду изображать современную, естественную жизнь, а не просто музеи. В итоге на литературном занятии я начала работать с того, что принесла хаотичный набор рисунков без единой смысловой линии. Потому что обычно какой-то образ западает в сердце, нравится на эмоциональном уровне, и я его просто рисую, а осмысление приходит потом.

Когда мы стали выстраивать работы в некую историю, я увидела во многих из них смысл, которого раньше не замечала и который не вкладывала. Например, набросок «А помнишь…?» я делала ради композиции пятен. И не подозревала, что в нем есть какая-то глубина. А сейчас могу услышать, о чем говорят две приезжие женщины, сидя у часовни на Савкиной горке. Рисуя усадьбы Михайловское и Тригорское, я просто фиксировала то, как они выглядят сейчас. После создания истории на занятии я увидела в них место жизни литературных героев и самого Александра Сергеевича.

Казалось бы, автор должен знать о своей работе больше зрителя, который не всегда увидит смысл, тем более — с первого раза. Поэтому меня удивило, что другие участники группы могли лучше сформулировать суть моих картин. В результате создания подписей к работам я смогла увидеть в них больше, чем при создании.

Оказалось, я не только отразила современность, но и дала образ цикличности жизни Пушкинских гор, их одухотворенности и длящейся здесь истории. Поэтому моя книга художника называется «От мира сего».

Ирина Гумарова, студентка графического факультета Санкт-Петербургского государственного института живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина, участник «Школы малой прозы и поэзии» Натальи Гарбер для художников, Пушкинские горы, лето 2012 года

***

Так получилось, что начало занятий с Натальей Гарбер совпало с непростой полосой в моей жизни и творчестве. Мне казалось, что занимаясь дистанционно, по Скайпу, нельзя понять и почувствовать до конца все проблемы человека, зашедшего в тупик. Но энергетика Натальи и ее желание помочь удивили меня. Прежде всего, она постаралась вернуть меня в адекватное состояние, как отличный психолог, а потом постепенно, я даже не поняла — когда, мы перешли к творчеству. Когда пишешь больше пяти лет и вдруг понимаешь, что не знаешь, для чего все это, так нужен человек, который с улыбкой, но настойчиво попытается вытащить тебя из болота. Книга «Секреты царевны лягушки», написанная Натальей Гарбер, помогла мне понять природу моих сомнений и даже болезней. Занятие литературой, как лечением, как снятие с себя «старой шкурки», для меня оказались очень своевременными. А когда мы уже перешли к редактированию моего текста, я начала понимать, что недостаточно писать то, что хочешь, надо слышать музыку каждого произведения, соблюдать законы повествования. И это надо не только автору, но и читателю. Особенно мне понравилось, что Наталья заставляет мыслить не горизонтально, а выше, наблюдать процессы как бы с высоты, увидеть в земном — небесное.

Уроки еще не закончены, курс «Школы малой прозы и поэзии» не пройден, а значит впереди много интересного. Спасибо Наталье за радость открытий!

Антонина Романова (Железногорск Красноярской области), прозаик, поэт, архитектор и мать троих детей, клиент программы персонального дистанционного литературного консультирования Школы малой прозы и поэзии Натальи Гарбер, 2013

Задание. Далее везде

1. Напишите себе напутствие «от великих», «вместе с великими», «сквозь великих».

Кроме приведенных выше отзывов, на сайте www.nataliagarber.ru можно прочесть «дуэты»:

Я и Чехов — Литература XXI века: современные решения «сквозь» записные книжки Чехова

Я, Пушкин и Английская королева — Лондон ему понравился

Я, Монтень и Пушкин — О личном нравственном выборе Антонио Сальери

Я и экуменист Сандр Рига — Сандр. Всегда открытая дверь

Я и пианист Андрей Гаврилов — Этюд Я и преподаватель Марио из Лондонской школы экономики — Марио социализейшен

Я, бизнесмен Стив Джобс, актер Дастин Хоффман и футуролог Рольф Йенсен — Карьера в кризис Я и космонавт Юрий Усачев — Космонавт Я и мой отец, ученый и культурист Михаэль Гарбер — Уплыл причал

Я и медсестра Ирина Васильевна Вейс — После восьмидесяти

Я и внутренняя музыка Пушкинских гор — Кантата мира

2. Приходите учиться и сотрудничать в Школу малой прозы и поэзии.

Если Вы хотите дальнейшего развития и общения, загляните на страницу Школы малой прозы и поэзии на www.nataliagarber.ru   Почитайте в рубрике Школа малой прозы и поэзии о том, что мы делаем, — и решите, по пути ли Вам с нами? И если по пути, напишете мне, как Вы хотите сотрудничать. Вариантов много:

• как начинающий писатель, желающий прийти на московскую еженедельную субботнюю Школу в Москве — или на Питерские однодневные интенсивы Школы;

• как автор с интересными публикабельными текстами, которому нужна литагентская и консультационная помощь в издании сочинений и раскрутке имени;

• как растущий писатель, ощущающий себя частью русской литературной традиции и посему желающий приезжать на летние творческие ритриты в Пушкинских горах;

• как активист писательского фронта, желающий участвовать в литературных событиях;

• как издатель или редактор с выгодными условиями для авторов и литературных агентов;

• как заказчик создания деловых, научно-популярных и художественных книг или других общественно полезных текстовых шедевров;

• как организатор культурных и иных событий, в которых нужно участие писателей;

• или Вы придумали нечто особенное? — тогда пишите, это особенно интересно!

Приложение

Об авторе

Писательская биография

Наталья Гарбер, кандидат педагогических наук, автор более 200 статей и 10 книг, Программный директор Международного писательского форума (СПб), руководитель «Школы малой прозы и поэзии» и ежегодного конкурсного сборника «Россия глазами поэтов» при поддержке Санкт-Петербургского филиала Российского книжного союза. Ведущая авторской колонки «Литературный бренд “Россия”» в журнале «Книжная индустрия».

Закончила МГУ, много лет занималась журналистикой, была редактором печатных и интернет-журналов, вела авторские курсы творческого развития. Посещала Высшие литературные курсы: творческий семинар прозы Е. Сидорова (бывший Министр культуры РФ) (2005–2007) и творческий семинар беллетристики Т. Сотниковой (ведущий автор ИД «ЭКСМО») в 2007–2008. Изучала современную литературу в международном проекте Summer Literary Workshop (СПб, 2007), искусство создания киносценариев в Школе Голливуда в Украине (Киев, 2004), театральную драматургию в драматургических мастерских «Начало» (Москва, 2005, 2008). Спектакль по пьесе Натальи Гарбер «Точка Меркурия» поставлен театром «ДрамАнтрэ» (Москва, 2009).

Публиковалась в отечественных и зарубежных литературных журналах — «День и ночь», «Кольцо А», «ЛитЭра», «Урал-Транзит», «Литературная учеба», «Чайка» (Бостон, США), «Зарубежные записки» (Дортмунд, ФРГ), в альманахе Чеховского общества «Авось» (Дюссельдорф, Германия) и др. Вошла в антологию «Современная русская поэзия» Союза писателей Москвы (2006) и антологию современной прозы «Созвучье муз» (Германия, 2011). Автор 10 книг, включая публицистическую книгу «Виртуальная реальность для начинающих» (1998, премия Европейской академии наук за работы в гуманитарной сфере), серии деловых книг («Самоменеджмент эпохи Интернет» (2002), «Творческие решения в бизнесе» (2004), «Искусство работать с людьми» (2004), «Дао творческого карьериста» (2005)), а также книги-поэмы «Джаз для нас» (2005), романа-калейдоскопа «Джем» (2010), терапевтической книги «Секреты Царевны-Лягушки» (2012) и других.

Лауреат литературных конкурсов «Заветному звуку внимая» Союза писателей РФ и Большого симфонического оркестра им. П.И. Чайковского (поэма «Кантата мира», 2005), «Рождественская звезда» Министерства культуры Мордовии (стихотворение «Воссоединение», 2007), «Звезды ВнеЗемелья» Отряда космонавтов РКК «Энергия» (рассказы «Кружок», 2008, «Космонавт», 2009), Международного юмористического конкурса «Жизнь прекрасна!» Чеховского общества (новелла «Лондон ему понравился», Дюссельдорф, Германия, 2011) и др.

Спикер международных конференций, включая «Писатель как теоретик литературы» (ИМЛИ, 2010), 13-й Фулбрайтовской гуманитарной летней школы «История книги и будущее читателей» (МГУ, 2010), Международного писательского форума (РКС, СПб, 2012), XIX Фестиваля свободного стиха (СПб, 2012), международных конференций «Первые Анциферовские чтения» (ИМЛИ, 2012) и «Комическое в XX–XXI веке» (ИМЛИ, 2012), «Толстовских чтений» (Музей Толстого, 2012) и др.

А еще — бизнес-тренер, психолог-консультант, продюсер успешных перемен.

Персональный сайт www.nataliagarber.ru.

Визитная карточка Натальи Гарбер

Арес

Тревога ритма, ритм тревоги

Влечет по внутренней дороге,

Трясутся, разъезжаясь, дроги,

О, Боги, — я шепчу, — о, Боги…

И он мне грудь рассек мечом,

Борясь за сердце с палачом,

И вышиб дверь в миры плечом,

А я все говорю: «О чем?»

О чем этот странный, мучительный запах,

И вечный, никак не стихающий зов,

На Север, на Юг, на Восток и на Запад,

И ввысь в поднебесье, и в толщи веков.

Что сделать? Куда воспарить? Что воздвигнуть?

Во что претвориться, чтоб преодолеть?

Скажи, чтоб услышать и звездами выстлать

Мой путь от начал в невозможную смерть.

Громами греми и дождями пролейся,

И молнией на небе путь напиши.

И бейся, и бейся, и бейся, и бейся

Во славу своей неподкупной души.

По во́лнам тревоги в горниле молитвы,

Сквозь вечный, бесстрашный и сладостный бой,

Открытое сердце несу я оливам,

Гармонию ритмов рождая с тобой.

12.07.2012

Афродита

В строке не выстроен ни лад, ни тон, ни звук.

Любовники моля́т, горя от мук.

Над ними Зевс, как в молниях паук,

И злая Гера, и ее каблук.

И в этом их кровосмесительном мире,

Не дважды, не два, и уже не четыре,

Не рифмой, не строчкой, не квартой, не квинтой

Я не поступлюсь, ибо мы не повинны

Ни в страсти, ни в силе, ни в боли, ни в гневе,

Ни в сказке о Зевсе, ни в песне о Еве.

Я силою чувств, словно пеною моря,

Планету людей отмываю от горя.

И слышится сладкая, терпкая песня:

Ты где, мой бесценный, не здесь ли, не здесь ли?

И в рощах олив, где трепещет истома,

Мы знаем, что вместе, мы знаем, что дома.

О, Боги, не трожьте, позвольте, не надо —

Не стоит шептать нам. Ведь наша награда —

В творении мира гармоний услада.

Мы сами здесь Боги. Поэтому — рядом.

И больше — над самой вершиной Олимпа,

Когда успокоится злобная Гера,

Танцует в поэмах небесного ритма

Бог — наша с тобою свободная вера.

13.07.2012

Из пресс-кита автора…

О проекте «Школа малой прозы и поэзии» для сайта Натальи Гарбер www.nataliagarber.ru

Проект «Школа малой прозы и поэзии» и созданная на его базе книга «Как писать в XXI веке?» — это, на мой взгляд, очень актуальная культурная инициатива, занимающая нишу литературной мастерской в сфере малых форм, которым в России практически не учат. Методика и программа Натальи Гарбер отличаются системностью, креативностью, универсальностью, современным подходом к обучению и доступностью для широкого круга желающих совершенствовать свои навыки писательства и продвижения на литературном рынке.

Я знаю Наталью с 1998 года, когда она пришла в Институт культурологии заниматься исследованиями творчества. За прошедшие годы Наталья сформировала авторскую систему развития творческого потенциала, вела ряд авторских программ творческого развития для широкого круга частных лиц и организаций, получила массу положительных отзывов. Ее ученики и клиенты отмечают высокий уровень поддержки и внимания, точность предлагаемых решений и умение управлять переменами в сложных условиях, заразительное вдохновение и системность достигнутых ими результатов.

Успеху образовательных и просветительских проектов Натальи способствует и то, что она сама постоянно учится. За то время, что ее знаю, она отстажировалась на ВВС в Лондоне как журналист, в Aharon International Center в Иерусалиме как педагог и в Центрально-Европейском университете в Будапеште как специалист по интернет-коммуникации, была слушателем мастерской прозы и поэзии Е. Сидорова на Высших литературных курсах, международного литературного проекта Summer Literary Workshop и ряда других российских и международных программ.

Сейчас Наталья работает над докторской диссертацией и выводит на новый виток свою «Школу малой прозы и поэзии». Зная страсть Натальи к литературе и творческому развитию людей, я уверенно желаю удачи этой Школе!

Кирилл Разлогов, директор Российского института культурологии, доктор искусствоведения, профессор ВГИК, заслуженный деятель искусств РФ, директор программ Московского международного кинофестиваля. Академик Российской академии Интернета и Академии художественной критики, руководитель и ведущий издательских, кино-и телепроектов, автор 14 книг и около 600 научных работ по истории искусства и проблемам культуры, Кавалер Ордена Франции «За заслуги в искусстве и литературе»

«Школа гениев… малой прозы и поэзии»

Два года я вела небольшую литературную студию по малой прозе и поэзии по авторской программе. Затем курс обучения сформировался достаточно, чтоб я затеялась писать книжку, потому что повторять одно и то же не хочется. Хочется углубиться, сформулировать, издать — и отмасштабировать проект на страну и мир. Хочу я сделать «Школу гениев», чтоб учить потенциальных литературных гениев писать и дать им помощь в творчестве и карьере. Приходят многие, идут единицы, это я знаю. Но тем ценнее эти единицы как единомышленники. И для них, для тех, кто пройдет и курс по малой прозе и поэзии, и курс по творческой карьере, мы сделаем клуб, куда будем звать гениев со всего мира — кого проездом, кого нарочно. Гении не из литературы расскажут нам, как жизнь, а гении от литературы будут писать, писать, писать… И вместе мы создадим прекрасный мир, ради которого и существуют писатели, читатели и издатели, в какую бы современную форму все они ни выливались.

Наталья Гарбер, из статьи «Школа гениев… малой прозы и поэзии» в журнале «Литературная учеба», № 4 (июль-август) 2012.

Отзыв на книгу Натальи Гарбер «Секреты Царевны-Лягушки» (Ростов н/Д: ИД «Феникс», 2012)

Отличная книга для руководителей и топ-менеджмента компаний, которые хотят успешно и счастливо дожить до старости, с гордостью глядя на плоды своих трудов. Здесь есть полная система инструментов управления рисками — от личной борьбы со стрессом до глобальных стратегий развития бизнеса и корпоративной социальной ответственности.

Сергей Кашурников, кандидат политических наук, полковник, Ди-ректор по безопасности Аптечной сети «36,6»

Трепетная вещь в себе

Если бы меня попросили, как можно более наглядно объяснить, что такое женская проза, я указала бы на рассказы Натальи Гарбер «Вещь в себе» и «Stein Way». Мне кажется, они написаны в абсолютно женской манере…

Поясню, что я имею в виду.

Мир в этих рассказах предстает не просто полным подробностей, очень тонко и метко подмеченных и изображенных, но сплошь состоящим именно из подробностей. Такое не изображение только, но само по себе виденье мира — совершенно женская особенность, и особенность даже не творчества, а всего эмоционального склада. Глупо отрицать, что в таковом складе мужчин и женщин есть разница. Другое дело, что не всегда эта разница заметно проявляется в творчестве. Но у Натальи Гарбер проявляется, и очень.

Говоря о мире, сплошь состоящем из подробностей, я имею в виду вовсе не примитивную «бытовуху», в которую согласно представлениям малоразвитых граждан женщина якобы должна быть погружена. Подробности, которые интересуют Наталью, непросты, относятся они не к тому, что можно потрогать рукой, и не только характеризуют материальную сторону мира, но, бывает, затрагивают тонкие струны мироустройства.

Вот неожиданность, странность, именно что «особость» ощущения, возникшего у героини рассказа «Stein Way» Елены, когда она впервые и мельком увидела своего первого мужа… описана автором с большой художественной достоверностью: «И вспоминая угловатую походку и полуоборот щеки случайного знакомого, почувствовала знакомый сладкий привкус чего-то настоящего, на что откликается сердце, щемит и цепляет изнутри самое важное, не давая остыть и остановиться».

…В этом трепетном, тонко организованном женском мире Нагалье нисколько не тесно… ей не хочется выходить за пределы внутреннего мира своих героинь, она предпочитает расцвечивать этот мир, делая его сложным и утонченным. Вот это и есть качество абсолютно женское… Мир рассказов Натальи Гарбер полон очень содержательного трепета и в этом смысле художественно убедителен. И читателю в нем так же не тесно и не скучно, как и автору.

Татьяна Сотникова (Анна Берсенева), прозаик, автор серии женских бестселлеров ИД «ЭКСМО» (общий тираж, более 2 млн), литературный критик, кандидат филологических паук, доцент кафедры художественного перевода Литературного института, фрагмент критического разбора под названием «Трепетная вещь в себе» дилогии рассказов Натальи Гарбер в журнале «Литературная учеба», № 2 (март-апрель) 2012.

Отзыв на роман-калейдоскоп Натальи Гарбер «Джем» (2010)

Это очень современная книга и по тематике, и по тому, как она написана. Пестрая смесь драматического и смешного, лирических стихотворений и почти научных заметок. За всем этим — сегодняшняя жизнь и, конечно, автор, отважно бросающийся в ее волны. Наталья Гарбер внимательна к людям. Она любит своих героев и хорошо понимает, как наши дни сотканы из воздушных надежд и преодоления естественной печали.

Евгений Сидоров, ведущий российский литературный критик, профессор Литературного института им. А.М. Горького, министр культуры РФ (1992–1997), постоянный представитель РФ при ЮНЕСКО в Париже (1998–2002), председатель жюри премии «Русский Букер-2008» и международной премии «Москва-Пенне» (1996 — по настоящее время), первый секретарь Союза Писателей Москвы (по сей день), заслуженный деятель искусств Российской Федерации (2008)

О представлении на конкурс малой прозы журнала «Октябрь» рассказов Натальи Гарбер «Перевал», «Космонавт» и «Этюд»

Январский мастер-класс по прозе журнала «Октябрь» открыла главный редактор Ирина Барметова… Сам мастер-класс провели зав. отделом прозы журнала Павел Белицкий и зав. отделом критики Валерия Пустовал. На главный вопрос — в чем заключается художественная концепция издания — все ведущие давали один и тот же ответ: мы публикуем талантливых авторов. Свои произведения на мастер-класс прислали авторы из самых разных городов и даже стран: кроме Москвы, это и Петербург, и Вологда, и Петрозаводск, и Калининград, и Калуга, и Липецк, и Омск, и Обнинск, и Великие Луки, и Кишинев, и Киев, и даже Сахалин! Ведущие выделили из присланных работ 22 авторов… по большей части беллетристических произведений: были отмечены как интересные., рассказы Натальи Гарбер…

Владимир Шемякин, «Все-таки главное — талант», Независимая газета, 04.02.2010

Новелла «Слово, к которому сбегаются чувства» Натальи Гарбер

…очень понравилась, весьма позитивное описание состояние Поэта, даже можно сказать, наполненное настоящей радостью.

Ольдемирра (Крым, Украина), блогер социального проекта «Планета Позитива. 1-я Социальная сеть позитивных людей», 05.12.2011

Об авторской позиции лауреатов конкурса Министерства культуры Мордовии «Рождественская звезда», в числе которых в 2007 году была Наталья Гарбер с серией стихотворений «Воссоединение»

Настоящая книга не совсем обычна, она дает нам возможность познакомиться с христианскими произведениями писателей и литераторов… Все авторы имеют активную жизненную позицию и ищут возможные формы выражения веры… Христианским отношением к жизни может быть проникнуто и произведение, в котором ни слова не сказано о Христе, но оно учит любви, смирению, взаимопомощи… Представленные здесь труды будут интересны широкому кругу читателей, всем любителям литературы.

Варсонофий, Архиепископ Саранский и Мордовский, управляющий делами Московской Патриархии, Постоянный член Священного Синода Русской Православной Церкви; из предисловия к Сборнику победителей конкурса Министерства культуры Мордовии «Рождественская звезда 1996–2008»

В жизни каждого человека бывают моменты, когда он серьезно задумывается о смысле жизни, о своем предназначении. Разобраться в этом ему помогают советы друзей и хорошие книги. Республиканский творческий конкурс «Рождественская звезда» решает для принимающих в нем участие литераторов и деятелей искусства именно проблемы нравственного совершенства. Вифлеемская звезда указала путь всему человечеству. «Рождественская звезда» указывает путь творческих поисков, исканий поколению наших современников в Мордовии и за ее пределами. Уверен, выход в свет данного сборника станет настоящим событием в жизни республики.

Валерий Маресьев, министр печати и информации Республики Мордовия, из предисловия к Сборнику победителей конкурса Министерства культуры Мордовии «Рождественская звезда 1996–2008» 0Саранск, 2008), в который вошла серия Натальи Гарбер «Воссоединение», получившая Диплом в номинации «Поэзия» в 2007 году

О критериях отбора конкурса «Заветному звуку внимая», дипломантом которого стала поэма «Кантата мира» Натальи Гарбер (2005)

…В юбилейный сезон 75-летия БСО Владимир Федосеев и оркестр изыскали средства и провели конкурсы произведений — музыкальных и литературных, обращенных к музыке или связанных с нею. Музыкальный конкурс проходил под девизом «Музыка — следствие жизни», литературный — «Заветному звуку внимая». Внимание к творчеству современников, готовность открыть слушателю новое, «озвучить» идеи, которыми живет молодое поколение сегодня и, вместе с тем, острое чувство ответственности за него, необходимость приобщать молодых к серьезным жанрам и темам искусства — на такой двусторонней задаче был основан конкурс. Победителями стали молодые композиторы из центральных музыкальных вузов, поэты и писатели из Москвы, Санкт-Петербурга, Тольятти, Уссурийска, Сочи, Ижевска, Витебска… Сочинения, победившие на конкурсе, были исполнены в концерте юбилейного фестиваля Большого симфонического оркестра «Вера, Надежда, Любовь…….

Валерий Ганичев, академик, доктор исторических наук, сопредседатель конкурса «Заветному звуку внимая», председатель Союза писателей России, член Общественной палаты России, Председатель Президиума Международного Благотворительного Движения «Добрые Люди Мира»; из Отчетного доклада на II Съезде Добрых Людей Мира, 28.02.2006

Литература

12-16-45. Сборник юмора Л Г / составители С. Евстратьев, А. Хорт. М, Elan Poligraf, 2012

Айзенберг М. Переход на летнее время. — М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Альбала А. Искусство писателя. — Петроград: Книгоиздательство Сеятель, 1924.

Антология «Журнала Поэтов». — М.: Академия Натальи Нестеровой, 2007.

Антология прозы двадцатилетних. — М.: Современная интеллектуальная книга, 2011.

Ахматова А. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Ат-тикус, 2012.

Бавильский Д. Сад камней. Художественный дневник: 2007–2010. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Балл Г. Вверх за тишиной. — М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Барякина Э. Справочник писателя: как написать и издать успешную книгу. — М.: Университетская книга (серия «Азбука писательства и мастерства»), 2009.

Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. — М.: Новое литературное обозрение, 2000.

Библиотека античной литературы (комплект из 10 книг). — М.: Книжный Клуб Книговек, 2012.

Библиотека всемирной литературы (комплект из 200 книг). — М.: Художественная литература, 1979.

Богомолов Н.А. От Пушкина до Кибирова. Статьи о русской поэзии. — М.: Новое литературное обозрение, 2004.

Бодлер Ш. Стихотворения в прозе (Парижский сплин). Фанфарло. Дневники. — М.: Наука, 2011.

Бредбери Р. Радость писательства. — http://danshorin.corn/liter/brad-beryl.html.

Бродский И. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Ат-тикус, 2012.

Брускин Г. Прошедшее время несовершенного вида. — М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Брускин Г. Прямые и косвенные дополнения. — М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Брюкнер П. Вечная эйфория. Эссе о принудительном счастье. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2011.

Букватория. — М.: Скифия, 2011. (Серия «Антология короткого рассказа»).

Булгаков М. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2010.

Бунин И. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2010.

В сторону Брускина: сборник статей и материалов. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

В сторону Твена. «Неповторимый летописец» Америки в зеркале русской литературы и критики / сост. Ю. Рознатовская. — М.: Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы им. М.И. Рудомино, 2008.

Ваксберг А., Герра Р. Семь дней в марте. Беседы об эмиграции. — М.: Международная Ассоциация «Русская культура», 2011.

Вараксин Л.А. Современный русский язык. Синтаксис простого предложения. — М.: Флинта: Наука, 2010.

Вараксин Л.А. Современный русский язык. Синтаксис сложного предложения. — М.: Флинта: Наука, 2010.

Великанов А. Симулякр ли я дрожащий или право имею. — М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Веллер М. Технология рассказа. — М.: ACT, 2006.

Вентцель А.Д. Комментарии к комментариям, комментарии, примечания к комментариям, примечания к комментариям к комментариям и комментарии к примечаниям. — М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Вернадский В.И. Биосфера и ноосфера. — М.: Айрис-Пресс, 2009.

да Винни, Леонардо. 1020 фрагментов. — М.: Центр книги Рудомино, 2012.

Вольф Ю. Школа литературного мастерства от концепции до публикации. — М.: Альпина, 2010.

Воттс Н. Как написать повесть.

Ганиев Ж.В. Современный русский язык: фонетика, графика, орфография, орфоэпия (+CD). — М.: Флинта: Наука, 2012.

Гаспаров М.Л. Записи и выписки. 3-е изд. — М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Гаспаров М. Русский стих начала 20 века в комментариях. — М.: КД «Университет», 2004.

Гачев Г.Д. Содержательность художественных форм. Эпос. Лирика. Театр. — М.: Флинта: Московский гуманитарный университет, 2008.

Генис А. Странник. Путевая проза. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Гимпелевич 3. Василь Быков: Книги и судьба. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Глушаков Е.Б. Великие судьбы русской поэзии: XIX век. — М.: Флинта: Наука, 2000.

Гоголь Н.В. Вечера на хуторе близ Диканьки (аудиокнига MP3). — Студия АРДИС, 2003.

Гоголь Н.В. Воспоминания. Письма. Дневники… / автор-сост. В. Гиппиус. — М.: Аграф, 1999.

Голицына Н., Шарый А. Знак 007: На секретной службе Ее Величества. — М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Гордин Я.А. В сторону Стикса: большой некролог. — М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Гроссман Л. П. Цех пера. Эссеистика (Серия «Литературная мастерская»). — М.: Аграф, 2000.

Гроссман Л.П. Литературные портреты. — М.: Рипол Классик, 2010.

Демидова К.И., Зуева Т.А. Современный русский литературный язык. — М.: Флинта: Наука, 2007.

Дескола Ф. По ту сторону природы и культуры: пер. с франц. / под общей ред. С. Рындина. — М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Десятка. Антология современной русской прозы / сост. Захар При-лепин. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2011.

Детский садик. Сборник стихов. — М.: Самовар, 2009.

Для тебя. — М.: ИД «ПоРог», 2010.

Для тебя. Вып. 2. — М.: ИД «ПоРог», 2012.

Добренко Е. Политэкономия соцреализма. — М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Дождь у меня в голове / Rain in My Head: сб. международного фестиваля русской поэзии и культуры «Пушкин в Британии» / сост. В. Севри-новский. — М.: Центр книги Рудомино, 2012.

Долин А. Герман: Интервью. Эссе. Сценарий. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Драгомощенко А. Тавтология: стихотворения, эссе. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Дубровина К. Н. Энциклопедический словарь библейских фразеологизмов. — М.: Флинта: Наука, 2010.

Душенко К. Цитаты из всемирной литературы. — М.: ЭКСМО, 2007.

Европейская поэзия / сост. А. Кузнецова. — М.: Дрофа, 2007.

Егоров О. Русский литературный дневник XIX века. — М.: Флинта: Наука, 2003.

Есин С. Писатель в теории литературы: проблема самоидентификации. — М.: ИД Литературного института, 2005.

Есин А.Б. Принципы и приемы анализа литературного произведения. — М.: Флинта: Наука, 2010.

Жемчужины русской поэзии / сост. А. Филиппов. — М.: Рипол Классик, 2010.

Живопись в русской поэзии / сост. В. Писаренко. — М.: Радость, 2001.

Замятин Е. Лекции по технике художественной прозы // Вестник РХД. - № 141. — М.-Нью-Йорк, 1984.

Зарва М. В. Слово в эфире. О языке и стиле радиопередач: произношение в радио- и телевизионной речи. — М.: Флинта: Наука, 2011.

Зарубежная литература XX века. — М.: Флинта: Наука, 2011.

Зиник 3. Эмиграция как литературный прием. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Зощенко М. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Ат-тикус, 2010.

Иванов В., Зиновьева-Аннибал Л. Переписка: 1894–1903. Т. 1–2. — М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Иванова Н. Русский крест. Литература и читатель нового века. — М.: Время, 2011.

Иванюк Б.П. Поэтическая речь: сб. упражнений. — М.: Флинта: Наука, 2009.

Интернет-коммуникация как новая речевая формация: колл, монография / науч. ред. Т.Н. Колокольцева, О.В. Лутовинова. — М.: Флинта: Наука, 2012.

Иоанн Павел II. Постижение любви. — М.: Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино, 2011.

Иссерс ОС., Кузьмина Н.А. Интенсивный курс русского языка. Почему так не говорят по-русски: пособие по культуре речи. — М.: Флинта: Наука, 2009.

История и повествование / под ред. Г. В. Обатнина и П. Песонена. — М.: Новое литературное обозрение, 2006.

История понятий, история дискурса, история метафор: сб. статей / под ред. Ханса Эриха Бедекера. Перевод с немецкого. — М.: Новое литературное обозрение, 2010.

История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи / под ред. Е. Добренко, Г. Тиханова. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Кабаков И. 60—70-е… Записки о неофициальной жизни в Москве. — М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Каида Л.Г. Композиционная поэтика текста: монография. — М.: Флинта: Наука, 2011.

Кайда Л.Г. Эссе. Стилистический портрет. — М.: Флинта: Наука, 2008.

Калашникова Е. По-русски с любовью: Беседы с переводчиками. — М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Каспэ И. Искусство отсутствовать: незамеченное поколение русской литературы. — М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Кинг С. Как писать книги. Мемуары о ремесле. — М.: ACT, 2004.

Киричук Е.В. История зарубежной литературы XX века. — М.: Флинта: Наука, 2012.

Классика зарубежного рассказа (аудиокнига MP3). — М.: Союз, 2011.

Классика русского детективного рассказа (аудиокнига MP3). — М.: Подкидышев и сыновья, Союз, 2011.

Классика русского рассказа. Выпуск 4 (аудиокнига на 6 CD). — М.: Союз, 2006.

Классика русского юмористического рассказа. Сатирикон (аудиокнига MP3). — М.: Покидышевъ и сыновья, Изд. дом «Союз», 2012.

Клуб фантазий / сост. Банг Мин Хо (Серия «Современная корейская литература»). — М.: Гиперион, 2011.

Кобрин К. Мир приключений. — М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Кобрин К. Письма в Кейптаун о русской поэзии и другие эссе. — М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Коваленко Ю. Парижские встречи. Беседы с Василием Аксеновым. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Кожинов В. Как пишут стихи. — М.: Алгоритм, 2001.

Козовой В. Тайная ось. — М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Колядич Т.М., Капица Ф.С. Русская проза XXI века в критике: рефлексия, оценки, методика описания. — М.: Флинта: Наука, 2010.

Крайний Антон (Зинаида Гиппиус). Литературный дневник. — М.: Аграф, 2000.

Кулаков В. Постфактум. Книга о стихах. — М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Куприн А. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Атти-кус, 2011.

Ланда Е. Мелодия книги: Александр Блок — редактор. — М.: Книга, 1982.

Левидов А.М. Автор — образ — читатель. — Л.: Изд-воЛГУ, 1983.

Левинг Ю. Воспитание оптикой. Книжная графика, анимация, текст. — М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Лесков Н. Святочные рассказы (аудиокнига MP3). — М.: Студия АРДИС, 2006.

Литература русского зарубежья (1920–1990) / ред. А.И. Смирнова. — М.: Флинта: Наука, 2006.

Литературная матрица (комплект из 2 книг) / под ред. В. Левен-таль, С. Друговейко-Должанская, П. Крусанов. — СПб.: Лимбус Пресс, Изд-во К. Тублина, 2011.

Литературные манифесты. — М.: Аграф, 2001.

Литературный словарь. — М.: ИД «Литературная учеба», 2007.

Литинститут в творческих семинарах мастеров. — М.: ИД Литературного института, 2000.

Лишаев С.А. Метаморфозы слова. Судьба печатного слова в эпоху цифровых технологий. — М.: Алетейя, 2011.

Лотман Ю. Анализ поэтического текста. Структура стиха. — М., 1972.

Лоуренс Д. Г. Меня никто не любит. — М.: Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино, 2011.

Лучшие стихи 2010. Поэтическая антология / сост. М. Амелин. — М.: ОГИ, 2012.

Лучшие стихи мира о любви. — М.: ACT, Астрель, 2011.

Лучшие пьесы 2011. — М.: Гаятри/Livebook, Всероссийский драматургический конкурс «Действующие лица», 2012.

Макки Р. История на миллион. Альпина-нон-фикшен, 2011.

Мандельштам О. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011.

Мандельштам О. Слово и культура. О поэзии. — М.: Советский писатель, 1987.

Маршак С. Лучшие переводы английской поэзии. — М.: Астрель, 2012.

Мастерство писателя. Антология журнала «Литературная учеба». — М.: ИД «Литературная учеба», 2005.

Мельникова-Григорьева Е. Безделушка, или Жертвоприношение простых вещей. (Философически-семиотические заметки по пустякам). — М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Мильчин А. Методика редактирования текста. — М.: Логос, 2005.

Мистические произведения русских писателей. — Белгород — Харьков: Книжный клуб «Клуб семейного досуга», 2011.

Много ли человеку надо. Повести и рассказы русских писателей / сост. А. Блинский. — М.: Сатисъ, 2011.

Мои грехи, забавы юных дней. Запрещенная поэзия и проза русских классиков/сост. В. Гитин. — Белгород — Харьков: Книжный клуб «Клуб семейного досуга», 2012.

Монтень М. Опыты. — М.: ACT, Астрель, 2012.

Московский счет. 2003–2011 год / сост. Д. Дмитриев. — М.: ОГИ, 2011.

Моэм С. Искусство рассказа // из книги «Точки зрения». 1958.

Накорякова К. М. Справочник по литературному редактированию для работников средств массовой информации. — М.: Флинта: Наука, 2012.

Нестоличная литература. Поэзия и проза регионов России. — М.: Новое литературное обозрение, 2001.

Никитин Ю. Как стать писателем. — М.: ЭКСМО, 2004.

Николина Н.А. Поэтика русской автобиографической прозы. — М.: Флинта: Наука, 2002.

Новеллы Серебряного века (аудиокнига MP3). — М.: Студия АР-ДИС, 2010.

Новые имена в поэзии / сост. Е. Лапшина. — М.: Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ, 2011.

Новые писатели / сост. И. Абузяров. — М.: Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ, 2011.

Новые писатели. Проза, поэзия, драматургия, критика / сост. И. Богатырева. — М.: Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы им. М.И. Рудомино (Серия «Молодая литература России»), 2009.

Новый сборник малой прозы и поэзии. Прорыв 2010 / ред. О. Новикова, Н. Я макова. — М.: Факультет, 2010.

Молодая литература России. — М.: Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы им. М.И. Рудомино, 2009.

Норман Б.Ю. Игра на гранях языка. — М.: Флинта: Наука, 2012.

Огонек — 110 лет: Избранное (комплект из 3 книг). — М.: Терра-Книжный клуб, 2009.

Одиннадцать бесед о современной русской прозе. Интервью Кристины Роткирх / под ред. Анны Юнггрен и Кристины Роткирх. — М.: Новое литературное обозрение, 2008.

О. Генри. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2010.

Орлицкий Ю. Стих и проза в русской литературе. — М.: ИД РГГУ, 2002.

Освобожденный Улисс. Современная русская поэзия за пределами России. — М.: Новое литературное обозрение, 2004.

Островский А.Г. Тургенев в записях современников. Воспоминания, письма, дневники… (Серия «Литературная мастерская»). — М.: Аграф, 1999.

О редактировании и редакторах / сост. А.Э. Мильчин. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Паперный В. Культура Два. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Пастернак Б. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011.

Петербургская поэзия в лицах: очерки / сост. Б. Иванов. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Пивоваров В. О любви слова и изображения. — М.: Новое литературное обозрение, 2004.

Пильняк Б. Роман. Повести. Рассказы. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1991.

Пильняк Б. Мне выпала горькая слава… Письма 1915–1937 гг. / сост. Б. Андроникашвили-Пильняк. — М.: Аграф, 2002 г.

По Э.А. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2010.

Померанцев И. КГБ и другие стихи. — М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Поэзия — дело седых/сост. Л. Фарберова. — М.: АртХаус медиа, 2011.

Поэзия испанского барокко / сост. В. Андреев, А. Миролюбова. — М.: Наука, 2006.

Поэтессы Серебряного века / сост. Н. Щербак. — М.: Астрель, 2012.

Поэты Квебека / сост. М. Яснов. — М.: Наука, 2011.

Премия Андрея Белого. 1978–2004. — М.: НЛО, 2005.

Пригов Д., Шаповал С. Портретная галерея Д.А. П. — М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Пушкин А. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Атти-кус, 2011.

Пушкин А. С. Проза (аудиокнига MP3). — Студия АРДИС, 2004.

Райнкинг Дж. и др. Композиция. 16 уроков для начинающих авторов. — М.: Флинта: Наука, 2009.

Райх-Раницкий М. Моя жизнь. — М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Режиссерский вагон / сост. В. Лонский. — М.: Бослен, 2012.

Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. — М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Романова Г.И. Русские писатели XX века: словарь-справочник. — М.: Флинта: Наука, 2006.

Русская лирика XIX века / сост. П. Басинский. — М.: ЭКСМО, 2009.

Русская литература XVIII века: хрестоматия мемуаров, эпистолярных материалов и литературно-критических статей / ред. О.М. Бура-нок. — М.: Флинта: Наука, 2008.

Русская литература в оценках, суждениях, спорах: хрестоматия литературно-критических текстов / сост. А.Б. Есин. — М.: Флинта: Наука, 2006.

Русская проза XX века. — М.: ACT, Харвест, Астрель, 2010.

Русская проза рубежа XX–XXI веков / ред. Т. Колядич. — М.: Флинта: Наука, 2011.

Русские писатели. Мир энциклопедий. — М.: Аванта+, Астрель, 2009.

Русские писатели XX века от Бунина до Шукшина / под ред. Н.Н. Беляковой, М.М. Глушковой. — М.: Флинта: Наука, 2008.

Русские поэты XIX века: хрестоматия / сост. Л.П. Кременцов. — М.: Флинта: Наука, 2004.

Русские поэты XX века / сост. Л.П. Кременцов, В.В. Лосев. — М.: Флинта: Наука, 2009.

Русский мiръ. Пространство и время русской культуры: альманах. — № 6. 2011 / ред. Д. Ивашинцов. — М.: Международная Ассоциация «Русская культура», 2011.

Сбитнева А.А. Литературное редактирование: история, теория, практика. — М.: Флинта: Наука, 2011.

Сборники Мани / сост. Андрей Монастырский. — М.: Герман Титов, 2011. (Серия: Библиотека московского концептуализма).

Сесил М.Б. Героическая поэзия. — М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Сергеева А. В. Русские: стереотипы поведения, традиции, ментальность. — М.: Флинта: Наука, 2012.

Свепиикова И.Ю. Истоки русского формализма: традиция психологизма и формальная школа. — М.: Новое литерутурное обозрение, 2005.

Сироткина И. Классики и психиатры: психиатрия в российской культуре конца XIX — начала XX века // пер. с англ. автора. — М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Скабичевский А.М. Литературные воспоминания. — М.: Аграф, 2001. (Серия «Литературная мастерская»).

Сказки тысяча и одной ночи. — М.: Эксмо, 2012.

Смит А. 52 способа написать бестселлер. Как стать известным писателем. — М.: Центрполиграф, 2009.

Советский художественный авангард. Инскрипты книжного собрания РГАЛИ. Вып. 1 / сост. Л. Дворникова. — М.: Центр книги Рудомино, 2012.

Современное русское зарубежье: в 7 т. — М.: Серебряные нити, 2008.

Современная сетевая поэзия. Т. 1–4. — М.: Спецкнига, 2010.

Современная сетевая проза. Т. 1–2. — М.: Спецкнига, 2010.

«Современные записки» (Париж, 1920–1940): из архива редакции. Т. 1–2. — М.: Новое литературное обозрение, 2011–2012.

Стихи года. 100 х 1 / сост. Дмитрий Бак. — М.: РГГУ, 2011.

Теремок сказок. 77 лучших сказок (комплект из 10 аудиокниг MP3 + CD). — М.: Студия АРДИС, 2010.

Терц А. Прогулки с Пушкиным. 1993.

Толстой Л. Кавказский пленник. Набег. Рубка леса (аудиокнига MP3). — Студия АРДИС, 2006.

Толстой Л.H. О литературе. — М.: ИД художественной литературы, 1955.

Толстой Л.Н. Севастопольские рассказы (аудиокнига MP3). — Студия АРДИС, 2006.

Транстремер Т. Стихи и проза. — М.: ОГИ, 2012.

Тургенев И.С. Стихотворения в прозе. — М.: Детская литература,

2011.

Тынянов Ю.Н. Литературная эволюция: избранные труды (Серия «Литературная мастерская»). — М.: Аграф, 2001.

Уайльд О. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Атти-кус, 2010.

Уильямс Дж. Стиль. 10 уроков для начинающих авторов. — М.: Флинта: Наука, 2003.

Уэбстер Р. Как написать бестселлер. — М.: ACT-Астрель, 2004.

Федосюк Ю.А. Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта. — М.: Флинта: Наука, 2012.

Федотов О.И. Основы русского стихосложения. Теория и история русского стиха: в 2 кн. — М.: Флинта: Наука, 2002.

Федотов О. И. Основы теории литературы. Литературное творчество и произведение. — М.: Владос, 2003.

Фрейденберг О. Поэтика сюжета и жанра. — М.: Лабиринт, 1997.

Фото как хокку / сост. Борис Акунин. — М.: Захаров, 2011.

«Фрам». Проект ИД «Амфора» и Макса Фрая: сборники малой прозы современных авторов из России, Израиля, США, Казахстана, Украины, Португалии и других стран:

• Секреты и сокровища: 37 лучших рассказов 2005 года. — М.: Амфора, 2006.

• Уксус и крокодилы. 38 лучших рассказов 2006 года. — М.: Амфора, 2007.

• Беглецы и чародеи. 39 лучших рассказов 2007 года. — М.: Амфора, 2008.

• Шкафы и скелеты. 40 лучших рассказов 2008 года. — М.: Амфора, 2009.

• Живые и прочие. 41 лучший рассказ 2009 года. — М.: Амфора, 2010.

• Жили-были. Русские инородные сказки — 7. — М.: Амфора, 2009.

• Тут и там. Русские инородные сказки — 8. — М.: Амфора, 2010.

Фрэй Дж. Как написать гениальный роман. — СПб.: Амфора, 2005.

Харитонов М. Стенография начала века. 2000–2009. — М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Хемингуэй Э. Старый газетчик пишет… — М.: Прогресс, 1983.

Холин И. Избранное. — М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Цветаева М. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011.

Черняк М.А. Массовая литература XX века. — М.: Флинта: Наука, 2009.

Чехов А. П. Дочь Альбиона (аудиокнига MP3). — Студия АРДИС, 2011.

Чехов А. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011.

Чуковская Л. В лаборатории редактора. — М.: ГИ «Искусство», 1960.

Чупринин С. Жизнь по понятиям. Русская литература сегодня. — М.: Время, 2007.

Шекспир У. Малое собрание сочинений. — М.: Азбука, Азбука-Ат-тикус, 2010.

Шергин Б. Слово устное и слово письменное // Звезда. 1963. № 12. Шеффер Ж.-М. Конец человеческой исключительности // пер. с фр. С.Н. Зенкина. — М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Шишкин О. Ч/Б. — М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Шкловский В. О теории прозы. — М.: Советский писатель, 1983.

Шмидель Ф. Воля к радости. — М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Эко У. Заметки на полях «Имени розы». — СПб.: Симпозиум, 2003.

Эко У. Пять эссе на темы этики. — М.: Симпозиум, 2007.

Эко У. Шесть прогулок в литературных лесах. — СПб.: Симпозиум, 2003. Энциклопедия книжного дела. — М.: Юристъ, 2004.

Эткинд А. Нонфикшн по-русски правда: книга отзывов. — М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Эткинд Е. Проза о стихах. — СПб.: Знание, 2001.

Японская классическая поэзия. Пятистишия. Трехстишия. — М.: ACT, 2003.

Японские волшебные сказки (комплект из 2 книг). — М.: Издательский Дом Мещерякова, 2012.

Control+Shift: сб. статей. — М.: Новое литературное обозрение, 2009. (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»).

Примечания

1

(франц. rentier, от rente — рента) Человек, живущий на нетрудовой доход (проценты), получаемый от собственного денежного капитала, предоставленного взаем, в виде ссуды, кредита или на доходы от ценных бумаг (акций, облигаций, дивидендов и т. д.), приобретенных в собственность — т. н. ренты (от лат. reddita — возвращенная) (прим. верст. fb2)

2

просто для удовольствия (англ.)

3

Ивент — тоже что и Эвент — event — событие. События бывают игровые, например, праздники, лотереи, турниры, викторины, и пользовательские, например, бизнес мероприятия, деловые мероприятия, пресс конференции, пресс туры, презентации и т. д. В отличие от обычных праздников, пользовательские event-мероприятия тщательно разрабатываются и целенаправленно планируются.

4

Приведенный в книге скан рукописи Л.Толстого "Об искусстве", не лучшего качества, заменен более четким фото рукописи "Анна Каренина", взятым из Сети. Изыскателям интернет в помощь. (прим. верст. fb2)

5

хронотоп — (от греч. chronos — время и topos — место) — изображение (отражение) времени и пространства в художественном произведении в их единстве, взаимосвязи и взаимовлиянии. Термин введен М.М. Бахтиным. Х. воспроизводит пространственно-временную картину мира и организует композицию (см. композиция) произведения, но при этом не прямо, непосредственно отображает время и пространство, а рисует их условный образ, поэтому в произведении искусства художественное время и художественное пространство не тождественны реальным, это именно образы времени и пространства со своими признаками и особенностями. Например, время в литературном произведении может быть либо соотнесено, либо не соотнесено с историческим, может быть непрерывным (линейно развертывающимся) или иметь временные перестановки (см. композиция инверсионная, ретроспекция), может быть намеренно замедлено автором (см. ретардация) или свернуто до ремарки (ср.: отраженное в сознании героя, нарочито медленно движущееся или вовсе "останавливающееся" психологическое время в отдельных эпизодах романа Ф.М. Достоевского "Преступление и наказание" и обозначенное одной фразой "прошел год" движение времени в рассказе А.П. Чехова "Ионыч", мотивированное тем, что происшедшие за указанный промежуток события не важны для дальнейшего развития действия); может протекать параллельно в разных сюжетных линиях произведения (например, толстовский прием изображения в романе "Война и мир" одновременного действия в различных точках пространства условно называют "в то время как": "В то время как у Ростовых танцевали в зале шестой англез… с графом Безуховым сделался шестой удар"). Создаваемое писателем художественное пространство — некая модель, картина мира, в котором происходит действие. Пространство может быть широким или узким, открытым или замкнутым (например, в романе Ф.М. Достоевского "Преступление и наказание" каморка Раскольникова — замкнутое, противоположный берег Оби, который видит герой в эпилоге, — открытое, разомкнутое пространство), реальным (как в летописи) или вымышленным (как в сказке, в фантастическом произведении). Различные составляющие Х. в произведениях зачастую могут иметь символический смысл. В русской литературе можно говорить об особом значении таких элементов Х., как город и деревня, земля и небо, дорога, сад, дом, усадьба, порог, лестница и т. д. (пространственные символы) и смена времен года, переход от дня к ночи и т. п. (временные символы). Кроме того, по мысли М.М. Бахтина, жанровая специфика произведения определяется прежде всего Х. (например, историческое или фантастическое время и пространство в балладе (см. баллада), эпическое время в произведениях эпических жанров (см. эпос), субъективно отраженные время и пространство в лирических (см. лирика) и т. д.).

Словарь литературоведческих терминов С.П. Белокурова 2005 (прим. верст. fb2)

6

нет, это не болезнь! это человек, который ведёт дневник (хотя, это тоже болезнь))).

7

Шкловский, Виктор Борисович (1893–1984) русский советский писатель, литературовед, критик, киновед и киносценарист. Лауреат Государственной премии СССР (1979)

8

Фрактал (от лат. fractus — изрезанный, дроблёный, сломанный, разбитый — дробная размерность; синоним — фигура) 1. математическое множество, обладающее свойством самоподобия, то есть однородности в различных шкалах измерения (любая часть фрактала подобна всему множеству целиком) 2. объект дробной размерности, обладающий свойством фрактального самоподобия (скейлинга) (например, кривая Кох, ковер Серпинского, траектория броуновской частицы и т. д.) 3. геометрическая фигура, в которой один и тот же мотив повторяется в последовательно уменьшающемся масштабе. Про такие фигуры говорят, что они моделируют сами себя. Термин «фрактал» был создан Бенуа Мандельбротом. Фрактальная геометрия тесно связана с теорией хаоса. В природе существует много примеров фрактала: от раковины и цветной капусты до гор и листьев. В дополнение к этому можно назвать и компьютерную графику.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Фрактал

http://absurdopedia.wikia.com/wiki/Фрактал

( прим. верст. fb2)

9

Одержимость (фр.).

10

Обладание (фр.).

11

Счастлив тот, кто мог их изведать (фр.).

12

Свобода — ода «Вольность».

13

Нелепая клевета — т. е. распространение слухов о соучастии Александра I в убийстве своего отца Павла I, на которую указывает 11-я строфа оды «Вольность»

14

Ив. Андр. Крылов — служил тогда библиотекарем в Публичной библиотеке.

15

…не ужились с графом Воронцовым… — Это место совпадает с письмом Пушкина к А. И. Тургеневу от 14 июля 1824 г. из Одессы: «Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым»

16

афей — (лат.- ateos) — безбожник, атеист, и от греческого "атееи" — без бога.

17

…судить человека по письму, писанному товарищу… — Это свидетельствует о том, что Пушкин знал о перлюстрации своего письма из Одессы (от первой половины марта 1824 г.), в котором он писал, что «берет уроки чистого афеизма» и что «Святый дух иногда ему по сердцу, но предпочитает Гёте и Шекспира». Именно это письмо и послужило поводом для высылки Пушкина из Одессы.

18

Две пустые фразы — фразы о «чистом афеизме» и «святом духе».

19

Карл X— французский король, вступивший на престол 16 сентября 1824 г.

20

Последний поступок — ссылка Пушкина в с. Михайловское.

21

Ермак — Ермак Тимофеевич, завоеватель Сибири в XVI в.

22

Кочум — Кучум, сибирский хан.

23

Франкфуртский журнал (Journal de Francfort) — либеральная газета на французском языке, издававшаяся во Франкфурте-на-Майне.

Content

Гарбер Наталья Как писать в XXI веке?

Введение

Малая проза и поэзия как путь

Глава 1 Зачем писать? Причины и цели, стиль и самосовершенствование писателя

«Детская» креативность

Дар — это поручение, или Зачем люди пишут

Учеба и работа

Графомания

Самопознание, призвание и страсть

Зачем писателю учиться?

Профессиональное чтение как источник и компас вашего творчества

Природа и искусство стиля

Практикум «Сам себе редактор»

Задание. Анализ и синтез стиля — Ваш и Вашего любимого писателя

Глава 2 С чего начать? Дневник писателя

Соотношение реального и художественного хронотопов в дневнике

История и типология дневникового жанра

Дневник экстраверта. Путешественник по жизни

Дневник интроверта. Аутотерапия словом для счастливых невротиков

Дневник переломного периода

Поток сознания. Дневник как техника возрождения себя

Задание. Тест на творческий возраст и дневник работы с «внутренним» редактором

Глава 3 О чем писать «художественное»? Мемуары как проба пера. композиция текста: от идеи до сюжета

Мемуары как неизбежное

Рецептура сюжета: придумать, расположить, изложить, захватить

Как построить сюжет?

Как сделать историю захватывающей?

Пленэр как мемуары, или Как заставить коллекционера купить серию картин целиком?

Три шага к идеальному сюжету

Задание. История на базе генограммы. Ваши первые «мемуары»

Глава 4 Как создать героя? конструируем новых людей

Образ героя

Эволюция героя сквозь сюжет. Конфликт, конфликт, еще раз конфликт

Чем занять героя? 4 типа конфликтов на базе 36 базовых сюжетов Жоржа Польти

Как заставить героя совершать подвиги?

Пример формирования сюжета. Как мы сочиняли повесть об Алле

О! — писательство. Как описать чувства, мысли и действия героя?

Магнолия. Сказка о творческом пути художника

Задание. Неотразимые образы у классиков: я встретил вас, и все былое…

Глава 5 Как это сказать по-русски? Описание, образ, метафора. Записная книжка как копилка писателя. Секреты идеального текста. Работа с творческим ступором

Техники образного описания

Образ в произведении

Метафора и сравнение

Записная книжка писателя

10 секретов идеального текста. Технология и искусство

Просветление «в лису». «Идеальная» история «из ничего»

Пробиваем творческий ступор. Секреты сочинительства в моменты, когда «не пишется»

Задание. Ваша авторская «аптечка первой помощи»

Глава 6 В каком жанре? Малая, средняя, калейдоскопическая, большая проза: от видения и новеллы до сборника и романа

Видение, новелла, литературный очерк

Рассказ

Повесть

Сборник историй, роман-калейдоскоп, роман

Фрактальное построение «большой вещи» из малой прозы. Снегопад вместо «снежинки»

Фрактальный мир собрания малой прозы

Линейное построение сборника малой прозы и прочая: элементарный фрактал

Фрактальное построение большой вещи из малой формы

Задание. «Фрактальная сборка» вашей «большой вещи» из трех произведений

Глава 7 «В строчку» или «в столбик»? Лироэпика и драматургия поэзии

Лирика как образ мышления автора

Лироэпика в прозе и поэзии

Поэма — «большая лироэпика» в стихах… или прозе

Эпос как форма малой прозы и поэзии

Драматургия текста: от комедии до трагедии

Комедия, сатира и трагедия как жанры

Трагедия Нового времени как источник творчества

На грани прозы и поэзии: стихотворения в прозе, хокку и танка, верлибр

Задание. Стихи «в строчку» и «в столбик»

Глава 8 Как писать стихи? Фрактальное производство поэзии

Поэзия жизни в рифму смерти

«Поэтическая кухня»: чувство стихии, одержимость, творческое рабство

Одержимость поэзией

Поэзия как творческое рабство

Технология создания поэтических шедевров «по Маяковскому и Ко»

Как услышать свой шедевр?

Воронка ритма: от главной рифмы к архитектонике и звучанию стиха

Неизбежная трагедия поэта: фламенко песенного дара. Без комментариев

Задание. Вкус поэзии

Глава 9 Образ текста в восприятии читателя. Звучащее и зримое письмо

Писатель и читатели среди обертонных вершин литературы

Обертонная звукопись текста

Кому мы пишем?

Ваши первые читатели

Российский массовый читатель — портрет без иллюзий

Живопись текста как работа писателя. «Истории в картинках»

Поэзия «невидимого в очевидном»: как распознать текст в изображении?

Технология построения «визуальной поэзии». Как превратить «картины» в «текст»?

Задание. Ваше звучащее и зримое слово — в сотрудничестве с первыми читателями

Глава 10 Бренд малой прозы и поэзии: все так же, только радостнее

Как забрендить ваш шедевр?

Брендовый шедевр

Малая проза и поэзия как принципиальный не-бестселлер

Строим бренд автора малой прозы и поэзии «для понимающих»

Образ целевой аудитории малой прозы и поэзии

Социально-демографический портрет нашей читающей аудитории

Характер жизненного пути и место наших читателей в мире

Ценности и цели сообщества малой прозы и поэзии

Обертоны малой прозы и поэзии: «Все так же, только радостнее»

Задание. Бренд Вашей малой прозы и поэзии

Глава 11 Как автору малой прозы и поэзии стартовать в XXI веке?

Образование и первые публикации авторов малых форм

В погоне за славой: Сеть, конкурс, коммерческое писательство

Место под солнцем для начинающего автора. Писательство как профессия

Союзы писателей, съедаемые микроорганизмами

Самостоятельное плавание в бурном море на многовесельной лодке

Задание. Ваша писательская стратегия

Глава 12 Жизнь в литературе. Былины и были современных авторов и героев малых форм

Храбрость называться собой

Повиновение судьбе

Гармония как обязанность

Чем хуже, тем лучше. Парадоксы писательской судьбы

Чудаки на пути к глобализации

Эмиграция и репатриация как литературный прием

Задание. Планируем литературную экспансию

Глава 13 Переписка и публицистика писателя: разговор без маски бога

Приватная публицистика, или Письма для лиц, принимающих решения

Карта вашего путешествия к успешной публикации

Эссе для печати. Комментарий писателя к самому себе

Секреты продающего текста: как донести, не расплескав?

Не полюбишь — не продашь

Воображаемый разговор Пушкина с Александром I как «продающее эссе»

О том, что философствовать — значит учиться умирать. Без комментариев

Задание. Подводя итоги

Заключение О смысле жизни автора малой прозы и поэзии XXI века

Отзывы экспертов и участников Школы малой прозы и поэзии

Задание. Далее везде

Приложение Об авторе

Визитная карточка Натальи Гарбер

Из пресс-кита автора…

Литература

Примечания