Рут Ренделл

Живая плоть

Ruth Rendell

Live Flesh

Copyright © 1986 by Kingsmarkham Enterprises Ltd.

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

© Д. Вознякевич, перевод на русский язык, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Глава 1

Пистолет был не настоящим, просто хорошая подделка. Спенсер сказал Флитвуду, что уверен в этом на девяносто девять процентов. Флитвуд понимал, что на самом деле его уверенность достигает примерно сорока девяти, но в любом случае не придавал особого значения словам начальника. Он и сам не думал, что это был настоящий пистолет. Насильникам не нужно настоящее оружие. Для запугивания муляж годится ничуть не хуже.

Разбитое девушкой окно представляло собой пустое прямоугольное отверстие. С тех пор как Флитвуд приехал сюда, этот человек появился в нем всего один раз. Вышел на зов, но ничего не сказал, стоял там около тридцати секунд, держа пистолет обеими руками. Молодой, примерно одних лет с Флитвудом, с темными волосами до плеч по тогдашней моде. В темных очках. Постояв с полминуты, резко повернулся и скрылся в полутьме комнаты. Девушку Флитвуд не видел и не слышал, словно ее там и не было.

Он сидел на стене садовой ограды на противоположной стороне улицы, наблюдая за окном. Его машина и полицейский фургон стояли у тротуарного бордюра. Двум полицейским в форме удалось оттеснить собравшуюся толпу и удерживать за импровизированным барьером. Рассеять ее, хоть и начинался дождь, было бы невозможно. По всей улице парадные двери были распахнуты, на ступенях стояли женщины, ожидая дальнейшего развития событий. Немного раньше одна из них, услышавшая звон разбитого стекла и женский крик, подошла к телефону и набрала три девятки [1].

Не то Кенсел-Райз, не то Уэст-Килберн, не то Броденсбери – какой-то непонятный район, затерявшийся между границ. Флитвуд никогда здесь не бывал, только проезжал на машине. Улица с названием Солент-гарденз была длинной, прямой, ровной, с рядами двухэтажных домов по обе стороны: одни были выстроены в Викторианскую эпоху, другие гораздо позднее, в двадцатые и тридцатые годы. Дом, в котором было разбито окно, номер шестьдесят два по Солент-гарденз, был одним из новых – краснокирпичным, с каменной крошкой в штукатурке, с желобчатой черепицей на крыше, черно-белыми цифрами номера и голубой парадной дверью. При каждом доме были палисадники и небольшие газоны, живые изгороди из японской жимолости или бирючины, огороженные небольшими каменными или кирпичными стенами. Сидя на одной из них под дождем, Флитвуд начал раздумывать, что ему делать дальше.

О пистолете не упоминала ни одна из жертв насильника, так что, видимо, он приобрел муляж недавно. Две из потерпевших – всего их было пятеро, или, по крайней мере, пятеро обратились в полицию – смогли описать преступника: высокий, стройный, двадцать семь – двадцать восемь лет, смуглый, длинные темные волосы, темные глаза и очень черные брови. Иностранец? Азиат? Грек? Не исключено, но, может быть, просто англичанин, имевший смуглых предков. Одна из девушек сильно пострадала, потому что дралась с ним, но оружия при этом насильник не использовал, действуя только руками.

Флитвуд слез со стены и пошел к парадной двери дома напротив, чтобы еще раз поговорить с миссис Стед, которая вызвала полицию. Она уже сказала ему, что девушку зовут Розмари Стэнли, что живет она вместе с родителями, но те сейчас в отъезде. Было без пяти восемь утра, полтора часа назад Розмари разбила окно и закричала.

Флитвуд спросил, видела ли миссис Стед девушку.

– Он оттащил ее раньше, чем я успела хоть что-нибудь заметить.

– Мы не можем этого знать, – сказал Флитвуд. – Думаю, она ходит на работу? Разумеется, когда все нормально?

– Да, но никогда не выходит из дома раньше девяти. Чаще всего в десять минут десятого. Могу сказать вам, что произошло, – я обо всем догадалась. Он позвонил в дверь, она вышла на звонок в ночной рубашке, он сообщил, что пришел снять показания электросчетчика – сейчас снимают показания за этот квартал, должно быть, он об этом знал. Розмари повела его наверх, и тут-то он и попытался на нее наброситься. Она тут же разбила окно и отчаянно позвала на помощь. Вот так, должно быть, все и было.

Флитвуд в этом сомневался. Прежде всего, электросчетчик не будет висеть наверху. Все дома в этой части улицы одинаковы, и у миссис Стед счетчик был расположен рядом с парадной дверью. Одна в доме темным зимним утром, Розмари Стэнли вряд ли открыла бы дверь незнакомцу. Она бы выглянула из окна узнать, кто там. Женщины в этом районе были так напуганы рассказами о насильнике, что ни одна с наступлением темноты носа из дома бы не высунула, не стала бы спать одна в доме, если бы это зависело от нее, и тем более не открыла бы входную дверь, не накинув на нее цепочку. Местный торговец скобяными изделиями уже сообщил Флитвуду, что спрос на дверные цепочки в последние недели взлетел. Полицейский думал, что, скорее всего, этот человек с пистолетом вломился в дом и вошел в спальню Розмари Стэнли.

– Выпьете кофе, инспектор? – спросила миссис Стед.

– Сержант, – поправил ее Флитвуд. – Нет, спасибо. Может быть, позже. Хотя я надеюсь, что никакого «позже» не будет.

Он перешел улицу. Толпа за барьером терпеливо ждала под мелким дождем, подняв воротники пальто и спрятав руки в карманы. В конце улицы, там, где она отходила от автострады, один из полицейских спорил с водителем грузовика, хотевшим подогнать к дому свою машину. Спенсер предсказывал, что человек с пистолетом выйдет и сдастся, увидев Флитвуда и остальных: насильники известные трусы, это все знают, да и какой смысл ему тянуть время? Однако сдаваться преступник не спешил. Флитвуд подумал, что, возможно, насильник еще надеется убежать. Если это тотнасильник. Уверенности в этом у них не было, а Флитвуд был приверженцем точности и справедливости. Через несколько минут после звонка миссис Стед в участок пришла девушка по имени Хизер Коул в сопровождении мужчины по имени Джон Парр и сообщила, что полчаса назад подверглась нападению в Куинз-парке. Она прогуливала собаку, какой-то мужчина схватил ее сзади, но она закричала. В этот момент возник мистер Парр, и тот человек убежал. Преступник направился в эту сторону, подумал Флитвуд, юркнул в шестьдесят второй дом, спасаясь от преследования, и вовсе не собирался насиловать Розмари Стэнли, так как только что потерпел неудачу с Хизер Коул. Во всяком случае, сержант считал именно так.

Флитвуд подошел к дому Стэнли, открыл маленькую разукрашенную кованую калитку, пересек квадрат мокрой ярко-зеленой травы и обошел вокруг дома. Изнутри не доносилось ни звука. Открытая боковая стена была гладкой, без водосточных труб или выступов, лишь с тремя маленькими окнами. Однако сзади была пристроена кухня, крыша этой пристройки поднималась от земли самое большее на восемь футов. Взобраться на нее можно было по стене, вдоль которой росло вьющееся растение без шипов – очевидно, глициния, подумал полицейский, занимавшийся на досуге садоводством.

Над этой низкой крышей было открыто поднимающееся окно. Флитвуд оказался прав. Он заметил доступ в сад из переулка сзади по дорожке из серых плит, шедшей мимо бетонного гаража. «Если все остальное не даст результатов, – подумал он, – я или кто другой вполне сможем проникнуть внутрь тем же путем, что и человек с пистолетом».

Когда Флитвуд вышел снова к фасаду, его окликнул голос. В голосе звучал страх, но от этого он был не менее пугающим. Он был неожиданным, и Флитвуд даже вздрогнул. Понял, что нервничает, что боится, хотя раньше этого не сознавал. Заставил себя идти, не бежать, к передней дорожке. Человек с пистолетом стоял у разбитого окна, из которого уже выбил все стекла на клумбу внизу. В правой руке он держал пистолет, левой отводил назад штору.

– Вы здесь главный? – спросил он Флитвуда.

Будто бы Флитвуд руководил здесь каким-то спектаклем. Что ж, может и так, притом успешно, судя по вниманию зрителей, терпящих холод и дождь. При звуке этого голоса из толпы вырвался какой-то звук, не то общий вздох, не то ропот, напоминающий шум ветра в верхушках деревьев.

Флитвуд кивнул:

– Да.

– Значит, договариваться надо с вами?

– Никаких переговоров не будет.

Человек с пистолетом как будто это обдумал. Спросил:

– Какое у вас звание?

– Я детектив-сержант Флитвуд.

На худощавом лице этого человека явственно отразилось разочарование, хотя глаза его и были скрыты темными очками. Видимо, он полагал, что разговаривает по меньшей мере со старшим инспектором. Пожалуй, нужно сказать Спенсеру, что требуется его присутствие, пришло на ум полицейскому. Пистолет теперь был наведен на него. Флитвуд, разумеется, не собирался поднимать руки. Это Кенсел-Райз, не Лос-Анджелес. Хотя какая, в сущности, разница? Детектив посмотрел в черное дуло пистолета.

– Мне нужны гарантии, что я смогу выйти отсюда и получу полчаса на то, чтобы скрыться. Девушку возьму с собой и через полчаса отправлю ее сюда на такси. Идет?

– Шутите? – сказал Флитвуд.

– Для нее это будет совсем не шуткой. Пистолет видите, так ведь?

Флитвуд не ответил.

– Даю вам на размышление час. Потом стреляю.

– Это будет убийством. Неизбежный приговор за него – пожизненное заключение.

Голос, низкий, негромкий, однако невыразительный – создававший у Флитвуда впечатление, что обладатель почти не пользуется им, – стал холодным. Он говорил о страшных вещах с полным безразличием.

– Я ее не убью. Я выстрелю в нижнюю часть ее спины, в поясницу.

Флитвуд промолчал. Что тут можно было сказать? Эта угроза могла вызвать только моральное осуждение или потрясенный упрек. Он отвернулся, заметив уголком глаза приближение знакомой машины, но слитный вдох толпы заставил его снова обратить взгляд к окну. Девушка, Розмари Стэнли, стояла в пустом прямоугольнике окна с выбитыми стеклами, напоминая позой рабыню на невольничьем рынке. Руки связаны за спиной, голова свешена. Мужчина – видно было только его руку – ухватил ее за длинные волосы и оттянул голову назад. Это резкое движение заставило девушку вскрикнуть.

Флитвуд ожидал, что толпа обратится к ней или что заговорит она, однако не произошло ни того, ни другого. Розмари молча смотрела прямо перед собой, неподвижная от страха, как статуя. Пистолет, подумал детектив, видимо, упирается ей в спину, в поясницу. Наверняка она слышала, что пообещал сделать этот человек. Негодование толпы было таким сильным, что Флитвуду казалось, будто он ощущает его физически. Он знал, что ему следует приободрить девушку, но не мог придумать ничего нелицемерного, нефальшивого. Девушка была маленькой, худощавой, с длинными светлыми волосами, одетой не то в домашнее платье, не то в халат. Ее талию обвила рука, оттащила назад, и впервые окно задернули шторой. Собственно, то были две занавеси из толстой ткани, плотно прилегавшие друг к другу.

Спенсер по-прежнему сидел на пассажирском сиденье «Лендровера», читая какую-то бумагу. Он был из тех, кто, если не занят другими делами, вечно перечитывает какой-нибудь документ. Флитвуд подумал о том, как искусно он готовился к командирской должности: его густые волосы были тронуты едва заметной сединой, выбрит он был чище, чем обычно, кожа для середины зимы была на удивление загорелой, кремовая рубашка была поплиновой, шикарный плащ определенно «Барберри». Сержант сел на заднее сиденье машины, и Спенсер обратил на него голубые, как газовое пламя, глаза.

На взгляд Флитвуда, чтение, как всегда, информировало Спенсера обо всем не имеющем отношения к делу, не способствующем разрешению кризиса.

– Ей восемнадцать лет, школу окончила прошлым летом, работает в машинописном бюро. Родители сегодня утром уехали на юго-запад, соседи говорят, что такси отъехало около половины восьмого. У отца миссис Стэнли в Херефорде коронарный тромбоз. Мы сообщим им о случившемся, как только сможем с ними связаться. Ни к чему, чтобы они видели это по телевизору.

Флитвуд тут же подумал о девушке, с которой на будущей неделе должен был вступить в брак. Узнает Диана о том, что он здесь, и будет беспокоиться? Но пока что, насколько он мог судить, сюда не явились ни телевизионщики, ни другие журналисты. Он передал Спенсеру требования преступника и его угрозу выстрелить в Розмари Стэнли.

– Можно быть уверенными на девяносто девять процентов, что это всего лишь муляж, – сказал Спенсер. – Как он проник туда? Мы это знаем?

– По растущему у задней стены дереву.

Флитвуд знал, что, если сказать «глициния», Спенсер не поймет, о чем речь.

Спенсер пробормотал что-то, и Флитвуд поневоле попросил его повторить.

– Я сказал, сержант, что нам нужно туда войти.

Тридцатисемилетний Спенсер был почти на десять лет старше сержанта. Полнел, как, возможно, подобало будущему командиру. Превосходивший Флитвуда возрастом, уступавший ему в физической форме, обгонявший его на две ступени по званию, он имел в виду, что войти туда должен Флитвуд, возможно, взяв с собой одного из молодых детективов-констеблей.

– Возможно, по дереву, о котором ты говорил, – добавил Спенсер.

Окно было открыто, ждало его. Внутри – человек с настоящим пистолетом или хорошей подделкой – как знать? – и перепуганная девушка. У него, Флитвуда, не было никакого оружия, кроме рук, ног и ума. Когда он заговорил со Спенсером о выдаче пистолета, суперинтендант посмотрел на него так, словно он попросил ядерную боеголовку.

Было уже без четверти десять, а человек с пистолетом предъявил ультиматум примерно в двадцать минут десятого.

– Будем разговаривать с ним, сэр?

Спенсер неприятно улыбнулся:

– Трусишь, сержант?

Флитвуд ничего не ответил. Спенсер вылез из машины и перешел улицу. Чуть поколебавшись, сержант последовал за ним. Дождь прекратился, сплошные серые тучи слегка разошлись, и небо пестрело серыми, белыми и голубыми пятнами. Казалось, стало холоднее. Толпа теперь растянулась до Чемберлен-роуд, автострады, идущей через Кенсел-Райз к Лэдброк-Гров. Флитвуд видел, что движение по Чемберлен-роуд остановлено.

В разбитом окне задернутые шторы трепетали от легкого ветерка. Спенсер сошел с относительно чистой бетонной дорожки на грязную траву без колебания, без взгляда на свои блестящие черные итальянские туфли. Остановился посреди газона, расставив ноги, сложив на груди руки, и обратился к окну голосом человека, поднявшегося в полиции по служебной лестнице, твердым холодным тоном, без местного акцента, без претензий на культурность, почти без интонаций, голосом сенситивно запрограммированного робота:

– Это детектив-суперинтендант Рональд Спенсер. Подойдите к окну. Я хочу поговорить с вами.

Казалось, шторы затрепетали сильнее, но возможно, это был лишь очередной порыв ветра.

– Слышите меня? Подойдите, пожалуйста, к окну.

Шторы продолжали трепетать, но не раздвигались. Флитвуд, находившийся рядом с детективом-констеблем Бриджесом, заметил, как через толпу проталкивается группа телевизионщиков – определенно репортеры, хотя их передвижной станции видно не было. Один из них принялся устанавливать треногу. И тут произошло нечто, заставившее всех подскочить. Розмари Стэнли пронзительно закричала.

Крик был жутким, пронзающим воздух. Толпа ответила на него звуком, напоминающим дальнее его эхо, полувздохом-полуропотом страдания. Спенсер, начавший, как и все они, стоять на своем, вдавливал каблуки в грязь, сутулил плечи, словно демонстрируя упорство, решимость не двигаться с места. Но уже ничего не говорил. Флитвуду пришло на ум, что все пришли к определенному выводу – действия его начальника привели к этому жуткому крику.

Если б человек с пистолетом сделал то, что ему предлагали, и подошел к окну, это отвлекло бы его внимание, Флитвуд и Бриджес могли бы подняться на крышу и влезть в открытое окно. Преступник наверняка это понимал. Однако Флитвуд чувствовал странное спокойствие. Выстрела не было. Розмари Стэнли кричала не потому, что была ранена. Спенсер, продемонстрировав свое хладнокровие и бесстрашие, отвернулся от дома и медленно пошел по мокрой траве, по дорожке, открыл калитку, вышел на тротуар и бросил на толпу пустой, бесстрастный взгляд. Сказал Флитвуду:

– Тебе нужно подумать о том, как проникнуть внутрь.

Флитвуд понимал, что его фотографируют, снимают сторону его головы, часть профиля. Собственно, им нужно было заснять лицо его начальника. Неожиданно шторы раздернулись, и в проеме окна возник преступник. Флитвуду это странным образом напомнило пантомиму, на которую в рождественский день они с Дианой водили ее племянницу: шторы раздвигаются, и между ними театрально появляется человек. Отрицательный герой. Князь Тьмы. Толпа вздохнула. Какая-то женщина истерически захихикала и потом внезапно умолкла, словно зажала себе рот.

– У вас есть двадцать минут, – бросил преступник.

– Джон, где ты взял этот пистолет? – спросил Спенсер.

«Джон? – подумал Флитвуд. – Почему Джон? Потому что Лесли Аллан, Шейла Мэннерс или одна из других девиц так сказала, или Спенсеру было приятно услышать, как тот скажет: «Меня зовут не Джон»?»

– Эти муляжи очень хороши, так ведь? – заговорил Спенсер по-дружески. – Требуется опыт, чтобы обнаружить разницу. Не скажу «профессиональное знание», но опыт – да.

Флитвуд теперь был частью толпы, окруженный ею, как и Бриджес. Они проталкивались через нее к Чемберлен-роуд. Как долго сможет Спенсер удерживать разговором этого человека? Недолго, если он только и будет так насмехаться над преступником и издеваться над его пистолетом. Услышал позади себя слова:

– У вас всего семнадцать минут.

– Хорошо, Тед, давай поговорим.

Это было уже лучше, хотя Флитвуд хотел бы, чтобы Спенсер перестал называть этого человека выдуманными именами. Теперь он находился за пределами слуха, вне толпы, на автостраде с намертво остановленным движением. Они с Бриджесом пошли по переулку, закрытому для машин железным столбом, превращавшемуся в дорожку позади домов. Дом Стэнли было легко найти по уродливому бетонному гаражу. К этому времени преступник вполне мог бы закрыть поднимающееся окно, но не сделал этого. Разумеется, будь окно закрыто, проникнуть в дом было бы невозможно, по крайней мере, не производя шума, значит, следовало бы думать Флитвуду, надо радоваться, что Джон, Тед или кто он там еще не подумал его закрыть. Однако сержанта поразила какая-то смутная, холодная тревога. Конечно же, раз окно не закрыто, это не случайность. Оно оставлено открытым с какой-то целью.

Теперь они снова были достаточно близко, чтобы слышать разговор Спенсера и человека с пистолетом. Детектив говорил что-то о том, чтобы тот выпустил из дома Розмари Стэнли до начала переговоров. Пусть девушка спустится по лестнице, выйдет из парадной двери, и тогда они смогут начать выработку условий и оговорок. Что ответил преступник, Флитвуд не слышал. Он поставил правую ногу на глицинию в том месте, где она сгибалась почти под прямым углом, левую ярдом выше в развилку, а затем подтянулся и влез на крышу кухни… Теперь оставалось только шагнуть через подоконник. Ему хотелось бы слышать голоса, но до него доносился только скрежет тормозов да бессмысленные гудки нетерпеливых водителей. Бриджес начал взбираться на крышу. Странные вещи замечаешь в критические моменты. Совершенно не имело значения, в какой цвет окрашен подоконник. Однако же Флитвуд обратил на это внимание. Ярко-синий, такой же, как у парадной двери дома, который они с Дианой покупают в Чигуэлле.

Сержант оказался в ванной. Стены были выложены зеленой плиткой, пол – светло-кремовой. Грязные следы, уже высохшие, пересекали ее, постепенно становясь слабее. Преступник оказался в доме этим же путем. Бриджес уже опирался с той стороны на подоконник. Флитвуду предстояло открыть дверь, хотя ему меньше всего этого хотелось. «Я не смелый, – подумал сержант, – у меня слишком яркое воображение, иногда (хотя сейчас было не время об этом думать) кажется, что жизнь кабинетного ученого подошла бы мне больше, чем полицейская работа».

Далекий шум на автостраде едва доносился. Где-то в доме скрипнула половица. Еще Флитвуд слышал или ощущал мерное биение, но понимал, что это работает его сердце. Он сглотнул и открыл дверь. Лестничная площадка снаружи оказалась совсем не такой, как он ожидал. Там лежал толстый светлый ковер, над краем площадки поднимались полированные деревянные перила, а на стене висели картинки в позолоченных и серебряных рамках, рисунки и гравюры птиц и животных и уменьшенная репродукция картины Дюрера «Руки молящегося». В этом доме люди были счастливы, их любовная забота распространялась и на уход за этим маленьким домом. Сержанта охватил гнев: происходившее теперь было оскорблением этому скромному довольству, почти святотатством.

Он стоял на лестничной площадке, держась за перила. Все три двери в спальни были закрыты. Посмотрел на картинку с изображением зайца, потом летучей мыши, чья мордочка отдаленно напоминала и человека, и свинью, и задумался, что может быть привлекательного в изнасиловании. Лично он не мог бы наслаждаться сексом, если женщине не хотелось этого так же, как и ему. Бедные те девушки, подумал он. Розмари и человек с пистолетом были за дверью слева от него – справа для наблюдателей, находящихся на улице. Преступник знал, что делает. Он не оставит переднюю часть дома без наблюдения, но при этом будет знать, что происходит у него за спиной.

Флитвуд сказал себе: «Если преступник выстрелит, то я либо умру, либо попаду в больницу и поправлюсь». Воображение его имело свои пределы. Впоследствии сержант не раз вспоминал эту наивную мысль. Встав у закрытой двери, он приложил к ней ладонь и произнес громко и твердо:

– Это детектив-сержант Флитвуд. Мы в доме. Откройте, пожалуйста, эту дверь.

Мгновенье назад здесь не было полной тишины. Флитвуд это понял, потому что теперь наступила полная тишина. Подождав, он заговорил снова:

– Вам лучше всего открыть ее. Будьте разумны и сдавайтесь. Откройте дверь и выходите или впустите меня.

Ему в голову не приходило, что дверь может быть не запертой. Сержант подергал ручку, и она подалась. Флитвуд почувствовал себя слегка глупо – что странным образом помогло. Он слегка толкнул дверь, и она распахнулась сама: такие двери всегда распахиваются до упора.

В этот момент комната больше всего походила на театральную сцену. Односпальная кровать с синими простынями и отброшенным назад такого же цвета одеялом, ночной столик с лампой, книга, ваза с павлиньим пером, стены, оклеенные обоями с зелеными и синими павлиньими перьями, задувающий в разбитое окно ветер высоко поднимал изумрудно-зеленые шелковые шторы. Человек с пистолетом стоял спиной к угловому шкафу, наведя ствол на полицейского. Девушку он выставил перед собой, обхватив ее за талию.

Преступник дошел до предела. Флитвуд видел это по перемене в его лице. В нем едва можно было узнать того человека, который дважды появлялся в окне. Черты его лица исказил ужас, он походил на загнанного в угол хищника, панически пытавшегося вырваться из силков. И это страстное желание перечеркнуло все остальное. Осталось лишь стремление бежать, убивая всех, кто встанет на пути. Однако он никого не убил, подумал Флитвуд, и пистолет у него не настоящий…

– Если вы положите свой пистолет, – заговорил сержант, – и выпустите мисс Стэнли, позволите проводить ее вниз… тогда обвинения против вас будут минимальны в сравнении с тем, какими они могут быть, если вы причините кому-нибудь вред или будете угрожать. – «А изнасилования? – подумал он. – Пока что нет доказательств, что это тот самый человек». – Бросать пистолет не нужно. Просто опустите руку, в которой его держите. Другую поднимите и выпустите мисс Стэнли.

Человек не шевельнулся. Девушку он держал так крепко, что на его руке выступили синие вены. Выражение лица становилось с каждой секундой все напряженнее, брови сошлись на переносице. Флитвуд заметил, как забилась жилка на виске.

Флитвуд услышал около входной двери шарканье ног и стук. Эти звуки утонули в шуме дождевых капель, внезапный ливень хлестнул по верхней неразбитой части окна. Шторы занесло ветром внутрь. Преступник не шевелился. Собственно, сержант и не ожидал, что он услышит от него хоть слово, но, когда он заговорил, это стало неожиданностью. Голос его был сдавленным от страха, немногим громче шепота.

– Мой пистолет вовсе не подделка. Он настоящий. Можете мне поверить.

– Откуда он у вас? – спросил Флитвуд.

И хотя нервы сержанта были напряжены до предела, голос его оставался спокойным, лишь к горлу подкатила тошнота, и рот наполнился горькой слюной.

– Мой знакомый добыл его на войне, отобрав у мертвого немца в 1945 году.

– Вы это видели по телевизору, – возразил Флитвуд.

Позади него, в коридорчике, за которым лестница спускалась на первый этаж, стоял Бриджес. Флитвуд ощущал в холодном воздухе его теплое дыхание.

– Кто этот «знакомый»?

– С какой стати мне это вам говорить? – Очень красный язык облизнул губы, ставшие желто-коричневыми, как и кожа этого человека. – Мой дядя.

Флитвуд почувствовал, что дрожит. Это объяснение вполне могло оказаться правдивым и все объясняло. Родственнику этого человека было бы сейчас пятьдесят с лишним, лет на двадцать пять – тридцать больше, чем его собеседнику.

– Выпустите мисс Стэнли, – повторил Флитвуд. – Почему нет? Какой смысл вам ее удерживать? Я безоружен. Она не служит вам защитой.

Девушка не шевелилась. Боялась. Она слегка перегибалась через крепко державшую ее руку, маленькая, худенькая, в синей ночной рубашке, ее голые руки были покрыты пупырышками.

– Выпустите ее, и я гарантирую, что это зачтется вам как значительно смягчающее обстоятельство. Заметьте, я не даю никаких обещаний, но это вам зачтется.

Послышался стук. Флитвуд был уверен, что кто-то приставляет лестницу к стене дома. Человек с пистолетом как будто не слышал этого. Сержант сглотнул и сделал два шага вперед. Бриджес находился позади него, и теперь человек с пистолетом заметил второго полицейского. Поднял руку, державшую оружие, дюйма на два, и навел его на лицо Флитвуда. Вместе с этим убрал другую с талии Розмари Стэнли, напоследок проведя ногтями по коже. Девушка придушенно вскрикнула и сжалась. Мужчина резко отвел руку назад и так сильно толкнул ее в спину, что она зашаталась и упала на четвереньки.

– Ни к чему она мне, – бросил он.

– Это очень разумно с вашей стороны, – любезно проговорил Флитвуд.

– Только вы должны дать мне обещание.

– Мисс Стэнли, подойдите сюда, пожалуйста, – сказал Флитвуд. – Вы будете в полной безопасности.

Будет ли? Бог весть. Девушка поднялась на ноги, подошла к полицейскому и ухватилась обеими руками за его рукав. Однако он еще раз проговорил:

– Вы теперь в полной безопасности.

Человек с пистолетом, не сводя глаз с цели, хрипло повторил:

– Вы должны дать мне обещание.

– Какое же?

Флитвуд смотрел мимо преступника и, когда ветер поднял шторы почти до потолка, заметил появившиеся в окне голову и плечи детектива-констебля Ирвинга. Из-за этого в комнате стало значительно темнее, но человек с пистолетом словно бы не заметил этого, и продолжил:

– Обещайте, что я смогу выйти отсюда через ванную, и дайте мне пять минут. Только и всего – пять минут.

Ирвинг собирался переступить через оконную раму. Флитвуду пришло на ум, что теперь уж все кончено, им удалось одолеть преступника, и теперь он будет тихим, как ягненок. Крепко обняв девушку только потому, что она была юной, испуганной, мягко подтолкнул ее к Бриджесу, повернувшись спиной к человеку с пистолетом и услышав его дрожащий голос:

– Пистолет настоящий, я предупреждал вас, я сказал вам.

– Отведи ее вниз.

Над перилами, на стене, примыкающей к лестнице, находилась репродукция картины Дюрера «Руки молящегося». Ее на миг загородил Бриджес, подойдя, чтобы взять девушку и отвести ее вниз. Это была одна из этих вечных минут, бесконечная и вместе с тем быстрая, словно вспышка молнии. Флитвуд увидел руки молящегося за него, за всех них, когда полицейский, заслонявший их, шагнул вниз по лестнице. За спиной сержанта кто-то тяжелый спрыгнул на пол, хлопнула оконная рама; он услышал, как преступник вскрикнул, и что-то ударило Флитвуда в спину. Произошло все очень медленно и очень быстро. Хлопок донесся словно откуда-то издалека, будто автомобильный выхлоп с автострады. Боль ощущалась только от удара в основание позвоночника.

Падая ничком, он увидел, как неплотно сжатые руки молящегося, руки на гравюре, взлетели вверх, выше его поля зрения. Флитвуд сползал вдоль балясин, хватаясь за них, словно ребенок за прутья кроватки. Он был в полном сознании, и, как ни странно, боли от удара в спину больше не было, чувствовалась только громадная усталость.

Голос, некогда мягкий и тихий, пронзительно закричал:

– Он на это напросился, я говорил ему, я предупреждал его, он не хотел мне верить! Почему он не хотел верить? Он заставил меня это сделать!

Заставил сделать – что? По крайней мере, ничего особенного, подумал Флитвуд и, держась за балясины, попробовал подтянуться. Но сейчас ему казалось, что его тело отяжелело, стало неповоротливым и чужим, прижатым, прибитым или приклеенным к полу. Растекавшаяся по ковру красная жидкость удивила Флитвуда, и он спросил, обращаясь к окружившим его людям:

– Чья это кровь?

Глава 2

Всю жизнь, сколько Виктор себя помнил, у него была фобия. Преподаватель в колледже, которому он сдуру упомянул о ней, назвал ее хелонофобией [2]и объяснил, что название это заимствовано из греческого языка. И при каждой возможности отпускал по этому поводу глупые шутки. Например, когда в лекционный зал вошел директорский кот или когда кто-то обсуждал «Алису в Стране чудес». Фобия мучила Виктора так сильно, что он не хотел слышать названия этой твари и даже не мог мысленно назвать ее, видеть ее на картинке в книге, игрушку или украшение в ее форме, каких существовали многие тысячи.

В течение последних десяти с лишним лет он не видел этой твари и не слышал о ней, но иногда она (или кто-то из представителей этого вида) являлась ему во сне. Это никак не проходило и, видимо, никогда не пройдет, но ему казалось, что воспринимает он свою фобию уже не так мучительно, как прежде, так как больше не кричал во сне. Иначе бы Джорджи сказал ему. Даже если он лишь слегка стонал, Джорджи поднимал из-за этого большой шум. Один из этих кошмаров привиделся ему прошлой ночью, последней ночью здесь, но теперь он уже научился будить себя, что и сделал, хныча и протягивая руки к реальности.

Девушка приехала за ним на своей машине. Он сел рядом с ней на переднее сиденье, но почти не смотрел в окно: ему пока что не хотелось видеть мир. Когда они остановились перед светофором, он повернул голову вбок и увидел зоомагазин. Это напомнило ему, что он обречен снова стать жертвой своего страха. В витрине не было ничего особенного, никаких пресмыкающихся, только белый щенок и двое котят, игравших на куче соломы. Но, несмотря на это, его пробрал озноб.

– Виктор, с вами все хорошо? – спросила девушка.

– Отлично, – ответил он.

Ехали они в Эктон – не самое любимое им место, но особого выбора ему не дали. Предложили что-то не совсем незнакомое – например, Эктон, Финчли или Голдерс-Грин. Ну, в Голдерс-Грин жилье могло оказаться дороговато. Он сказал, что Эктон его устроит, он там вырос, там умерли его родители, там все еще живет его тетя. Оказалось, что смотреть из машины и видеть знакомое место, то же самое, но изменившееся, все еще существующее, все держащееся, пока его не было здесь десять лет, почти невыносимо мучительно. Этого он не ожидал. Виктор закрыл глаза и не открывал их, пока не почувствовал, что машина сделала поворот и едет в северную сторону. Хэнгер-лейн? Нет, Твайфорд-авеню. Знакомые с детства места. Не собираются ли его поселить на той же улице? Нет, не собирались. Дом миссис Гриффитс на Толлешант-авеню находился тремя-четырьмя улицами западнее. Виктор подумал, что с удовольствием навсегда бы остался сидеть в машине, но все же вылез и встал на тротуаре, чувствуя головокружение.

Девушка шла впереди, Виктор следовал за ней по дорожке. У нее была сумочка с множеством отделений, застегнутых на молнии секций и карманчиков. Из одного такого карманчика она достала кольцо с двумя ключами из золотистого и белого металла. Отперла золотистым ключом дверь. Обернулась с ободряющей улыбкой. Сперва Виктор видел только лестницу. Большая часть холла находилась за ней. Девушка, Джуди Брэтнер, попросившая Виктора с самого начала звать ее просто Джуди, пошла первой по лестнице. Комната находилась на втором этаже, ее дверь открывалась белым ключом. Виктор осмотрелся и с удивлением понял, насколько маленькое это помещение, хотя благодаря Джуди прекрасно знал о цене. Впрочем, платить все равно предстояло не ему. Виктор немного постоял на пороге, переводя взгляд от крохотной раковины и сушилки для посуды в углу на окно с хлопчатобумажной занавеской, а затем к долговязой фигуре Джуди и ее серьезному, доброжелательному лицу.

Занавеска была опущена, и Джуди первым делом подняла ее. В комнату проник застенчивый, робкий солнечный свет. Девушка так и осталась около окна, и теперь в ее взгляде появилась уверенность, словно она лично заставила солнце светить и своими руками создала – возможно, написав его на холсте – вид за окном. Виктор подошел к окну и встал рядом с ней, глядя наружу. Его правое плечо находилось в добрых шести дюймах от ее левого, но все-таки она слегка вздрогнула и чуть отодвинулась вправо. Наверняка неосознанно, реакция была рефлекторной, так как Джуди должна была знать о его прошлом.

Глядя вниз, Виктор не отводил глаз от улицы, где родился и вырос. Сейчас он не мог определить, в каком доме, но точно знал, что в одном из ряда с серыми шиферными крышами, с длинными узкими садами, отделенными друг от друга каштановыми дощатыми заборами. В одном из этих домов он впервые увидел это…

Джуди говорила с сожалением, так, словно ей приходилось для этого прилагать массу усилий:

– Виктор, мы не смогли найти для вас никакой работы. И боюсь, в настоящее время нет никакой перспективы.

Как они говорят! Он знал о безработице, знал, что за последние годы, прожитые им впустую, она выросла, как грозовая туча, и теперь заняла все небо.

– Когда обоснуетесь здесь, вы сможете сами пойти в центр трудоустройства. Конечно, вам придется быть откровенным относительно вашего…

Она стала подыскивать слово, предпочтительно смягченное, из профессиональной лексики.

– Прошлого, – твердо перебил ее Виктор.

Джуди словно бы не слышала, хотя ее щеки заметно порозовели.

– Кроме того, – продолжила она, – вам потребуется время, чтобы здесь освоиться. Многое покажется странным – я имею в виду внешне. Но мы об этом уже говорили.

Меньше, чем ожидал Виктор. Другие заключенные перед окончанием срока постепенно приспосабливались к внешнему миру, их выводили на день, отпускали на выходные. Ничего подобного с ним не происходило, и он задавался вопросом, не появились ли новые правила в процедуре освобождения долгосрочников. Газеты попадали в тюрьму ежедневно, их не запрещалось читать, но это были не серьезныегазеты, не «солидные», они давали заголовки и фотографии вместо информации. К примеру, после того разговора с начальником тюрьмы в начале срока не было никаких вестей о том полицейском.

Потом, за полгода до освобождения, началась его «программа реабилитации». Виктора предупредили о ней заранее, но она свелась к тому, что Джуди Брэтнер или ее коллега, человек по имени Том Уэлч, приходили поговорить с ним полчаса раз в две недели. Это были волонтеры Службы испытания и воспитательно-исправительного воздействия или чего-то вроде этого. Во всяком случае, они подчеркнуто отказывались называть себя посетителями тюрьмы. Кем они были на самом деле, Виктор так и не выяснил. Джуди и Том были добры к нему и старались помочь, но обращались с ним, будто с тупым, неграмотным мальчишкой. Ему было все равно, потому что он не хотел этого знать. Если они сделают то, что обещали, найдут ему жилье, объяснят, как выхлопотать пособие Министерства здравоохранения и социального обеспечения, то больше ему от них ничего не будет нужно. А сейчас он хотел одного: чтобы Джуди ушла.

– О, чуть не забыла, – сказал она. – Нужно показать вам, где находится ванная.

Ванная находилась в конце коридора, за углом, туда вели вниз шесть ступенек. Маленькая холодная комната была окрашена в зеленый цвет.

– Видите, здесь все, что вам может понадобиться.

Джуди стала объяснять Виктору, как включить обогреватель комнаты: для этого требовались двадцатипенсовые монеты, а нагреватель воды работал от пятидесятипенсовых. Виктор никогда не видел монет по двадцать пенсов. Они были новыми. Ему смутно помнилось, что теперь были еще и фунтовые монеты. Они прошли обратно по коридору. На уровне пояса вдоль стены шла деревянная рейка – насколько Виктор помнил, чтобы спинки стульев не царапали стену. Прямо над ней кто-то написал карандашом на штукатурке: « Дерьмо попало в вентилятор».

– Теперь, Виктор, я оставлю вам этот номер, чтобы вы при необходимости смогли с нами связаться. Хотя, знаете, на всякий случай вот вам два номера. Мы не хотим, чтобы вы чувствовали себя одиноко. Знайте, что есть люди, которые искренне заботятся о вас. Ладно?

Виктор кивнул.

– Само собой разумеется, я или Том заглянем сюда через пару дней посмотреть, как у вас дела. Я вам говорила, что телефон-автомат находится на первом этаже за лестницей? Чтобы звонить, вам понадобятся монеты по пять и по десять пенсов. Сейчас у вас есть деньги, так ведь, пока не придет пособие? Боюсь, миссис Гриффитс, владелица этого дома, знает.Мы не могли ей не сказать.

Лицо Джуди мучительно скривилось. Ее работа состояла в перечислении суровых, неприятных истин: нет работы, нет безопасности, комфорта, покоя, будущего, и это начинало отражаться на ее беспокойном, истощенном лице.

– Понимаете, мы обязаны предоставлять им полную информацию, иначе они все выяснят сами. Собственно говоря, мы уже давно имеем дело с миссис Гриффитс.

Что это значит? Что половина жильцов тоже бывшие заключенные? Бывшие преступники?

– Но она здесь не живет, – продолжила Джуди с таким видом, будто сообщала хорошую весть после плохих. Она словно бы перебирала фразы, решая, что сказать напоследок. – Это хороший район, спокойный. Улица тихая, не автострада. Можно вступить в какое-нибудь общество, завести друзей. Поступить на вечерние курсы.

Виктор смотрел через перила, как она спускается по лестнице, пока наконец не закрылась парадная дверь. Подумал, не один ли находится в доме. Его окружала тишина. Через пару секунд ее прервал звук заводимого мотора – Джуди наконец уехала. За этим он уловил урчание дизельного грузовика, вскрик женщины и звонкий смех. Виктор вернулся в свою комнату и закрыл дверь. Джуди или кто-то еще положил на полку рядом с сушилкой буханку хлеба, упаковку маргарина, пастеризованное молоко, мясной фарш, банку консервированных бобов, чай в пакетиках, растворимый кофе и гранулированный сахар. Основные продукты питания английского рабочего класса, каким его видят социальные работники.

Знакомясь с жильем, Виктор осмотрел раковину, краны, маленький цилиндрический водонагреватель. Между раковиной и окном висел треугольный шкаф – просто дверца на подвешенном в углу металлическом каркасе. Там висела какая-то одежда, и, присмотревшись, он понял, что она принадлежала ему в далекие времена до ареста. Все его вещи тогда перешли на хранение к родителям. Теперь они были мертвы: отец ушел первым, мать – всего полгода спустя. Виктору сказали, что его могут временно освободить, чтобы он съездил на похороны, но он отказался. Там он чувствовал бы себя слишком неловко.

Кровать была односпальной, застеленной розовыми нейлоновыми простынями, двумя пестрыми одеялами, изготовленными в третьем (а может, в четвертом или даже пятом) мире, а покрывало видело лучшие времена, когда служило шторой для стеклянной двери. К нему все еще была пришита лента, в которую продевались крючки. Единственный стул был изготовлен из корейского тростника, рядом стоял такой же журнальный столик со стеклянной столешницей. Кто-то из предыдущих жильцов – видимо, какой-то поклонник граффити, пророк несчастья? – загасил о него множество сигарет, почти создав рисунок из серых прожженных точек. На скользком линолеуме, красном с кремовыми прямоугольниками, напоминающими равиоли в томатном соусе, лежали два коврика с зеленым нейлоновым мехом.

Виктор выглянул из окна. Солнце зашло за крыши Западного Эктона – красные, серые, терракотовые под бледно-пепельным небом, в котором большой блестящий самолет летел к аэропорту Хитроу. Ветра не было, и воздух был чист и прозрачен. Вдали виднелась автострада, по ней стальным потоком струились машины. Она проходила позади садов на той улице, где стоял дом его родителей – вернее, дом, который они снимали на протяжении своей семейной жизни. Виктор был рад, что они умерли – не с какой-то традиционной или сентиментальной точки зрения вроде стыда встречи с ними или боязни причинить им боль, а просто потому, что одной заботой стало меньше. Однако он сильно любил мать или так часто твердил это себе, что сам поверил.

Попав в тюрьму, Виктор должен был начать регулярные встречи с психиатром. Судья, произнося приговор, повторил рекомендацию присяжных, что ему следует пройти психиатрическое лечение. Но он так ни разу и не увидел врача – из-за нехватки фондов или нехватки психиатров. Ему всего лишь один раз предложили пройти лечение два года назад, спросив, не хочет ли он вызваться добровольцем для групповой психотерапии в эксперименте, который проводил приходящий социолог. Виктор отказался, и больше разговоров на эту тему не было. Но в те первые дни в тюрьме, ожидая вызова к психиатру, он иногда обдумывал, что скажет этому мужчине или этой женщине, когда придет время. Больше всего он думал о своей фобии, о ее нелепом начале, о панике и неистовом гневе. Он и сам себя спрашивал: почему отпрыску счастливых в браке родителей, принадлежавших к среднему классу, детство которого большей частью было спокойным и вполне счастливым, понадобилось совершать немотивированные, безрассудные нападения на женщин.

Психиатр мог бы найти какие-то ответы. Сам Виктор не мог найти ни одного. Он приходил в гнев, когда думал о своем гневе, в панику и замешательство, когда пытался разобраться в своей панике. Иногда он думал о своих чувствах как о симптомах какой-то инфекции, так как они не могли перейти к нему по наследству, не могли быть вызваны жестоким обращением или небрежением родителей в детстве. В тюрьме большую часть времени, больше всех других эмоций он испытывал жалость к себе.

Однажды его вызвал начальник тюрьмы. Виктор подумал, что, возможно, для сообщения, что больному отцу стало хуже или даже что он умирает. Но отец прожил еще пять лет. Надзиратель привел его в кабинет начальника и сел на стул, специально для него предназначенный. Стул стоял между Виктором и начальником тюрьмы, а последний на всякий случай был защищен большим дубовым столом. Надзиратель расположился на стуле так, как сидят надзиратели и полицейские, когда чего-то опасаются или за кем-то наблюдают: совершенно бессмысленное выражение лица, спина напряжена и выпрямлена, ноги широко расставлены.

– Так, Дженнер, – заявил начальник, – мы подумали, что тебе, возможно, будет интересно узнать о состоянии детектива-сержанта Флитвуда. Я прав?

– Да, сэр, – выдавил Виктор. Что еще мог он сказать? Ему хотелось бы ответить, что его это не интересует. Хотелось бы схватить чернильницу со стола и запустить ею в голову начальнику, увидеть, как чернила капают, словно черная кровь, с его подбородка на безупречно чистый воротник. Но он хотел получить максимальное снижение срока наказания. В те дни он стремился выйти на волю.

– Сержант Флитвуд уже год как находится в больнице Сток-Мандевилл. Это ортопедическая больница, а это, как ты понимаешь, означает, что она специализируется на повреждениях позвоночника и конечностей.

«Ортопедическая» означает совсем другое. Корректировку деформаций. Однако начальник был невежественным мерзавцем и разговаривал со всеми так, словно они были неграмотными тупицами.

– Рад сообщать тебе, что он сделал большие шаги… – Начальник, видимо, понял, что сказал нелепость, сделал паузу и откашлялся. – Разумеется, он не может самостоятельно передвигаться, но есть надежда, что со временем у него получится и это. Он в хорошем настроении и скоро выпишется из больницы, чтобы отправиться домой.

– Спасибо, сэр, – сказал Виктор.

До суда, находясь под арестом, он читал в газетах материалы о сержанте Флитвуде, но никогда не испытывал к нему жалости, лишь презрение и злобу. Если бы этот полицейский был разумнее, он бы не только внимательно его выслушал, но и поверил… Если бы полицейский поверил Дженнеру, когда он сказал, что пистолет настоящий, то был бы сейчас здоров и бодр, вел бы нормальную жизнь и выполнял бы свою работу. Но он не слушал, и Виктор потерял голову. Так всегда бывало в минуты сильного стресса или когда на него давили. Он терял голову, впадал в панику и после ничего уже не соображал. Вот почему было несправедливо обвинять его в попытке убийства и судить за это. Он не собиралсяне только убивать, но даже калечить Флитвуда. Его опутала паника, словно оголенные электрические провода, они кололи его, доставляли нестерпимую боль, вызывали дрожь во всем теле, и именно они заставили его в конце концов спустить курок. Лишь так он мог описать охватившую его тогда панику: одежда, прошитая электрическими проводами.

В одной из популярных бульварных газет ему попался сентиментальный очерк о Флитвуде. Там говорилось, что его зовут Дэвид, что ему двадцать восемь лет (тот же возраст, что у Виктора) и что он помолвлен с девушкой по имени Диана Уокер. Там была их фотография на празднестве по случаю помолвки. В очерке делался особый упор на тот факт, что Флитвуд должен был жениться на будущей неделе. Он не женился, но его невеста сказала репортеру, что они только ждут, когда Дэвиду станет чуть полегче. Она выйдет за него замуж, как только сможет. Ничего, если он не сможет никогда встать на ноги, она будет очень рада видеть его живым. Вдвоем они будут постоянно побеждать. Главное – быть вместе. О Викторе Дженнере в статье не было ни слова. Конечно, его дело было еще на стадии рассмотрения, так что они и не могли написать о нем ничего из того, что хотели: какое он чудовище и как жаль, что таких людей нельзя публично сечь до полусмерти. Зато много говорилось о том, каким замечательным полицейским был Флитвуд. Судя по заметке, он отличался таким блестящим умом, добротой, несокрушимым мужеством, бескорыстием, силой суждений и дедуктивными способностями, что было удивительно, как он еще не стал старшим суперинтендантом или даже генеральным прокурором.

Виктор видел в нем виновника своего тюремного заключения на четырнадцать лет.

После того разговора с начальником тюрьмы Виктор не слышал больше ни слова о Дэвиде Флитвуде. Газеты он читал не каждый день. Иногда не видел их неделями. Но однажды, два года спустя, прочел заметку о благотворительном концерте в Альберт-Холле, организованном в помощь семьям полицейских, получивших тяжелые ранения. Вел этот концерт Дэвид Флитвуд. Фотографии не было, но в заметке говорилось, что Флитвуд представлял исполнителей, сидя в инвалидном кресле.

Начальник тюрьмы не слишком интересовался тем, что происходило в стенах подотчетного ему учреждения. Среди заключенных пошли слухи о том, что Дженнер делал до того, как выстрелил в полицейского. Кое-кто из заключенных узнал, что он и есть насильник из Кенсел-Райз. Все они питали к насильникам, как и к растлителям малолетних, какую-то высоконравственную ненависть. Считалось допустимым бить пожилых женщин по голове в табачной лавке и запускать руку в кассу, считалось позволительным грабить банки; но изнасилование представляло собой нечто совершенно иное, переходящее все границы.

Теперь Виктор знал по себе, каково быть жертвой. Однажды ночью его изнасиловали четверо заключенных, и Кэл, впоследствии ставший его наставником в цехе конторской мебели, сказал ему, что, может, это научит его больше не совершать того, чем он занимался до ареста. В крови, все еще чувствуя боль, но на сей раз без паники, Виктор уставился на Кэла холодным взглядом и, хотя лицо его было в слезах, сумел сдержанно улыбнуться. Он смотрел и улыбался такому неописуемому непониманию человеческой природы и жизни, такому незнанию людей.

Можно ли так научить человека больше не совершать насилия? Виктор не знал. Взгляд его, пока он думал о прошлом, был гипнотически прикован к крыше дома, где, как ему казалось, он жил в детстве, к красному пятну среди других таких же красных и серых пятен, белизны улиц и зелени садов. Он встряхнулся и часто заморгал, чтобы скинуть с себя так внезапно захватившее его оцепенение.

Шел апрель. Часы перевели на летнее время три недели назад, дни были долгими, светлыми. Прямо под окном был небольшой палисадник, сарай, четыре мусорных ящика и, как ни странно, картотечный шкаф цвета ржавчины. В тюрьме Виктор работал в цехе конторской мебели: делал такие картотечные шкафы, стойки для фотокопий, вращающиеся стулья. Разумеется, этот шкаф не мог быть сделан его руками: изготовленные заключенными вещи запрещалось продавать широкой публике. Сад миссис Гриффитс был не из тех, где отдыхают или, наоборот, работают, – обычно в них забегают выбросить мусор или взять ведерко угля. Из окна было видно несколько захламленных задних дворов и ухоженных садов, но в основном панорама состояла из крыш и глухих стен. Виктор подумал, не нарочно ли Джуди и Том поселили его здесь, чтобы он, глядя из окна, не видел идущих людей.

Они не хотели, чтобы он видел женщин.

В своем ли он уме, если думает так, приписывает такую осторожность другим? Он начнет видеть женщин, как только выйдет на улицу. Женщины составляют половину человечества. Джуди и Том могут не знать, сказал он себе, Джуди могла вздрогнуть и отстраниться от него совсем по другой причине.

В конце концов, срок он получил не за изнасилование, а за попытку убийства.

Глава 3

В ту первую ночь Виктор Дженнер лежал в постели, перебирая в уме все, что нужно сделать. Он не смог заставить себя выйти из дома, потому что, как только открыл дверь и ступил на лестничную площадку, услышал внизу голоса и девичий смех. Электрический костюм начал облегать его туловище, руки и ноги, охватывать шею и стискивать горло, покалывать щиколотки и запястья, сдавливать грудь. Он отступил в комнату, ловя ртом воздух. Закрыл одеялом голову и верхнюю часть тела и пролежал на кровати около получаса. Потом встал, приготовил себе чай и положил на хлеб консервированных бобов, делая сильные, глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Ему понадобилось сознательное усилие воли и громадная сосредоточенность, чтобы заставить себя думать о практических делах. В конце концов, когда стемнело, Виктор опустил штору, включил верхний свет, настольную лампу и, забравшись в постель, наконец сумел заставить себя привести мысли в относительный порядок. Первым делом пособие, потом встать на учет у врача, пойти в банк и выяснить относительно денег. Затем позвонить тете в Ганнерсбери. Потом пойти в центр по трудоустройству.

На воле, пока его не было, произошли большие перемены. Первые признаки этого он заметил по дороге в эту квартиру. Он полагал, что Лондон окажется грязнее, люди будут беднее, а главное, все вокруг внезапно оказалось гораздо больше, чем ему представлялось. Дженнер никого не знал, у него не было друзей, он был совершенно один. В памяти всплыло, как он хвастал в прежние дни, что не знает, что такое одиночество. Тогда ему нравилось собственное общество, но теперь он был в этом не так уверен. Сейчас Виктор стал сомневаться даже в том, что имел в виду под собственным обществом.

Виктор так долго находился в общей камере, в здании, где полно людей, что теперь боялся оставаться один. Но в конце концов ему удалось заснуть. Он всегда видел много сновидений в тюрьме, особенно о прошлой жизни и домах и, естественно, о твари из своей фобии, но ему ни разу не снился дом с адресом Солент-гарденз, 62, в Кенсел-Райз. Теперь, больше десяти лет спустя, он его увидел. Он снова находился в этой спальне, как загнанное в угол животное, и охотники заходили со всех сторон. Девушка не годилась в заложницы: он мог только убить ее, а что было делать потом? В этом месте Виктор понял, что видит сон, потому что в действительности все было не совсем так. И подумал, что нужно немедленно открыть глаза, пока сон не перерос в кошмар.

Дэвид Флитвуд открыл дверь и вошел – только это был не Флитвуд, это был он сам, похожий, как отражение в зеркале. Виктор услышал, как он кричит Флитвуду, чтобы он прислал настоящего полицейского, а не кого-то переодетого, и тот, словно поняв, начал преображаться на его глазах, становиться выше, тоньше, бледнее. Позади него на стене находилась картина, нарисованный или выгравированный контур. Дженнер не мог понять, что там изображено, но заранее опасался этого знания.

– Я вижу сон, – сказал Виктор, закрыл глаза и открыл их снова, собираясь проснуться, но сновидение отказывалось его отпускать.

– Это настоящий пистолет, – сказал он Флитвуду. – Я взял его у дяди, он был старшим офицером в немецкой армии. Напрасно вы не верите мне.

– Да верю я вам, – ответил Флитвуд, и тут Виктор понял, что скверной части сна не будет. – У вас есть десять минут, чтобы уйти. Я не смотрю на вас, понятно? Я смотрю на эту картину.

Флитвуд повернулся к нему спиной и, прислонясь к перилам, стал смотреть на картину. Изображено там было вовсе не то, что представлялось Виктору. Это были руки молящегося. Держа девушку за талию, Дженнер прошел мимо полицейского в ванную; только когда они вошли туда, это оказалась не ванная, а дом его тети Мюриель в Ганнерсбери, там были его мать и отец, его тетя и дядя, они пили чай. Увидев девушку, мать поднялась и сказала: «Привет, Полин, ты здесь лишняя».

Виктор проснулся. Комнату заливал солнечный свет. Он стал думать о своем сновидении. Многие ли вынуждены видеть во сне события десятилетней давности, умерших или исчезнувших людей, потому что за это время не узнали никого нового? Само собой, незнание обоюдно. Он не знал их – а они не знали его. Однако это быстро изменится. Изменится скоро, если он встанет на учет у врача, познакомится с другими жильцами и последует совету Джуди поступить на вечерние курсы.

Ему придется рассказать всем, с кем станет знакомиться, кто он и где провел последние десять лет. Или же искусно лгать. Изменить для начала имя, говорить, что болел или жил за границей. В таком случае нужно начинать сразу. Не оставаться в доме дольше, чем необходимо. Первым делом нужно выйти наружу. Так человек, попавший в автокатастрофу, понимает, что нужно как можно скорее сесть за руль, иначе уже никогда не соберется с духом. Виктор понимал, что должен бывать на улице, среди людей. Досадно, что он ехал сюда в машине Джуди. Все казалось очень важным, изменившимся, нереальным. И неизвестно, как воспринималось бы все, будь он на своих двоих, без этой крепкой, защищающей его капсулы из стекла и металла. Но он должен выйти, этим же утром.

Виктор Дженнер ждал, лежа в постели, пока не утихли все звуки. Прошлой ночью он рассчитал, что в доме заняты еще четыре комнаты, и когда парадная дверь хлопнула четыре раза, встал. Разумеется, в доме могли быть еще люди, неработающие жены или старики, но на этот риск пришлось пойти. По пути в ванную и обратно он никого не встретил. Надел одежду, принадлежавшую ему до ареста, серые шерстяные брюки и вельветовый пиджак. Брюки были тесны, пришлось ослабить ремень – в тюрьме он потолстел, наверняка из-за тяжелой пищи.

Выйти оказалось нелегко. Виктор возвращался дважды, первый раз из-за опасения, что не закрыл окно, второй – уже от подножия лестницы, – потому что подумал, что может быть холодно и нужен свитер. Большая, солнечная, ветреная, жуткая улица приняла его, как ледяная вода неподготовленного ныряльщика. Он тяжело дышал, жадно, с трудом хватая воздух. Ему пришлось немного постоять, держась за воротный столб. Вероятно, то была агорафобия [3], которой страдала тетя Мюриель. Во всяком случае, мать говорила ему, что она в течение пяти лет не выходила из дома. Если она чувствовала себя так, он мог это понять.

Вскоре Виктор заставил себя медленно двигаться по улице в сторону Эктон-Хай-стрит. Путь пролегал мимо дома, где он провел детство. Каждый шаг доставался ему с большим трудом, ему казалось, что за ним следят. Преодолевая страх, поймал себя на том, что каждые несколько секунд резко оборачивается, но за его спиной никого не было. Ему пришло в голову, что машин стало слишком много: они стояли повсюду, их было вдвое-втрое больше, чем десять лет назад. Какая-то женщина, выходя из дома, сильно хлопнула парадной дверью. От этого звука Виктор подскочил и едва не вскрикнул. У ворот дома, где жили родители, остановился и посмотрел на него.

Мать не была особенно ревностной или хотя бы заботливой домохозяйкой, и снаружи дом выглядел неказисто. На всех окнах шторы были с разными и не особенно привлекательными рисунками. Теперь каждое окно было украшено белоснежным тюлем, прозрачные оборки образовывали петли, как нижняя юбка девушки. Когда ему на ум пришло это сравнение, Виктор ощутил одышку и какую-то стесненность. Девушки не носили нижних юбок, так ведь? Разве что резко изменилась мода. Дженнер слегка расслабился, вспомнив, что у матери была именно такая нижняя юбка, белая, с оборками, накрахмаленная, в середине пятидесятых годов, когда такие вещи были в моде.

Штукатурка дома была белой, как глазурь на рождественском торте, деревянные балки были выкрашены в изумрудно-зеленый цвет. По обе стороны парадной двери стояли бело-зеленые кадки с небольшими кипарисами. Виктору пришло в голову, что дом его детства стал таким ухоженным потому, что сейчас жильцы владели им. Когда дом принадлежит тебе, то его внешнему виду уделяешь куда больше внимания. Изначально этот дом снимала его бабушка со стороны матери, и родители, когда поженились, стали жить вместе с ней. Это было сразу после Второй мировой войны. Бабушка умерла за несколько месяцев до рождения Виктора, а родители продолжали снимать дом: арендная плата было очень низкой, а нехватка жилья – очень острой. Мать была счастливицей: ей повезло влюбиться, выйти замуж за любимого мужчину и сохранить свои чувства в течение тридцати пяти лет совместной жизни. Виктор никогда не был влюблен и не мог представить себе, что это такое. Мать умерла всего в пятьдесят семь лет. Отец, старшее ее на десять лет, умер первым. Через пять лет после того, как Виктор попал в тюрьму, с ним случился удар, и он мог передвигаться только в кресле-каталке. Катясь однажды летним утром по тротуару – может быть, на этом самом участке, подумал Виктор, между воротами и углом, – он перевернулся и погиб, наткнувшись креслом-каталкой на кирпичную стену. Причиной смерти стал тяжелый сердечный приступ. От чего умерла мать, Виктор не знал, хотя в свидетельстве о смерти, которое ему показали, причиной было названо коронарное заболевание. Это удивило его, потому что мать была сильной женщиной. Но, может, это было не так уж удивительно, поскольку муж был всей ее жизнью, центром и сущностью ее существования. Виктор иногда пытался представить, как жилось матери в одиночестве, но не мог вообразить ее без отца.

Виктор с раннего детства привык к обществу экспрессивных людей. Мать была молодой, хорошенькой, отец постоянно касался ее, обнимал, целовал. Он никогда не видел, чтобы его родители пользовались стульями, – они сидели только на диване, держась за руки. Погружаясь в прошлое (он вспоминал его, репетируя, что говорить психиатру), Виктор не мог представить родителей поодиночке или вспомнить времена, когда был наедине с матерью, хотя такие случаи наверняка бывали, например, после школы, до возвращения отца с работы. Насколько он помнил, они никогда не ссорились. Были добрыми, любящими родителями, и если мать всегда оказывала предпочтение мужу перед сыном – первым подавала ему еду за столом, приберегала для него лакомые кусочки в голодное послевоенное время, – Виктор сказал бы психиатру, что ничего иного не ожидал, так как отец был старше, больше, сильнее его.

Друзей у родителей было мало, и почти единственными гостями в доме были родственники. Родители были друг для друга всем, спаянными в некоем исключительном сочетании дружбы, преданности и секса. Мать Виктора отвечала на все его вопросы о сексе смело и подробно. Поэтому к пяти годам он знал, откуда берутся дети, знал, что родители продолжают делать то, от чего появляются дети; мужчина вводит свой член в лоно женщины, даже если они не хотят детей, потому что это хорошо, и, по словам отца, мужчины и женщины для того и существуют. Отец чертил для него схемы – собственно, даже не чертил, калькировал с книги, что слегка разочаровывало Виктора, – и отвечал на вопросы, на которые мать не могла или не хотела ответить, например, что такое поллюции и как ощущается желание делать то, от чего появляются (или не появляются) дети.

Однако, несмотря на это, Виктор никогда не связывал секс с родителями. Однажды в шестилетнем возрасте он встал, чтобы пойти в туалет, и, когда проходил мимо двери их спальни, услышал стоны матери: «Не надо, не надо! О, нет, нет, нет!», а потом она низко завыла, словно животное. Но ведь перед тем, как лечь в постель, мать выглядела такой счастливой! У него в ушах все продолжал звучать этот вой, а он вспоминал ее негромкие серебристые смешки, уклончивую улыбку отца, руку, гладящую его затылок. Виктор совершенно не боялся родителей, но боялся войти в эту комнату. И все-таки, собравшись с духом, подергал ручку двери. Дверь была заперта.

Наутро, проснувшись, Виктор первым делом услышал пение матери. Она напевала популярную песенку того времени: «Песочный человечек, принеси мне сновиденье» [4]. Там была такая строка: «Скажи, что мои одинокие ночи уже позади». Она вошла в спальню сына, все еще смеясь каким-то словам отца, поцеловала сына, сказала, что день замечательный, и отдернула шторы, чтобы впустить солнечный свет. Поэтому он понял, что у нее все хорошо и ей было не больно, а радостно. Даже подумал, не приснилось ли ему то, что он слышал, не принес ли Песочный человечек ему это сновиденье, как в песне. Эта история до сих пор озадачивала его. Разумеется, он больше никогда не подслушивал у той двери и крайне изумился, когда больше двадцати с лишним лет услышал, как отец кому-то рассказывал, каким несносным он был в раннем детстве – отец назвал его «язвой»: вечно бродил ночами по дому, и однажды его нашли крепко спящим на пороге их спальни.

Ночью перед своим седьмым днем рождения он видел, как они этим занимаются. Впоследствии прочел в каком-то журнале – возможно, в «Ридерз дайджест», – что у психиатров это называется «первосцена», а в другой статье, что семь лет считаются началом возраста разума, то есть ты уже понимаешь, что делаешь, и несешь за это ответственность. То была ночь перед его днем рождения. Он знал, что родители купили ему подарок, где-то спрятали, и бессовестно искал его. То же самое было в сочельник. Он пошел искать подарки и думал, что они об этом догадываются и слегка наслаждаются его любопытством, подыгрывают ему и прячут подарки в неожиданных местах.

Виктору хотелось кошку или собаку, но он сомневался, что их получит. В крайнем случае надеялся на кролика. Ему туманно обещали «зверушку». Он поднялся с кровати в половине девятого, потому что никак не мог заснуть, и спустился вниз искать подарок. Телевидения тогда не было, а если и было, у них не было телевизора. Родители по вечерам включали радио. Из гостиной доносилась негромкая музыка. Он очень тихо открыл дверь, чтобы проверить, достаточно ли они заняты, чтобы не заметить, что он не спит. Заняты они были достаточно. Отец в рубашке, но без брюк, поднимался и опускался на матери, лежавшей на диване, застланном коричневым бархатом, задрав ей юбку и расстегнув блузку.

Мальчик завороженно остановился в дверях. Сперва его поразили издаваемые звуки, какое-то сосущее чавканье, пыхтенье отца, протяжные вздохи и отрывистые вскрики матери. Но потом он не смог отвести глаз от их движений – метания матери из стороны в сторону, подскакивания и опускания отца. И в этот момент он понял, что не смог бы их побеспокоить. Годы спустя, когда Виктор думал об этом, он пришел к выводу, что даже выстрел из дробовика не отвлек бы его родителей от этого странного занятия.

Тогда он повернулся и вышел. В кухню. Ему хотелось конфет или печенья, хотя это и запрещалось после того, как он почистил зубы. Но, несмотря на это, ему было необходимо съесть чего-нибудь сладкого для утешения. У них был маленький холодильник, но сладостей в нем не держали. Кладовая представляла собой большой встроенный шкаф с каменным полом, с окошком на двери, затянутым проволочной сеткой, и пустотелым кирпичом снаружи. Дотянуться до дверной ручки Виктор еще не мог, но дверь была закрыта неплотно. Виктор взялся за край и открыл ее.

Громадный панцирь. Голова с пустыми и безжизненными глазами, к тому же чудище перебирало толстыми уродливыми лапами. И все это прямо перед лицом мальчика. Виктор закричал. Закрыл лицо, глаза, уши и с криком стал кататься по полу. Отец и мать прекратили свое занятие, потому что услышали его, и прибежали, на ходу застегивая одежду. Мать подняла Виктора на руки и раз за разом задавала всего один вопрос: почему? Немного погодя он понял, что с ним произошло, и принял объяснения. Это был рождественский подарок, оставленный на ночь в ящике на полу кладовой, но мальчик не заметил ни ящика, ни соломы, ни проволочной сетки. Только черепаху. Разумеется, ее отдали Макферсонам, которые жили дальше по улице.

Вон он, дом Макферсонов, пятый от этого. Может быть, они еще живы, однако эта тварь, которую он мысленно назвал по имени только один раз, и даже сейчас боялся произнести это слово, наверняка сдохла. Возможно, миссис Макферсон сейчас наблюдает за ним из окна. Что мать сказала о нем соседям? Скрыть она никак не могла. Несколько дней газеты много писали о его преступлениях, потом все повторилось опять, когда начался суд. Дженнеру стало любопытно, очень ли ее это беспокоило. В конце концов, это его, не отца, отняли у нее и посадили в тюрьму.

Виктор прислонился к створкам ворот. Позади них, за боковой калиткой, был мощеный солнечный дворик, где мать выращивала помидоры в горшках, и одно из окон или в данном случае решетка, открывающаяся на дворик из кладовой, где эта… тварь находилась в ящике за проволочной сеткой. Ему впервые пришло на ум, что только очень неаккуратная хозяйка могла бы поместить на ночь в кладовую такое чудище, и почему-то вздрогнул. Не открой он тогда дверь в кладовку, вполне вероятно, его жизнь сложилась бы по-другому, хотя это и сомнительно.

Виктор бросил прощальный взгляд на дом. Он, собственно, и не жил там после того, как окончил школу и поступил в политехнический институт. Жаль, что родители не купили дом. Тогда бы он сейчас мог получать… Какую сумму теперь приносит такой дом? Двенадцать тысяч фунтов? Пятнадцать? Виктор поразился тому, что увидел в окне агента по продаже недвижимости, когда наконец, чувствуя, как его уверенность постепенно нарастает, дошел до Эктон-Хай-стрит.

Сорок тысяч фунтов за такой дом! Сколько тогда будет стоить проезд на автобусе? А если он захочет взять такси? Ему вспомнился анекдот, ходивший до того, как он попал в тюрьму и инфляция начала снижаться. Он услышал его от Алана, у которого работал.

«Жил-был человек, решивший воспользоваться инфляцией. Он велел усыпить себя и заморозить на двадцать лет. Проснувшись, он прежде всего увидел письмо годовой давности от своего биржевого маклера, где сообщалось, что его инвестиции достигли миллиона фунтов. Пошел к телефону-автомату, чтобы позвонить маклеру, и, когда нащупывал в кармане монеты, прочел инструкцию пользования телефоном, где говорилось: наберите нужный номер и, услышав гудок, опустите в автомат девять миллионов фунтов…»

Не апатия и не страх мешали Виктору Дженнеру заняться чем-то еще, кроме получения выплат по социальному обеспечению. Ему все больше и больше не хотелось укореняться здесь, в Эктоне. За неделю на свободе он сумел избегать контакта с другими жильцами дома и не видел ни домовладелицы, ни ее агента. Квартплату она получала напрямую, минуя его. Очевидно, в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения полагали – и не зря, – что если выдавать квартирные деньги бывшему арестанту, то тот будет тратить их по собственному усмотрению. А встать на учет у врача он еще успеет, когда заболеет.

Ежедневное чтение газет и журналов давало Виктору представление о нынешних нравах и манере говорить. Появилось выражение «настраиваться», которого он не слышал раньше. Пока Дженнер настраивался, чтобы пойти в банк и узнать, сколько денег у него на счете, или пытался настроиться, твердя себе, что, разговаривая там с управляющим или с кем-то другим, не будет бояться, произошло нечто, заставившее его выйти из дома. Он провел почти неделю в этой комнате, когда ему буквально навязали встречу с совершенно незнакомым ему человеком. Утром в десять часов раздался стук в дверь, и когда он открыл, сам не свой от беспокойства, то обнаружил перед собой женщину, объявившую, что ее зовут Норин и она пришла убраться в комнате.

– Убирать комнату не нужно, – возразил он. – Она не нуждается в уборке. Мне не по карману за это платить.

За последнюю неделю Виктор ни с кем не общался, даже с собой, поэтому звук собственного голоса показался ему слишком холодным и отстраненным. Норин, видимо, не замечала таких тонкостей. Она вошла, толкая перед собой пылесос.

– О деньгах уже позаботились, – сообщила она, – уборка входит в вашу квартплату. – Женщина посмотрела по сторонам: – Не нуждается! Вот и верь вам.

Норин принялась за работу с бурной энергичностью, отодвинула кровать от стены, убрала тростниковый стул, стол и половики на середину комнаты, заранее включив пылесос, словно ему требовалось прогреться. Уборщица была невысокой, довольно хорошенькой, лет тридцати пяти, с длинными, вьющимися немытыми волосами. Тело ее было довольно полным и не слишком складным, однако ноги были стройными, с изящными лодыжками. На ней была черная юбка, розовато-лиловая рубашка и сандалии. Неожиданно Виктор ощутил необычайно сильный прилив возбуждения.

Он потихоньку отошел и встал между шкафом и раковиной. Электрический костюм, вызывающий панику, начал постепенно захватывать его тело. В прошедшую неделю он был доволен тем, что ничего не ощущал. Почему сейчас его охватило это желание? Эта Норин не так уж привлекательна, и от нее несет потом. Не так уж молода. Может, причина в том, что он здесь, в своем жилище, чувствует себя в безопасности, хотя на улице почти всегда скован страхом и неуверенностью? Ему хотелось заскулить, заблеять, как животное. Хотелось пронзительно закричать.

Норин прокричала сквозь шум пылесоса:

– Если вам нужно куда-нибудь идти, меня ждать необязательно. Тогда не будете путаться у меня под ногами. Уборку я обычно заканчиваю за полчаса.

Виктор надел пиджак и тихонько прошел мимо нее, опираясь ладонями о стены. Значит, годы тюрьмы не убили желания. А разве он думал, что убьют? За дверью, на лестничной площадке, он упал на колени и прижался лбом к полу. Закачался взад-вперед. Пылесос за дверью выл, рычал, икал. Виктор ударился лбом о пол. С трудом поднялся на ноги и, шатаясь, стал спускаться по лестнице. Комната его была захвачена, и спрятаться ему было негде. Ему вспомнилась строка, которую он прочел где-то давным-давно. Наверняка она ему встретилась в том смешанном литературно-социолого-экономическом курсе в политехническом институте. «Мой ад везде, и я навеки в нем» [5]. Виктор понятия не имел, кто это сказал, но вокруг него был ад, и он находился в нем по самое горло.

Деньги, оставленные ему родителями, лежали на депозитном счете в местном отделении «Ллойдз-банка». Изначально там было около тысячи фунтов, но из этой суммы вычли стоимость похорон его матери и плату за вывоз мебели. Виктор заставил себя идти в банк, скрипя зубами и держа руки в карманах. Часть пути он шел почти вслепую, прикрыв глаза и так склонив голову, что видел только тротуар.

В банке все оказалось очень просто, и Дженнер недоумевал, что мешало ему появиться здесь раньше. Он назвал свою фамилию. Банковскому служащему она была неизвестна, но даже хотя Виктор не смог назвать номер счета, проблем не возникло. Теперь все такие данные находили в компьютере. Виктор, едва знавший, что такое компьютер, почувствовал себя невежественным и благоговеющим.

На его счете лежало лишь чуть больше трехсот фунтов. Сложенную пополам полоску бумаги ему передали через маленький желоб под решеткой. В банках стали гораздо больше заботиться о безопасности, чем десять лет назад. Виктор вспомнил, что Кэл отбывал срок за ограбление банка. Джорджи поставил под дуло начальника какого-то почтового отделения в Херефордшире, а его сообщник тем временем завладел двумя сотнями пенсий по старости. Триста фунтов – и это включая накопившиеся за пять или шесть лет проценты.

Пользоваться телефоном, находившимся на стене за лестницей, Виктор не хотел. Его могли подслушать. Никогда не знаешь, есть ли кто в доме или нет. Возле центра трудоустройства стояли две телефонные будки, обе были свободны. Виктор посмотрел, какие предлагались вакансии. Их было больше, чем говорила Джуди, однако наверняка, когда он подаст заявление, окажется, что либо места заняты, либо работа не та, что казалась. Одно объявление могло даже его устроить: «Требуются квалифицированные и малоквалифицированные металлисты и столяры для работы в цехе конторской мебели». У Алана он работал водителем в автомобильной компании. Дженнер уверенно управлялся с любыми машинами, умел делать картотечные шкафы, но что сказать, когда его спросят о прошлом опыте?

Виктор открыл дверь одной из телефонных будок. Справочников там не было, и когда он попытался позвонить, оказалось, что телефон не работает. В другой будке срезанная трубка лежала в металлической коробке для справочников. Виктор не мог этого понять. Должно быть, лицо его выражало недоумение, потому что, когда он вышел из будки, проходившая мимо женщина сказала:

– У нас тута, голубчик, вандалы похулюганили. Уж пару недель как.

Виктор нашел возмутительным, что такое варварство сходит людям с рук. Он собирался позвонить тете, но теперь подумал – зачем? Когда бы он ни приехал, она будет дома. Она никогда не выходит. Возможно, Норин уже закончила наводить чистоту на испещренный равиоли линолеум, но вполне могла все еще находиться в доме. Он не хотел возвращаться, пока она там.

Виктор пошел по Ганнерсбери-авеню – сесть в автобус ему не хватило духа. Мимо него проносился по пути в Хитроу густой, будто в часы пик, поток машин, хотя было только одиннадцать утра. Он подумал, каково было бы попытаться вести машину спустя десять лет. Этот район мать называла «аристократическим», но Виктор всегда считал его вычурным: нагромождение больших домов неотюдоровской застройки, кирпичные стены, украшенные деревянными балками, освинцованные окна с витражными стеклами. Быть может, район был бы не так уж плох, окажись он попросторнее, выдели строители каждому дому хотя бы по пол-акра земли, но вместо этого они стояли очень тесно. Почти все палисадники были украшены альпийскими горками, между ними поднимались дорожки к парадным дверям. Дом его тети был угловым, с дубовой, обитой гвоздями на средневековый манер парадной дверью и с увитым плющом гранитным валуном, поддерживающим крыльцо.

Мюриель Фарадей вышла замуж поздно. Она была старше его матери, но когда вступила в брак, Виктору шел уже семнадцатый год. Он помнил, как ходил на свадебный прием, потому что только что пришли результаты школьных выпускных экзаменов. Отец рассказывал всем, что его сын получил отличные оценки, и это смущало Виктора. Бракосочетание состоялось в каком-то отделе записи актов гражданского состояния. Мюриель была на высоких каблуках, в большой шляпе, поэтому выглядела громадной рядом с сутулым пожилым мужем. Сидни Фарадей был владельцем трех процветающих зеленных магазинов, вдовцом, имеющим взрослых детей. Мать рассказала Виктору, что Мюриель поставила мужу условие: если она согласится за него выйти, то не должно быть и речи о том, чтобы ей пришлось работать в одном из магазинов, даже если потребуется срочная помощь в экстренной ситуации.

Виктор и его родители никак не выиграли от удачного замужества Мюриел, хотя мать питала большие надежды на фрукты не в сезон и скидки на молодую картошку. «Хотя бы корзинку клубники», – не раз вздыхала она. Вручать такие подарки было бы трудно, потому что мать приглашала гостей или принимала приглашения очень редко, а у тети вскоре после бракосочетания развилась фобия, заключавшаяся в боязни выходить из дома. Виктор всего трижды бывал у дяди с тетей: два раза на Рождество и еще раз по какому-то случаю.

Перед тем как подняться по ступенькам к парадной двери, Виктор спустился по крутому пандусу к гаражу. Гараж был деревянно-кирпичным, с маленькими ромбовидными окнами, как в сельском коттедже на календаре. Виктор посмотрел в одно из окошек и увидел сваленную мебель, покрытую портьерами его матери. Поверх портьер были рассыпаны вещи из его родного дома – чашки, тарелки, вазы, пепельницы, пресс-папье и подсвечники. Там, где одна портьера съехала, он увидел изголовье кровати родителей, старый простеганный золотистый атлас, с которого свисала длинная, толстая паутина.

К парадной двери вела неровная бетонная лестница. Ее окружали искусственные нагромождения камня, покрытые ползучими растениями, отчасти заслоненные веерообразными ветвями можжевеловых кустов. Насколько Виктор помнил это место – с того времени, как Мюриель вышла замуж за Сидни и переселилась сюда, – мрачную суровость этих обрывов смягчали садовые статуи: лягушка, кролик, сова с нарисованными желтыми глазами и черепаха. К счастью для Виктора, она меньше всех бросалась в глаза: камень, на котором она стояла, находился ближе остальных к живой изгороди и был наполовину закрыт можжевельником. Бросив на черепаху беглый взгляд, ее можно было принять за камень. Виктор, разумеется, не приближался к статуе, видя ее лишь краем глаза. Теперь он заметил лишь то, что она по-прежнему там, не больше и не меньше закрытая, чем в прошлый раз, когда он был здесь больше десяти лет назад. Либо можжевельник не вырастал, либо его специально подстригали до этого уровня.

Парадная дверь выглядела так, словно не открывалась месяцами или будто представляла собой вход в какую-то крепость, и на его звонок, для чего требовалось потянуть витой металлический прутик, выйдет привратник в кольчуге, с дубинкой в руке. Виктор заколебался. Мебель была ему не нужна, ее было некуда ставить, и даже будь у него пустой дом, требующий новой обстановки, он бы предпочел все, что угодно, но не эти вещи, в которых каким-то образом окаменели воспоминания, терзания и стыд. Но Виктор пришел не за этим. Пожалуй, он появился тут ради того, чтобы увидеть Мюриель, единственную оставшуюся в живых родственницу, единственное оставшееся звено цепи из плоти и крови, связывающей его с прошлым.

Возможно, она умерла. В тюрьме не потрудились бы сообщить ему об этом. Возможно, прикована болезнью к кровати. Дом выглядел нежилым. Но это впечатление создавалось и в тот далекий рождественский день, когда он пришел сюда с родителями; на входной двери не было ни гирлянды, ни открытки. Виктор взялся за металлический прутик и позвонил.

Все окна соседних домов отливали черным антрацитовым блеском, но в доме тети они казались подернутыми серой дымкой, пыльным налетом: на них многие годы лил дождь, а потом снова садилась пыль. Виктор позвонил снова. На сей раз что-то сдвинулось в полной безжизненной тишине дома. Сам не понимая отчего, – он ведь просто звонил своей старой тете, с которой не было связано ничего значительного, – Виктор ощутил легкий страх, электрическую дрожь в плечах и в пояснице. Втянул живот, расправил плечи и сделал глубокий вдох.

Дверь медленно приоткрылась, кто-то внутри дома это делал очень медленно и осторожно – на дюйм, на шесть дюймов, на фут. На Виктора уставилось подергивающееся старческое лицо, смахивающее на мышиное. Тетя так постарела, что он не узнал бы ее в том почти невозможном случае, если б они встретились в каком-нибудь другом месте. Дженнер не мог отвести от хозяйки дома напряженного взгляда, и с каждым мгновением ему казалось, будто кто-то невидимый сжимает его горло. Раньше она была громадной, с большим белым отечным лицом, напоминавшим ему замысловатый торт в витрине кондитерской, покрытый сахарной пудрой, с вишнями и марципанами, окруженный золотистыми украшениями. Теперь этот торт будто выбросили в мусорную корзину: на месте глазури появились пыль и паутина, похожий на плесень налет покрыл пористые щеки. Полное тело, раньше туго затянутое корсетом, стало дебелым и сгорбленным. Мюриель носила розовую сетку на редких седых волосах, некогда обесцвеченных пергидролем. На ней были грязно-синие шерстяной халат и домашние туфли.

Виктор не знал, что сказать. Сглотнул. Он ждал, чтобы она заговорила первой, но потом понял, что она не узнает его.

– Я Виктор, – сказал он.

Мюриель отступила назад и вскинула руку ко рту. Он вошел и закрыл за собой дверь. Она спросила хриплым шепотом:

– Ты в бегах?

У него возникло желание убить ее; он представил себе, как это делает. А потом понял, что она боится.

– С чего ты взяла? – грубо спросил он.

– Тебе еще четыре года сидеть.

– Не слышала о сокращении срока за хорошее поведение?

Старуха испуганно уставилась на него. Смерила взглядом, держась за лицо похожими на птичьи когти пальцами. Издала тонкий, нервозный смешок.

– Хорошее поведение! – сказала она. – Надо же – хорошее поведение.

Виктор помнил с давних времен, где находится гостиная. Распахнул дверь и вошел. Тетя, шаркая, последовала за ним.

– Я уж подумала, ты сбежал.

Он пропустил эти слова мимо ушей. Гостиная была полна газет и журналов. У стены напротив камина высились от пола до потолка четыре журнальные стопки. Казалось, Мюриель перестала их складывать только потому, что они достигли потолка. В проеме эркера были аккуратно сложены газеты – широкоформатные слева, малоформатные справа, на высоту около четырех футов. Еще журналы занимали место между обеденным столом и полом, три книжных шкафа, ниши по обе стороны камина, даже диван и одно из кресел. От журналов было свободно только небольшое пространство посреди ковра да еще кресло с наброшенным на него одеялом, в котором его тетя, очевидно, сидела перед телевизором.

И она никогда не бывала на улице! Как никогда не выходившая старуха собрала такое множество бумаги? Если ничего не выбрасывать, подумал Виктор, если получать, к примеру, одну ежедневную газету, два еженедельника, два или три ежемесячника и ничего не выбрасывать… Всегда ли она была такой? Виктор не мог вспомнить. Он повернулся к ней:

– У тебя моя мебель.

Ему пришло в голову, что, возможно, она сейчас заговорит о том, какой была щедрой, во что обошлось бы ему хранение мебели, и все такое. Но Мюриель только бросила:

– Она в гараже.

– Будь добра, проводи меня туда.

Мюриель покачала головой.

– Он снаружи, – проговорила она, словно у кого-то гаражи находились посреди дома. – Можешь пройти через кухню и черный ход. Я дам тебе ключи.

Она зашаркала по дому, Виктор последовал за ней. Муж ее был богатым, и дом был большим, с дорогой зачехленной мебелью тридцатых годов. В столовой тоже было много журналов, сложенных такими же похожими на колонны стопками. В доме никто не убирался несколько лет, но там неоткуда было взяться и грязи. Повсюду лежала мягкая, светлая пыль, она была даже в застоявшемся сером воздухе. Кухня выглядела так, словно ею давно никто не пользовался. Старуха открыла ящик стола и достала связку ключей. Она бережно хранила его собственность: гаражная дверь открывалась тремя ключами. Неплохая старушка, подумал Виктор. Неудивительно, что она поначалу испугалась, узнав, кто он такой. Дженнер всегда считал ее злобной и придирчивой, но теперь он понял, что его тетя была лишь слегка тронутой. В состарившемся лице он заметил неуловимое сходство со своей матерью, что было странно, потому что мать была красивой, но эта похожесть просматривалась глубоко в глазах, в форме ноздрей и очертании висков. Из-за этого Виктор почувствовал себя странно слабым. Ему стало едва ли не хуже, чем при сообщении о смерти матери.

Он повернул в старых замках все три ключа, но гаражная дверь не хотела открываться, и пришлось нажать на нее плечом. Сюда давно никто не заходил. Виктор стоял на пороге, глядя на свое прошлое, на свое детство, лежащее на этих кроватях и матрацах, в этих столах, шкафах и креслах, все это оберегалось пестрой тканью оконных штор, не пропускающих сюда внешний мир.

Закрыв за собой дверь, Виктор пошел в глубь гаража. Он шел как человек, случайно оказавшийся в хрупком стеклянном лабиринте, одно неловкое движение которого могло привести к непоправимым последствиям. Мебель все еще сохранила запах его матери. Виктор не замечал его, когда жил вместе с ней, но сразу же узнал, как личный, неповторимый: запах отцовского табака, пчелиного воска, лещины, талька Coty L’aimant. Дженнер поймал себя на том, что вдыхает его, будто свежий воздух, и ему пришлось остановить себя. Он закрыл глаза, открыл, взялся за край покрывала и потянул. Под ним оказался диван, обитый коричневым бархатом, на нем, держась за руки, сидели его родители, на нем же в ночь черепахи он застал их, занимавшихся любовью. На подушках лежал свернутый клетчатый дорожный плед, к спинке было прислонено инвалидное кресло.

Должно быть, к этому креслу был прикован отец. После того как с ним случился первый удар, Виктор его не видел, но мать продолжала приходить на свидания. Он не заметил на ее лице ни тени страдания или подавленности. Она не была испугана или подавлена тем, что она вынуждена посещать тюрьму, где содержится ее единственный сын. Она была спокойной, разговорчивой, и он не думал, что она притворяется ради него. С какой стати ей было беспокоиться? Дома ждал муж, единственный человек, кто был ей нужен всю жизнь. Виктор помнил, как она рассказывала об этом кресле и о том, как ловко он «носится по тротуарам». Она выражалась именно этими словами.

Виктор недоумевал, зачем эту мебель сохранили. Очевидно, что ее следовало отдать социальной службе. Почему никто не написал ему об этом? Адвокат, исполнитель завещания его матери, организовал вместе с его тетей это хранилище в старом гараже и ловко вычел свой гонорар из наследства Виктора. Кто в здравом уме мог подумать, что емупотребуется инвалидное кресло?

Он снова задернул покрывало. Все эти вещи нужно будет продать, больше делать с ними нечего. Идя по Эктон-Хай-стрит, он миновал магазин подержанных вещей, снаружи было объявление, гласившее: Освобождаем от мебели дома и квартиры, платим хорошие цены.

Снова заперев дверь тремя ключами, Виктор опять прошел через дом. Было очень тихо, такое можно было представить в сельской глуши, а не на главной трассе в Хитроу. Крикнул в пустоту:

– Тетя Мюриель?

Ответа не последовало. Он подошел к двери в столовую и нашел старуху, склонившуюся над столом, покрытым клочками бумаги. Это были аккуратные вырезки из газет и журналов, словно приготовленные для наклеивания в альбом. Может, для того они и предназначались, может, у тети был такой замысел. Увидев, что объединяет эти вырезки, он ощутил, как жар, словно огромная океанская волна, накрывает его с ног до головы. Ему стало плохо – не потому, что он беспокоился или его мучило раскаяние, а от мысли, что, должно быть, тетя собирала все эти журналы, все газеты только для этой цели. Ухватившись за край стола, он заскрипел зубами. Это безумие, кто стал бы заниматься таким?

Он повернулся и схватил старуху за плечи. Она издала негромкий, невнятный стон и сжалась. Виктору хотелось вытрясти из нее жизнь, но он отпустил ее, хотя довольно грубо, отчего она зашаталась и едва не упала.

Все вырезки, разбросанные на столе, были посвящены лишь одному человеку – Дэвиду Флитвуду. В них подробно повествовалось о той жизни, которую он вел с тех пор, как Виктор выстрелил в него десять лет назад.

Глава 4

У Сидни Фарадея имелось для разговора только две темы: Вторая мировая война и торговля овощами. Он без конца говорил о свекле и о сражениях, причем последние слегка преобладали. Сидни был сержантом в танковом полку Второй армии Монтгомери, прошедшей весной 1945 года по Северной Германии. Одним из его любимых рассказов было то, как он, капрал и рядовой вошли в кухню фермерского дома неподалеку от Везера, обнаружили, что жителей нет и что есть нечего, кроме молочного поросенка, жарящегося, вернее уже готового, в духовке. Другой рассказ был о пистолете. Возле Бремена Сидни обнаружил в кювете мертвого немецкого офицера. В руке у него был пистолет, и Сидни решил, что он застрелился от отчаяния из-за хода войны. Из альтруистических побуждений, не желая, чтобы этого человека заклеймили самоубийцей, Сидни взял пистолет и сохранил его. Это был «люгер».

– Немецкий армейский автоматический малокалиберный пистолет, – подробно объяснял Сидни собеседникам.

Виктор впервые услышал эту историю после рождественского ужина. Ему было всего семнадцать лет, и он еще ходил в гости с родителями. Потом он услышал ее десять лет спустя, когда мать сказала, что в последнее время совсем его не видит, и сварливо вынудила пойти с ними на Рождество к Мюриель. Там было по-старому: недожаренная размороженная индейка, на сей раз с консервированной картошкой – единственным знаком, что за десять лет в мире что-то изменилось, – и некондиционными овощами, не годными для продажи. Пока все ели приготовленный из полуфабриката пудинг и пили единственное приятное, что было на столе, – портвейн, Сидни снова рассказывал о немецком офицере и пистолете. Мать Виктора пробормотала себе под нос, что уже слышала эту историю. Мюриель, наверняка уже выучившая ее наизусть, механически восклицала «Господи!» и «Подумать только!», словно исполняла роль в какой-то не очень хорошей и скучной пьесе. Тетя растолстела, и чем толще она становилась, тем меньше ей хотелось общаться с людьми. Казалось, что дух, какой у нее мог быть, постепенно подавлялся, задыхался, угасал под слоями плоти.

Виктор не помнил точно слов, какими Сидни десять лет назад рассказывал о мертвом немецком офицере, но не думал, что они значительно отличаются от нынешней версии. Разве что рассказ стал немного подробней.

– И я подумал: бедняга, наверно, он дошел до точки. Никакого будущего, подумал я, никаких перспектив. Мне пришло в голову, что его обнаружат, жене и детям дома сообщат, что он не герой, что погиб не в бою. Нет, он покончил с собой. Знаете, каково спорить с собой о том, что хорошо и что плохо? И я подумал: «Сидни, только мертвый немец хорош, ты это знаешь».

– Господи! – бесстрастно произнесла Мюриел.

– Но, думаю, дело в том, что у всех у нас где-то таится милосердие, почему-то я не мог бросить этого немца там, чтобы его заклеймили паршивым трусом. Поднял его мертвую окоченелую руку, она была холодна как лед. Помню, будто это было вчера, взял «люгер», сунул его в карман и никому не сказал ни слова. Это был наш маленький секрет, мой и покойного, мой личный знак уважения.

– Можно еще портвейна? – спросил Виктор.

Сидни придвинул к нему бутылку.

– И вы не поверите, но этот «люгер» до сих пор у меня. Да-да. Могу показать вам его в любое время. Я почему-то дорожу им. Не достаю его, не смотрю на него с восхищением, вовсе нет. Просто мне нравится иногда вспоминать о нем и думать: Сидни Фарадей, ты лишь один раз пройдешь жизненным путем, и всякое добро, какое можешь сделать, делай немедля.Так вот, я совершил это доброе дело, когда мы неслись к победе вслед за старым Монти.

Никто не просил показать пистолет. Виктор намеревался это сделать, но тут Сидни объявил, что поднимется наверх и принесет его. «Люгер» был завернут в белый шелковый шарф. Раньше такой носили мужчины, отправляясь в оперу или на званый вечер. Мать Виктора спросила, заряжено ли оружие, и когда Сидни с насмешкой ответил, что, конечно, нет, за кого она его принимает, осторожно взяла пистолет в руки и сказала, что не нужно его показывать в рождественский день.

Сидни снова завернул пистолет в шарф и понес наверх. Как только он вышел из комнаты, Виктор извинился и сказал, что пойдет в туалет. Тихо поднялся по лестнице. Наверху слева была спальня Сидни и Мюриель, большая комната, застеленная розовым ковром с цветочным узором, и роскошным трюмо. Виктор быстро глянул туда, потом пошел по коридору к туалету в конце. Сидни он заметил во второй спальне из четырех. Тот поднимал пуховое одеяло на медной кровати. И как будто не слышал, как племянник прошел мимо.

Тогда Виктор не думал о том, что пистолет ему может понадобиться. Скорее размышлял о том, что хорошо бы иметь пистолет, ведь это редкая и к тому же запрещенная вещь. Но в мае он напал в Хемпстед-Хите [6]на девушку, занимавшуюся каким-то боевым искусством, что в семидесятых годах было редкостью. Она швырнула Виктора на землю и убежала. Тогда он и вспомнил о пистолете Сидни.

Иногда Дженнер думал, как дурно было со стороны дяди подвергать его такому искушению. Если бы старик не хвастался пистолетом, не демонстрировал его, Виктору никогда бы и в голову не пришло, что в доме Мюриель есть такая вещь. Он никогда бы не заполучил оружие. А если бы у него не было пистолета…

Даже тогда Виктор не особенно об этом размышлял, пока Сидни не заболел и не попал в больницу. У дяди был рак легких, и примерно через год его не стало. Тетя в течение нескольких лет почти не выходила из дома, но ей нужно было навещать мужа. Виктор узнал об этом от матери, рассказавшей ему, что Мюриель посещает Сидни только вместе с ней. Мать подъезжала на такси к дому, чтобы забрать Мюриель. У нее давно был ключ от тетиного дома.

Когда сестры в очередной раз должны были ехать с визитом в больницу, Виктор отправился в Ганнерсбери. Он видел, как подъехало такси, как мать направилась по дорожке между альпийскими горками и низкими можжевеловыми кустами. Скрывшись за дверью, она уже через пять минут вышла с располневшей до безобразия Мюриель, державшейся за ее руку. На тете была большая черная шляпа с широкими полями и черный шелковый плащ, словно она предвидела смерть Сидни и уже носила по нему траур. Через несколько минут такси скрылось, и Виктор вошел в дом, отперев дверь копией ключа, сделанной с материнского. Ключ вошел в скважину с трудом, и Виктор несколько секунд думал, что замок не откроется. Но он открылся.

Виктору стало любопытно, где теперь этот ключ, куда он делся. Никакой пользы от этой вещи не было, но Дженнер сохранил бы его. Он всегда любил иметь такие вещи: обладая ими, он чувствовал себя в безопасности, они добавляли ему могущества и власти. Должно быть, ключ потерялся полгода спустя, когда все его вещи отправили в дом родителей. Что, собственно говоря, сталось с пистолетом? Очевидно, его забрала полиция, хотя не имела на него права, как не имел и Сидни. Дженнер был уверен, что по справедливости пистолет принадлежал немецкому правительству.

Виктор сразу же поднялся по лестнице из полированного черного дерева с красной ковровой дорожкой. Этот дом был всегда таким мрачным, даже в разгар лета! На темном втором этаже пахло камфарой и затхлостью, словно здесь никогда не открывали окна. Виктор вошел в комнату с бронзовой кроватью и поднял пуховое одеяло. На голом матраце лежали керамическая грелка и судно, но пистолета не было.

Виктор заглянул в грелку и в судно, порылся в сложенной одежде в комоде. Из рукавов и носков выкатывались камфарные шарики. Ковер был синим, с выцветшим рисунком из желтых гроздьев и зеленых виноградных листьев по краям. Он поднял ковер, обыскал гардероб, открыл чулан, полный сапог и туфель, – на верхней полке была маленькая библиотека вестернов в бумажных обложках: «Человек, прискакавший в Финикс», «Тайна ранчо «Мертвый глаз». На сей раз Виктору помог его вспыльчивый характер – сегодня даже гнев был на его стороне. В ярости он ударил ногой по обуви на колодках, расшвыряв ее. Под ней оказалась незакрепленная половица. Виктор смог поднять ее пальцами. Под половицей была картонная обувная коробка, в ней-то и находился «люгер». Пистолет был завернут в обтрепанный белый шелковый шарф. Сидни не сказал, что взял у немецкого офицера и четыре патрона. Возможно, такой обыск мертвого немца было бы трудно объяснить с позиции его хваленой добродетели.

Сидни умер, когда Виктор провел в тюрьме почти год. Он выписался из больницы и находился дома, когда его племянник спустил курок «люгера». И он совершенно не представлял, думал Виктор, что несет часть ответственности за увечье Флитвуда. Он, Флитвуд и та девица, Розмари Стэнли, делили эту ответственность: Сидни – за то, что взял этот пистолет, Флитвуд – за отказ поверить, что он настоящий, девица – за глупые вопли и разбитое окно. Люди никогда не думают, как могут втянуть других в неприятности своим бездумным поведением.

Однако же он надеялся, что Сидни был вынужден осознать свою часть вины, когда после выстрела полицейские отправились к нему расспросить о пистолете, где он его взял и зачем передал племяннику жены. Даже смертельная болезнь не избавила его от допроса. Его дожимали до тех пор, пока он не рассказал все. Тут уж, должно быть, думал Виктор, он не развлекал рассказом скучающих гостей и не мог выставить себя высоконравственным и великодушным человеком.

В интервью воскресной газете Флитвуд вполне откровенно говорил о своей жизни и чувствах, в беседе с журналистом из женского журнала он был заметно сдержанней. Или в женском журнале выбросили то, что могло вызвать неловкость у читательниц. Он говорил о том, что не может ходить, о прежних занятиях спортом, которые были важны для него, о беге, игре в регби и в сквош, о пеших прогулках. Упомянул – только для журнала, – что пристрастился к чтению. Одним из его новых увлечений стали занятия в Открытом университете [7]. Читает романы, биографии и стихи, записался в Лондонскую библиотеку и в два книжных клуба. Его интересует садоводство, он с удовольствием планирует сад, хотя работать там будет кто-то другой. Подумывает о том, чтобы научиться делать музыкальные инструменты, например орган или арфу.

В газетном интервью, едва у читателя могла появиться мысль, что быть парализованным, прикованным к инвалидному креслу не так уж страшно, Флитвуд сказал: «Наверно, хуже всего то, что большинству людей не приходит в голову, что я импотент, лишенный секса. Я больше не могу заниматься любовью и вряд ли когда-нибудь смогу. Люди забывают, что паралич отнимает и эту способность, они думают, что человек только перестает ходить. Выносить это тяжелее всего, потому что женщины мне нравятся, я любил женщин, их красоту. Все это для меня теперь утрачено, ничего не поделаешь. И я не могу жениться, не могу причинить женщине такую боль».

В другой вырезке, в материале, опубликованном несколькими годами раньше, в интервью в воскресной газете, говорилось, что невеста Флитвуда все-таки не вышла за него замуж. Газета напечатала ее фотографию с женихом, когда он был бодрым и здоровым, и еще одну, где неудавшаяся невеста сидит рядом с его инвалидной коляской. Девушка была стройной, белокурой, очень хорошенькой. Газета, из которой была сделана эта вырезка, не была особенно строга к девушке и отнеслась к ней с пониманием. Журналист цитировал ее почти без комментариев, в конце спрашивая читателей, как бы они чувствовали себя на ее месте: Пишите в редакцию, сообщите свои взгляды.

«Я любила Дэвида, да и до сих пор люблю, – сказала она. – Сперва у меня были большие надежды. Думаю, вы назвали бы их благими намерениями. Но поймите, я недостаточно сильна, чтобы это принять. Я хочу настоящего брака, хочу детей. Мне бы хотелось быть лучше, такой, как он ожидал, но, думаю, лучше сразу понять, сразу принять решение, чем пытаться создать семью и потерпеть неудачу».

У Виктора вызвала отвращение эта приторная сентиментальность, но он продолжал читать. Вырезки были разложены на столе, словно колода карт для какого-то сложного пасьянса. Они охватывали жизнь Флитвуда с того дня в доме на Солент-гарденз до настоящего времени или почти до настоящего, последняя вырезка датировалась прошлым Рождеством. Там было сообщение о благотворительном концерте, которое Виктор прочел в тюрьме. Была фотография Флитвуда – он вел концерт. Бывший полицейский сидел на сцене в инвалидном кресле, по одну сторону стоял знаменитый комик, имя которого было у всех на устах за годы до того, как Виктор оказался в тюрьме, по другую – красивая длинноногая девушка в покрытом блестками трико, наклонившаяся к нему и обнимаюшая его за шею. Виктор нашел еще фотографии и статьи, где сообщалось о физиотерапевтическом лечении, которому подвергался Флитвуд. На одной бывший полицейский сидел в саду с палевым лабрадором. На другой – он присутствовал на похоронах отца, держа на коленях венок из розовых и белых роз. Третья была в тексте интервью с Флитвудом, где он говорил, что уезжает из Лондона, что, может, даже эмигрирует в Австралию или Новую Зеландию. Виктор сосчитал: на столе находилась пятьдесят одна вырезка – еще немного, и была бы целая колода карт. В последней речь шла о Флитвуде, раздающем детям подарки в ортопедической больнице. Он приехал в больницу оттуда, где теперь жил, – из Тейдон-Буа, городка в Эссексе.

Виктор Дженнер почти не знал своей тети, и даже собственное лицо в зеркале иногда казалось ему незнакомым, но Флитвуда он узнал бы безо всякого представления или подписи. Видел он его один раз в жизни: состояние здоровья не позволило сержанту присутствовать на суде, но Виктор узнал бы его где угодно. Лицо этого полицейского запечатлелось в его памяти неизгладимее, чем материнское. Оно было широким, решительным, серьезным, с правильными чертами и длинноватым ртом. Глаза были темными (теперь траурно-печальными), брови черными, почти прямыми, волосы темными, густыми, вьющимися. Лицо Флитвуда напоминало лицо самого Дженнера. Такого сходства, как у близнецов, не было, но принять за братьев их было можно. Они принадлежали к одному типу сложения, словно были из одного племени высоких, крепких людей с правильными чертами лица. Виктор поднял голову и посмотрелся в большое овальное зеркало в стальной раме, висевшее на противоположной стене. Он увидел седые нити в волосах, слегка стареющую кожу, что-то усталое и умудренное в глазах, схожее с тем, что было у Флитвуда. Им было по тридцать восемь лет – это еще молодость, но Флитвуд загубил жизнь обоим, отказавшись поверить в очевидную правду.

В комнату неслышно вошла Мюриель. Встала у другого конца стола, словно ища у него защиты. На пальце руки, придерживающей полы халата, было замечательное бриллиантовое кольцо. Собранные бриллианты образовывали купол полдюйма в диаметре и четверть дюйма в толщину. Такому кольцу украшать бы ухоженную ручку юной девушки. Виктор подумал, что Сидни был, должно быть, богаче, чем они думали. Спросил тетю:

– Зачем ты хранишь все это?

Выражение ее лица стало вызывающим, язвительным:

– Кто-то же должен.

Этот ответ не нес в себе никакого смысла.

– С какой стати? Зачем ворошить прошлое? Мне нужно оставить все это позади.

Старуха, не говоря ни слова, смотрела на него, облизывая сухие, плотно сжатые губы – эту привычку он помнил с раннего детства. Потом медленно произнесла:

– Кое-кто может сказать, что тебе нужно стыдиться того, что ты сделал.

Спорить с такими людьми бессмысленно. У них стереотипное мышление, идущее по колеям шаблонных мнений и банальностей.

– Мне, во всяком случае, вся эта писанина не нужна, – бросил Виктор. – Меня это не интересует.

– Я и не предлагала ее тебе, – сказала Мюриел. – Она моя. На это собрание ушли годы.

Его тетя словно бы говорила о произведении искусства, о книге, которую написала, о собственноручной вышивке. Словно ребенок, боящийся, что его ударят по руке, она стала собирать вырезки, бросая осторожные взгляды на лицо племянника. От нее пахло камфарой, и он с отвращением отступил назад.

– Я найду кого-нибудь, кто сможет вывезти мебель. Тогда позвоню.

– Тебе повезет, если я отвечу.

– Как это понять?

Старуха аккуратно сложила вырезки в два больших конверта из плотной бумаги. Возможно, у нее существовал тайник для них, и Виктор слегка содрогнулся, вспомнив о тайниках в этом доме.

– Звонят какие-то странные типы, – ответила Мюриел. – Ты не поверишь, если сказать, чего я наслушалась. В моем-то возрасте. Поэтому я большей частью не поднимаю трубку.

– Ладно, я приду сам и скажу тебе.

Конверты были просто всунуты между журналами.

– Мне, видимо, долго не прожить, – сообщила Мюриел будничным тоном, лишь слегка раздраженным, не соответствующим жестокости слов. – Я предпочту твои стулья и столы твоему присутствию, можешь мне поверить. Того, что ты сделал, достаточно, чтобы приличного человека могло вырвать от одной мысли о тебе.

Город постепенно становился привычным, менее пугающим. Виктор сел в автобус и, к смеху остальных пассажиров, громко возмутился дороговизной проезда. Возвращаясь, он отважился воспользоваться метро, и ни туннели, ни толпы его не обеспокоили. Несколько дней он был сосредоточен на том, чтобы освоиться с Лондоном, избавиться от жуткого чувства неловкости, вызывающего ощущение, что все на него смотрят и всё знают. Гуляя по Эктон-Хай-стрит, Дженнер заметил одинокую девушку. Не долго думая, он последовал за ней, делая вид, что ему просто надо в ту же сторону. На ней были туфли с высокими каблуками и короткая юбка, из-за чего Дженнер почувствовал себя неловко. В этот раз он не стал в себе копаться. Неловко, и все. Однако будь это ночью, и она шла бы через парк Илинг-Коммон, а не по одной из людных улиц Лондона, что тогда? Виктор не стал отвечать себе на этот вопрос.

Магазин, где покупали мебель и освобождали квартиры, находился в конце Гров-роуд. На тротуаре перед ним была стойка со старыми книгами, которые никто не стал бы покупать ни ради того, чтобы прочесть, ни ради украшения, а за стеклом витрины – поднос с викторианскими ювелирными изделиями, кольцами, кулонами, пуговицами. Предметы для продажи внутри напомнили Виктору о мебели Мюриель. Они были большими, некрасивыми, неудобными и ветхими. На спинке шезлонга стояло чучело павлина с распущенными веером старыми и пыльными перьями.

Парень лет восемнадцати в джинсах и хлопчатобумажном жилете вышел и спросил Виктора, может ли ему помочь или он зашел просто посмотреть. Виктор ответил, что у него есть мебель для продажи. Он хочет, чтобы ее оценили.

– Вам нужно будет переговорить с мистером Джаппом, – сказал парень.

– Хорошо.

– Да, но только его здесь нет. Он в другом магазине. Если хотите, можете поехать туда, или я могу передать сообщение.

– Поеду, если это недалеко.

– Сальюсбери-роуд – в общем, Килберн. Нужно ехать до Куинс-парка по линии Бейкерлу.

Виктор не сознавал, куда едет, пока не вышел из метро и не увидел название Харвист-роуд. Казалось, все здесь написано неправильно или каким-то извращенным способом, из-за чего он чувствовал себя обманутым или осмеянным. Но не это заставило его остановиться у станции, прислониться к стене и на несколько секунд закрыть глаза. От Харвист-роуд отходила улица Солент-гарденз. Несколько шагов в западную сторону – и ты в Кенсел-Райз.

Он сказал Мюриел, что хочет забыть, оставить прошлое позади, но сейчас шел по Харвист-роуд, и его целью был не магазин Джаппа, а нечто иное, лежащее в противоположном направлении. Он вяло перебирал ногами и вспоминал, как десятью годами раньше, с пистолетом Сидни в кармане, оказался ранним утром в находящемся рядом парке.

В те дни у него появилась привычка бродить по Лондону. Пистолет придавал ему уверенности. С «люгером» в кармане он чувствовал себя непобедимым, поистине виктором [8]. Хватился ли его Сидни, недавно выписавшийся из больницы? Сказал ли Мюриель? Если да, весть об этом до Виктора не дошла: он жил тогда в Финчли, в однокомнатной квартире, работал у Алана, водил легковые машины в аэропорты и на железнодорожные станции. По утрам иногда вставал в пять часов и выходил еще затемно. Его рабочие часы были нерегулярными, зачастую он встречал самолеты в шесть утра, развозил по домам в Суррей или в Кент выпивших в гостях слишком много, чтобы самим садиться за руль. В то утро поздней осенью он направлялся в Хитроу, его ждали там в половине десятого. Он должен был встретить арабского бизнесмена и на лучшем лимузине компании отвезти его в лондонский «Хилтон». Что сталось с лимузином? Виктору потом иногда становилось любопытно. Выйдя из дома в пять, он припарковал автомобиль поблизости, на Милмен-роуд, и стал расхаживать, ощущая нарастающее возбуждение. Назвать его приятным Дженнер не мог, но оно было ему необходимо так же, как и дрожь, напряжение, учащенное дыхание, которые Кэл, по его словам, испытывал, разглядывая порнографические фотографии. Его сокамерник использовал не эти слова, но имел в виду именно эти ощущения, и Виктор распознал их в его рассказах. Они были теми же самыми, когда он обдумывал изнасилование первой попавшейся женщины. В половине восьмого он вошел в парк, расположенный севернее Харвист-роуд.

Девушка выгуливала очень маленькую собачку. Спустив животное с поводка, она следила за тем, как оно убегает в кусты, когда Виктор схватил ее: подошел сзади, обхватил одной рукой за шею и зажал ладонью рот, чтобы она не подняла шума. Как оказалось, ей и не нужно было кричать: их и без того уже заметили. Среди деревьев оказался мужчина, «зашедший туда по естественной надобности», как он сказал на суде. То есть он, стоя за кустом, справлял малую нужду. В этот злосчастный день это был первый удар судьбы.

Дженнер не забыл о пистолете, но не воспользовался им. Он пустился наутек. Тогда он еще не знал, сколько человек его преследуют, могло оказаться, что за ним побежал лишь мужчина. Только на суде выяснилось, что преследовали его не только свидетели его неудавшегося проступка, но еще двое или трое, которые припустили вслед за ним, словно стая собак, загоняющих несчастную лисицу. Он бежал по этим захудалым улицам, петлял и прятался, все еще собираясь оторваться от погони: он все еще надеялся найти лимузин и укатить в Хитроу. Сам не зная как, он оказался в этом переулке между задними садами с дорожками из потрескавшихся бетонных плит, входами в гаражи и запертыми воротами. Одни ворота были не заперты. Не долго думая, Дженнер открыл их и пошел по дорожке, пригибаясь, чтобы его не видели из-за ограды, и юркнул наконец в угол между стеной дома и оградой. Тут он услышал, как шумит мотор такси и как хлопнула парадная дверь. Обитатели дома уезжали. Раз они уезжают с утра, рассудил он, значит, их не будет дома весь день.

Дженнер взобрался на крышу пристройки и влез в окно ванной, оставленное неплотно закрытым. К этому времени его преследователи сбились со следа, во всяком случае, их было не видно и не слышно. Несколько минут он посидел на корточках на полу ванной. Потом, уверенный, что в доме никого нет, вышел на лестничную площадку. Прошел по ней, заглянул в проем едва приоткрытой двери и, поскольку ничего или почти ничего не увидел, открыл дверь немного пошире. В этот момент все еще спавшая девушка по имени Розмари Стэнли при виде незнакомого мужчины подскочила на кровати, с криком бросилась к окну, разбила его щеткой для волос и закричала изо всех сил: «Помогите! Помогите!»

Странно, но теперь этот дом не вызывал у Виктора Дженнера никаких эмоций. Вне всякого сомнения, это был тот же дом по Солент-гарденз, в конце квартала, но он не узнал бы его только по внешнему виду. Виктор шел по другой стороне улицы, глядя на здание. Неровный слой штукатурки был побелен, у парадной двери был другой цвет. Так ведь? Виктор не помнил, видел ли ее. Разбитое окно застеклили. Конечно же, годы назад. Однако почему-то, когда Виктор думал об этом доме в тюрьме, он всегда виделся ему с разбитым окном, куда задувал ветер, поднимая шторы. Это было самым пугающим во всей картине: всякий раз, когда они вздымались, он ожидал увидеть полицейского на лестнице. И потом наконец увидел. Он так и не понял, почему навел пистолет на Флитвуда, а не на полицейского на лестнице за окном. Какая-то женщина хлопнула входной дверью, подошла к калитке, перегнулась через нее, посмотрела сперва направо, потом налево. Эта сорокалетняя пухлая брюнетка никак не могла быть ни Розмари Стэнли, ни ее матерью. Та семья, скорее всего, съехала отсюда. Женщина вернулась в дом, оставив дверь слегка приоткрытой. Виктор повернулся и пошел обратно мимо дома к Харвист-роуд и Сальюсбери-роуд, к магазину Джаппа.

Десять лет назад, в той комнате на втором этаже, все казалось нереальным. Виктор снова и снова думал, что этого не могло быть. Полицейские утверждали, что он хотел изнасиловать девушку, но ему даже в голову это не приходило. Он испытывал негодование, негодование и удивление от того, как все случилось. Полицейские снаружи и полицейские, пытающиеся войти, – в сущности, сам того не ожидая, он попал в осадное положение. К этому прибавился мерзкий звук завывающей сирены и собирающаяся, жадно наблюдающая толпа – и все из-за того, что он обхватил девушку за шею, убежал и хотел найти убежище в пустом доме…

Магазин Джаппа снаружи выглядел совершенно так же, как в Эктоне. На тротуаре ящик с букинистическими книгами, поднос с викторианскими ювелирными изделиями за стеклом витрины. Когда Виктор открыл дверь, зазвенел колокольчик. Внутри было иначе: меньше мебели, ящик с бабочками на иголках, белянками с желтой окраской, углокрыльницами, нимфалидами вместо павлиньего чучела. На красном мраморном столе стоял старый кассовый аппарат, оцененный в тридцать четыре фунта. Виктор не представлял, с какой стати кому-то захочется его купить. Запыленный занавес из зеленого бархата в глубине магазина отодвинулся, вышел старик. Рослый, крепко сложенный, с большими мозолистыми руками. Мягкие седые волосы и желтовато-белые густые усы резко контрастировали с багрянисто-красной кожей лица. Голубые глаза были маленькими, блестящими, с красными прожилками.

– Вы мистер Джапп? – спросил Виктор.

Старик кивнул. Он был из тех, кто выпячивает нижнюю губу, когда кивает. Для своего возраста он был необычно одет: в джинсы, красную рубашку и черный расстегнутый жилет в тонкую полоску. Виктор объяснил, что ему нужно, что у него полный дом мебели, которую нужно оценить и найти на нее покупателя.

– Я мог бы приехать и взглянуть, – предложил Джапп. – Где это? Надеюсь, не где-то в захолустье.

Виктор сказал, что мебель сложена в гараже дома в Ганнерсбери.

Выпятив нижнюю губу, Джапп кивнул.

– Только не теряй чувства меры, – сказал он. – То есть никаких заблуждений по поводу бесценности маминого антиквариата и прочей ерунды.

– Откуда вы знаете, что это мебель моей матери? – спросил Виктор.

– Подумай сам, петушок, чьей еще она может быть. Бедная старая мама в конце концов скончалась и оставила тебе свой хлам, с которым тебе не хочется возиться. Это не Луис Кэнгс и не Хепллуайт, как бы ты ни хотел убедить в этом остальных.

– Это хорошая мебель, – запротестовал Виктор, чувствуя себя оскорбленным.

– Ну, еще бы. Пока мы не слышим об оценке и наличии покупателя.Я освобождаю дома и квартиры, так? Я осматриваю вещи, называю цену, если она тебя устраивает, я забираю все, если нет – ищи другого, простофилю. Еслисможешь найти. Что скажешь? Тебя это устраивает?

– Ладно, только мне нужно предупредить тетю, что вы приедете. Мебель у нее в гараже. Мне нужно поехать к ней и все рассказать.

– Не спеши так, – продолжил Джапп. – Ждать придется добрых две недели. На это время у меня дел по горло. Как насчет того, чтобы подождать дней четырнадцать, петушок? Ты называешь мне адрес этой доброй леди, и я буду там ровно в три.

Виктор назвал ему адрес Мюриель. Джапп записал его, а также имя Виктора. Дженнер ждал, что хозяин магазина его узнает, но, видимо, Джаппу оно ничего не говорило, он закрыл свою книгу заказов, достал из кармана пакетик мятных конфет «поло» и предложил Виктору.

Не желая отказываться, Дженнер взял конфету. Джапп заколебался в задумчивости, глядя на мятные леденцы, как бросающий курить человек смотрит с жадностью, с отвращением, с сомнением и с вожделением на очередную сигарету. Секунды через две слегка вздохнул, завернул разорванный в верхней части пакетик и сунул его обратно в карман.

– Нельзя потакать себе, – сказал он. – Одно время я очень сильно к ним пристрастился, считай, даже помешался на них. Двадцати пакетиков в день было мало, доходило до тридцати. Хорошо, что зубы у меня не свои, а то бы совсем их испортил. Теперь я сократил это количество до пяти в день. Неизменные пять, и я доволен или, скажем, могу с этим жить. Способен ты понять это, петушок?

Хотя у Виктора не было никаких пристрастий, он прекрасно понимал хозяина магазина. Из-за этого чувствовал себя неловко и жалел, что обратился к Джаппу, но не хотел искать другого торговца подержанной мебелью, поэтому сказал, что встретит Джаппа у Мюриель через две недели в четверг, в три часа дня.

Теперь Виктор уже не поехал на метро, а сел в автобус. Проезжая по арочному мосту возле станции Кенсел-Райз, он заметил в окно на газетном киоске надпись: « Зверское изнасилование в Эктоне». Сначала он отвернулся, но потом вышел на следующей остановке, подошел к первому попавшемуся киоску и купил «Стандард».

Глава 5

Это была короткая заметка, всего несколько строк внизу страницы. Девушку из Эктон-Вейл прошлым вечером изнасиловали в парке Ганнерсбери, сломали ей челюсть, разбили лицо. Садовник нашел пострадавшую после того, как она пролежала всю ночь в лавровых кустах, там, где насильники бросили ее. Эта заметка вызвала у Виктора странное чувство легкого головокружения и тошноты. В прошлом он иногда читал сообщения об изнасилованиях, которые совершал сам во время рейдов по Лондону от Финчли до Чизуика, от Харлесдена до Лейтонстоуна, пока одна из машин Алана стояла где-нибудь, словно на дороге к клиенту. Он искал, что желтые газеты пишут о его «жертвах». В те дни полицейские и судьи, присяжные и широкая публика далеко не так сочувственно относились к жертвам изнасилования и далеко не так осуждающе к насильникам, чем сейчас. Все считали, что жертвы сами на это напросились, а насильники не могли устоять перед соблазном. Высокие полицейские чины доходили до предложений жертвам «расслабляться и получать удовольствие». Читая «Стандард», Виктор обратил внимание, что теперь отношение очень изменилось. Еще находясь в тюрьме, он отметил, что из-за Движения за освобождение женщин, женских кампаний против того, как обращаются с жертвами изнасилований, и перемены позиции судов изнасилования рассматриваются с суровостью, немыслимой десять лет назад.

Здесь, на одной из газетных полос, приводились некоторые цифры. Из 1334 случаев изнасилования осудили 644 мужчин. Приговоры были весьма разными. Двенадцать человек приговорили к пожизненному заключению, одиннадцать получили срок от семи до десяти лет, пятидесяти шести дали срок от двух до трех. Любопытно, подумал он, что только в трех случаях был издан судебный приказ о запрете передвижения на основании акта о психическом здоровье. Однако, что касалось его лично, он знал, что совершенные им акты изнасилования были вне его контроля, такими же непреднамеренными, далекими от решения или замысла, как выстрел из пистолета во Флитвуда. Означало ли это, что он был невменяемым, когда совершал это, или по крайней мере неответственным за содеянное?

У станции метро «Лэдброк-Гров», не читая газету, просто глядя на расплывающийся шрифт и думая о том, как ему в будущем справляться с тем, что не поддается контролю, Виктор сел в автобус, идущий к его новому дому. Его охватило легкое сожаление об оставленной тюрьме, тянущая тоска по тупой праздности и отсутствию всякой ответственности. Там о нем заботились, там он был в безопасности, и хотя заключение часто доставляло неудобства, вызывало скуку, впустую тратило годы его жизни, там не было беспокойств и, следовательно, страха. Он прочел сообщение об изнасиловании в парке Ганнерсбери еще раз, идя по Твайфорд-авеню, и поднял взгляд уже почти возле дома. У ворот, не выходя из своей машины, сидел Том Уэлч. Увидев Виктора, он вылез и с теплым, веселым выражением лица пошел навстречу.

– Я так и думал, что ты скоро вернешься. Решил подождать тебя.

Джуди привезла его сюда неделю назад, но Виктор не потрудился связаться ни с одной из служб, оказывающих помощь только что освободившимся заключенным. Дженнер решил, что они наверняка заняты по горло и должны испытывать облегчение, что он так и не сходил туда.

– Как дела? Как живется?

Виктор ответил, что все в порядке. Когда они поднимались по лестнице, Том оживленно говорил о погоде, об этом районе, что это поистине лучшая часть Эктона, что эти дома особенно привлекательны. Увидев надпись « Дерьмо попало в вентилятор»,слишком громко рассмеялся и сказал, что надеется, это не работа его подопечного. Виктор промолчал. Когда они очутились в комнате, Виктор приготовил волонтеру кружку кофе, думая о том, что сам должен выпить кое-чего покрепче. Наконец, после стольких лет, выпьет. Выйдет и купит себе, например, бутылку вина.

– Есть перспективы работы? – спросил Том.

Виктор покачал головой. Он забыл о поисках работы, это казалось неважным. Помимо этого, существовало множество других вещей. О них нужно было думать, их нужно было делать и с ними нужно было жить.

Некогда он думал совершенно иначе. После года учебы в политехническом институте его отчислили, потому что он завалил экзамены за первый курс. Сделал это нарочно. Учеба была нетрудной, он не сомневался, что мог бы получать хорошие оценки, но институт очень походил на школу, а школа ему опротивела. Он хотел работать и получать приличные деньги.

В конце шестидесятых годов найти работу не было проблемой. Можно было выбирать. Виктор Дженнер испробовал государственную службу, потом перешел на работу в банк. И везде ему было скучно. Отец начал выражать недовольство, делал смутные угрозы, поэтому Виктор ушел из дома, снял квартиру, плату внес вперед страховым полисом, ставшим действительным, когда ему исполнился двадцать один год. Нашел работу по продаже автомобилей. Демонстрационный зал находился в Северном Финчли. Его квартира была неподалеку, в районе, который агенты по продаже недвижимости называли «Хайгейт-Бордерс». Он обручился с девушкой. Он знал ее еще тогда, когда учился в политехническом институте, Полин продолжала там учиться. Иногда он думал, что, если бы у нее был другой темперамент, вся его жизнь могла бы пойти иначе, и ничего этого не случилось бы. Он был бы счастлив в браке – ведь все психологи говорят, что дети, выросшие в благополучных семьях, имеют все шансы на семейное счастье, – был бы отцом, домовладельцем, возможно, состоятельным, респектабельным, довольным жизнью. Но Полин… Какая неудача, что из всех женщин он сошелся именно с этой! Теперь ему не хотелось даже вспоминать о ней.

Виктор видел, что Том, все еще говорящий о работе и безработице, не сводит глаз с газеты, которую он купил. Она лежала так, что заголовок статьи «Изнасилование и его последствия» был отлично виден.

– Ты уверен, что у тебя все в порядке? – спросил Том. – Тебе ничего не нужно?

Что он имел в виду? Что сказал бы, услышь он в ответ: «Да, мне нужно многое»? Хочу возвращения юности, хочу собственное жилье подальше отсюда, хочу приличную работу, которую выполнял бы с удовольствием, и еще нечто, в чем сейчас не хотел признаваться даже себе. Виктор перевел взгляд к раскрытой газете, к этому слову на странице, и почувствовал, как от лица отливает кровь и дрожь, доходящую до затылка.

Том продолжил:

– Послушай, Лиз просила передать тебе, чтобы ты как-нибудь приехал к нам на воскресный обед. Может, в ближайшее воскресенье? А, Виктор?

Дженнер почувствовал, что эти слова дались Тому не без труда. У него создалось впечатление, что волонтеру пришлось преодолеть громадное отвращение, чтобы продолжать разговор, и он отдал бы многое, чтобы забыть о существовании своего подопечного, но его вынуждал долг и общественное мнение. Разумеется, ехать Виктору не хотелось, он и не собирался этого делать, но найти причину для отказа не мог. В конце концов Дженнер сказал – да, он приедет, но втайне решил не появляться у них.

После того как Том ушел, Виктор сел у окна, глядя на крыши домов вокруг, на крышу того дома, где жили отец с матерью, и задумался. Дом на Солент-гарденз не шел у него из головы, хотя он и решил не думать о прошлом. Виктор ничего не мог с этим поделать. Странно, как люди уверены, что ты все говоришь всерьез, подумал он. Судьи и присяжные, полицейские, социальные работники и почти все считали само собой разумеющимся, что ты имел в виду именно то, что сказал, хотя сами постоянно говорили совсем не то, что думали. Пожалуй, решил Виктор, из всего, что было когда-либо сказано, от силы половина было всерьез. Его назвали психопатом на основании того, что он сказал, находясь в той спальне с Розмари Стэнли. Восприняли это доказательством его безжалостности и намерения выстрелить во Флитвуда.

– Я ее не убью, – сказал он Флитвуду из окна. – Я выстрелю ей в нижнюю часть спины, в поясницу.

Флитвуда не было на суде, чтобы повторить эти слова, но была Розмари Стэнли и с полдюжины свидетелей. И никому не пришло в голову, что он не собирался этого делать. Собственно, он толком не помнил, почему он выдвинул такой ультиматум. Накануне вечером у себя в квартире в Финчли он читал вечернюю газету, все тот же «Стандард», только тогда она называлась «Ивнинг стандард», и там был материал о старом военном герое, бывшем летчике, награжденном «Крестом Виктории», парализованном из-за травмы позвоночника. В этой же статье врач писал о том, к чему приводит ранение в поясницу. Эти строки пришли ему на память, когда Виктор говорил из окна, он произнес их словно по вдохновению, как самое страшное, что ему могло прийти в голову в ту минуту. Ему не повезло, когда он выстрелил во Флитвуда – до этого утра он ни разу не стрелял из пистолета, не знал, куда и как целиться, – пуля попала ему именно туда, куда он грозился ранить Розмари Стэнли. Дженнер и сам не знал, почему вообще нажал на спусковой крючок.

Он был перепуган, невыносимо перепуган, испытывал самую жуткую панику в жизни. И единственное, о чем он думал в тот роковой момент, – что если бы как-то смог донести это до понимания полиции, то его бы непременно отпустили. Но они так и не поняли. Они почти не слушали. И, однако, они все должны были знать, что такое страх и что происходит с человеком, когда его загоняют в угол. Полицейские должны были сталкиваться с этим ежедневно. Да, они буквально каждый день говорили не то, что думали, высказывали угрозы, хотя не собирались их воплощать в жизнь, и делали это от страха, скуки или просто от незнания, что еще сказать.

Виктор взял «Стандард» и перечитал сообщение об изнасиловании. Имя девушки не называлось, но ей было двадцать четыре года, она работала в парикмахерской на Олд-Оук-роуд. Она «поправлялась в больнице», ее состояние было «удовлетворительным». Виктору стало любопытно, кто напал на нее в парке, так близко от дома Мюриель, где этот человек теперь и о чем он думает. Перевернув страницу, Дженнер встретился взглядом с глазами Флитвуда. Бывший полицейский сидел в кресле-каталке, рядом с ним была его собака.

Это было интервью с полицейским. Дэвид Флитвуд писал мемуары – собственно говоря, книга должна была выйти осенью. Велись переговоры о покупке телевизионных прав. На фотографии Флитвуд сидел в саду перед своим домом в Тейдон-Буа, где жил последние три года. Виктор подумал о домах, ставших вехами в его жизни. Словно бы его жизнь представляла собой дорогу и за каждым ее поворотом появлялся дом с тревожным или даже ужасным значением. Прежде всего, дом родителей, крыша которого была видна из окна его теперешней квартиры, потом нелепый, громадный дом Мюриель, дом на Солент-гарденз с разбитым окном и ветром, задувающим внутрь штору, а теперь это жилище Дэвида Флитвуда в Тейдон-Буа.

Из всех этих домов самым привлекательным был последний, частью кирпичный, частью покрытый потемневшими обшивочными досками, с фронтоном и решетчатыми окнами, с верандой над дубовой дверью, с большим пристроенным гаражом, с вьющимися растениями, возможно розами, наполовину закрывающими стену плотной зеленой листвой. Сад перед домом был аккуратным, ухоженным, достаточно красивым для картинки на пакете с семенами или на какой-нибудь рекламе, например, шланга или газонокосилки. Клумбу перед фронтальными окнами заполняли тюльпаны и какое-то цветущее дерево. На краю кормушки для птиц сидел, словно позируя, голубь, хотя, может быть, птица была каменной. Флитвуд сидел в инвалидном кресле, его колени были покрыты пледом, одна рука покоилась на голове лабрадора, в другой он держал несколько рукописных листов. Интервью у него брал репортер из «Стандард». Бывший полицейский вел речь главным образом о книге, однако не упоминал о вызвавшем паралич инциденте. Да, он доволен книгой; он получит существенный аванс от издателя; нет, он больше не собирается писать в будущем. Брак? Вряд ли, хотя, разумеется, это возможно. Да, у него есть подруга. Зовут ее Клара, она перепечатала ему рукопись.

Хорошо кое-кому, подумал Виктор, сложив газету и спрятав ее под бамбуковый столик. Деньги, успех, женщина, хороший дом – у Флитвуда есть все. А что у него? Меблированная комната, крохотная, по нынешним меркам, сумма денег в банке, тетя, собственность которой он может унаследовать только в том случае, если она забудет составить завещание. А если составит, он явно не получит ничего. В любом случае Мюриель, хотя она выглядит столетней, на самом деле не больше шестидесяти пяти. Она вполне может прожить еще лет двадцать.

Его молодость пошла псу под хвост. Иначе не сказать. Лучшие годы жизни прошли в тюрьме. В этот период происходит все самое лучшее, ты добиваешься успехов и начинаешь жить спокойной жизнью. К примеру, Алан, его ровесник, теперь, наверно, женат, имеет свой дом и процветающее дело. Виктор трудился на него как проклятый, вставал в любое время, зачастую вовсе не ложился, работал на него в течение пяти лет, когда надоело продавать «Форды», а Алан не только не приехал навестить его в тюрьме, но даже не написал. Полин, думал он, наверно, вышла замуж за какого-нибудь беднягу, который, возможно, приспособился к тому, к чему Виктор никак не мог привыкнуть: к ее ледяной непроницаемой холодности. Ну, не такой уж непроницаемой, он много раз проникал в это вялое, дряблое тело, лежавшее неподвижно, словно студень, пока Полин сосредоточенно изучала что-то на стене и думала о чем-то своем. Потом она во время секса начала становиться более бодрой и активной, болтала о том, что мать сказала ей утром по телефону, о замечаниях учителя истории по ее последнему сочинению. Однажды Виктор заметил, что она загибает пальцы, как будто что-то подсчитывая. Это так на него подействовало, что у него пропала эрекция. Виктор встал, оделся, вышел в темноту и изнасиловал девушку, шедшую домой кратчайшим путем через парк Хайгейт-Вуд. Девушка пришла в ужас, кричала и сопротивлялась. Это было совсем не то, что с вялой, болтливой ледышкой. Это было замечательно. Она кричала: «Не надо, не надо, не надо… О нет, нет, нет!» Выла, как животное: «О нет, нет, нет!»

Виктору потребовалось время, чтобы вспомнить, где и в каких обстоятельствах он уже это слышал, – к тому времени он совершил еще три изнасилования. Когда же эта сценка явственно встала в его памяти, он отказался об этом думать. Мысли об этом казались отвратительными, чуть ли не кощунственными. К тому времени они с Полин расстались. Но будь она страстной и любящей, жадной до секса, какими, судя по книгам, были женщины семидесятых годов, будь она при всем при этом его женой, разве он напал бы на двух женщин в Хэмпстед-Хит, на девушек на Уондзворт-Коммон, на Уонстед-Флэтс, в Эппингском лесу? Тем Рождеством, если бы эта другая Полин, преображенная Полин, была с ним, а не ушла пятью годами раньше, разве он заинтересовался бы так «люгером» Сидни и стащил бы его через несколько месяцев?

Той ночью Виктор плохо спал и видел долгий сон. Через час после ухода Тома он вышел, купил бутылку вина и выпил всю. Это был первый алкоголь, выпитый им за почти одиннадцать лет. Дженнер опьянел, как того ему хотелось, не задумываясь о похмелье. Его сон будто повторил его фантазии о собственной жизни как о дороге и о домах, появлявшихся за каждым ее поворотом. Только на сей раз после дома Мюриель и перед домом Солент-гарденз, 62, на дороге показывались многоквартирный дом на Финчли-Хай-роуд, где он жил с Полин, дом на Баллардз-лейн, где снимал верхний этаж во время ареста. Он шел по этой дороге, хотя ее гладкая поверхность теперь стала неровной, как грунтовка, усыпанная камнями, как в неприятном и заброшенном саду Мюриель. Дом на Солент-гарденз стоял особняком, вышедшим из ряда других, и верхнее окно было все еще разбито, ветер задувал внутрь и поднимал шторы. Почему в своем воображении, в своих снах Виктор всегда видел его с этой стороны, снаружи, хотя оттуда взглянул на него только раз, когда выходил в наручниках между двумя полицейскими?

Следующим был дом Флитвуда с фронтоном, почерневшими обшивочными досками и вьющимися розами, но он был не последним. Последней была тюрьма, где Дженнер провел больше десяти лет, длинное краснокирпичное строение с целым лесом труб, торчащих из красной крыши.

Почему у тюрем всегда так много труб? Это была первая мысль, которая пришла в голову Виктору, как только он открыл глаза. Там не тепло, там не блещут стряпней и, в конце концов, там не лучшим образом стирают. Сердце бешено колотилось, в голове стучало, во рту пересохло. Заснуть снова он не мог, поэтому встал, выпил воды прямо из-под крана и сел у окна, тупо и безнадежно глядя на Эктон. Забрезжил жемчужно-серый туманный рассвет. Из незакрытого окна до Виктора доносился щебет птиц и пока слабый, но с каждым мгновением становившийся все сильнее монотонный шум уличного движения. Деревья в многочисленных садах внизу только начали покрываться цветами – зелеными, белыми, розовыми. Светло-кисейная дымка была похожа на тонкую набивную ткань, укрывшую землю, кирпичи и камень. В этот момент, ненавидящий все человечество, Виктор подумал с гневом, от которого сжались кулаки, что все эти владельцы домов и садов настолько мелочны и жадны, что им и в голову не придет сажать простые деревья – только фруктовые, способные принести урожай и прибыль.

Почему его жизнь проходила на этих угрюмых окраинах? Он никогда не жил в интересных, красивых или запоминающихся местах, хотя проезжал такие много раз по пути в аэропорты Хитроу, Гэтуик, Лутон и Стэнстед. Как большинству лондонцев, родившихся севернее Темзы, ему не хотелось думать о жизни южнее реки. Западная часть Лондона ему надоела, и он твердил себе, что ненавидит север. Тогда подавайся на восток, в Эппинг, Харлоу или даже в Бишопс-Стортфорд.

Три часа спустя Виктор Дженнер снова шел по Ганнерсбери-авеню к дому Мюриель на Попсбери-драйв. Этим путем он регулярно ездил в Хитроу. Он тосковал по машине. Будет ли она у него снова когда-нибудь? Он думал, что мог бы ездить в Эппинг – если это намерение серьезно – автобусом, по железной дороге или до конца Центральной линии метро.

За неделю, с тех пор как он был здесь в прошлый раз, деревья уже покрылись листвой. На крутом, неровном гранитном валуне перед парадной дверью Мюриель ползучий вьюн покрылся множеством цветов, пурпурных, розовых, лиловых и красновато-коричневых, таких ярких, что резало глаза. Виктор услышал, как Мюриель шаркает внутри, возится с дверью. Она знала, кто пришел, – увидела его в окно или догадалась. Синий халат и домашние туфли были теми же, что в прошлый раз, запах камфары тоже, но розовую сетку на волосах сменила коричневая. Подозрительно посмотрев на него, старуха нехотя стала открывать дверь. Пространство между дверью и косяком медленно расширялось, пока Виктор не смог войти.

– Чего опять пришел?

Можно подумать, что он назойливый попрошайка, постоянно надоедающий ей ради денег или еды, а не племянник, которого она видела за десять лет всего дважды. Само собой, Мюриель не навещала его в тюрьме. Раз уж не захотела выйти из дома, чтобы проводить мужа в последний путь, то, конечно, не отправилась бы в тюрьму. Однако Виктор не причинил ей никакого зла. Нельзя назвать злом то, что он взял «люгер», и пусть полицейские и приезжали допрашивать ее по этому поводу и обыскивали дом, никто ведь ее не винил, никто не сажал на десять лет. Виктор последовал за тетей в гостиную, объясняя, что Джапп приедет через две недели и осмотрит мебель.

В пыльной комнате было душно. Во всю мощь работал большой электрический камин. Перед ним стояло кресло со скамеечкой для ног. Виктор вдруг подумал, что эта скамеечка похожа на подушечку для коленопреклонения из церкви. В кресле – две подушки, клетчатый плед, перевешенный через подлокотник. Рядом с ним два столика: на одном из них лежала библиотечная книга, очки и пузырек с таблетками аспирина, на другом – стопка журналов, шариковая ручка и ножницы. Все это напоминало небольшой остров, окруженный морем журналов.

Вместо того чтобы вернуться в кресло, Мюриель так и осталась стоять посередине комнаты, не сводя с племянника свирепого и в то же время нерешительного взгляда. В эту минуту где-то в глубине дома раздался пронзительный свист.

Разумеется, Виктор прекрасно понимал, что это, или догадался за долю секунды. Однако в первый миг он слегка вздрогнул, и у Мюриель это почему-то вызвало улыбку.

– Я хотела сварить себе кофе, – сказала она.

Виктор пошел за ней по коридору в кухню. Старуха шаркала, позади нее волочился пояс халата. Она почему-то никогда его не завязывала, предпочитая держать запахнутые полы левой рукой. Чайник подскакивал на газовой конфорке и отчаянно свистел. Мюриель, не обращая на это внимания, очень медленно подошла к буфету и, достав чашки, положила в каждую по чайной ложечке растворимого кофе. Потом придирчиво осмотрела результат своих трудов, будто считая крупинки, и в конце концов ножом подцепила несколько и высыпала их обратно в банку. Подскакивание и непрерывный свист чайника действовали Виктору на нервы, он прошел мимо тети и снял чайник с плиты. Мюриель посмотрела на него с возмущенным удивлением. Открыла холодильник, достала небольшую упаковку концентрированных сливок. Поставила ее на круглый поднос, затем сахарницу и два печенья на тарелочке. Печенья были детскими, так называемыми «сахарными мишками», в форме плюшевых медвежат, покрытые цветной глазурью. На другой поднос, поменьше своего, Мюриель водрузила вторую чашку кофе и придвинула его по столу к племяннику.

Виктор едва поверил своим глазам, увидев, что сливки и печенье тетушка предназначила только для себя. Придвинув поднос поближе, она словно обняла его, положив морщинистые руки на края. Но какой был смысл с ней спорить? Виктор потянулся за сахаром, перелезая через ее ладони, словно через забор, окружающий запретный парк. Взял свою чашку и пошел в гараж еще раз посмотреть на мебель.

Было поразительно, как простые куски цветной материи могли пробудить столько воспоминаний. Кровать и какой-то сундук были покрыты шторами, висевшими на окнах его спальни, когда он был ребенком. Наверняка они были очень высокого качества, раз сохранились до сих пор. На них был проштампован рисунок – синевато-зеленые и красные кубики на черно-белом фоне, по моде послевоенных и начала пятидесятых годов. Виктор отлично помнил, как лежал в постели и смотрел на этот рисунок, солнечный свет проникал сквозь шторы, делая их прозрачными, а когда снаружи темнело, они становились матовыми. Он лежал, ожидая, чтобы мать поднялась, обняла его и поцеловала перед сном. Иногда, еще не умея читать, Виктор надеялся еще и на сказку. Мать всегда обещала прийти, но выполняла обещание редко: она проводила время с его отцом, отвлеченная его ярким обаянием, более сильным соблазном. Однако это пренебрежение было не таким обидным, чтобы вызвать у мальчика слезы. Он засыпал, и последним, что отпечатывалось на сетчатке его глаз, были эти шторы, разрисованные синевато-зелеными и красными кубиками на черно-белом фоне.

Может быть, не отдавать Джаппу все вещи? Если он найдет себе жилье в Эппинге, они могут пригодиться. Но тут Виктор понял, что не сможет жить с той мебелью, которая окружала его, пока он был ребенком. Даже смотреть на нее было мучительно. Почему-то тяжелее всего воспринимался рисунок на шторах, но он не мог смотреть ни на кровати, ни на тот самый коричневый бархатный диван. Дженнер понял, что единственным, что не вызывало у него чувства отторжения, было отцовское инвалидное кресло – возможно, потому, что его не было в доме, когда отцу пришлось сесть в него, и он ни разу не видел, как отец им пользуется. Виктор допил кофе, снова накрыл кровать и сундук и спросил себя, почему он вдруг счел, что останется жить в Эппинге. Он ведь не принимал такого решения. Он, собственно, никогда не бывал тут, лишь проезжал Эппинг по пути в Стэнстед, однажды остановился в парке возле пивной, называлась она, кажется, «Робин Гуд». И там, в доброй четверти мили от шоссе, он встретил женщину. Она шла одна, не молодая, не хорошенькая, ничем не привлекательная для него, но женщина, и одна…

Виктор вернулся в кухню. Мюриель там не было. Он нашел ее сидящей в кресле перед электрическим камином, в пропахнувшей камфарой духоте. Старуха вырезала ножницами статью из газеты.

– Хочу показать тебе кое-что, – проговорила она.

– Нет, спасибо. Я знаю, что это.

Уголком глаза он видел на газетной фотографии угол дома Флитвуда, часть фронтона и желоб водосточной трубы.

Мюриель не обратила внимания, но продолжала резать, держа газету и ножницы прямо перед носом.

– Он пишет книгу, – буркнула старуха. – Там будет все о его прошлой жизни.

– Знаю, – сказал Виктор. – Я читал эту газету. Ты не сказала мне ничего нового.

– В книге будешь и ты.

Виктор снова ощутил гнев, поднимающийся словно пар в закипевшем чайнике.

– Там будет много о тебе, с фотографиями. – Мюриель положила ножницы и сложила вырезку пополам. Ее лицо было запрокинуто к лицу племянника, обвислая плоть шеи спускалась с подбородка двойной складкой. – Чего ты вполне заслуживаешь.

Виктор где-то читал, что ходьба или любые другие физические нагрузки снимают мышечное напряжение и успокаивают гнев. Ему это не помогло. Идя обратно по Ганнерсбери-авеню, он все еще не мог справиться с убийственной яростью. Непонимание бесило, не только тогда, когда он разговаривал с Мюриель, а каждый раз, когда он сталкивался с тем, что люди не способны уразуметь: иногда совершаешь поступки, неожиданные для себя самого, а потом… потом тебя за это наказывают на всю жизнь, и даже после этого они говорят, что это был слишком мягкий приговор.

Он появится в книге Флитвуда. Виктор не любил читать, предпочитал кино и телевидение, но если иногда и брал в руки книгу, то это были биографии и мемуары. Если этот бывший полицейский пишет книгу о своей жизни, а вернее, судя по всему, уже написал и отнес в издательство, то Виктор будет в ней. Возможно, автор посвятит ему целую главу и опубликует его фотографии. Пока над Дженнером шел суд, газеты использовали его фото, сделанное в ателье по просьбе матери, когда ему исполнилось двадцать четыре. Мать не дала бы этот снимок репортерам, значит, это сделала Мюриель. Еще одна фотография была сделана, когда он выходил из дома 62 по Солент-гарденз между двумя полицейскими. Может быть, в книге Флитвуда появятся оба снимка – если он не сможет помешать этому какими-нибудь законными средствами, хотя Виктор не знал, как взяться за это, да и опасался, что это может стоить ему больших денег.

Полицейский может нагородить о нем в книге все что пожелает, и никто не возместит ему ущерб. Вне всякого сомнения, Флитвуд назовет его психопатом и вновь процитирует слова, которые он прокричал в окно: «Я выстрелю ей в нижнюю часть спины, в поясницу!»

Повторив на свидетельском месте эти слова, Розмари Стэнли заплакала. Она с запинками произнесла их и начала плакать – очень действенный метод, думал Виктор, заполучить все симпатии присяжных, будто их и без того было мало. Это наверняка будет в книге Флитвуда, хотя его не было на суде. И книга его будет продаваться повсюду, и в переплете, и в бумажной обложке, по ней будет снят телефильм. От этой мысли Виктору стало не по себе. Вернувшись в свою комнату, он взял «Стандард» с полки под бамбуковым журнальным столиком, чтобы вновь перечесть интервью, узнать из него все, что возможно. Но он сложил газету так, что наверху было сообщение об изнасиловании в парке Ганнерсбери, и его взгляд привлек взятый в кавычки подзаголовок: «Изнасилование – это не сексуальный акт, это акт агрессии». Так сказал какой-то психиатр. Виктор не понял, что это значит, как траханье может быть не сексуальным, а каким-то еще, но тут кто-то позвонил в парадную дверь. Виктор и раньше слышал этот звонок, обычно вечером, и кто-то из других жильцов шел открывать. К нему прийти не мог никто, и открывать он не собирался. Звонок раздался снова. Дженнер услышал шаги, потом голоса. Кто-то открыл парадную дверь, и его это удивило и даже немного встревожило, так как он был почти уверен, что в доме никого нет.

Послышались шаги вверх по лестнице. Виктор знал,что эти люди пройдут мимо его двери, потому что он никому не мог понадобиться. Поднимались, по меньшей мере, двое. Стук в его дверь прозвучал словно гром, тот, от которого вздрагиваешь, потому что перед ним не было вспышки молнии. Спокойствие Виктора, его здравомыслие и эйфория исчезли, он ощутил панику, словно внутри загудели провода под напряжением. Наконец он открыл дверь, сознавая, каким уязвимым, каким беспомощным выглядит.

За дверью стояли женщина в шляпке и двое мужчин в неброской одежде. Виктор прекрасно знал, что так могут одеться только полицейские, считая, что об их профессии никто не догадается, а женщина, скорее всего, миссис Гриффитс, его домовладелица. Понял по выражению ее лица, снисходительному, терпеливому, добродетельному, однако слегка укоризненному, как у людей настолько сознательных, что они пускают бывших заключенных в свой дом, принимая все неизбежные последствия.

– Департамент уголовного розыска, – проговорил старший мужчина в розовато-сером твидовом пиджаке. – Можем мы побеседовать, Вик?

Глава 6

Никто никогда не звал его так – Вик. Он ненавидел это обращение, оно звучало как название мази, которую мать втирала ему в грудь, когда он был маленьким. Да и какое право они имеют обращаться к нему по имени? Виктор услышал, как младший, в кожаной куртке, сказал:

– Большое спасибо, миссис Гриффитс. Извините, что побеспокоили.

Ееони не называли Лили, Бетти или как ее там. Но ведь он сидел в тюрьме, поэтому навсегда утратил человеческое достоинство, право на уважение.

Они вошли, и младший закрыл дверь.

Старший сказал:

– Славное у тебя здесь местечко.

Виктор промолчал. Ладони покалывало, по плечам ползали мурашки, будто насекомые. Он сел. Полицейские так и остались стоять.

– Не думаю, что тебе нужно часто выходить отсюда. Работы у тебя нет, так ведь?

Ответив на это покачиванием головой, Виктор подумал, сможет ли он обрести голос. Горло свела судорога. Виктору хотелось спросить, что им нужно, а не терпеть это шутливое вступление, но он так и не отважился на эксперимент с речью. Оба смотрели на него, но младший по крайней мере сел.

– И все-таки ты сегодня выходил. Конечно, тебе нужно иногда подышать свежим воздухом. Весна хорошая, правда? Так часто бывает после непогожего лета. Но ты не можешь знать, каким было прошлое лето, потому что был тогда, скажем так, в четырех стенах. Для большинства людей в твоем положении, Вик, поначалу выходить из дома – тяжкое испытание. Но для тебя нет. Я прав?

Виктор пожал плечами, по которым продолжали ползать мурашки.

– Но для тебя нет, – повторил старший. – Ты выходил из дома, ты сталкивался с окружающим миром лицом к лицу. Можешь ли ты сказать, сколько раз после освобождения ты был на улице? Каждый день, через день, дважды в день? Например, в прошлый понедельник? Выходил?

Виктор не столько произнес, сколько прокаркал:

– Почему вы спрашиваете?

Не успев договорить, он понял. Для него это было жестоким потрясением. В понедельник вечером в парке Ганнерсбери изнасиловали девушку, он узнал об этом из «Стандард». Он купил этот номер газеты и прочел об изнасиловании, возвращаясь от Джаппа. Виктор попал в тюрьму не за изнасилование, а за выстрел в Дэвида Флитвуда, но во время суда, еще до вынесения приговора, он сознался своему адвокату, еще в двух изнасилованиях. Это было сделано на тот случай, если после отбытия срока полиция попытается обвинить его в этих преступлениях. Адвокату не нужно было знать, что эти два случая были не единственными изнасилованиями, совершенными его подзащитным.

Дженнер не хотел упоминать о них, не хотел выставлять напоказ свою натуру. Но поддался убеждению. И теперь полиция знала. Должно быть, его фамилия была в одном из этих компьютеров, заполонивших мир, пока он отбывал срок. Сейчас Виктору не хотелось думать о том, что это могло означать.

– Давай сделаем так, – прервал паузу старший. – Сперва ты ответишь на мой вопрос. Идет?

– Я ходил навестить свою тетю.

На лице старшего полицейского не дрогнул ни один мускул, но рот младшего дернулся в усмешке:

– И где эта дама живет?

– В Ганнерсбери.

Оба застыли. На несколько секунд.

– Тогда о твоем вопросе, Вик, можно уже забыть, так ведь? Ты прекрасно понимаешь, почему мы пришли. Ты знаешь, кто ты такой, и мы тоже знаем. Нам всем будет проще, если сядем сейчас в машину и поедем в полицейский участок.

Они хотели провести несколько анализов. У старшего было много забавных эвфемизмов для тюремного заключения, он произносил их один за другим, возможно, для того, чтобы видеть замешательство Виктора и подхалимские улыбочки младшего. Поначалу Дженнер отказывался ехать, требовал своего адвоката. Фамилию стряпчего, который давал ему советы одиннадцать лет назад, он еще помнил, но не знал ни адреса его конторы, ни телефонного номера. Не было у него и пяти– или десятипенсовых монет для телефона-автомата. Старший сказал, что он может вызвать своего адвоката, это проще всего, можно позвонить из участка. Тут Виктор сдался, решив, что они могут, в конце концов, заставитьего поехать в участок, хотя каким образом, он не знал.

Девушку звали Сьюзен Дэвис. Она лежала в больнице, и пробыть там ей предстояло долго. Насильника описала как мужчину двадцати пяти – тридцати пяти лет, темноволосого, среднего роста. Все это ему сообщили полицейские. Когда Виктор заметил, что ему тридцать восемь, старший сказал, что большинство людей хочет выглядеть моложе, чем на самом деле, да и старятся люди в заключении не так быстро.

Полицейские сообщили Дженнеру, что собираются сделать ему анализ крови. Виктор выпалил, что требует адвоката. Нет ничего проще, ответил детектив-инспектор, которого Виктор не видел раньше, но когда Виктор попросил телефонный справочник, инспектор сказал, что сейчас под рукой справочника нет и почему бы ему не пойти в лабораторию вместе с сержантом Латимером (тем, что в куртке), пока он будет искать? Разумеется, Виктор пошел. Он сильно нервничал. Латимер объяснил ему то, чего он не знал раньше, – возможно, это не было широко известно или даже не было открыто до того, как он попал в тюрьму. Оказывается, некоторые люди являются «секреторами», то есть их группу крови можно определить по семени и другим телесным жидкостям. Секретор Виктор или нет, выяснить без анализа невозможно.

Тут Виктор понял, что проведение анализа в его интересах. И перестал беспокоиться о поисках адвоката. Ему хотелось только выйти отсюда и отправиться домой – оправданным. Он не насиловал Сьюзен Дэвис, но уже понимал, что не сможет косвеннодоказать, что не был в парке Ганнерсбери во время изнасилования. Никто не мог подтвердить, что он находился дома. А тетя Мюриель – если кто-то мог бы добиться от нее толку – могла бы только подтвердить, что он провел у нее около двух часов после полудня. Анализ крови послужит доказательством, ведь сказал же Латимер, что три четверти людей – секреторы.

Дженнера продержали в участке до получения результатов анализа. О телефонном справочнике больше никто не вспоминал, не напоминал о нем и Виктор. Был ранний вечер, ему принесли гамбургер и чашку чая до объявления результатов. Собственно, результатов ему не объявили, просто сказали, что он может идти домой, больше он им не понадобится. Они обращались с ним подобно Джуди и Тому, только еще возмутительнее, видимо решив, что он недочеловек или недоумок. Виктор сказал, что в таком случае он, должно быть, секретор. Совершенно верно, ответил детектив-инспектор. Какая у него группа крови, спросил Виктор, не надеясь на ответ, ожидая услышать, что он в полицейском участке, а не на Харли-стрит [9]. Но инспектор ответил, лаконично, отрывисто. У него третья группа, резус положительный. Говорит ему это что-нибудь? Виктор ушел.

По пути домой он забежал в винный магазин, купил кварту [10]виски и пачку сигарет. Вскоре после того, как оказался в тюрьме, он бросил курить, хотя это было разрешено. Но он бросил, а теперь ощущал необходимость выпить чего-то крепкого, успокаивающего. По крайней мере, он не поддался панике, не впал в буйство, не пытался хватать, трясти или бить полицейских. Виктор поздравил себя с этим. Сигареты и шотландское виски уймут дрожь в руках и в коленях, начавшуюся после того, как он вышел из участка.

Открыв входную дверь, Виктор заметил на лестничной площадке миссис Гриффитс в шляпке, пальто и в перчатках. Она разговаривала в коридоре с молодой женщиной, которую он видел впервые. Девушка отвернулась. Миссис Гриффитс одарила нового жильца сдержанной улыбкой, говорящей, что она держит в своем доме бывших заключенных, но только в том случае, если они начали новую жизнь. Виктор не курил уже семь лет. При первой затяжке его вырвало в раковину. Он сел на кровать, пытаясь унять озноб.

Создавшиеся обстоятельства внезапно предстали ему с ошеломляющей ясностью. Хотя сделать этот анализ сейчас было явно в его интересах, в конечном счете это было катастрофой. Полицейские узнали его группу крови, узнали, что он секретор, и в довершение всего ему не повезло в том, что у него была редкая группа. Неожиданно Виктору вспомнилась телепередача, которую он видел несколько лет назад. Там комик Тони Хэнкок выступал в скетче, посвященном группам крови. Суть заключалась в том, что у него оказалась самая редкая группа: четвертая с отрицательным резусом. Третья с положительным резусом, группа Виктора, тоже встречалась нечасто, она была только у шести процентов населения.

Всякий раз после нападения на девушку в Западном Лондоне – даже во всем Лондоне и в окружающих графствах, – если преступник окажется секретором третьей группы, полицейские явятся к нему. Но это можно перенести, таких случаев будет не так уж много. Что, если преступником будет он сам? Виктор знал, что наступит время, когда он снова захочет изнасиловать девушку. Какая-то часть сознания говорила, что это никогда не случится, что он будет бороться с этим желанием ради чувства самосохранения, но при этом он понимал, что победа в этой борьбе не гарантирована.

Виктор налил себе виски в один из толстых стаканов миссис Гриффитс, которые дают, когда покупаешь больше тридцати литров бензина. От алкоголя его не вырвало. От виски он согрелся и ощутил головокружение. Если придет время, когда он изнасилует девушку, когдапридет это время, полицейские сядут за компьютер и сделают то, что положено, – видимо, постучат на клавиатуре, как на пишущей машинке. Появится надпись: «Виктор Дженнер, 38 лет, Эктор, Толлешант-авеню, 46, комната В-5, секретор, третья группа крови, резус пол…». И это будет, должно происходить всякий раз, только не будет «всякого» – этот раз будет единственный и последний, потому что потом он окажется в тюрьме до конца жизни. Он представил, как судья называет его «опасным животным», которого нужно посадить под замок «ради безопасности общества», «диким зверем». И если его не изолировать навсегда, то он будет без разбора насиловать женщин и убивать мужчин. «Но я ведь совсем не такой – подумал Виктор, – я не могу справиться со своими страхами, я склонен к панике, я одинок. Я хотел бы получить помощь, но не знаю где, определенно не от Тома или Джуди, предложивших мне лишь вечерние курсы и общественные работы».

Насколько иная, должно быть, жизнь у Дэвида Флитвуда, который во всем этом виноват! Он благополучен и спокоен, владеет домом, получает пенсию. Сексуальные проблемы его окончательно решены. Виктор, пьющий виски в темнеющей комнате, сидя на кровати, подумал, что не отказался бы от такогорешения своих проблем. Тогда желание, искушение, неконтролируемые порывы исчезли бы навсегда. И главное – Флитвуд пользуется уважением. Его все уважают, обожают, чтят. Если б ему пришлось отправляться в полицейский участок на анализы, к нему, наверно, обращались бы «сэр». Это просто нелепо. Все произошло из-за тупости Флитвуда, однако ему досталась вся слава, а Виктор получал все колотушки в течение долгих лет. Может, Флитвуд сделал это нарочно? – пришло на ум Дженнеру. Человеческое поведение непостижимо, это известно всем. Может быть, Флитвуд сознательно напросился на пулю, зная, что потом о нем будут заботиться до конца жизни и что люди обожают искалеченных героев.

Виктор шел по Твайфорд-авеню к Хай-стрит. Он провел две ужасные ночи и скверный день. Ночами он просыпался с сильным сердцебиением, все тело кололо. Когда он открыл глаза в первый раз, то долго лежал плача, а потом уткнулся лицом в подушку, чтобы заглушить вопли, которые уже не мог сдерживать. Утром, встретив на лестничной площадке соседа, был вынужден выслушать его сетования на то, что ночью кто-то кричал, плакал и скрипел матрацными пружинами. Виктор пробормотал, что ничего не слышал. Почти весь день он провалялся в постели, обнаружив, что как только он проваливается в сон, то приходит долгожданное облегчение. Однако ночью паника охватила его с удвоенной силой, стиснула, будто смирительная рубашка, вызывая нестерпимую боль в руках и ногах. Он вскочил с кровати, не в силах больше сдерживаться, и схватил первое, что попалось ему под руку. Это был тростниковый стул, он колотил им сперва о стену, потом о пол. Зубы его были стиснуты, и он слышал собственное рычание.

Одна из ножек стула отломилась и повисла на волокне. Усталый, тяжело дышавший Виктор бросился на кровать. И почти сразу же кто-то постучал в дверь. Дженнер не ответил. Сердце его билось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. Стучавший крикнул, что они хотят знать, что там, черт возьми, происходит. Виктор шатаясь подошел к двери и прошептал в нее, что ничего, что уже ничего. «Тьфу ты, черт», – произнес тот же голос.

Он больше не мог спать. Встал он рано, вышел на лестничную площадку с мылом, с металлической мочалкой для чистки посуды и стер надпись на стене. В ней больше не было смысла. Все уже случилось. Дерьмо попало в вентилятор.

Он пошел в библиотеку узнать, что можно прочесть о группах крови. Литературы на эту тему было предостаточно. Виктор знал, что он умен – кто-то измерил его коэффициент интеллекта в колледже, показатель составил 130 [11], – и обычно он усваивал легко научные данные, но группы крови оказались ему не по силам. Для него это оказалось слишком сложно. Он усвоил, что система групп крови была открыта в 1900 году, но с тех пор было создано около десятка систем, в том числе резус-фактор. Благодаря системе АВО и четырем основным группам стало гораздо проще определить, кому принадлежит образец крови. Похоже, наступает время, когда кровь каждого человека становится таким же уникальным следом, как и отпечатки пальцев.

Просмотрев эти книги и статьи, Виктор немного успокоился и попытался вновь проанализировать сложившуюся ситуацию. Его никогда не обвиняли в изнасиловании. Кроме того, он решил, что никогда больше не будет нападать на женщин. Если он смог прожить десять лет в тюрьме без этого, то наверняка сможет продержаться до самой смерти. «Изнасилование не половой акт, это акт агрессии», – прочел он в газете. Так что причиной его нападений на женщин был гнев. Значит ли это, что, если он найдет другой способ контролировать гнев, у него больше не будет причин кого-то насиловать?

Том жил в Северном Илинге, неподалеку от станции метро «Парк-Ройял». Примерно то, что и ожидал увидеть Виктор, когда только собирался его навестить. Жилище его куратора было маленьким и неказистым – один из муниципальных домов, построенных в конце двадцатых годов прошлого века в северной части Лондона. Хотя теперь, вполне возможно, Том стал его владельцем. На газоне перед домом был брошен трехколесный велосипед, рядом с ним лежал мордочкой вниз плюшевый медвежонок, казалось, ему кто-то выстрелил в спину. Виктор содрогнулся и подумал, почему ему пришло в голову такое сравнение. Он не собирался приезжать, хотел провести день, вырабатывая очередной план на будущее, сперва гуляя, продолжая свыкаться с окружающим миром, потом у себя в комнате, подсчитывая, сколько у него денег сейчас и сколько он сможет получить. Но, как только он оказался на Илинг-Коммон, начался дождь, и ему ничего не оставалось, как спрятаться от него на станции метро. Дождь не только не собирался заканчиваться, а припустил еще сильнее. До станции «Парк-Ройял» было всего две остановки, и Виктору пришло в голову, что в гостях он бы мог пообедать.

Детский велосипед был усеян дождевыми каплями, и медвежонок выглядел мокрым, хотя дождь уже кончился. Дети Тома, должно быть, бросили игрушки и побежали прятаться от дождя. Виктор не особенно любил детей. Дверь ему открыла худощавая женщина в брюках и цветастом переднике. Она слишком уж восторженно улыбнулась и заверила его очень искренне, что весьма рада его видеть, что ей и детям не терпелось познакомиться с ним. Когда Виктор вошел в гостиную, служившую одновременно и столовой, он кое-что вспомнил. Давно, задолго до тюрьмы, он прочел в газете предположение, что человек не может провести за решеткой больше пяти лет и полностью сохранить психическое здоровье. Автором статьи был психиатр, называвший себя бихевиористом. Когда он сидел в тюрьме, эта статья словно выпала из головы, но теперь Виктор опять ее вспомнил, хотя так и не понял, почему это случилось именно сейчас. И поэтому так и остался посередине комнаты, ошарашенно глядя на Лиз Уэлч и на маленьких, бедно одетых детей.

– Том только что вышел купить бутылку, – сообщила Лиз. – То есть вина. Не хотите пока что баночку пива?

Они ведут нищенское существование, подумал Виктор, и это вынуждает их бегать в винную лавку, когда появляется нежданный гость. В доме, скорее всего, одна-единственная баночка пива. Виктор не пил его, оно ему не нравилось. Уэлчи жили бедно. Тому не платили за содействие бывшим заключенным, по профессии он был школьным учителем, но Виктор не особенно его жалел. Ему казалось безумием жениться, обременять себя детьми и заботой о заключенных.

Дети так и остались в комнате. Они тихо сидели на диване, не сводя глаз с Виктора. У девочки были очки в стальной оправе. Ее брат был младше, он неловко пытался спрятать ногу, его колено было перевязано, и через бинт начинала просачиваться кровь. Увидев ее, мальчик разразился громкими криками, мать посадила его на колени и стала утешать. С Виктором миссис Уэлч говорила о погоде, видимо, посчитав, что другие темы были небезопасны.

– Дождь льет изо дня в день, – сказала она, разбинтовывая мальчику колено. – На прошлой неделе дня не проходило без дождя. Так же скверно, как в прошлом году, правда?

Она поняла, что сказала, и покраснела. Виктору было приятно ее замешательство. Он подумал, не ее ли муж сообщил полицейским, где его найти. Но ведь Том не знает, что он был насильником, так? Том вошел, когда Лиз перевязывала ребенку колено. Дождь пошел снова, и вода стекала с его ярко-синего нейлонового плаща. Он приветливо поздоровался за руку с Виктором, достал бутылку красного болгарского вина, за которым ходил, и сказал, что теперь у них будет все отлично.

Дженнер неожиданно для себя решил не говорить Тому, что намерен уехать из Лондона. Чем меньше будут знать о его передвижениях, тем лучше. Будь они только вдвоем, он, возможно, поделился бы своими опасениями, что в мемуарах Дэвида Флитвуда будет опубликована его фотография. Он бы тогда спросил, что ему в таком случае делать и можно ли этому помешать. Но Виктор вовсе не собирался начинать этот разговор при этой женщине – он надеялся, что она вымоет руки перед тем, как подавать еду, – при плаксе-мальчишке, при девочке, которая с тех пор, как появилась в комнате, не сводила с него глаз.

Наконец обед был подан. Он представлял собой жареную свинину, яблочный соус, консервированный горошек и отварной картофель, затем последовал пирог с ягодами из фирменного магазина «Сейнзбериз». Виктору вспомнились лучшие воскресные обеды в тюрьме. Том говорил о телевизионных передачах, и Виктор заметил, что хочет взять напрокат телевизор. Это, казалось, восхитило Уэлчей, потому что дало возможность рекомендовать различные прокатные компании и сравнивать то, что они знали, о ценовой конкуренции. Том вышел, чтобы сварить кофе, а Лиз – мыть посуду на кухне.

Оставшись наедине с детьми, Виктор зарылся в газету «Санди экспресс». Насколько он видел, там не было ничего ни о Флитвуде, ни об изнасиловании. Необычной оказалась фотография человека, скачущего на лошади в Эппинг-Форесте. Казалось, она несет какой-то смысл, казалось, судьба указывает ему этот путь. И конечно, она не была такой уж необычной. К примеру, хорошо известно, что бог любит троицу, что стоит лишь встретить новое имя или место, так оно в тот же день встретится еще дважды. Он вздрогнул от удара кулачком по газете с другой стороны и убрал ее в сторону, не желая опускать. Но девочка схватила газету за верх, потянула вниз и придвинула поверх нее лицо к гостю.

– Что такое зэк? – спросила она.

– Не знаю, – пробормотал Виктор.

– Папа сказал маме, что в воскресенье нам нужно принимать одного из его старых зэков.

Иногда Виктор думал, что образование он получил, читая журналы. Большинство сведений в его памяти, казалось, было почерпнуто из них. Возможно, чтение журналов было семейной чертой, возможно, эта страсть проявлялась только у него и у Мюриель – он не помнил, чтобы отец с матерью много читали. Но помнил, что тетя приносила ему комиксы, когда он был маленьким. Возможно, эта привычка началась тогда.

Одна статья в журнале привела его к мысли, что он может излечиться от своей фобии. Это было давным-давно, до тюрьмы, до дома на улице Солент-гарденз, до того, как он взял пистолет Сидни. В статье говорилось, что описанный метод заимствован из современной психотерапии – только применять его нужно самому, без психотерапевта. Нужно начинать с разглядывания изображений предмета своей фобии. Недели за две до этого в природоведческом журнале, который Виктор купил наряду с другими, на развороте была статья, посвященная особенностям наземных черепах в Северной Америке, главным образом ритуалу ухаживания у черепах гофер. Едва взглянув на разворот, Виктор захлопнул этот журнал и положил его под другой, чтобы больше не видеть его обложки. Обложка была вполне безобидной, с бабочкой, сидящей на лепестке орхидеи, но поскольку Виктор знал, что внутри, эта невинная и, собственно, очень красивая фотография приводила к ощущению мурашек на спине. Только он не выбросил этот журнал, потому что там была другая статья, которую ему очень хотелось прочесть – если у него хватит мужества снова коснуться обложки. И пока он не прочел о современной психотерапии, мужества ему не хватало. Ну что ж, он попробует.

Когда Дженнер еще учился в школе, они отправились на познавательную экскурсию в Музей Виктории и Альберта. Там был стаффордширский чайник уилдонского [12]типа, изготовленный примерно в 1765 году, – его он запомнил навсегда. Ведь этот чайник был сделан в форме черепахового панциря. Он настолько не ожидал увидеть нечто подобное в музее, что упал в обморок.

Никто не знал почему. Он не собирался никому говорить. Он даже боялся представить, что еще могут сделать одноклассники, если узнают причину, ведь дети в этом возрасте беспощадны. Сопровождавшие школьников учителя сочли, что он болен, и действительно, это произошло вскоре после того, как Виктор переболел гриппом и бронхитом. После этого случая его фобия стала медленно усиливаться, пока не дошла до того, что он не только не мог смотреть на изображения черепах, но и даже прикоснуться к книге, где, как ему казалось, он мог бы их встретить. Более того, опасался близко подходить к полке или к столу с этой книгой. И ничего не говорил окружающим его людям, перенося все это тайком, украдкой, втихомолку. У Полин была щетка для волос из черепахового панциря, он боялся даже едва задеть ее рукой, не говоря уже о том, чтобы взять в руки.

Разумеется, в повседневной жизни человек, если не захочет, едва ли часто будет сталкиваться с черепахами. Это не боязнь кошек или пауков. Но обморок в музее сильно испугал Виктора, как и эти отвратительные фотографии в журналах. Он боялся даже представить, что с ним случится, если он увидит настоящую черепаху.

Но теперь, прочитав журнальную статью, Виктор узнал, как он может победить свой страх. Как только он очутился дома, то раскрыл на развороте злосчастный журнал и заставил себя смотреть. Сперва он почувствовал себя ужасно, его начало подташнивать, руки дрожали, на лбу выступили капельки пота. Но Виктор продолжал следовать вычитанным в статье инструкциям. Твердил себе, что это безвредная рептилия, а на его коленях всего-навсего цветные фотографии на глянцевой бумаге. Они никак не могут ему повредить, и он волен закрыть журнал, как только захочет.

В определенной мере это принесло пользу. Несмотря на то что Виктор ужасно уставал от этих «занятий», со временем он все же приучил себя разглядывать эти картинки, не отводя взгляда. Потом он пошел в библиотеку, нашел «черепаху» в энциклопедии и заставил себя смотреть на самое отвратительное изображение, какое только видел: цветную фотографию гигантской галапагосской черепахи – testido elephantopus, громадной рептилии длиной в четыре фута, весящей больше трехсот фунтов. К счастью, картинка была просто крошечной.

Следующим шагом так называемой терапии должно было стать посещение зоомагазина. Но тут мужество его оставило. Подвел и свод инструкций. Виктору требовалось присутствие психотерапевта, хотя бы для того, чтобы его поддержать. Виктор никак не мог заставить себя пойти туда одному. Он даже позвонил в зоомагазин, спросил, есть ли у них черепахи – произнес это слово по телефону! – ему ответили, что есть, и он уже вышел из комнаты, но тут он почувствовал такую усталость, что не смог сделать ни шага. В конце концов он пришел к выводу, что в посещении магазина не было никакого смысла. В реальной жизни встретить эту тварь или хотя бы ее изображения достаточно трудно.

Виктор решил, что после всех этих «упражнений» его страх потерял свою силу. Ему удалось достигнуть определенных успехов, прогресс был налицо. Теперь он мог относительно спокойно проходить мимо зоомагазинов, мог рассматривать обложки природоведческих журналов, касаться их, несмотря на то, что могло, только могло, находиться внутри. После выхода из тюрьмы это частичное освобождение от фобии не испытывалось на прочность до этого утра, спустя четыре-пять дней после его панического буйства в комнате.

В половине десятого утра кто-то постучал в его дверь. Это была миссис Гриффитс, и впервые Виктор смог рассмотреть ее хорошенько. Она была разодета так, словно явилась на прием в сад Букингемского дворца. На ней был синий костюм, блузка с оборками, соломенная шляпка, украшенная белым нейлоновым цветком, такого же цвета ажурные перчатки и туфли на очень высоком каблуке. Все это вышло из моды лет тринадцать назад. Но Виктор не обратил на это никакого внимания. Он не мог отвести взгляда от левого лацкана ее пиджака. На нем красовалась золотая брошь в форме черепахи, панцирь ее состоял из камней, очень похожих на сапфиры.

– На вас поступили жалобы, мистер Дженнер, – произнесла она.

Домовладелица не выбирала выражений, не колебалась, не предваряла своих слов оговорками «боюсь, что» или «позвольте сказать вам». Она сразу же предъявила обвинение грубым, почти простонародным голосом, совершенно не вяжущимся с ее претенциозной внешностью. Виктор бросил взгляд на брошь, сглотнул и отвернулся. Но не почувствовал ни приближения обморока, ни тошноты. Даже подумал, что сможет взглянуть на нее снова, если сосредоточит взгляд на голубых камнях и не станет смотреть на крошечную выступающую голову.

– Стучали ночью, – продолжала хозяйка квартиры. – Топали. Колотили чем-то тяжелым о стену. – Виктор заметил, что она осматривает мебель, нет ли повреждений. – Что это было с вами?

– Мне снились дурные сны, – ответил он и снова взглянул на брошь.

– В следующий раз смотрите их, лежа в постели, – сказала миссис Гриффитс и, заметив его бледный вид и остановившийся взгляд, добавила: – Надеюсь, у вас все в порядке, мистер Дженнер. Хотелось бы верить, что у нас не будет никаких неприятностей. Кстати, полиция еще будет вас навещать?

– Нет, – ответил Виктор. – Ни в коем случае.

Хорошо бы переехать как можно скорее, подумал Виктор, когда она ушла. Закрыв глаза, он снова увидел брошь, светящийся темный образ на белом фоне, но постепенно он расплылся и исчез.

Глава 7

На платформе станции, как обычно, была схема метро. Виктор не стал смотреть на нее, так как уже заметил на табло, что следующий поезд пойдет до Эппинга. Это одна из последний станций Центральной линии. По небольшой дополнительной линии в часы пик шли поезда до Норт-Уилда и Онгара. Он стоял на платформе с обратным билетом в кармане, ожидая поезда, который пойдет только до Эппинга. В последующие недели он часто спрашивал себя: что было бы, если бы он посмотрел на схему метро? Как резко изменилась бы его жизнь, пошла бы, так сказать, по другому пути, по другой линии? Разумеется, Виктор мог передумать, не ехать в тот день в Эппинг. Но в конечном счете, видимо, нет. Скорее всего, к тому времени он уже решил сделать определенные шаги, избрать неизбежные линии поведения, хотя не отдавал себе в этом отчета.

Поездка была далекой и медленной, вскоре поезд нырнул в туннель и не выходил оттуда, пока не достиг восточного края Лондона. Виктор купил журналы «Эллери Куинз мистери мэгэзин» и «Прайвит ай». Поезд начал заполняться на станции «Ноттинг-Хилл-гейт». Пожилая располневшая женщина бросала жадные взгляды на его сиденье и вздыхала всякий раз, когда ее толкали или кто-то протискивался мимо. Уступать ей место Виктор не собирался. С какой стати? Никто из женщин ничего для него не сделал; они были явно враждебны ему: нерадивая мать, злобная старуха Мюриель, Полин, Розмари Стэнли, закричавшая и разбившая окно, когда он сдался на ее милость, эта бездушная Гриффитс. Он ничем не был обязан женщинам и даже слегка возмутился, когда пожилой мужчина уступил ей место.

После Лейтона поезд наконец вышел из туннеля. Виктор по этой линии так далеко еще не забирался. Это была сущая окраина, глазу открывались задние стороны домов с длинными садами, полными травы, цветов и грушевых деревьев, тянущимися до шоссе. Еще четыре станции, похожие друг на друга, как близнецы, а затем, после Бакхерст-Хилл, внезапно возникла сельская местность, часть окружающего Лондон зеленого пояса. Лоутон, Дебден и громадный участок, застроенный муниципальными домами с промышленными зонами, но и эти остатки мегаполиса сошли на нет. Опять пошли сельские дома и бесконечные сады. Поезд замедлил ход и остановился. Станция называлась «Тейдон-Буа».

Виктор уставился на название станции. Он не смотрел на схему метро, и ему не приходило в голову, что Тейдон-Буа будет в этом лесном углу, рядом с Эппингом. «Эссекс» – было написано в «Стандарде», и, конечно, это был Эссекс, столичный, но все-таки Эссекс. Одно из самых больших графств Англии, протянувшееся от Вудфорда на юге до Харвича на севере. Ему казалось, что буквы начали дрожать и расплываться. Покрывшись испариной, Виктор резко вскочил и, опершись руками на оконную раму, еще раз вчитался в название станции. Двери закрылись, и поезд тронулся. Виктор отвернулся и невидяще посмотрел в лицо попутчика, мужчины средних лет.

Сосед ему улыбнулся.

– Тейдон-Буа, – сказал он, – или Тейдон-Буэ, как называют его местные жители.

И захихикал своей шутке.

Виктор промолчал. Он сел на свое прежнее место, пытаясь справиться с дрожью в руках. Значит, вот где живет Флитвуд. Где-то там, за станционными зданиями и деревьями, находится дом с красивым фронтоном, с розами вокруг двери и кормушкой для птиц в саду. Если бы он посмотрел на схему метро, подумал Виктор, то увидел бы, где находится Тейдон-Буа, и не поехал бы по этой линии. Закрыв глаза, он никак не мог выкинуть из головы название этой станции. И буквы, словно живые, продолжали дрожать, наливаясь белым светом, а потом пустились в пляс. Теперь Виктор очень сожалел, что вообще решил в этот день выбраться из дома. Еще с утра его подташнивало и знобило. Может, он заболел, да и какой смысл был ехать в Эппинг? Что это могло ему дать? Купить дом ему не по карману, и там не будет сдаваемых квартир, в таких местах их никогда не бывает. Будто ему хотелось жить всего в миле от Флитвуда!

Поезд остановился в Эппинге, и Виктор вышел. Все равно это конец линии. Заколебался, подумав, что вполне можно было остаться в поезде и ехать обратно, но его остановило то, что его начало опять подташнивать. Свежий воздух должен помочь. Виктор и представить себе не мог, как его стошнит в вагоне, на глазах у людей.

Насколько он видел, Эппинг не особенно изменился. Хай-стрит даже казалась несколько спокойнее, менее загруженной автомобилями. Да и пробок почти не было. Виктор заметил уличные знаки, указывающие выезды на новое шоссе, построенное за десять его пошедших псу под хвост лет. Широкая рыночная площадь почти не изменилась. Такими же остались и водонапорная башня, выстроенная в форме замка, заметная за несколько миль, и церковь из серого камня, и большая треугольная лужайка, и высокие тенистые деревья. Виктор прошел город из конца в конец, от края леса, примыкающего к водонапорной башне, до больницы Святой Маргариты. Но во время своей прогулки ничего не замечал. Будто бы в его мозгу выключили какие-то проводки, и он мог думать только о Флитвуде и том факте, что бывший полицейский находится лишь в одной-двух милях от него, за склоном холма на юго-востоке. Или даже ближе, ведь жители Тейдон-Буа наверняка ездят сюда за покупками.

Шагая обратно, вниз по склону холма, он сознавал, что ищет Флитвуда. Здесь припарковалось достаточно много автомобилей, и Виктор заглядывал во все, ища наклейку с изображением человека в инвалидном кресле. Если Флитвуд делает покупки в городе, он должен быть в инвалидном кресле. Виктор заметил такое кресло возле супермаркета и зашел туда, снова почувствовав приступ тошноты. Но уже издали, ярдов с пятидесяти, увидел, что у человека в кресле, сидевшего к нему спиной, светлые волосы. Пройдя мимо него, Виктор оглянулся, сглотнул скопившуюся во рту слюну и увидел юношу с подтянутыми к груди коленями и искривленными болезнью руками.

Время было раннее, еще не было и двенадцати часов. Дождь, на который жаловалась Лиз Уэлч, снова начался – так же внезапно и мощно, с раскатами грома и редкими молниями над лесом. Виктор вошел в ближайшее кафе, взял чашку кофе и, поскольку лил дождь и близилось время обеда, гамбургер, салат и клубничный йогурт. Тошнота прошла. Дождь резко прекратился, как и начался, вышло солнце, принесшее тропическую жару. Блики на лужах слепили глаза, словно множество маленьких зеркал.

Виктор прочел объявления у магазина, торгующего газетами и журналами. Сдавалось несколько меблированных комнат: две или три в самом Эппинге, одна в Норт-Уилде и одна в Тейдон-Буа. Он записал номера телефонов. Норт-уилдовское объявление предлагало «справиться внутри», но, когда он вошел в магазин, девушка за прилавком сказала, что комната сдана несколько недель назад, просто владельцы не потрудились снять объявление, она не знает почему.

– Могу я дойти отсюда пешком до Тейдон-Буа?

Девушка с улыбкой посмотрела на него:

– Вы,наверно, можете. Про себя я знаю, что нет. – Собеседница Виктора, видимо, решила, что он заинтересовался сдаваемой там комнатой. – Думаю, что тот дом уже сдан. Большинство этих объявлений устарело.

Говорила она с равнодушием служащей, работа которой неприятна и скучна.

Виктор не собирался идти в Тейдон-Буа и не представлял, почему задал этот вопрос. Что и говорить о жизни там! Оказавшись на улице, он направился к станции метро. Раз уж хочется жить за пределами Лондона, чем плохи пригороды, находящиеся у реки, например Кью, или Ричмонд, или граница с Хертфордширом на севере? На станции стоял поезд, но отправлялся он не скоро. В вагон вошла пожилая женщина с хозяйственной сумкой. Кроме нее и Виктора, никого не было. Вскоре Дженнер понял, что с ней что-то неладно, что она, видимо, входит в разряд городских сумасшедших, с головой у нее точно было не в порядке. Женщина была одета в длинную юбку с красными цветами и майку с номером, как у американского бейсболиста. Совершенно неподходящая одежда для ее возраста, но туфли и чулки были вполне приличными, а на голове красовалась вязаная старушечья шапка с завязками под нижней челюстью.

Сперва женщина просто сидела, улыбаясь и кивая, переставляя сумки, то одну справа от себя, другую слева, потом обе справа, потом обе между колен. Двери вагона закрылись, содрогнулись, открылись снова. Женщина поднялась, оставив сумки на месте, побежала вприпрыжку в конец вагона и опустила окно между ним и следующим, побежала в другой конец и сделала то же самое с окном там. Высунулась из открытых дверей, посмотрела в оба конца залитой солнцем безлюдной платформы. Виктор понял, что она представляет себя либо охранником, либо частным детективом, и по его хребту прошла холодная дрожь. Женщине было не меньше семидесяти лет. Он не помнил, чтобы видел охранников в поездах метро даже в прежние дни, хотя они и существовали, и теперь эту роль взяла на себя выжившая из ума старуха. Он понимал это, но все-таки вздрогнул, когда она, высунувшись, закричала: «Двери закрываются!»

То ли это было совпадением, то ли женщина что-то знала, но во время ее выкрика двери стали закрываться. Она заскочила внутрь и, с явным удовольствием потирая ладони, обратилась к Виктору: «До Ливерпуль-стрит, Оксфорд-серкус, Уайт-сити и Илинг-Бродвей посадка окончена!»

Виктор промолчал. Он был в явном замешательстве и не знал, что ему делать. В голову вернулась мысль, пришедшая еще накануне в доме Уэлчей. Тот психолог утверждал, что тюрьма делает сумасшедшими всех, кто провел там более пяти лет. Он, Виктор, просидел вдвое дольше. Он судорожно начал искать у себя похожие симптомы, пытаясь справиться с наступающей паникой, уже ощущая у себя зачатки отклонения от нормы и едва понятные желания. Станет он когда-нибудь таким, как эта старуха? Она снова сидела напротив него, переставляя сумки, что-то шепча и улыбаясь. Поезд набрал скорость и шел к Тейдон-Буа. Соседка Виктора пробежала вприпрыжку по проходу между сиденьями, ухватила ручку вагонной двери и стала пытаться открыть ее. Дженнер с ужасом подумал, что она хочет выброситься. Он не знал, что делать. Ее сумки остались на полу напротив него, и он вздрогнул, заметив, что одна из них начала двигаться, – легкое движение вбок, ткань сумки то раздувалась, то спадала. Внутри могло находиться какое-то живое существо – кролик? Тварь, называть которую он не хотел? Или просто пластик сумки так реагировал на перемену температур? Но Виктор не думал, что дело в этом. Он поднялся и облокотился на дверь. Старуха подошла к нему впритык и подняла взгляд к его лицу.

Поезд, казалось, шел до Тейдон-Буа несколько часов. Замедлял ход, потом снова набирал скорость и наконец остановился на станции. Двери открылись, и Виктор с громадным облегчением вышел. Он собирался пробежать по платформе, сесть в следующий вагон и сам не понимал, почему встал, наслаждаясь вновь обретенной свободой. Старуха крикнула за его спиной: «Двери закрываются!»

Виктор смотрел, как поезд набирает ход, унося с собой сумасшедшую. Впоследствии он думал, что, несмотря ни на что, все равно бы вышел на этой станции. Это была его судьба, жребий, или так сложились звезды, в конце концов, что-то свыше заставило его сойти на этой станции. Но в ту минуту Виктор был раздражен тем, что упустил поезд, оставшись на платформе. Возможно, следующего поезда пришлось бы ждать не меньше получаса.

Это пустая трата времени и денег, подумал он, выходя со станции и пробивая использованный билет. Теперь, покончив с тем, что собирался делать в Тейдон-Буа, он возьмет билет в один конец до Уэст-Эктон. А что он собирался делать? «Искать дом Флитвуда», – ответил негромкий, спокойный голос.

Городок оказался гораздо больше, чем ожидал Дженнер. В его центре была разбита громадная лужайка, пересеченная дубовой аллеей. Вокруг лужайки стояли дома, церковь, ратуша, а расходящиеся от нее улицы показывали, что этими постройками Тейдон-Буа не ограничился, что есть еще и другие районы. Виктор направился вдоль магазинов, ощущая, как в нем растет чувство настороженности и незащищенности. Он заметил машину с заветной наклейкой на ветровом стекле. Но таких наклеек тысячи. Алан как-то рассказал ему, что получить такую несложно. Врачи выписывают эту наклейку чуть ли не по причине мозолей или приступа подагры. Нет причин полагать, что эта машина, стоящая у торговых рядов, принадлежит Флитвуду. И нигде не видно человека в инвалидном кресле или на костылях. Виктор увидел в одной из витрин отражение своего лица – хмурого, вытянутого, темные глаза запали и лихорадочно блестели, короткие черные волосы были тронуты сединой. Виктору пришла более странная, чем обычно, мысль: возраст, как и мороз, приносит белизну, увядание, вред, уничтожающий все яркие свидетельства желаний. Узнал бы теперь его Флитвуд, если бы встретил?

Если фотографии не лгали, бывший полицейский почти не изменился. Но с чего ему меняться? Он то и дело лежит в больницах, его обслуживают, о нем заботятся, его балуют, он ведет безбедную, беззаботную жизнь, не делает ничего и не подвергается ничему такому, что могло привести к ранним морщинам или седине. Виктору зримо вспомнилась та спальня в доме 62 по улице Солент-гарденз, он, стоящий спиной к шкафу, держащий перед собой Розмари Стэнли, обхватив за талию. Дверь распахивается, и в проеме стоит Флитвуд – Флитвуд, неспособный предвидеть, что через две или три минуты он до конца жизни потеряет способность стоять и ходить. И в эти моменты они смотрели друг на друга, разговаривали друг с другом, а потом Виктор отпустил заложницу, и она бросилась в объятия полицейского. А может, прошло целых пять минут до того, как ветер задул внутрь шторы, и Виктор краем глаза заметил человека, карабкающегося по лестнице. Флитвуд повернулся спиной, и Виктор в него выстрелил. От силы пять минут они разглядывали лица друг друга, смотрели друг другу в глаза, и Дэвид отказался поверить его словам, демонстративно повернувшись к нему спиной, бросил вызов Виктору. Вызов был принят, и пистолет выстрелил, но перед этим они изучили лица друг друга лучше, чем каждый из них знал лицо своей матери, не хуже чем собственные, глядящие на них из зеркала.

Или просто у Виктора разыгралось воображение? Или это чушь, и он думает, что так легко узнает лицо Флитвуда только потому, что не мог отвести взгляда от фотографий из газетных и журнальных вырезок? У Дэвида Флитвуда не было такой возможности. У него на руках могли быть только фото десятилетней давности. Первая – Виктор, выходящий из дома 62 по Солент-гарденз между двумя полицейскими. Вторая, о которой Дженнер старался забыть, – безликая, не годящаяся для опознания. На ней человека, обвиненного в том, что он стрелял в полицейского, выводят из зала суда, а он, пытаясь скрыться от вездесущих репортеров, закрывает лицо полой черного пальто. Виктор оглянулся и заметил женщину с забинтованной ногой, которая вышла из магазина и села в машину с инвалидной наклейкой. В поисках нужного дома он блуждал по маленьким уютным улочкам, краем глаза отмечая сады в белых и розовых цветах и зеленеющие деревья. Здесь было так много домов, построенных в том же стиле, что и жилище полицейского, похожих на дом Флитвуда как две капли воды, но Виктор понимал, что ни один из них не был тем.

Улица, по которой он шел, опять привела его к главной площади. За ней, за деревьями виднелись еще более красивые, окаймленные цветущими садами улицы, кирпичные дома, оштукатуренные, обитые досками, с поднимающимися вьющимися растениями, с тюльпанами на клумбах. Виктор пересек дорогу и пошел по лужайке, испытывая дурное предчувствие, не сомневаясь, что, едва увидев, узнает нужный ему дом. Теперь он ругал себя: неужели он с самого начала не мог пойти по самому простому пути – нужно было сразу зайти на почту или поискать в телефонной будке адресную книгу. Уже сейчас у него на руках был бы адрес Флитвуда. А вместо этого он мечется по этому городку, словно загнанный заяц.

Виктор дошел до дубовой аллеи, пересекающей лужайку по диагонали. Она привела бы его обратно к центру городка и многочисленным магазинам. Едва войдя в тень дубовых ветвей, Виктор увидел то, от чего сердце будто ухнуло вниз, а потом, будто через силу, мучительно забилось. С дальнего конца аллеи к нему медленно приближались мужчина с девушкой, и мужчина сидел в инвалидном кресле.

Они были далеко, и Виктор не мог разглядеть их лиц, он только смог понять, что на девушке красная блузка, а на мужчине синий пуловер, но и этого было достаточно, чтобы Виктор поверил в то, что перед ним Дэвид Флитвуд. Полицейский сам приводил в движение кресло, девушка шла рядом, и они о чем-то оживленно разговаривали. И хотя было довольно далеко, Виктор слышал ясный, счастливый, беззаботный смех девушки. Это, должно быть, Клара, подумал он, его подружка по имени Клара. Через несколько секунд, хотя они двигались медленно, он сможет отлично разглядеть их лица, а они его. Он не сможет отвести взгляда от этого лица с правильными чертами, мужественным подбородком и черными бровями. Это случится в первый раз за десять лет, но лишь во второй раз за всю его жизнь. Виктор даже не понял, что произошло. Он вовсе не пытался избежать этой встречи. Видимо, просто сдали нервы, и ноги сами понесли его прочь с аллеи. Он и сам не заметил, как пересек газон, шоссе, гаражи и оказался на противоположной стороне улицы, рядом с пабом и гаражами. И тогда он побежал к станции, словно едва мог успеть на поезд.

Глава 8

В прежние дни Виктор покупал по меньшей мере две ежедневные газеты и одну вечернюю, «Рейдио таймс» и «Ти-ви таймс», «Ридерз дайджест», «Уич?» и «Уот кар?», иногда даже «Плейбой» и «Форум», хотя первый наводил на него скуку, а последний вызывал отвращение. Увлечение Кэла порнографией, мягкой и жесткой, было ему непонятно. Когда Виктор работал у Алана, ему часто приходилось ждать, и читал он главным образом сидя в машине. Иногда он даже покупал солидные издания, «Спектейтор» или «Экономист», но вскоре осознал, что хочет произвести этими покупками впечатление на клиента, который будет ошеломлен, увидев шофера, внимательно изучающего заумную литературную критику или политическую полемику. Почти всегда на журнальном столике квартиры в Финчли лежала груда газет и журналов, хотя Виктор не копил их, как Мюриель.

Один психиатр писал в «Ридерз дайджест», что модели поведения людей обычно возобновляются, даже если обстоятельства изменились, и существовал период вынужденной их перемены. «Именно это и происходит со мной сейчас», – думал Виктор, покупая очередную газету или журнал, успокаивая себя тем, что другие так называемые модели поведения могут не проявляться сколь угодно долго. Итак, он снова стал покупать две ежедневные и одну вечернюю газеты, не забывая читать их от корки до корки, и таким образом наткнулся на сообщение об аресте человека за изнасилование той девушки в парке Ганнерсбери. Маленькая заметка внизу страницы, и только. Фамилия преступника не упоминалась, но отмечалось, что ему двадцать три года, что он жил в Саутолле. Обвиняемый предстал утром перед эктонским судом магистратов и привлечен к судебной ответственности. Виктор подумал, что, может, этот человек тоже секретор с редкой группой крови. По крайней мере, это означало, что полиция оставит его самого в покое – до следующего раза, само собой.

В газетах ничего не было о Флитвуде. Понятно, Флитвуд не знаменитость, каждый шаг которой становится новостью для поклонников. Скорее всего, никакой информации публиковаться не будет, пока не выйдут в свет его мемуары. Виктор твердил себе, что так много думает о Флитвуде лишь из-за того, что совсем не хочет «прославиться» благодаря этим воспоминаниям. Сперва он горько сожалел, что убежал, когда казалось, что он и бывший детектив-сержант должны непременно встретиться, хотя понимал, что бежать его заставила паника, почти не поддающаяся контролю. А потом решил, что это к лучшему: что они могли сказать друг другу, разве что дать волю гневу и взаимным обвинениям. Однако что будет в этой книге? Появится он там, изображенным в таком свете, что всякий, кто прочет книгу, будет избегать и ненавидеть его?

Однажды утром приехал Том сообщить, что узнал о вакансии на работу, если Виктору это интересно. Владельцу местного винного магазина требовался водитель для доставки товара. Том заметил это объявление в витрине. В этот магазин он ходил тем воскресным утром купить болгарский кларет.

– Тебе придется сказать о своем прошлом, – с неловкостью заметил Том.

– На эту вакансию откликнется сотня людей. Из них только я отсидел десять лет, так что, наверное, мне она и достанется, так ведь?

– Я не хочу давить на тебя, Виктор, ты это знаешь, но тебе нужно быть хоть немного увереннее.

Виктор решил, что раз Том здесь, он вполне может задать вопрос, который мучил его в последние дни. И показал ему статью в «Стандард» о книге Флитвуда.

– Я не настолько компетентен, чтобы судить, будет ли это клеветой, – сказал Том с обеспокоенным видом. – Не имею понятия. Не думаю, что он может писать о тебе все, что захочет, но, честно говоря, не знаю.

– Наверно, можно выяснить у какого-нибудь адвоката.

– Да, но за это придется раскошелиться. Я вот что тебе скажу. Ты можешь навести справки в Бюро консультаций для населения. Там есть адвокат, он дает советы бесплатно.

Вместо этого Виктор пошел в публичную библиотеку, где были телефонные справочники со всей страны. Стал искать там адрес Флитвуда и нашел его – «Флитвуд Д. Г., «Сан-Суси» [13], Тейдон-Манор-драйв, Тейдон-Буа». Виктор знал, что название дома французское, но не знал, что оно означает. Не долго думая, взял с полки словарь и нашел «souci». Что означает «Sans», он уже знал. Это переводилось как «беззаботный» или «беззаботность». Виктор счел, что название для дома странное. Сам ли Флитвуд выдумал его, и действительно ли он так уж беззаботен? Хотя может быть и так. Ему не о чем беспокоиться, не нужно забывать ужасного прошлого, бояться ненадежного будущего. Ему не нужна работа, он, видимо, получает приличную пенсию, и его не особенно заботит наступление старости.

Виктор не хотел возить товар в винный магазин, эта мысль казалась ему нелепой. Кроме того, главным образом, ему бы пришлось не сидеть за баранкой, а таскать по лестницам на собственном горбу тяжелые ящики. Но, несмотря на это, он поехал на метро до станции «Парк-Ройял» и нашел этот магазин, убогое заведение с витринами, обклеенными флаерами о низких ценах и поразительных скидках. Объявления о предложении работы не было, а когда Виктор зашел внутрь и спросил, ему ответили, что место уже занято.

Возвращаясь пешком к метро, Дженнер понимал, что отказался бы, даже если бы ему предложили это место. Из-за этой работы пришлось бы оставаться здесь, либо жить в доме миссис Гриффитс, либо искать другое жилье поблизости. Ему все еще хотелось уехать подальше. Как только он закрывал глаза, то снова и снова возвращался в Эппинг и Тейдон-Буа с зеленой площадью и дубовой аллеей. Этот городок ассоциировался в его памяти с каким-то спокойствием, с ласковой, пронизанной солнцем тишиной. Но там жил Флитвуд, тем самым не давая возможности ему туда переехать, и Виктор почувствовал, как в душе нарастает волна возмущения. Сейчас ему казалось, что этот полицейский опять толкает его в пропасть отчаяния. Десять лет назад по его вине Дженнер оказался в тюрьме и провел там лучшие десять лет своей жизни. Теперь Флитвуд изгонял его, словно из рая, из единственного на свете места, где ему хотелось жить.

После возвращения из Тейдон-Буа, после долгого и тяжкого пути из одного конца Лондона в другой, его мучило сознание незавершенного дела. Нужно было не убегать, нужно было не сдавать позиций. Виктору часто приходила в голову странная мысль, когда он шел по Твайфорд-авеню, как сейчас, сидел в комнате или, лежа в постели, ронял журнал, потому что уставал читать – мысль, что, если бы он тогда встретился с Флитвудом, поговорил с ним, чары бы рассеялись. Например, он больше бы не считал невозможным поселиться в Эппинге или даже в Тейдон-Буа. Его покинул бы сжигающий страх неожиданной встречи с полицейским, например, когда он выходит из дома или направляется в магазин. Ведь вполне возможно, что после разговора с Флитвудом они могли бы случайно встречаться на улице или на дубовой аллее, здороваться и, может, обмениваться замечаниями о погоде. Возможно, но маловероятно, вынужден был признать Виктор. Как-никак нужно иметь в виду его книгу и тот факт, от которого не отделаться: Флитвуд причинил ему невосполнимый вред. Разумеется, большинство людей сказало бы, что они квиты, что вред причинен и Флитвуду. Ну и ладно, подумал Виктор, только вред нужно измерять по его продолжительности, а теперь, и это никто не сможет отрицать, полицейский вполне доволен жизнью. Он знаменитый и уважаемый человек, автор бестселлера, живущий в доме под названием «Беззаботность», в то время как он… Нет смысла раз за разом погружаться во все это снова. Ничто не изменит его отношения к факту незавершенного дела, которое будет тяготить его, пока не будет поставлена жирная точка.

В доме миссис Гриффитс, на первом этаже, в темном углу за лестницей находился телефон-автомат. Когда-то там стоял шкаф, потом его стенки и дверцу убрали, чтобы освободить немного места. Когда, стоя у телефона, поднимешь взгляд, то видна задняя часть ступеней лестницы, шероховатая древесина, до сих пор некрашеная, хотя дому уже около ста лет. Жильцы годами записывали телефонные номера карандашами и шариковыми авторучками на задней стороне этих сосновых ступеней.

Виктор записал телефон Флитвуда на тот же листок, где Том оставил адрес винного магазина. Теперь он вывел цифры на ступеньке и, поддавшись порыву, добавил рядом «Дэвид Флитвуд», смутно представляя, как пройдет совсем немного времени, как кто-то другой, стоя с трубкой в руке, будет смотреть на эту надпись и удивляться, дожидаясь, когда ему ответят. Написал имя Флитвуда, потом набрал номер его телефона. Виктор был уверен, что в доме один. Обычно в это время так и бывало, и Норин всегда уходила, когда наступало время обеда.

Он досчитал до семи, потом, видимо, его соединили, а потом послышались частые, отрывистые гудки. Виктор держал трубку, вытянув провод на всю длину, присев на корточки, и все потому, что не доверял себе, боялся, что, как только он услышит голос на том конце провода, колени его подогнутся и он окажется на полу. В руке он держал десятипенсовую монету. Протянул руку вверх, опустил ее в прорезь. Мужской голос произнес:

– Алло? Дэвид Флитвуд.

Виктор опустился на колени. Голос не изменился. Он узнал бы его и без упоминания имени. Последний раз он слышал его в той спальне. Он произнес тише, чем сейчас: «Чья это кровь?»

Флитвуд заговорил снова, с ноткой легкого раздражения:

– Алло?

Виктор никогда не обращался к нему по имени. В той комнате он, естественно, даже фамилии его не знал. Теперь произнес его хриплым шепотом:

– Дэвид.

Он не услышал того, что ему ответили. Трубка выскользнула из руки и закачалась на проводе. Виктор встал и положил ее на место. Услышал собственный стон и продолжал стоять, прижавшись лбом к ступеньке, где было написано имя Флитвуда и его телефон. Почему он так и не смог заговорить с ним? Что с ним случилось? Нужно было объяснить, кто он. Даже если бы бывший полицейский бросил трубку, что из того? Уж точно, это не причинило бы ему никакого вреда. А может быть, Флитвуд не бросил бы трубку, но тон его разговора был холодно-вежливым, и, возможно, дал бы согласие на встречу, если бы Виктор спросил, можно ли приехать, повидаться с ним и поговорить о книге.

Этот голос звенел и звенел у него в ушах. Виктор поднялся по лестнице в свою комнату и бросился на кровать ничком. Голос Флитвуда продолжал звучать в его голове, говорить те слова, которые он сказал за час между приездом на улицу Солент-гарденз и падением на лестничную площадку с пулей в позвоночнике. Виктор помнил каждое сказанное слово так ясно, словно в мозгу у него был магнитофон, который требовалось только включить.

«Это очень разумно с вашей стороны. Мисс Стэнли, подойдите, пожалуйста, сюда. Вы будете в полной безопасности».

Виктор сказал, что Флитвуд должен дать ему обещание.

«Какое же?»

Та же нотка раздражения, как только что по телефону.

Потом его ультиматум, его предложение, его просьба о том, чтобы ему позволили уйти из дома и дали пять минут форы, как у играющих в прятки детей. Но Флитвуд ничего не обещал, потому что тут появился другой полицейский наверху лестницы, ветер поднял штору, и Виктор увидел его.

«Отведи ее вниз», – проговорил Флитвуд.

Пистолет в руке Виктора выстрелил, заполнив комнату и маленький дом самым громким звуком, какой он слышал в жизни, сотрясая его тело от пальцев ног до кончиков волос так, что он чуть не свалился от этой дрожи на пол. Но там оказался Флитвуд, повалился лицом вниз к лестничным балясинам, ухватился за них и начал медленно сползать в полной тишине. А Виктор кричал. Молчание и крик, казалось, длились целую вечность, пока в них не вмешался спокойный голос раненого полицейского, спросив: «Чья это кровь?»

Виктор вспоминал все это, его разум прокручивал эту пленку бесконечно много раз. Но когда же в таком случае Флитвуд сказал ему, что не верит, что пистолет настоящий? Должно быть, он повторял эти слова снова и снова, потому что именно они заставили Виктора выстрелить, чтобы доказать, что он не лжет. Но почему тогда Виктор никак не мог вставить слова полицейского в эту запись? Они обязательно должны были быть, иначе все теряло всякий смысл. Может быть, он сейчас чересчур сбит с толку, оглушен этим вновь услышанным голосом и не в состоянии как следует все вспомнить.

Встав с кровати, Дженнер посмотрелся в зеркало, придвинув лицо как можно ближе к его поверхности. Оно было бледным, вытянутым, глаза неестественно блестели, а их цвет был таким темным, словно их специально окунули в чернила. В уголке рта дергалась какая-то мышца. Это называлось хорея, «живая плоть». Он читал о ней статью в «Ридерз дайджест». Зеркало стало ненавистно ему, он снял его и положил на полку возле раковины. Миссис Гриффитс или Норин по понедельникам вешали чистое полотенце, такое тонкое, что ему порой казалось, оно расползется прямо в руках. Оно было слишком большим для того, чтобы вытирать руки, но его катастрофически не хватало после душа. И самым неприятным был его цвет – оно было розовым. Видимо, женщины считали, что оно должно подходить к бледно-розовым нейлоновым простыням. Виктор взял полотенце, кусок мыла с раковины и пошел по коридору в ванную. Поскольку у него оставалось всего две десятипенсовые монеты, ему было жалко их тратить на нагрев воды. Он вымылся быстро, и это не помогло ему расслабиться и успокоиться. Вернувшись в комнату, натянул чистые джинсы, единственную хорошую рубашку и пиджак, оставшийся еще с тех пор, как он жил в Финчли. Темно-зеленый вельвет, в мелкий рубчик. Он заплатил за него громадные по тем временам деньги – двадцать пять фунтов. Выглядел пиджак слегка поношенным и определенно старомодным, но лучшего у Виктора не было.

Он уже не чувствовал себя ни испуганно, ни расстроенно, скорее возбужденно. Причем до такой степени, что пришлось заставить себя весь путь до станции метро «Уэст-Эктон», а это составляло по крайней мере четверть мили, идти спокойно и уверенно, а не бежать сломя голову. Но у окошка кассы его голос звучал хрипло и прерывисто, когда он просил билет до Тейдон-Буа и обратно.

Служащий на заправочной станции рядом с городской площадью объяснил Виктору, где находится Тейдон-Манор-драйв. Было половина четвертого, Дженнер не обедал, не выпил даже чашки кофе. Но голода не ощущал. Мысль о еде вызывала легкую тошноту, поэтому он направился в глубь дубовой аллеи.

Погода была такой же, как и в прошлый раз, когда он был здесь на прошлой неделе: за ливнями следовали прорывы яркого, жаркого, солнечного дня. На обочине дороги все еще стояли лужи. Деревья за прошедшую неделю отцвели, повсюду лежали белые и розовые лепестки. Теперь наступила очередь яблонь и болиголова. Виктор шел по аллее, где всего семь дней назад заметил девушку и человека в инвалидной коляске. Может быть, Флитвуд всегда выезжает на прогулку во второй половине дня? Может, как раз сейчас закрывает дверь дома? Если это так, то Дженнер решил подождать его, хотя мысль о том, чтобы оставаться на месте, была невыносима. Он заставил себя перейти с бега на шаг.

Следуя указаниям, полученным на заправочной станции, Виктор обогнул окаймленный деревьями пруд. Оттуда начиналась Тейдон-Манор-драйв. Эта дорога была похожа на проселочную грунтовку, дома были выстроены из красивого дерева разных пород. Высокие каштаны были в сотнях светло-кремовых, напоминающих свечи, цветов. Желтофиоли, походящие расцветкой на персидский ковер, окаймляли лужайки с густой, мягкой травой, поздние нарциссы и тюльпаны заполняли кадки и ящики на подоконниках, словно клумбы не могли вместить всех цветов, необходимых здешним обитателям. Все дома отличались друг от друга размерами, каждый стоял особняком и был окружен садом. Виктор увидел перед собой Сан-Суси, когда дошел до дома номер двадцать. Дорога слегка изгибалась вправо, и дом Флитвуда был обращен к нему под углом.

Дом был небольшим, менее привлекательным и впечатляющим, чем на фотографии. Газон перед дорогой, с кормушкой для птиц, был размером от силы пятнадцать на двенадцать футов. Никаких птиц Дженнер не заметил и поэтому решил, что та, что он увидел на том старом фото в журнале, была настоящей. На клумбе перед домом не было тюльпанов, их головки были аккуратно срезаны. Должно быть, он нанимает садовника, подумал Виктор, потому что весь сад содержался в образцовом порядке: газон был подстрижен, края выровнены, вьющиеся розы привязаны к решетке. Тяжело дыша, хотя весь путь он старался сохранять спокойствие, Виктор стоял и смотрел на дом. На белых воротах было написано черными буквами «Сан-Суси», а над парадной дверью, дубовой, обитой гвоздями, был номер двадцать восемь. За все время, что он здесь провел, Дженнер так и не заметил никаких признаков присутствия людей, хотя сам не знал, какими они должны быть.

Он проделал весь этот путь на волне возбуждения и чувства, что не может больше откладывать неизбежное, но теперь, достигнув цели, обнаружил, что не хочет открывать ворота. Даже теперь ему ничто не мешало повернуться и проделать весь путь в обратном направлении. Смутная мысль о раскаянии, горечи, недовольстве, которые это вызовет, удержала его. Дженнер облизнул губы, сглотнул и протянул руку к воротам. Пальцы коснулись черных букв, чуть возвышавшихся над белыми досками. Хотя место было тенистым из-за высоких кустов и деревьев, тропинка, ведущая к парадной двери, была залита солнцем. В воздухе ощущалось приближение начала лета, тепла и света. Солнечные лучи приятно грели лицо. Виктор подумал, позвонить или постучать бронзовым дверным молотком в виде римского воина. Остановился на звонке, сделал резкий вдох, приставил палец к кнопке и нажал.

Никто не вышел. Виктор позвонил снова. Опять никого. Конечно, если Флитвуд в доме один, ему потребуется какое-то время, чтобы ответить на звонок, потому что к двери нужно подъехать в инвалидном кресле. Дженнер продолжал стоять у двери, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, не готовясь ничего сказать. Воздух был насыщен свежим цветочным запахом, который он ощущал давно в прошлом, но не мог вспомнить где. Позвонил в третий раз. Должно быть, Флитвуда нет дома.

Виктор посмотрел в два передних окна уютно обставленной комнаты. Внутри были книжные полки, картины на стенах, цветы в вазах. На журнальном столике лежала сложенная газета «Гардиан», рядом с ней пачка сигарет, стеклянная настольная зажигалка и как будто бы адресная книга. Он пошел вокруг дома, но окон больше не было, кроме одного, ванной или туалета. Цветочный запах ощущался гораздо сильнее, когда Виктор миновал боковую стену и оказался позади дома. Запах цветов здесь был еще сильнее. Оглянувшись по сторонам, Виктор заметил какое-то вьющееся растение, густо покрытое розовато-золотистыми цветами, возможно жимолость. Она закрывала всю заднюю часть дома. Дженнер сделал несколько шагов по дорожке, потом остановился и оглянулся. На каменной террасе, шедшей во всю длину дома, в дальнем конце, закрытая цветами жимолости, стояла девушка и смотрела на него. Перед ней был круглый садовый столик из тика, в центре был закреплен пляжный зонтик, его тент в сине-белую полоску еще не был раскрыт.

Это была та девушка, что шла по аллее вместе с Флитвудом неделю назад. Хотя Виктор видел ее только издали, он почему-то был в этом уверен.

– Привет, – сказала она. – Это вы звонили? Телефон плохо работает, видимо, где-то перебило провод.

Он сделал два шага к ней по траве, к краю террасы. Слегка улыбаясь, полагая, видимо, что Виктор пришел снять показания счетчика или предложить какой-то товар, девушка нагнулась над столом, чтобы раскрыть зонтик.

– Что привело вас сюда?

Виктор не ответил, потому что широкий зонтик раскрылся и девушка отошла в сторону, открыв взгляду застекленные двери, соединяющие террасу и дом. Там стояло инвалидное кресло, в котором сидел Дэвид Флитвуд, держа руки на колесах. Хватило быстрого взгляда, чтобы понять: он не узнал Виктора. На лице бывшего полицейского было немного любопытства и легкая вежливая улыбка. Виктору сжал горло необъяснимый спазм, но при этом он испытывал явное удовольствие, поняв, что в жизни Флитвуд выглядел значительно старше, чем на фотографиях. Дженнер облизнул губы. Он не был готов к тому, что Флитвуд его не узнает, и не знал, что делать дальше. Хозяин дома, привычно вращая колеса, съехал по пандусу и остановился примерно в ярде от стола. Виктор проговорил:

– Я Виктор Дженнер. – И добавил: – Вы должны помнить мое имя.

Девушке эта фраза ничего не сказала. Она придвинула к столу один из шезлонгов и села. В выражении лица Флитвуда, широкого, смуглого, с черными бровями и ясными синими глазами, произошла перемена. Оно было не столько мрачным, сколько недоумевающим и удивленным.

– Что вы сказали?

– Сказал, что я Виктор Дженнер.

– Господи, – произнес Флитвуд. – Господи, вот так так…

Девушка вопросительно посмотрела на Дэвида. Он попросил:

– Клара, принеси нам по чашке чая. Ты не против? Не будешь возражать, если я попрошу тебя оставить нас вдвоем на пять минут, так ведь?

Девушка широко раскрыла глаза:

– Оставить вас вдвоем? Почему?

– Пожалуйста, Клара. Сделай это для меня.

Голос бывшего полицейского стал настойчивым, в нем проскользнула нотка испуга.

– Хорошо.

Девушка встала. Она была красива. Виктор удивился, что отметил это в такую минуту, и почувствовал себя слегка ошеломленным, смущенным ее внешностью: копной белокурых волос, белой кожей, правильными чертами лица. Ясные синевато-зеленые глаза недоуменно обратились с Флитвуда на него, потом снова на Флитвуда:

– С тобой будет все хорошо?

– Конечно.

Девушка пошла в дом. Сперва неуверенно, потом быстрее, она скрылась за дверью, ведущей на кухню. У Флитвуда был спокойный, твердый голос. Полицейский навсегда остается полицейским, подумал Виктор. Флитвуд, казалось, заставлял себя оставаться спокойным – Дженнер всегда завидовал людям, способным контролировать эмоции и чувства.

– Зачем вы приехали?

– Не знаю, – ответил Виктор. Он и в самом деле не знал, зачем приехал. – Я хотел вас увидеть. Я уже три недели на свободе. Почти месяц прошел.

– Знаю, – проговорил Флитвуд. – Мне сообщили.

Казалось, он вспоминает, что ему сказали далеко не только это, что его предупредилио том, что Виктор снова на свободе, или он сам насторожился, узнав об этом. Его сильные, крепкие, смуглые руки сжимали колеса инвалидного кресла.

– Вот не думал, что мы встретимся – таким образом.

Виктор чуть ли не с отчаянием повторил:

– Я хотел видеть вас.

– Это случайно не вы звонили в обеденное время?

Виктор кивнул. Облизнул губы и утер их тыльной стороной ладони. Край стола врезался ему в бедра, и он грузно оперся на него обеими руками.

– Будьте добры, садитесь, – тут же предложил Флитвуд и, когда Виктор сел в один из шезлонгов, добавил: – Вот и хорошо. – Казалось, он испытал облегчение или вновь обрел хладнокровие. – Не хотите сигарету? Нет? Мне бы тоже не стоило, я и так слишком много курю, но сейчас не могу удержаться. Я рад, что это звонили вы.

Виктор обнаружил, что держится за сиденье шезлонга, до боли сжимая углы накрытой брезентом подушки.

– Почему… почему вы рады?

– Одно время я получал очень неприятные телефонные звонки. Не столько непристойные, сколько злобные, оскорбительные. И анонимные письма. Но звонки были несколько… ну, раздражающими. И они снова начались в последнее время.

Девушка по имени Клара вернулась с подносом.

– Они отвратительны, – продолжила она. – Называют Дэвида «фараоном», «легавым», а главное – сожалеют о том, что тот мерзавец не довел дела до конца, так и не убив его.

Виктор издал какой-то невнятный звук. Было ясно, что Клара считает его старым приятелем Флитвуда с тех времен, когда еще не была знакома с ним. И сам Флитвуд был неприятно поражен тем, что она сказала. Он затянулся сигаретой, выпустил дым и заговорил:

– Это Клара Конуэй. Если, как предполагаю, вы узнали, где я живу, из интервью в «Стандард», то знаете, кто она. – Он сделал паузу, и Виктор едва заметно кивнул. – А где живете сами?

В голосе его звучала какая-то властность, он был требовательным, хоть и добрым. Может быть, Виктор поэтому ответил так, словно подавал заявление о приеме на работу или о выдаче документа:

– Эктон, Толлешант-авеню, 46. – И добавил: – У меня комната.

Клара выглядела озадаченно, настороженно. Она подала Виктору чашку чая и указала на сахарницу. Руки у нее были маленькими, загорелыми, довольно полными. И хотя худощавой она не была, однако никто не назвал бы ее пухлой, разве что хорошо сложенной и аппетитной. Когда она наклонилась, чтобы взять сахарницу и передать Флитвуду, Виктор увидел верх ее округлых, гладких грудей над вырезом бело-розового платья. Ее брови, словно крылья мотылька, были сведены домиком.

Флитвуд прикурил вторую сигарету, не затушив первую.

– Я возьму одну, – сказал Виктор. – С вашего разрешения.

– Конечно, – разрешил бывший полицейский, придвинув к нему пачку.

От первой затяжки у Виктора закружилась голова. К горлу подступила тошнота, столь знакомая ему в последнее время. Он закрыл глаза и наклонился над столом.

– Ну-ну, – послышался голос Флитвуда, – держитесь. Вы здоровы?

– Через минуту буду в порядке, – пробормотал Виктор. – Я не курил много… много лет.

Заставив себя открыть глаза, он посмотрел на Флитвуда, и бывший полицейский будто потерял толику уверенности. Следующую фразу он произнес чуть мягче:

– Знаете, когда вы только появились и сказали, кто вы такой, я подумал: он сделает то, что сказал звонивший по телефону: снова в меня выстрелит. Доведет дело до конца.

Виктор непонимающе уставился на собеседника:

– У меня нет пистолета.

– Да, конечно, нет.

– Я сделал это неумышленно! – Виктор чуть ли не сорвался на крик, уже сожалея о том, что только что выкрикнул. – Я не собирался спускать курок! И ни за что бы не выстрелил, если бы вы не твердили, что пистолет не настоящий.

Клара вскочила. К ее лицу прилила кровь, оно покрылось густым румянцем. Виктор ощутил сильную волну запаха жимолости, словно бы вызванную движением воздуха, их слитной волей, потому что даже Флитвуд попытался приподняться над креслом, а затем, упав на спинку, подался вперед с поднятыми руками.

– Ты имеешь в виду, что это тот человек, который в тебя стрелял?

Флитвуд пожал плечами:

– Да, именно это я имел в виду.

Он опять откинулся на спинку кресла и отвернулся от девушки.

– Я не верю!

– Ох, Клара, ну, конечно, веришь. Скорее всего, ты просто поражена тем, что Виктор Дженнер приехал сюда. Думаешь, я не удивлен?

Необычайное ощущение тепла коснулось кожи Виктора, как солнечный свет на дороге, но это тепло проникало внутрь и как будто бы заполняло все тело. Оно было вызвано тем, что Флитвуд произнес его имя. Он даже не слишком обиделся на девушку. Клара смотрела на него с такой ненавистью и отвращением, с каким обычно наблюдают за тараканом или ядовитой змеей. Она даже убрала руки с поверхности стола и скрестила их на груди, положив ладони на плечи.

Тоном бесконечного презрения она спросила:

– Зачем вы приехали? Извиниться?

Виктор смотрел на коричневые, полированные тиковые дощечки, на голубые фарфоровые чашку и блюдце. Сигарета тлела, столбик пепла упал на каменную плитку террасы.

– Приехали извиниться за то, что погубили его жизнь? За то, что отняли половину тела? За уничтожение его карьеры? Для этого вы здесь?

– Клара, – прервал ее Флитвуд.

– Да, Клара, и если это означает «перестань, Клара, возьми себя в руки, думай, что говоришь», я этого не сделаю, не смогу. Если ты не можешь выразить свои чувства, я сделаю это за тебя. Я скажу этой твари, этому животному – нет, потому что животные не поступают так с представителями своего вида, – этому недочеловеку, что он причинил тебе. Я расскажу о той боли, страданиях и утратах, которые ты перенес, скажу о рухнувших надеждах, о борьбе за жизнь, об ужасе осознания того, что такое паралич…

– Я прошу тебя не делать этого.

Голос был суровым, тем же самым, который говорил: «Я не даю никаких обещаний, но это вам зачтется». И повторил ее имя:

– Клара. Пожалуйста, Клара.

Виктор с трудом поднялся на ноги. Он стоял нетвердо, держась за край стола, глядя в чашку на листочки заварки в остатках чая, похожие на острова. Голова болела от всюду проникающего запаха.

– Клара, он провел в тюрьме десять лет. По мнению большинства людей, это достаточная расплата.

– Он отправил тебя в тюрьму пожизненно!

– Это не так, – возразил Флитвуд. – Это преувеличение, и ты это знаешь.

– Ты сам сказал это на прошлой неделе. Это твои собственные слова.

Клара подошла чуть ближе к Виктору. Он подумал, что она может ударить его, и не знал, что в этом случае ему делать.

– Вы приехали и все увидели, – заговорила она. – Надеюсь, довольны тем, что увидели. Он больше не будет ходить, что бы ни писали в газетах, он это знает, и все врачи это знают. Такие люди, как вы, не понимают ничего, кроме грубости, поэтому я буду грубой. Он больше не будет и трахаться. Никогда. Хотя до сих пор хочет этого. А теперь можете уходить. Уходите и не возвращайтесь. Прочь! – Ее голос сорвался на крик. – Прочь, прочь, прочь!

Виктор больше не смотрел ни на кого из них. Клара за его спиной плакала. У него было смутное впечатление, что она повалилась на землю или легла грудью на стол и плачет. Флитвуд не издавал ни звука. Виктор снова обошел вокруг дома. Солнечный свет был жарче и ярче, хотя день клонился к вечеру. Кремово-серый голубь с темной полосой на шее сидел на краю кормушки. Виктор закрыл за собой калитку с надписью «Беззаботность», ничего не ощущая, чувствуя себя выжатым, опустошенным и слабым. Но когда он шел на станцию по упругой зеленой земле, ужасный гнев, знакомый и желанный, овладел его телом и заполнил пустоту бурлящим теплом.

Глава 9

Гнев питал его, поддерживал, придавал ему силы. Это был источник мощной энергии, которую он хотел сохранить, а не утратить. Искушения крушить мебель, биться головой о стену так и не возникло. Он находился в своей комнате, насыщаясь гневом, направляя его против той девушки – той толстой, рисующейся, шумливой блондинки – так теперь он называл ее в охваченном яростью уме, – той громогласной суки с вылезающими из-под платья грудями, произносящей непристойности. Он всегда ненавидел, когда женщины начинали грязно ругаться и орать. Флитвуд не сказал ничего, ни слова упрека, хотя у него были причины для возмущения. А эта девица, знакомая с Флитвудом от силы год-другой, позволяет себе судить его,орать и визжать…

Гнев диктовал Виктору все слова, какие он мог бы сказать, приди они ему на ум, он мог бы унизить ее перед Флитвудом, заставить заткнуться, высказав хорошо подобранные фразы, не только оправдывающие его, но и способные открыть истину. А она была проста: никто не виновен, это сила обстоятельств и неизбежность судьбы причинили такое страшное увечье человеку, которого она любит.

Той ночью к Виктору пришел кошмар. Во сне он был полон кипучей энергии, был сильным и неутомимым. Он насиловал женщин, как солдат, вошедший в город после долгой осады. И все его жертвы, схваченные в темноте, были безлики и податливы. Виктор хватал их за плечи, бил головой о каменистую землю, он бродил среди своих жертв, одни были мертвы, другие были в обмороке. Ограбленные, прикрывающиеся рваными, окровавленными тряпками. Виктор искал Клару. Но узкий пыльный луч света каждый раз выхватывал из темноты старческие, дряблые щеки Мюриель и ее безжизненные глаза. Виктор кричал от отвращения.

Сон ли унес его гнев или это сделала ночь, Виктор не знал, но к утру он ушел и больше не возвращался. На смену ему пришло какое-то двойственное чувство. С одной стороны, он был доволен тем, что не только встретился с Дэвидом Флитвудом, но и даже разговаривал с ним. «Дэвид», – он повторял это имя снова и снова, словно смакуя на языке. Он все время задавал себе один и тот же вопрос: как это было бы, будь Дэвид один, без этой девушки. Ведь ее вполне могло не оказаться дома, а еще лучше, если бы она вообще никогда не существовала. Он отлично мог представить, как произошла бы эта встреча, если бы они с Дэвидом (опять это имя!) были одни. Он был твердо уверен, что она бы прошла очень хорошо и была приятна обоим. Каждый мог бы вспомнить ту роль, которую ему пришлось играть в то злополучное утро. Каждый мог признать меру вины в том, что Виктор отсидел в тюрьме десять лет, а Флитвуд остался инвалидом. И, конечно, они согласились бы, что вина лежит на них обоих и хорошо, что после стольких лет им удалось об этом поговорить. Все было бы именно так, если бы не вмешалась эта сквернословящая белокурая сука, однако Виктор считал, что эта беседа все равно произойдет.Просто не пришло время. Она случится, если каждый из них проявит добрую волю.

Виктор накупил журналов, выбирая на полках фирменного магазина компании «У. Х. Смит» самые красочные. Не забыл заглянуть и в станционный киоск, где приобрел пачку сигарет, толком не зная зачем: курить он не хотел, и они определенно были ему не по карману. Ведя такой образ жизни, питаясь в кафе, покупая вино, а теперь и сигареты, он не сможет дотянуть до получения пособия и вскоре будет вынужден растрачивать небольшой оставленный родителями капитал. Нужно будет найти работу.

Читая журналы, Дженнер осознал, что ищет статью или очерк о Дэвиде Флитвуде. Теперь, когда он хотелчитать о нем, то, разумеется, не нашел ни слова. Закон подлости. Но Дэвид не певец, не актер, не телеведущий, просто человек, который был… как считается, смелым, подумал Виктор. Он, несомненно, был смелым, хотя с таким же успехом можно сказать, безрассудным, но да, в тот раз, в доме 62 по Солент-гарденз, он проявил именно это качество характера. Виктор не мог этого не признать. Они оба выказали немало смелости и – как выражался его отец – твердости.

Знал Дэвид об изнасилованиях? Насколько понимал Виктор, полиция всегда предполагала или догадывалась, что он повинен в нескольких случаях, совершенных в Килберне, в Кенсел-Райз, в Брондесбери. И он был повинен, в этом нет никакого сомнения, потому что через эти районы пролегал его путь в Хитроу. Но против него у полиции не было никаких доказательств, и поэтому они не смогли ничего предъявить в суде. Однако, поскольку Хизер Коул сказала в полиции и повторила в суде, что он тот, кто напал на нее в парке, его тут же заклеймили насильником, тем самымнасильником. Тогда ради своей безопасности он попросил, чтобы два случая изнасилования были приняты во внимание. Возможно, это было ошибкой и усилило подозрения в том, что он собирался изнасиловать Розмари Стэнли, тогда как он проник в дом только для того, чтобы спрятаться, и встреча с этой девушкой была для него таким же потрясением, как и для нее. Ему в голову не приходило напасть на Розмари; ни в тюрьме, ни по выходе из нее он не думал об изнасиловании. За сновидения человек не в ответе, это не преступление.

Раз он не был осужден за изнасилования, раз против него не выдвинуто никаких обвинений, полиция не имеет никакого права делать эти предположения сейчас. На суде все время существовала так и не высказанная теория, что за всем этим кроется изнасилование, что попытки изнасилования лежат в основе дела, которое обвинитель назвал «завершающей трагедией». Но ни слова об истинной причине, о поиске убежища от преследователей и его реакции на насмешки Дэвида Флитвуда. Однако все это не могло подсказать Виктору, знал ли Дэвид об изнасилованиях и беседовал ли об этом с этой девицей, Кларой. Он мог об этом не знать: во время суда он все еще находился в больнице, и если был беспристрастным, как начинал считать Виктор, даже если и слышал какие-то намеки на то, что Виктор и есть насильник из Кенсел-Райз, мог счесть, что человек невиновен, пока его вина не доказана. Наплевать, что думает эта девица, сказал себе Виктор, но мнение Дэвида – совсем другое дело. Он давно никого не насиловал и никогда больше не будет. Дженнер пришел к выводу, что случится катастрофа, если теперь он будет вынужден ответить перед законом за свои прошлые прегрешения. Одно дело, выстрел в Дэвида – несчастный случай, вызванный обстоятельствами, утратой контроля над ситуацией и безрассудством полицейского, но изнасилования относятся к другой категории, они заслуживают порицания, возможно, когда-нибудь он будет раскаиваться в них, особенно из-за той девушки, которую он избил в Эппингском лесу. Ему очень не хотелось, чтобы Дэвид Флитвуд об этом знал.

Тщетно искал Виктор в журналах какой-нибудь материал о Дэвиде. Он начал ложиться рано, поскольку делать было нечего, читал в постели рассказ о французском крестьянине, который вместо того, чтобы хранить деньги в банке, обкладывал ими стены дома. Долгие годы он складывал банкноты, обертывал их лентами, нарезанными из пластиковых мешков от удобрений, засовывал под дранку. После этого он тщательно штукатурил и красил стены дома.

Ни одна ночь не проходила без кошмаров. И этой ночью ему снилось, что он едет в метро по Северной линии в сторону Финчли. В вагоне он был один, потом на станции «Арчуэй» вошла его мать вместе с Дэвидом Флитвудом. Бывший полицейский мог ходить, но с трудом: у него была трость, и он опирался на руку матери Виктора. Они не обращали на него внимания, вели себя так, словно его там не было, словно они были совсем одни. Они шептались, сблизив лица, а потом начали страстно целоваться. Виктор подскочил со скамейки и закричал, что они ведут себя отвратительно, что это неприлично, что вагон – общественное место, и с криком проснулся, сидя в постели и потрясая кулаком.

Этим днем Виктор должен был встретиться с Джаппом в доме Мюриель, но едва об этом не забыл. В обеденное время он купил «Стандард» и обнаружил там объявление, что требуется водитель такси. Его привлекло то, что «машина предоставляется». Фирма находилась в Олпертоне. Виктор поехал туда на метро, чтобы отыскать эту компанию на Илинг-роуд.

Мало кто, думал он, прочел «Стандард» раньше его, и все, кто прочел, наверно, откликнулись на объявление и позвонили. Возможно, он будет первым, кто пришел искать здесь работу. Он знал, что хорошо выглядит в единственной паре хороших брюк, чистой рубашке и вельветовом пиджаке. Перед покупкой газеты он, к счастью, постригся. Какое-то время он хотел отпустить волосы той же длины, что и в день ареста, но мода на такую прическу давно прошла, да и возраст у него был уже не тот. Через несколько недель ему исполнится тридцать девять.

Компанию Виктор нашел в закутке какого-то магазина. Это было тесное, чуть просторнее шкафа, помещение. Там сидела женщина средних лет с плохо прокрашенными волосами, в руках у нее была зажата телефонная трубка. Он не привык, чтобы начальниками были женщины: до того, как он попал в тюрьму, такое встречалось очень редко. Виктор понял, что собеседование началось не слишком хорошо, когда вслух предположил, что она лишь секретарша на телефоне, а та резко поправила его, пояснив, что она и есть начальник. Имени этой женщины он так и не узнал. Она спросила рекомендацию с последнего места работы и потребовала объяснить, почему он не работал десять лет. Десять лет?

– Господи, у женщин причиной могут быть дети, – проговорила она. – А у тебя-то что? Уж не в тюряге ли сидел?

Она шутила, но Виктор больше ничего не сказал. Его захлестнула такая волна гнева, что он готов был броситься на нее, схватить за горло. Но в конце концов с величайшим трудом сдержался, повернулся и вышел, изо всех сил хлопнув дверью. Закуток содрогнулся. Задребезжали стекла, один из продавцов подошел к окну посмотреть, что там за шум. Виктор оглянулся и увидел старую мебель, медный остов кровати, вазы, горшок с чахлым цветком. Это внезапно напомнило ему о встрече с Джаппом – в доме Мюриель на Попс-драйв в три часа. Сейчас было без десяти три.

По крайней мере, можно продать мебель и получить хоть какие-то деньги. Виктор спустился в метро в Олпертоне и доехал до станции «Эктон-таун», ближайшей к дому Мюриель. Пурпурные цветы на альпийских горках, казалось, стали еще ярче, их ножки вытянулись, и каменные фигурки, на которые Виктор старался не смотреть, были полностью скрыты молодой листвой. Дженнер вызывающе посмотрел в ту сторону, не испытав никаких чувств. После того как он был здесь в последний раз, золотистый ракитник зацвел ядовито-желтыми цветами. Две болтавшие на тротуаре женщины разглядывали растение и обсуждали, как оно красиво и как радует глаз. Виктору этот вид не нравился: он не считал, что цветы непременно привлекательны только потому, что они цветы. Где-то в мозгу он как будто снова ощутил запах той жимолости, хотя эти цветы не пахли и его нос ощущал лишь гарь дизельного топлива.

Грузовой фургон с надписью на багажнике «Дж. Джапп» стоял на ведущем к гаражу пандусе, задом к гаражной двери. Виктор пошел окружным путем, через боковую калитку, по неровной тропинке между гаражом и задней частью дома. Сад совершенно зарос, трава уже достигла середины стволов цветущих яблонь. Виктор постучал в заднюю дверь, подергал ручку. К его удивлению, дверь оказалась не заперта. Его тетя и так называемый антиквар пили чай за кухонным столом.

Что Джапп сказал или сделал, чтобы Мюриель почувствовала себя так беспечно, не только пригласив его в дом, но и распивая с ним чай? У Виктора сложилось впечатление, что он прервал их разговор, по крайней мере, расстроил анекдот, рассказываемый Джаппом. Ему показалось, что они были недовольны его появлением. На Мюриель была розовая сетка для волос, левое стекло ее очков, видимо, было разбито и заклеено розовым пластырем. Наконец Джапп поднялся, заявив, что соловья баснями не кормят, и последовал за Виктором в гараж. Теперь на старьевщике были брюки в тонкую полоску, черный жилет, черная тенниска и длинный пиджак из коричневой замши. Его длинные волосы и свисающие, как у моржа, усы выглядели более густыми и пышными, возможно, благодаря недавнему мытью. Джапп достал из кармана мятную конфету и сунул в рот.

– У тебя замечательная тетя, – сказал он. – Прожила отличную жизнь. Не часто встретишь женщину, откровенно признающуюся, что вышла замуж ради денег. Вот это я называю честностью. И была красавицей – остатки ее красоты видны до сих пор.

Виктор промолчал. Джапп словно бы говорил о ком-то другом.

– Жаль только, что она совсем не выходит из дома. Пусть мои слова не покажутся неприятными: тут бы надо приложить усилия, ты должен заставить ее двигаться, как говорится, насыпать ей соли на хвост. – Его слова были Виктору слегка неприятны. Он стал отпирать дверь. – А с какой стати она хранит твои вещи? В отъезде был?

Мюриель не сказала ему правды только потому, что ей не представилось такой возможности, подумал Виктор. Когда он был еще маленьким, то терпеть не мог, когда родители начинали вспоминать о времени до его появления на свет. Ему была нестерпима мысль, что существовало время, когда его не было, и, когда мать начинала этот разговор, он начинал плакать и топать ногами. Это было его первым воспоминанием о вспышках гнева. Поскольку то время небытия было невыносимым, он начал говорить, что был в Новой Зеландии. Когда мать говорила «до твоего рождения», он поправлял ее, говорил, что был там. И теперь сказал это Джаппу.

– Я надолго уезжал. Был в Новой Зеландии.

– Вот как? – сказал Джапп. – Замечательно. Превосходно. Что ж, давай поглядим. Посмотрим на кое-что из движимости.

Он стал расхаживать среди мебели, отдергивал золотистые домотканые шторы, теперь превратившиеся в пыльные тряпки, закинул в угол занавески с красными и зелеными квадратами на черно-белом фоне, когда-то находившиеся в детской. Джапп по-хозяйски заглядывал под столешницы, стучал по поверхностям длинным ногтем. Виктор подумал, не опасается ли он личинок древоточца. Старьевщик даже подвигал взад-вперед инвалидное кресло, словно баюкая ребенка. Дженнер обратил внимание, что оно той же марки, что и у Дэвида, хотя его кресло походило на последнюю модель. Наконец Джапп выпятил нижнюю губу:

– Я вот что скажу тебе – даю за все четыреста фунтов.

Виктор был разочарован. Новая мебель, он видел в витринах магазинов, была очень дорогой. И даже бывшая в употреблении тоже взлетела в цене. Да ведь когда он хотел купить кое-что для своей квартиры, перекупщики не могли продать старые буфеты и обеденные столы. Положение вещей изменилось. Один только гарнитур из трех предметов наверняка стоил четыреста фунтов.

– Пятьсот, – сказал Виктор.

– Погоди-погоди! Мне нужно хорошо заплатить человеку, чтобы он приехал со мной сюда и погрузил все это. Нужно заплатить за бензин и амортизацию грузовика. Нужно полдня не появляться в магазине.

Джапп достал еще одну мятную конфету, посмотрел на нее и сунул в карман.

– Думаю, что одно инвалидное кресло потянет сотню, – заметил Виктор. – Посмотрите, оно почти новое.

– Скажу тебе честно, петушок: спрос на инвалидные кресла сейчас невелик. Подвешивание инвалидных колясок на цепи с потолка в комнате отдыха в Эктоне не прижилось, ведь это нельзя назвать шиком, верно? Четыреста двадцать.

Они сошлись на четырехстах сорока, и Джапп сообщил, что приедет забрать мебель в следующую среду. Посмотрел на выросшую траву в саду Мюриель и заметил, что хорошо бы здесь поселить львицу с детенышами. Виктор снова вошел в дом. Мюриель мыла чайную посуду. Вымыла чашку, ополоснула ее, вытерла посудным полотенцем, поставила в шкаф и принялась за блюдце. Виктор сказал, что ему нужно в туалет, пошел по коридору, поднялся по лестнице с красной ковровой дорожкой. Нельзя было сказать, что здесь ничто не изменилось с тех пор, когда он проделал этот путь чуть меньше одиннадцати лет назад в поисках «люгера». В доме стало заметно грязнее. Неужели работой по дому занимался Сидни? Или просто Мюриель после его смерти ничего не делала? Некогда блестящие края лестничных ступенек теперь лежали под слоем серой пыли, и дорожка была покрыта толстой коркой грязи, состоящей главным образом из волос, видимо, принадлежавших Мюриель, выпавших и брошенных лежать здесь годами. Снаружи светило солнце, совсем как в тот вечер, когда он отпер дверь ключом, изготовленным им в скобяной лавке, пользуясь тем, что тетя и мать поехали проведать Сидни в больнице, и, как в тот вечер, дом был мрачен и тих. Сейчас этот день словно бы повторился. Здесь все так же было тихо и мрачно. Скорее всего, за все эти годы окна так ни разу и не открывали. В воздухе по-прежнему стоял запах камфары, и с ним смешивался резкий, кислый запах пыли.

Некогда этот дом был красивым: его возводили в то время, когда строительные материалы были сравнительно дешевы, когда было в избытке отличной твердой древесины, и когда почему-то было больше времени, больше мастерства, больше людей, умеющих создавать облицовку, резьбу по дереву, необычную отделку карнизов. Однако же строители или, может, архитектор хватили через край, когда вставили в оконные проемы чрезмерно освинцованное стекло, а занавеси завершали дело, превратив этот особняк в темную пещеру. Скорее всего, эти шторы были приобретены в каком-то большом магазине, например в «Уайтлиз» или «Бентоллз». Они были сшиты из толстого бархата или тяжелого толстого шелка, плиссированные, с подкладкой и оборками, украшенные волнистыми шнурами с кисточками. Эти занавеси никогда не чистили хотя бы щеткой, в их складках скапливались пыль и мелкий мусор. Виктор, сам не зная почему, зашел в ту самую комнату, где был спрятан пистолет, и дернул за штору. Ему в лицо вылетела туча пыли, вызвав кашель. На ковре пыль лежала так густо, что не видно было рисунка с желтыми гроздьями и зелеными виноградными листьями. Теперь это были какие-то синевато-серые разводы.

Романы-вестерны по-прежнему лежали на полке, их не касались больше десяти лет. Виктор покинул эту комнату и оказался в спальне Мюриель. Посередине ковра с розоватыми цветами стояло большое зеркало в раме, шатко державшееся на двух стойках. Камин заполняли розовые и белые розы из гофрированной бумаги, сажа десять лет сыпалась на их лепестки. Кровать, как ни странно, была застелена, посреди покрывала лежала пушистая розовая собачка, молния на ее животе была расстегнута, открывая белую ночную рубашку. По-видимому, старуха надевала ее, когда снимала ту, что носила днем.

Памятуя рассказ о французском крестьянине, Виктор сунул руку под подушки, между простыней и матрацем. Выдвинул ящики прикроватных тумбочек, распахнул двери шкафа, оказавшегося заполненным костюмами Сидни. Обыск карманов не дал результатов. Боковое отделение шкафа было заполнено старыми сумочками, синими, черными, темно-красными, белыми, покоробившимися и потрескавшимися, их металлические застежки потускнели, замки были сломаны. Виктор вытащил черную, из поддельной крокодиловой кожи, и сунул руку внутрь. От хруста банкнот у него перехватило дыхание. Но он провел наверху уже слишком много времени. Он вернется сюда в следующую среду, когда Джапп приедет за мебелью. Не считая деньги, Виктор схватил несколько бумажек, закрыл сумочку, затворил дверцу шкафа и сбежал вниз.

Мюриель сидела с ножницами у электрического камина, делая вырезки из журналов «Кантри лайф» и «Космополитен». Казалось, она составляет альбом публикаций о событиях в жизни герцогини Гросвенорской.

– Долго ты, – сказала она Виктору.

Тетя смотрела на него, словно мышь, высунувшаяся из норки: настороженная, подозрительная, проницательная, всецело поглощенная собой. Он чуть ли не видел, как подергивается ее нос, шевелятся усы, быстро, нервно бегают глаза. Кольцо с россыпью бриллиантов было у нее на пальце – видимо, она никогда его не снимала.

Дженнер держал руку в кармане, ощупывая хрустящие бумажки: одна, две, три, четыре – по крайней мере, четыре, может быть, пять, определить трудно. Возможно, это десятки.

– Я хочу сказать тебе кое-что, – наконец произнесла она.

Виктор подошел к окну. Возле него было все так же душно, неприятный запах камфары и старой нестиранной одежды, сохнущей газетной бумаги и жженной на электрическом камине пыли был таким же сильным, но был виден дневной свет, даже ощущалось тепло солнечных лучей, пробивающихся через грязные ромбовидные стекла. Вдоль окна свисали длинные побеги ракитника.

– Мне совсем не хотелось писать завещание, – нарушила затянувшуюся паузу Мюриель. – Видимо, я суеверна, не хотела искушать судьбу. – Старуха подняла взгляд от своих вырезок к потолку, словно бог обосновался в ее спальне и теперь приложил ухо к полу, чтобы ничего не пропустить. – Но приходит время, когда нужно делать то, что нужно, а не то, что ты хочешь, и я знала, что перед смертью я должна быть уверена в том, чтобы тебе ничего не досталось.

– Большое спасибо, – выдавил Виктор.

– Поэтому я составила завещание на следующий день после того, как ты был здесь последний раз. Соседка Дженни, которая ходит для меня в магазин, взяла бланк завещания, пошла к моему адвокату, он сделал то, что я хотела, я подписала его и засвидетельствовала. Если хочешь, можешь посмотреть на копию. Я все оставила Британскому легиону [14]. Сидни был бы этим доволен. Я сказала себе: бедный старый Сидни посвятил жизнь тому, чтобы угождать тебе, Мюриель, а теперь ты можешь сделать это, чтобы угодить ему.

Виктор не мог отвести взгляда от старухи. Он ощущал биение пульса в уголке рта, подергивание живой плоти. Его пальцы нащупали деньги, и он потер банкноты.

– Легион приносит много пользы, – продолжила Мюриель. – Они не пустят добро на ветер. Если б ты наложил на него руки, Сидни перевернулся бы в гробу.

– Его кремировали, – заметил Виктор.

Это был единственный случай, когда он нашел меткий ответ сразу, а не с запозданием. Захлопнул дверь за собой с такой же силой, как и в транспортной конторе. Направляясь домой глухими улицами к Аксбридж-роуд, достал из кармана деньги. Банкнот оказалось пять: две двадцатки, одна десятка, две пятерки. Виктору в голову не приходило, что там могут быть двадцатки, и настроение у него поднялось. То, что он потерял дом Мюриель и ее деньги, не особенно его огорчило: он никогда и не рассчитывал на это завещание. Однако злоба во взгляде старухи и ее слова действовали ему на нервы. Из-за ее отношения к племяннику, сочетания страха и неприязни, он был доволен, что взял эти деньги, и жалел, что не загреб больше.

Виктор никогда ничего не крал, если не считать шоколадок в магазине Вулворта, когда еще учился в младших классах. Это делали все, и тогда это было всего лишь игрой, мало кто задумывался над тем, что совершает что-то противозаконное. Повзрослев, он даже гордился своей честностью. Он, Алан и Питер, еще один шофер, всегда честно делили чаевые, хотя нередко суммы были довольно значительны. И почти всегда Виктор отдавал их все, без остатка. Раз или два искушение оказалось слишком сильным – например, когда тот американец в первый приезд перепутал фунты с долларами и дал ему двадцать пять, – но обычно он бывал честен. Он сказал себе, что если б услышал от Мюриель совсем другое, что она составила завещание на его имя, то поднялся бы снова наверх и положил бы деньги обратно в ее сумочку. Теперь его беспокоило только то, что она может их хватиться. А что, если сейчас она обнаружила пропажу? Вряд ли она вызовет полицию из-за племянника, несмотря на то что питает к нему сильную неприязнь.

Учитывая то, что Виктор получил от родителей, Джаппа и взял у Мюриель, Виктор зашел в один из магазинов на Хай-стрит за полчаса до закрытия и купил телевизор.

С тех пор как он поселился в доме миссис Гриффитс, он никогда не получал писем, за исключением корреспонденции из Министерства здравоохранения и социального обеспечения. Письма и открытки раскладывал на столе в холле тот, кто выходил первым и собирал почту с половика. Ему обещали доставить телевизор в пятницу, между девятью и десятью часами утра. И когда после десяти часов его все еще не было, Виктор спустился проверить, работает ли дверной звонок. Как он недавно узнал, электрические звонки могут выходить из строя. Он только взглянул на стол с почтой, так как там могла находиться открытка из магазина с объяснением, почему телевизор так и не привезли, или с сообщением, когда все же ждать доставку. Но между двумя открытками с видами заграничных приморских курортов он обнаружил конверт. На нем твердым и прямым почерком сообщалось, что он адресован Виктору Дженнеру, без «мистеру», «эсквайру» или чего-то подобного. Штемпель был эппингский.

Виктор забыл о телевизоре. Взял письмо и пошел наверх. В горле у него пересохло, его охватило уже знакомое напряжение, предшествующее приступу тошноты. Он сел на кровать и вскрыл конверт. Письмо было отпечатано на обеих сторонах листа и подписано «Клара Конуэй». Виктор начал читать:

«Уважаемый Виктор Дженнер.

Вы удивитесь, получив от меня это письмо после того, что я наговорила вам в понедельник. Позволите сказать, что вы держались превосходно? Большинство людей разразились бы в ответ бранью, и, думаю, если бы так поступили вы, это было бы оправданно. Я пишу отчасти для того, чтобы извиниться. У меня не было ни основания, ни права так себя вести, я не была причастна к тому, что произошло, не была ни виновной, ни потерпевшей, просто оказалась, как часто со мной случается, слишком пристрастной.

Я изо всех сил стараюсь сказать то, что должна, но это нелегко. Попробую снова. Мы с Дэвидом считаем, что с вашей стороны это был очень мужественный поступок. Приехать к нам было очень смело, вы ведь не могли знать, какой прием вам окажут. И, собственно, получили от меня самый скверный. Вы не сказали, почему приехали, хотя, разумеется, было ясно, что хотели как-то оправдаться перед Дэвидом. Мне представляется, что вы все эти годы терзались произошедшим и испытывали необходимость предпринять хоть что-нибудь, и как можно скорее.

Сразу же признаюсь, что не стала бы вам писать, если бы дело касалось только вашей совести. С этим вам нужно разбираться самому. Я беспокоюсь о Дэвиде, беспокоюсь о нем уже почти три года, чуть ли не с тех пор, как познакомилась с ним. Дэвид замечательный человек, несомненно, самый справедливый, честный, великодушный, самый совершенный из всех, кого я знала, хотя, наверно, это странно звучит, так как физически он отнюдь не совершенен. Вы не можете знать – не может никто, кроме самых близких к нему, – что, несмотря на способность принять и простить, он все еще так терзается тем, что произошло в том доме в Кенсел-Райз одиннадцать лет назад, как, полагаю, и вы сами. Он видит это во сне, ему напоминает об этом любая мелочь, воспоминание об этом ежедневно приходит к нему, но самое худшее – он не может смириться с тем, что это навсегда. Он мучается. То есть постоянно думает о том, что могло бы произойти или, точнее, чего можно было бы избежать, если б он повел себя по-другому или, может быть, говорил другие слова.

Однако дело в том, что после того, как он увидел вас и немного поговорил с вами в прошлый понедельник, несмотря на всё, несмотря на меня, на душе у него как будто стало легче. По крайней мере, у меня создалось такое впечатление. И когда я сказала, что хочу написать вам, он одобрил это решение и добавил, что хотел бы вас видеть. Знаете, я уверена, что если бы вы могли поговорить подольше, рассказать друг другу о своих чувствах и эмоциях, спокойно разобраться в том, что произошло, то, может быть, мы могли бы решить многие проблемы. Дэвид мог бы наконец смириться с тем, что так и не сможет ходить до конца своих дней, а вы… что ж, это могло бы решить какие-то ваши проблемы, принести вам душевный покой.

Надеюсь, вам это не кажется слишком высокопарным – или, хуже того, своего рода психотерапией. Если дочитали до этих строк, то, скорее всего, уже догадались, о чем я хочу попросить. Приедете навестить нас? Я знаю, для вас это далекий путь, поэтому приезжайте, пожалуйста, на весь день, в субботу или в воскресенье, и, пожалуйста, поскорее. Думаю, это большая удача, что Дэвид запомнил ваш адрес. Память у него хорошая – иногда я думаю, что даже слишком.

В надежде, что мы скоро увидим вас,

ваша Клара Конуэй».

Виктор не мог вспомнить, когда был счастлив по-настоящему. Должно быть, еще до тюрьмы, так как потом никакого счастья не было, даже когда он узнал, что будет досрочно освобожден. Он чувствовал облегчение, по крайней мере относительное спокойствие, наступавшее между приступами паники и гнева, но только не счастье. Последний раз, видимо, был, когда он снял квартиру на Баллардз-лейн или когда, за полгода до кражи «люгера» Сидни, Алан пообещал ему возможное партнерство в бизнесе. Это было незнакомое чувство, но он узнал его. Это было счастье. Подобно гневу, только по-другому, без жгучей боли и сердцебиения, оно заполнило все клеточки его тела легким опьянением, как будто он только что осушил бокал прекрасного шампанского. Виктор почувствовал его вкус на губах и улыбнулся, хотя так и не понял отчего.

Телефонного номера в письме не было, а листок, который дал ему Том, он выбросил. После доставки телевизора придется снова отправиться в библиотеку. Он спустился в холл, встал у телефона, пытаясь вспомнить номер Дэвида, а потом, повернув голову, увидел его. Он записал этот номер на внутренней стороне лестничной ступеньки, а рядом имя – Дэвид Флитвуд.

Рука его дрожала, пришлось схватить себя самого за запястье и крепко сжать. Из-за дрожи в пальцах он не был уверен, что набрал номер правильно, но, должно быть, не ошибся, потому что, когда раздались гудки и он опустил в прорезь десятипенсовую монету, до него донесся голос Клары.

Он прошептал дрожащим от волнения голосом: «Это Виктор». Вряд ли кого-нибудь из их знакомых звали так же, поэтому называть фамилию не было нужды.

– Молодец, что позвонил так быстро.

У Клары был красивый голос, негромкий, размеренный, чуточку официальный. Виктор не заметил этого при первом знакомстве.

– Мне слегка неловко говорить с тобой, – продолжила она. – Я вела себя так отвратительно.

– Забудь об этом.

– Ладно, постараюсь. Надеюсь, твой звонок означает, что ты приедешь. Когда тебя ждать? Хотелось бы поскорее. Я работаю, а Дэвиду иногда нужно ложиться в больницу на обследование, но, если не считать этого, мы всегда здесь, почти никуда не выбираемся. Для Дэвида это сложно – требует слишком много возни.

– Я могу приехать в любое время.

Раздался звонок в дверь. Виктор понял, что, должно быть, привезли телевизор, но сейчас это оказалось ненужной помехой, отвлекаться на которую он не мог себе позволить.

– Можешь завтра? – спросила Клара.

Глава 10

По тем временам, когда дело касалось приобретения одежды, шестьдесят фунтов были вовсе не большой суммой. Истратив почти все, оставленное родителями, на телевизор, Виктор решил купить на то, что «получил» у Мюриель, брюки, рубашку и пару обуви. Ему больше нравилось думать, что «получил» деньги, а не «взял». Покупать он поехал в Илинг, в район, где жила более обеспеченная публика. Половина денег ушла на брюки, другая на обувь, а рубашка оказалась ему не по карману. Он был уверен, как никогда, что ему нужна работа, притом подальше отсюда, где очень многое напоминало ему о Мюриель и Сидни, о родителях и юности.

У Виктора, в сущности, никогда не было друзей. Может быть, потому, что их не было у родителей. Из гостей в доме он помнил только Мюриель, потом раза два она приходила вместе с Сидни, соседку, иногда забегавшую на чай, и супружескую пару Макферсонов – их общества мать лишилась, потому что, как выражался отец, «не содержала дружбу в исправности». Ей всегда не нравились люди, вторгавшиеся в ее личное пространство, пытавшиеся хоть немного, исподволь, нарушить ее единство с мужем. Как помнилось Виктору, они были друг для друга всем. Однажды мать заявила миссис Макферсон, что прием гостей, даже самый скромный, был ей не по силам, доводил ее до истерики. Когда Виктор учился в школе, его мать не слишком-то любила, когда он приводил домой своих одноклассников, и поэтому они редко приглашали его к себе.

На его девятый день рождения родители обсуждали вопрос об организации вечеринки. Виктор никогда не забывал обстоятельств, но уже не помнил, чья это была идея – отца или матери. День рождения был в июне, но планы вечеринки были составлены загодя. Мать Виктора думала, что нужно разослать приглашения, но не знала, как их писать, так что, хотя на хлопоты ушло много сил, ничего, собственно, сделано не было. Если день будет погожим, вечеринку можно было бы устроить в саду, но кто в Англии мог бы сказать, будет ли 22 июня солнечным? Мать не хотела видеть всех этих маленьких мальчишек – из девочек приглашать было некого. Она не была домовитой хозяйкой, но ей была противна мысль, что мальчишки будут повсюду носиться. Говорить в школе что-нибудь о праздновании своего дня рождения Виктору не разрешали. Ему было запрещено приглашать ребят до определенного срока, но, конечно, он намекал, что родители хотят устроить званый вечер. И до последнего момента его мать не знала, что приготовить. Это было труднее всего. Закуски должны были быть простыми и, самое главное, как можно менее маркими. Виктор был на одной вечеринке, где дети швырялись друг в друга едой, и он по глупости упомянул об этом дома. Мать ежедневно говорила о его дне рождения, причем так, будто его празднование подводило границу ее счастью и душевному спокойствию. По одну сторону лежали невообразимые труды, беспокойства, проблемы, а по другую, если ее удастся достичь, чудесные покой и свобода. Иногда мать плакала. Как-то вечером, шла первая неделя июня и приглашения все еще не были разосланы, она разрыдалась и принялась спрашивать, с какой стати они вздумали устраивать все это празднество, что им пришло в голову, в своем они были уме? Отец успокоил ее, крепко обнял и сказал, что, если она не хочет, никакой вечеринки не будет. Это поразительно подействовало на мать, она утерла слезы, улыбнулась и сказала, что они не хотят ее, так ведь? Тут же повеселела, включила радио и заставила отца с ней танцевать. Плавно двигаясь по комнате, она напевала «Песочный человечек, принеси мне сновиденье», и никакой вечеринки они так и не устроили.

Став постарше, Виктор иногда примыкал к той или иной компании, но тесной дружбы так и не завел. Никогда не проявляя лидерских качеств, он скорее выступал в роли прилипалы. Сказать ему было почти нечего, но он не был и хорошим слушателем. Молчаливый или немногословный, он жил в своем мире, как написал один из учителей в школьном отчете. В его школе, если девушка к четырнадцати годам все еще ни с кем не встречалась, считалась неполноценной, непривлекательной, но парней так не клеймили, и никого не волновало, была у них подружка или нет. Ко времени поступления в политехнический институт Виктор почти не разговаривал с девушками и, разумеется, не бывал ни с кем из них наедине.

Полин сама его выбрала, он вообще мало кого замечал вокруг. Его мать, которой девушка не нравилась, объяснила сыну, что она хочет выйти замуж, не так уж важно за кого, лишь бы он был молодым, привлекательным и с перспективой хороших заработков. В то время Виктор был очень привлекателен, так говорили все. Он слегка кичился своей внешностью и был доволен, когда пришла мода на длинные волосы.

У Полин были подруги, но он не общался с ними. Его раздражали женские голоса, их тембр и манера говорить. Не испытывал он особой нужды и в друге. Один только Алан мог претендовать на эту роль, но в свободные от работы часы они виделись редко, а по вызовам ездили на разных машинах. Кроме возраста и пола, у них не было ничего общего. У Алана была жена с ребенком в Голдерз-Грин, подружка в Камберуэлле, и он был помешан на машинах 1916–1930 годов и на регби. Виктор мог проявить интерес к машинам, и только. Какой же это товарищ, думал он, который бросил тебя в беде, даже не прислав открытки. У него никогда не было друга, но теперь, похоже, мог появиться. Эта новизна возбуждала его. Облачившись в новые брюки и туфли, Дженнер почувствовал себя другим человеком. Он и чувствовал себя новым, тем, кто работает над собой, старается сделать себя лучше. Теперь годы детства и юности, одиннадцать лет, проведенные в тюрьме, представлялись ему смутными и выдуманными, словно все это происходило в прошлой жизни – собственно говоря, в Новой Зеландии.

И, однако же, без этого прошлого он так и не узнал бы Дэвида. Очень дорогой способ завести друга, подумал он, садясь в поезд, и перед его взором встала картина тюрьмы, та ночь, когда Кэл и еще трое изнасиловали его. С какой стати сейчас думать об этом? Сев на сиденье и раскрыв первый из купленных журналов, он отогнал эту мысль прочь.

День стоял замечательный, лучший с тех пор, как он вышел на волю. Солнце словно проснулось от весны, и было так жарко, словно в конце лета, хотя еще шел май. Клара сказала ему «около часа», но он хотел быть пунктуальным, появиться там ровно в час. С запозданием ему вспомнилось, что в определенных кругах считается хорошим тоном принести с собой цветы или бутылку вина. Цветами засажен весь их сад – может, подарить им журналы «Нью сосайети», «Кантри лайф», «Тайм», которые выглядят совершенно новыми, как будто их даже не открывали?

На лужайке было полно людей – они перебрасывались мячами, во что-то играли, выгуливали собак. Виктор мешкал, потому что было только четверть первого. Вспомнив, что в Тейдон-Буа сдавалась комната, он подумал, свободна ли она до сих пор. Городок был очень зеленым, тихим, воздух по сравнению со столицей был свежим и чистым, хотя Лондон находился всего в пятнадцати милях. Виктор медленно пошел к Тейдон-Манор-драйв, чувствуя, как солнце греет ему лицо, и думал, как будут поражены его внешностью, аккуратной стрижкой и новой одеждой. Двигаясь в сторону дома Дэвида, он постоянно ощущал запах жимолости, и это усиливало его возбуждение и нетерпеливое ожидание.

Виктор думал, что дверь ему откроет Клара. На сей раз он не стал нажимать кнопку звонка, а постучал дверным молотком в виде римского воина. Никто не вышел, и он стал ждать. Подождав, постучал снова и затаил в испуге дыхание. Дверь открыл Дэвид, чем и объяснялась задержка. Он потянулся из инвалидного кресла, нажав на собачку замка. И первое, что увидел Дженнер, – была его улыбка.

– Привет, Виктор. Называть тебя так или предпочтешь «Вик»?

– Предпочту Виктор.

Он положил журналы на стол в холле, впервые войдя в этот дом, прохладный и темный, но не такой мрачный, как жилище Мюриель. Здесь чувствовалось, что комнаты лишь спасают хозяев от солнечного света, но при желании нужно было только открыть окна, распахнуть двери и поднять шторы, как свет заполнит все закоулки и наполнит дом теплом и запахом цветов. Пол в холле был застелен красным ковром. Рядом с лестницей был лифт, достаточно просторный, чтобы вместить инвалидное кресло Дэвида.

– Хорошо сделал, что приехал.

Виктор не нашелся, что ответить. Как назло, именно теперь, когда ему требовалось произвести хорошее впечатление, вернулся злополучный тик – левое веко начало дергаться. Виктор последовал за Дэвидом в комнату с застекленными дверями. На Дэвиде были те же мятые брюки, что в прошлый понедельник, но сверху он надел тенниску. Виктору он предложил, если он хочет, снять пиджак и налить себе спиртного – напитки стояли в буфете. Дженнер налил себе довольно большую порцию виски, решив, что сейчас оно было необходимо – и для того, чтобы легче начать разговор с Дэвидом, и для встречи с Кларой. Девушка должна появиться с минуты на минуту. Хозяин дома, наблюдая за ним, закурил сигарету.

– А тебе? – спросил Виктор.

Дэвид покачал головой. Дженнер понял, что сейчас его увлеченно и пристально изучают. Казалось, бывший полицейский наблюдает за каждым его движением с неопределимым интересом, словно недоумевая, как этот человек может совершать обыденные действия подобно другим людям, наливать спиртное из бутылки в стакан, ходить по комнате, садиться. Хотя, может быть, Виктор ошибался, и ему все это почудилось. Может быть, Дэвид молчал, улыбаясь, потому что тоже не знал, как начать разговор.

И тут Виктор решил нарушить неловкое молчание:

– А где собака? – спросил он.

– Мэнди? – вскинул глаза на гостя Дэвид. – Она умерла. Состарилась и умерла.

– Я видел ее на газетной фотографии, – попытался объяснить Виктор.

– Она появилась у меня, когда ей было уже два года. Обычно лабрадоры не живут больше одиннадцати. Я скучаю по ней. Знаешь, мне все кажется, что я вижу ее в дверном проеме или лежащей у моего кресла.

Виктор ничего не сказал, потому что вошла Клара.

Он удивился, как мог считать ее толстой, даже когда им владел гнев и казалось, что никакое оскорбление не будет чрезмерным. Она была вполне стройной, и сейчас Виктор посчитал ее мягкой и уютной. Ее фигура была превосходной. Просто Клара была совсем не похожа на тех тощих девиц, которые позируют (он это заметил) в дизайнерской одежде на журнальных фотографиях. На ней была синяя юбка и белая блузка, на лице ни следа косметики. В полуденном свете Виктор оценил золотистый цвет ее кожи, нежно-розовый легкий румянец и темный разлет бровей.

Клара написала ему, говорила с ним по телефону, она ждала его приезда и знала, что он будет здесь, но при виде гостя девушка слегка вздрогнула. Лицо ее залила краска смущения, и, видимо, чтобы это скрыть, она улыбнулась и подняла руку к щеке, словно пытаясь скрыть столь явную реакцию на его появление. Виктор протянул девушке руку, хотя он так и не подал руки Дэвиду. Она обменялась с ним рукопожатием, и Виктор впервые за долгие годы коснулся женщины… Вернее, это было не совсем так. Он касался Мюриель, когда схватил ее за плечи и начал трясти, после того как старуха показала ему вырезки с материалами о Дэвиде.

– Виктор, если ты не против, мы решили устроить обед на веранде. Лето такое короткое, жаль его упускать, но если ты не любишь есть на открытом воздухе, то, пожалуйста, скажи.

Дженнер попытался вспомнить, был ли он хоть раз в жизни на пикнике, но так и не вспомнил, но признаваться в этом не собирался. Клара пила джин с тоником, Дэвид – белое вино, разбавленное минеральной водой «Перье». Виктор до сих пор не пробовал эту воду: когда он попал в тюрьму, ее не было в продаже или, по крайней мере, она не была так широко распространена, как сейчас. Он спросил, давно ли она вошла в моду.

– Только после сам-знаешь-чего, – сказал Дэвид.

И лед было сломан. Виктору казалось, что он слышит легкий мелодичный звон.

– Да, с тех пор многое изменилось, – ответил Дженнер.

– Знаю. Я тоже был… долго лишен возможности соприкасаться с внешним миром. Я лишь иногда выбирался наружу, и то, когда у меня не было выбора. И всякий раз, выбираясь, обнаруживаю что-то новое, что люди обсуждают, едят или пьют.

– Или говорят, или поют, – добавила Клара. – За пять минут отсутствия теряешь связь с окружением. Но ты, Виктор, отсутствовал десять лет и связи не потерял.

Этот комплимент ему понравился.

– Я много читаю, – сказал он.

Во время обеда подали холодный суп с приятным освежающим лимонным привкусом, а на второе Клара принесла салат и пирог с беконом и луком. Готовила она хорошо, Виктор почему-то этого не ожидал. Выпитое виски и бокал за обедом подарили ему немного уверенности и раскованности. У него развязался язык, он стал говорить о комнате в доме миссис Гриффитс, об Эктоне и Илинге, как-никак это были его родные места, но добавил, что хотел бы поселиться в каком-нибудь уютном пригороде Лондона. Виктор сказал, что уже подыскал неплохую работу, связанную с торговыми сделками, потому что не хотел, чтобы его считали вечно безработным и бесперспективным парнем. Ему бы хотелось снимать хорошую квартиру, со своей кухней, чтобы он тоже мог стряпать. Собственно говоря, он не умел ничего готовить, кроме яичницы и гренок с сыром, но, говоря об этом, поверил в обратное. В конце своего монолога он вполне удачно похвалил обед Клары, словно один опытный кулинар, отпускающий комплимент другому.

– Виктор, ты правда считаешь, что из меня получилась бы хорошая жена? Я часто делала ему предложение, но Дэвид всякий раз отвечал отказом.

Виктор не знал, как на это реагировать, и краем глаза посмотрел на хозяина дома.

– Я живу с ним в одном доме уже два года. Пора сделать из меня честную женщину.

– Я тебя не бесчестил, – без тени улыбки проговорил Флитвуд.

В этот момент солнце зашло за тучу, стало зябко и неуютно. Виктор думал, что понял смысл сказанного, но не был в этом уверен до конца.

Клара, прервав неловкую паузу, довольно бодро предложила:

– Мы думали, что, возможно, после кофе ты захочешь прогуляться. То есть пойдем мы все. Лес в мае чудесный. Это самое красивое время.

Пока Клара убирала со стола, он вновь остался на минуту наедине с Дэвидом. Сейчас казалось, что лед в их отношениях нарастает с каждой минутой, и Виктор отчаянно искал слова, способные его растопить. Ему казалось, что Дэвид, спокойный и молчаливый, пристально следит за каждым его движением. Запах жимолости, сперва такой приятный и успокаивающий, показался Виктору в этот момент слишком приторным и удушающим.

– Вон там, на горизонте, – нарушил паузу Дэвид, – по ночам можно увидеть огни новой автострады. Я сказал «новой», но ей уже года три. Желтые огни тянутся вдоль нее всю ночь, словно какая-то светящаяся желтая лента, вьющаяся по полям. Жаль, это так портит вид из окна. Потом увидишь. Иногда я подумываю уехать отсюда куда-нибудь далеко-далеко, а лучше вообще эмигрировать.

– Я тоже об этом думал, но кто меня примет? Нужно здраво смотреть на вещи. Куда бы я ни захотел уехать, меня нигде не примут из-за судимости.

Дэвид промолчал. Он сложил руки и сжал правой левую так, что побелели костяшки. Виктор заговорил о сложностях в поиске работы, когда на тебе висит судимость, что нужно говорить правду будущему нанимателю, и только потом вспомнил, что уже хвастался, будто подыскал работу. Но исправить положение он не успел: вернулась Клара и спросила, не поможет ли он ей помыть посуду. Виктор несколько удивился, потому что не занимался домашней работой, когда с ним жила Полин, и не видел, чтобы отец хотя бы шевельнул пальцем для того, чтобы помочь матери. Но пошел за Кларой, потому что не знал, как отказаться. Кухня была хорошо оборудована, в ней было много техники, приспособленной специально для людей с ограниченными возможностями. У Виктора в глазах зарябило от многочисленных необычных брусков, держалок, ручек. Осмотрев это, он пришел к выводу, что Клара не всегда бывала здесь, чтобы заботиться о Дэвиде. Она дала Виктору посудное полотенце, но там было почти нечего вытирать, так как уже все тарелки были загружены в посудомоечную машину.

– Я хотела побыть с тобой наедине, – объяснила она.

Девушка отвернулась от собеседника, согнулась над раковиной так, что Виктор не видел выражения ее лица.

– Должна сказать, что, когда писала тебе письмо и разговаривала с тобой по телефону, я делала это только ради Дэвида. Мне хотелось тебя убить. Мне не верилось, что ты приехал сюда, то есть ты,человек, который выстрелил в Дэвида и искалечил всю его жизнь. И, однако, где-то в глубине души я понимала, что это единственный правильный и возможный поступок в такой ситуации… Я не смогла в этом разобраться. Понимаешь, о чем я?

Виктор не был уверен, что понимает, однако подумал, что, должно быть, она хвалит его за то, что он приехал, поздравляет, и на душе у него потеплело.

– Я думала, – продолжила Клара, – что, когда ты приедешь, я не смогу сдерживаться, быть любезной и вести светскую беседу. После того как мы вчера говорили по телефону, я была сама не своя, жалела, что пригласила тебя в этот дом, я была уверена, что не переживу твоего визита. Но теперь, когда ты здесь, собственно говоря, как только я увидела тебя, я поняла, что все будет хорошо. Наверное, я считала тебя то ли каким-то чудовищем, то ли бездушным орудием зла… А потом, сидя за столом, я поняла, что ты просто обыкновенный человек, совершивший непоправимую ошибку, и все потому, что ты был в панике или испуган до полусмерти.

– Пистолет выстрелил случайно, – проговорил Виктор. Так ли?Он уже не мог вспомнить. – Просто выстрелил у меня в руке, только никто не верит этому.

– О, я могу в это поверить, – сказала Клара, повернулась и взглянула на него. – Иногда я думаю, что вся жизнь состоит из случайностей, счастливых или несчастных, кому как повезет.

– В этом ты права, – подтвердил он с несвойственным ему жаром.

– Взять, к примеру, мое знакомство с Дэвидом. Я рентгенолог в эппингской больнице. Ты можешь сказать, что это не счастливая случайность, а закономерность, еще один из вполне обычных способов знакомства. Он должен был появляться у меня на рентгенологическом исследовании. Но он так и не пришел. Дэвид никогда не бывал в больнице Святой Маргариты. Лечился в Сток-Мандевилл – недели через две он снова туда вернется. Мы встретились в химчистке, в Тейдоне. Колеса его инвалидного кресла застряли на ступеньке, я помогла ему, – это кресло такое старое, нужно купить что-нибудь получше. Но суть в том, что встретились мы случайно. Я шла мимо, не собираясь заходить, но солнце вышло из-за туч, стало жарко, и я подумала: почему бы не снять этот жакет прямо здесь и не отдать его в чистку? Я так и сделала. Появился Дэвид, и мы с тех пор, так или иначе, вместе. В прошлом сентябре с того дня прошло два года.

– Значит, ты живешь здесь? – спросил Виктор.

– Да. – Клара засмеялась. – Я очень предана ему. Я связала свою судьбу с Дэвидом, по-другому я не могла. Я говорила тебе, что он замечательный человек. – И, бросив на Виктора быстрый взгляд, добавила: – Я счастлива.

Казалось, все жители Тейдон-Буа вышли во второй половине дня на прогулку. Большинство из них были знакомы с Дэвидом Флитвудом: они улыбались, заводили разговор, а те, кто видел его впервые, смотрели на него с сочувствием и восхищением. Виктору стало любопытно, каково жить под постоянным прицелом заинтересованных и сочувственных взглядов. Он и Клара шли по обе стороны инвалидного кресла Дэвида. Они уже прошли пруд и небольшую лужайку, направляясь в Эппингский лес. Клара специально отметила, что считает это место одним из самых красивых в стране. Их окружали серебристые березы с бледными, пятнистыми стволами и юной зеленой листвой, похожей на вуаль. Весь городок выглядел новым из-за свежести листьев, блестящей густой зеленой травы и желтых, белых, похожих на звезды цветов. Однако вид берез пробудил у Виктора неприятное воспоминание, и оно с каждым шагом становилось все сильнее и настойчивее. На миг, больше чем на миг, ему пришла в голову пугающая мысль, что Дэвид и Клара знают, что каждая деталь его прошлого известна им во всех подробностях и что они специально привели его в это место. Когда-то давно он изнасиловал здесь женщину. И теперь эти двое специально привели его сюда, чтобы посмеяться над ним.

В то утро он должен был доставить одну семью в аэропорт Стэнстед. Впереди двигалась машина. Краем глаза он заметил, что за рулем девушка. У него было полно времени, он выехал очень рано, и, когда она свернула на Уэйк-Армз, он последовал за ее автомобилем. Виктор не знал, что шоссе ведет в городок под названием Тейдон-Буа. Но здесь, на этом самом месте, где Клара предложила пойти по одной из глинистых тропинок среди деревьев, девушка остановила машину и вылезла, чтобы выгулять свою собаку. Собачка была слишком маленькой, чтобы как-то помешать Виктору. Сейчас он вспомнил, как его вывело из себя ее писклявое тявканье. Оно и заставило его так жестоко избить девушку. Ни до, ни после этого случая он не совершал ничего подобного. Но в тот момент, не помня себя от охватившего его гнева, он бил ее по лицу, а когда она упала, начал колотить ее головой о землю и в конце концов затолкал в рот ее же трусики. Собачка продолжала истерически тявкать, потом завыла, оставаясь возле лежавшей без сознания хозяйки, и Виктор, уже нажав на газ и отъехав на дольно приличное расстояние, никак не мог избавиться от этого тонкого и пронзительного воя. В газетах писали, что собачка спасла жизнь своей хозяйке: прохожий, услышав шум, нашел пострадавшую. В это время Виктор уже загружал вещи в багажник машины пассажиров, направлявшихся в Стэнстед.

Он даже узнал здесь одно из деревьев: узловатый дуб с дуплом, напоминающим рот, раскрытый в крике. Должно быть, он неотрывно смотрел на это дупло, когда насиловал девушку, а собачка выла. Звали девушку Сара Доусон. Виктор уже понял, что Клара и Дэвид понятия не имеют о том, какие воспоминания вызывает у него это место. Изнасилование Сары Доусон произошло как минимум двенадцать лет назад, они, наверно, о нем и не слышали. Да ведь Кларе самой тогда было не больше пятнадцати, подсчитал он.

Как он мог совершить такой поступок? Что заставило его так обойтись с девушкой, причинить ей такую боль, бить ее кулаком по лицу, пока не сломал челюсть, после чего ей пришлось делать операцию и накладывать гипс? Раньше Виктор никогда не задавался такими вопросами, они были для него в новинку. И сейчас эти воспоминания причинили ему такую боль, что он не стал дальше копаться в себе и искать. Чтобы прекратить это мучительное дознание, он твердо решил, что не будет больше копаться в себе. Эти события произошли очень давно и ни при каких обстоятельствах не повторятся.

– Ты всегда так неразговорчив, Виктор? – спросила Клара, когда они присели на ствол поваленного дерева.

Он немного подумал над этим вопросом, а потом решил сказать все как есть, ничего не приукрашивая.

– Мне почти всегда нечего сказать.

– Должно быть, я кажусь тебе жуткой болтуньей.

– Это хорошо, когда речь идет о чем-то стоящем.

– Мы с Дэвидом говорим целыми днями напролет, – сказала Клара.

Девушка улыбнулась Дэвиду, он потянулся и взял ее за руку. И тут Виктор осознал, что все это времяони разговаривали о людях, которых знали, о лесе, растениях и деревьях, о том, где проведут выходные, о работе Клары, о ее сослуживцах. Это его слегка озадачило, потому что такие беседы были для него в новинку. Дэвид начал расспрашивать, нравится ли ему здесь, и он ответил, что да, что думал о том, чтобы поселиться тут и найти работу. Виктор ощутил разочарование, потому что ни Дэвид, ни Клара не сказали, что это хорошая мысль или что помогут в его поисках.

Но когда они вернулись в дом и Клара оставила их – видимо, решила что-нибудь приготовить, решил Виктор, но минуту спустя понял, что ошибался, – Дэвид спросил, не против ли он, если они поговорят о том утре в доме 62 по Солент-гарденз. Виктор согласно кивнул, и Дэвид вытащил сигарету из пачки. Дженнер последовал его примеру, просто так, за компанию.

– Я никак не мог рассмотреть то, что произошло в тот день, объективно и непредвзято, – заговорил Дэвид. – Я возмущался, не мог справиться с приступами безумной ярости. Роптал на свою судьбу, если это не звучит слишком мелодраматично. Даже если звучит – пускай, мне все равно. Тем утром произошла мелодраматичная история. Но речь о том, что я никогда не рассматривал случившееся спокойно, не пытался оживить это в памяти. Никогда не анализировал эти события во всех подробностях – даже наедине с собой.

Виктор кивнул. Такое отношение Дэвида было ему понятно.

– Я просто предполагал, что действовал неправильно. И это дело я провел глупо и непрофессионально. Ты помнишь каждую деталь того утра так же, как я?

– Отлично помню, – подтвердил Виктор.

– Я был в палисаднике и сказал тебе, что если убьешь Розмари Стэнли, то получишь пожизненный срок. Помнишь это?

Виктор снова кивнул. Поймал себя на том, что выпячивает нижнюю губу, как Джапп.

– А ты сказал, что не убьешь ее, что просто…

Голос Дэвида прервался, он облизнул губы. Подался вперед в своем кресле, и Виктор решил, что его собеседник не может произнести ни слова, и тогда он решил помочь:

– Выстрелю ей в нижнюю часть спины, – проговорил он.

– Да. Верно, ты помнишь. В то время я – мы – все, кто был там, сочли твои слова ужасными. Сказано это было очень хладнокровно. Думаю, это было, как выразился обвинитель на суде, «заявление о жестоком намерении». А потом ты осуществил это намерение, выстрелив в меня. Говорить это, Виктор, мне очень трудно. Я думал, что будет трудно, и, оказывается, не легче, чем представлялось. Я решил, Виктор, что тогда ты хотел… ну, поступить так с кем-то —и этим кем-то оказался я.

– Я не хотел этого, – возразил Виктор. – Просто так получилось… накануне вечером я читал в журнале о – как это называется – о параплегии и о человеке, получившем травму позвоночника. Я много читаю. Это засело у меня в голове.

– Так вот в чем дело? Это действительно так? – спросил в крайнем изумлении Дэвид.

– Конечно.

– Ты произнес эти слова только потому, что увидел какую-то журнальную статью? Значит, если бы ты прочел, например, о выстреле в плечо, лишившем кого-то возможности действовать правой рукой, то грозил бы этим?

– Совершенно верно, – подтвердил Виктор.

Вернулась Клара, и они стали ужинать. На подносе были паштет, сыр, разные сорта хлеба, фруктовый торт, яблоки, виноград и бутылка сладковатого немецкого вина. Они прикончили одну бутылку, и Дэвид открыл вторую. Вечер был теплым, и они сидели за столом на веранде, в воздухе стоял сильный запах жимолости, над садом сгущались сиреневые сумерки. Клара включила устройство от комаров. Над ним светился голубой круг, и, как только насекомые попадали в это магическое сияние, их хрупкие тела мгновенно сгорали, а до людей доносились легкие щелчки и шипение. Виктору так понравился этот небольшой приборчик, что, как только слышался очередной щелчок, он с удовлетворением приговаривал: «Так, еще один!» К его удивлению, он заметил, что хозяина дома это раздражает. Флитвуд бы предпочел оказаться в душной комнате, чем слышать эти бесконечные звуки массового убийства. Виктор решил, что для бывшего полицейского это почти невероятно.

Они перебрались в комнату, и Клара сначала поставила музыку кантри, потом английские народные песни. За окном было уже совсем темно, и наконец Виктор сказал, что ему пора. Было поздно – хотя до последнего поезда времени оставалось достаточно, – ему пришло на ум, что, если задержится здесь еще немного, ему могут предложить остаться на ночь. Ему хотелось бы увидеть этот дом и сад на рассвете, когда взойдет солнце, услышать утреннее пение птиц. Он представил завтрак, Клару в халате, и даже почувствовал слабый запах кофе и гренок. Но когда сказал, что ему нужно идти, никто не предложил остаться на ночь. Зато Клара пообещала, что они сообщат ему, если узнают о сдающихся квартирах или комнатах, и дала местную газету, где обычно публиковались подобные объявления.

Они проводили его до станции. Инвалидное кресло нещадно скрипело, и Клара заметила, что его пора менять, иначе оно может в любой момент развалиться.

– Виктор, он так нещадно его эксплуатирует, словно это кроссовки у спортсмена, готовящегося к Олимпиаде.

Дженнер счел шутку слегка бестактной, но Дэвид рассмеялся. Когда они очутились на центральной площади, Флитвуд указал на горизонт, и Виктор наконец увидел пестрое ожерелье ярких огней – новое шоссе, построенное три года назад. Оно приближало Лондон и вызывало у Виктора ощущение, что Эктон не так уж далек от Тейдон-Буа. Он обменялся рукопожатием с Дэвидом, потом с Кларой, и это показалось ему странным. До этого дня у него не было привычки пожимать руки женщинам, но поцеловать ее он не мог, посчитав, что этот поступок будет еще более нелепым.

Виктор дважды оборачивался, в первый раз они помахали ему. Во второй он еще видел в отдалении их темные силуэты, но, хотя долго смотрел, как они медленно растворяются в ночи, никто из них так и не оглянулся.

Сидя в почти пустом поезде, Виктор читал газету, которую дала Клара, иногда поднимал взгляд, когда поезд проезжал Лейтонстон и Лейтон, и уже в туннеле до него дошло, что он совершенно забыл о книге Дэвида. Ни разу не упомянул ни о ней, ни о том, что совсем не хочет появляться там.

Глава 11

Мать говорила, что писать благодарственные письма следует только в том случае, если провел в гостях ночь. Не нужно письменно благодарить за то, что тебя пригласили на вечеринку или обед. Как она могла составить такие правила, Виктор не знал, ведь мать никогда не ела в гостях (если не считать рождественских ужинов у Мюриель) и тем более ни у кого не оставалась на ночь. Весь понедельник он думал о том, чтобы отправить письмо Кларе и Дэвиду, но не знал, как подписать конверт. «Мистеру Дэвиду Флитвуду и мисс Кларе Конуэй» казалось грубым, пожалуй, бестактным, да и «мисс» нужно ставить впереди «мистера». Да и что он мог придумать, кроме фразы «спасибо за прием»? Он помнил, что в детстве так говорили приглашенные на чаепитие дети. Там, где у других людей был опыт такого рода отношений, в жизни Виктора был громадный провал, который он не знал, как заполнить. Он понял это только теперь. Можно было позвонить им, но они могли бы счесть, что он хочет получить очередное приглашение. Хотя Виктор этого очень хотел, но боялся, что они это поймут.

На странице объявлений местной газеты Дженнер не нашел ничего привлекательного. Только одно объявление показалось ему заслуживающим внимания, но, когда он позвонил, женщина, сдающая двухкомнатную квартиру, потребовала задаток в тысячу фунтов. Положив трубку, Виктор пришел к выводу, что он может рассчитывать только на деньги от Джаппа и, самое главное, больше не должен касаться тех денег, что лежат в банке. Если к концу недели Клара или Дэвид не позвонят, он, чтобы они не сочли его дармоедом, пригласит их на обед. В пригороде должны быть хорошие рестораны, они всегда были в таких местах, а у Клары есть машина – «Лендровер». Виктор не видел этого автомобиля, он стоял в гараже, но Дженнер был уверен в том, что он специально оборудован для инвалидного кресла Дэвида. А деньги на обед он обязательно найдет.

В среду утром, когда Виктор приехал к Мюриель, Джапп был уже там. Они пили кофе в столовой, а человек, которого старьевщик назвал зятем, уже начал грузить мебель в автофургон. На сей раз тетушка была одета подобающе случаю. На ней были юбка и блузка с цветочным узором, чулки и туфли со шнуровкой вместо ночного платья и халата. Она причесалась и подкрасила губы. Неизменным остался только запах камфары. Виктору пришло в голову, что старухе понравился Джапп и специально для него она заказала швейцарский рулет и свежее печенье.

Дженнер сообщил им, что пойдет поможет грузить мебель. Вместо этого он быстро поднялся в спальню Мюриель. Комната находилась прямо над гостиной, так что вероятность, что старуха и старьевщик услышат его, была крайне мала: в этом возрасте многие уже начинают жаловаться на потерю слуха.

Мюриель была так занята подготовкой к приезду Джаппа, что не застелила кровать. Из расстегнутого брюха игрушечной розовой собаки торчали две нейлоновые ночные рубашки. Одно из окон было открыто. Если бы так пошло и дальше, вполне вероятно, что тетя пришла бы в себя и стала выходить из дома. Виктор открыл дверцу шкафа, и сквозняк из окна хлестнул его по лицу черным шелковым плащом Мюриель. Она была в нем тем вечером, когда мать Виктора повезла свою сестру в больницу, а за время их отсутствия Дженнер вошел в дом и стащил пистолет Сидни. Возможно, он мог бы взять еще один ключ и изготовить новую копию.

Сумочки находились в том же отделении шкафа, в том же положении, как он оставил их в прошлый раз, только нужная, из искусственной крокодиловой кожи, лежала на другой полке. Теперь, когда Мюриель пила чай и болтала с Джаппом, времени на осматривание и ощупывание у Виктора было больше. Он расстегнул сумочку и увидел внутри деньги, аккуратно сложенные, по пачке в каждом из рубчатых шелковых отделений. К горлу подступила знакомая тошнота. Дженнер старался дышать как можно глубже. Почему бы ему не пригласить Дэвида с Кларой в приличное место, угостить их какими-нибудь деликатесами? Из прочитанного в последние недели он усвоил, что роскошный обед на троих даже в самом отдаленном пригороде может стоить около ста фунтов. Почему бы не истратить на них сотню?

Виктор вынул одну из пачек, оставив отделение сумочки пустым. Некоторые из банкнот были номиналом по пятьдесят фунтов, красивые, золотисто-зеленые. Он не помнил, чтобы раньше видел такие – они были новыми, по крайней мере новыми для него. Ему пришло в голову, что, скорей всего, это пенсия Мюриель. Ее приносит соседка Дженни. Видимо, когда-то тетя оформила все документы на нее и теперь может и вовсе не волноваться о деньгах, тем более выходить из дома. Вот бы ему так жить! Тогда как же старуха оплачивает покупки и все эти журналы? Наверняка чеками. Почему бы нет? Виктора не удивляло, что Мюриель хранит все эти деньги наличными. Он знал почему. Она чувствовала себя в безопасности, когда в доме много денег, в каждом шкафу, насколько он знал, в каждом ящике стола, скорее всего, даже в туфлях и в карманах одежды. Понимал, что, если бы ему привалило такое наследство, он поступал бы так же. Сидни оставил старухе много денег. Пенсия была для нее вроде глазури на роскошном торте, такой глазурью, какую можно снять и оставить на краю тарелки. Мюриель не может знать, сколько у нее наличности, а тем более понять, сколько исчезло. Он вынул все деньги из соседнего отделения, а потом распределил оставшиеся так, что на первый взгляд было бы не заметно, что кто-то, помимо хозяйки, брал деньги. Следующая сумочка оказалась пустой, но в красной кожаной, украшенной множеством позолоченных побрякушек, оказалась перехваченная резиновой лентой пачка десяток. Виктор достал из нее двадцать банкнот. В общей сложности у него было пятьсот фунтов. Он едва верил своему счастью.

Он непременно вернется еще раз и тогда узнает, проверяет ли сохранность своих сбережений Мюриель или нет. Сейчас он был абсолютно уверен, что эти сумки старуха использует как тайники или банковские ячейки. Заполнив одну, она переходит к следующей, постепенно заполняя, например, полку, выдвижной ящик стола или коробку, возможно, даже не в этой комнате. Он выдернул с темени волос и положил его на защелку черной сумочки. Достать одну из них, не сдвинув этого волоса, было невозможно.

Виктор услышал внизу голос Джаппа. Они с Мюриель выходили из столовой, и старьевщик, естественно, отправится прямиком в гараж, где должен находиться Виктор. Может, это не имело особого значения, но ему лучше было спуститься. Он нечаянно увидел свое отражение в трюмо. Вороватое выражение лица, злобное, хитрое, расчетливое, поразило его. Он расправил плечи. Поднял голову. Не скажи Мюриель, что завещает свою недвижимость и все деньги Британскому легиону, он бы не притронулся к этим бумажкам. Или, в крайнем случае, положил бы деньги обратно, если бы она только сказала, что все завещает ему. Тогда он бы и не подумал снова приходить за деньгами. Поделом ей. В составленной должным образом правовой системе должен был бы существовать закон, обязывающий людей завещать свою собственность только родным.

Джапп ничего не сказал по поводу его отсутствия и не спросил, где он был. Он собирался погрузить в фургон инвалидное кресло отца Виктора и уже вез его по пандусу. Почти все было погружено, и шторы валялись смятыми тряпками на полу. Виктору пришла блестящая мысль. Клара дважды сказала, что кресло Дэвида нужно заменить. Почему бы не предложить Флитвуду это? Кресло хорошее, это видно сразу, и отец пользовался им не больше полугода. Это ортопедическое кресло фирмы «Эверетт и Дженнингс» с настоящей кожей и хромированными деталями. Виктор подумал, что оно будет отличным подарком. Конечно, у Дэвида есть дом, хорошая мебель, очевидно, он ни в чем не нуждается, но на жизнь у него, должно быть, есть только пенсия по инвалидности, а не громадный унаследованный капитал, как у Мюриель. Едва ли он может при желании взять и купить новое кресло.

– Хочешь конфету, петушок? – сказал Джапп, протягивая пакетик.

– Можешь дать мне одну, – перебил его зять. – Я делаю тебе услугу всякий раз, когда забираю у тебя очередной пакетик. Я похож на тех людей, которые отбирают очередную сигарету у заядлого курильщика. Можно сказать, что я состою в Службе спасения.

– Кевин, я не так уж плох, – смиренно проговорил Джапп. – В тысячу раз лучше, чем был. Ты не назовешь меня зависимым, так ведь? Пристрастным назвать меня можно, но зависимым – нет.

– Он мятоголик, – пояснил со смехом Кевин. – Джозеф Джапп, А.М, член клуба «Анонимные Мятоголики».

– Я не хочу отдавать это инвалидное кресло, – перебил их Виктор. – Я передумал и оставлю его.

– Он говорит мне это теперь, – усмехнулся Джапп. Вытащил кресло, поставленное между книжным шкафом и горой подушек. – Придется слегка сбавить покупную цену. Ты наверняка принял это в расчет. Четыреста фунтов.

– Четыреста двадцать, – сказал Виктор.

Джапп толкнул кресло, и оно покатилось по пандусу.

– Четыреста десять, это мое последнее слово. Как думаешь, твоя тетя выйдет из дома, чтобы выпить со мной? Или пойти в кино?

– Она никогда не выходит.

Джапп отправил в рот еще одну конфету. Пакетик опустел, он скомкал его и бросил в заднюю часть фургона.

– Она никогда и не наряжалась, так ведь? Но посмотри на нее этим утром. Шикарная девица. Наверно, попытаю счастья. Слабое сердце никогда не покорит прекрасную даму.

– Господи! – произнес зять.

– Кевин, не будь таким. – Джапп сунул руку в карман, но запас конфет был исчерпан. Повернувшись к Виктору, он заметил: – Кстати, я вдовец, если думаешь, что я веду себя непорядочно.

– Мне все равно, – сказал Виктор, демонстративно поднося часы к глазам, – времени осталось слишком мало.

Джапп выписал ему чек. Он был левшой, писал медленно, размашистым, округлым почерком. От чека пахло мятой. Благодаря его мяте и ее камфаре они составят отличную пару, с отвращением подумал Виктор. Позволил Джаппу вернуться в дом и, оставив Кевина сидящим на ступеньке среди вьющихся пурпурных цветов, пошел к задней стороне дома посмотреть, не спрятан ли ключ где-нибудь под булыжником или цветочным горшком. Но там ничего не оказалось.

На полу гаража валялся клетчатый коричневый дорожный плед, всегда лежавший на родительском диване. Когда ему было восемь лет, Виктор обнаружил, что им закрывают след от сигареты. Поддавшись порыву, Виктор поднял его, сложил и положил на сиденье инвалидного кресла.

– Придется слегка сбавить покупную цену, – сказал Кевин, подмигивая. – Ты наверняка принял это в расчет.

Поскольку Кевин шутил, Виктор заставил себя улыбнуться. Попрощался и вышел, толкая перед собой кресло. Вместо того чтобы отправиться домой, он пересек Ганнерсбери-авеню и двинулся по Элм-авеню к парку Илинг-Коммон. Там не было ни души, стояла полная тишина унылого будничного утра, собирался дождь. Убедившись, что его никто не видит, Виктор сел в кресло и положил на колени плед. Ему казалось, что управлять креслом, как это делал Дэвид, было легко. Виктор решил это проверить. К колесам были прикреплены хромированные обручи меньшего диаметра. Их толкали вперед, и они вращали колеса.

В том, что приводишь кресло в движение, было что-то радостное, приятное. Виктор катился по одной из дорожек парка. Примерно так же он чувствовал себя, когда только-только научился ездить на велосипеде. Тогда мир вокруг маленького мальчика обрел новые краски и даровал столь необходимую ему свободу. Навстречу ему шла женщина с охотничьей собакой на поводке. Виктор сперва подумал, что нужно немедленно вылезти, поскольку эта собачница подумает, что он очередной сумасшедший или, по крайней мере, ведет себя странно, но тут же понял, что ничего подобного не случится. Женщина примет его за инвалида, вынужденного пользоваться креслом. Так и произошло. Было интересно наблюдать за ее поведением. Хотя Виктор был на одной стороне дорожки, а она на другой, и разделяли их добрых шесть футов. Женщина укоротила поводок почти на ярд, бросила быстрый, пытливый взгляд на Виктора, потом отвернулась с деланым равнодушием, словно бы говоря: «Конечно, я понимаю, что ты калека, но для меня при моей утонченности ты ничем не отличаешься от всех остальных, и я не нарушу приличий, пялясь на тебя, так что не воображай, будто я задаюсь вопросом, что скрыто у тебя под пледом или что с тобой стряслось».

Виктор был уверен, что прочел все это на ее лице, и его это заинтересовало. Было ясно, что человек в инвалидном кресле притягивает всеобщее внимание. Он разминулся еще с несколькими людьми, и чувство, которое часто возникало, когда он бесцельно бродил по городу, что будто его вообще не существует и что он невидим, ведь на него никто не обращает ни малейшего внимания, сменилось другим. Теперь он словно притягивал взгляды всех, кто решил прогуляться в этот час в парке. Этого «притяжения» не избежал никто. Люди могли испытывать жалость или замешательство, возмущение, вину или любопытство, но что-то испытывали все: кто-то таращился на него, кто-то демонстративно отворачивался, остальные украдкой бросали косые взгляды. Когда он подъехал к светофору на большом перекрестке, где Аксбридж-роуд пересекала Норт-Серкьюлер, к нему подошел рослый мужчина со словами: «Не беспокойся, приятель, я тебе помогу», и, когда вспыхнул зеленый свет, машины остановились, пошел рядом с креслом, приговаривая: «Пускай подождут, ничего с ними не случится».

Виктор поблагодарил его. Он наслаждался. И понял, что всегда терпеть не мог ходить, хотя никогда не признавался себе в этом даже в самых сокровенных мыслях. В тюрьме физическая зарядка была обязательной, но там было некуда ходить. Большую часть своей юности, до того, как он оказался в тюрьме, ему приходилось ездить в машине. Инвалидное кресло, конечно, не машина, и в плохую погоду пользоваться им весьма затруднительно, но в некоторых отношениях у него даже перед автомобилем есть определенные преимущества, подумал Виктор, когда две болтавшие женщины отскочили, дав ему спокойно проехать. Он спохватился, осознав чудовищность своих мыслей: человек со здоровыми ногами хочет быть прикованным к инвалидному креслу!

Поднять кресло по лестнице в доме миссис Гриффитс было нелегко, но внизу его было негде оставить. Виктор подумал, как хорошо было бы, если бы телефон под лестницей зазвонил в эту минуту и на том конце провода оказалась бы Клара. Он сказал бы ей о своем новом подарке для Дэвида, она бы обрадовалась и, может быть, поспешила бы приехать на своей машине, повезла бы его и кресло обратно в Тейдон-Буа, и, возможно, теперь ему предложили бы остаться на ночь. Телефон, конечно же, не звонил. Клара, видимо, была на работе, делала рентгеновские снимки в больнице Святой Маргариты.

Сидеть в инвалидном кресле было удобнее, чем на стульях, предоставленных миссис Гриффитс. Виктор расположился в нем у окна и, поглядывая в сторону бывшего дома родителей, читал «Панч». С этого места он мог видеть только крышу. Листва на деревьях была уже густой, пестрая зеленая, розовая, белая завеса превратилась в ковер из листьев. В палисаднике миссис Гриффитс сорняки уже достигли мусорных контейнеров – еще немного, и отсюда их будет уже не разглядеть. Сплошь крапива, чертополох и какой-то розовый цветок в рост человека. Виктор сосчитал наличные деньги. С последним полученным пособием у него было около тысячи фунтов. В купленных журналах было много реклам ресторанов, рекомендуемых в «Гуд фуд гайд», ассоциацией рекламы или Эгоном Ронеем. Сидя в кресле отца, Виктор читал их и размышлял, куда лучше всего пойти. Решил, что, если Дэвид и Клара не дадут о себе знать до субботы, он позвонит им сам и пригласит поужинать. Он ни разу никого не приглашал в ресторан, если не считать обедов в кафе с Полин и нескольких посещений каких-то забегаловок в Хайгейте с Аланом.

Виктор подумал, что никуда не пойдет в пятницу. Будет ужасно, если он уйдет, а Дэвид решит набрать его номер. На протяжении долго и медленно тянувшегося дня он твердил себе, что нет причин ждать звонка от Дэвида. Они об этом не договаривались. А может, он и Клара ждут, чтобы он, Виктор, сделал первый шаг, связался с ними и поблагодарил их за прием в прошлую субботу? В три часа, вконец измученный бесплодным ожиданием, Виктор спустился и набрал телефонный номер Дэвида. Ответа не было. Через полчаса, прочитав номер «Обсервера» за прошлое воскресенье, опять спустился к телефону и сделал еще одну попытку дозвониться. Без толку. Виктор решил подождать еще два часа и позвонить в половине шестого.

В двадцать минут шестого, спускаясь по лестнице, он услышал долгожданный телефонный звонок. Побежал к нему и поднял трубку. Звонила Клара.

Ее голос странно действовал на Виктора. Он не хотел, чтобы она умолкала. Голос был красивым, теплым, мягким, с приятным акцентом, что придавало ее речи еще больше очаровательности. Она произносила слова немного медленно, отчетливо, но с каким-то гипнотическим придыханием. Он наслаждался ее манерой говорить, пытаясь уловить неуловимый тембр, поэтому даже не понял смысла последней фразы и был вынужден попросить Клару повторить все сначала.

– Я звоню по поводу квартиры. Не здесь – в городке Эппинг-Апленд. Дом принадлежит знакомой моей матери. Ее муж умер, и она хочет сдавать часть дома. Собирается дать объявление, но только через неделю или две, так что это твой шанс. Матери я пока ничего не говорила. Решила подождать, пока не спрошу тебя.

Виктор сказал, что хотел бы посмотреть квартиру. Девушка ответила, что он может и сам договориться с миссис Хантер. Пообещала дать ему ее адрес и номер телефона. Виктор понял, что она не собирается приглашать его в Тейдон-Буа и даже говорить что-то о будущей встрече. И он, в который раз, ощутил надвигающийся приступ тошноты.

– Виктор, я только хочу предложить одну вещь. Не советую быть нечестным – уверена, что ты все равно не принял бы этот совет, – но на твоем месте я ничего не говорила бы миссис Хантер о твоем прошлом. Ты же не повторишь… ну, того, что сделал. Ты же не сделал ничего такого, что может не понравиться квартирной хозяйке, ты ничего не украл и… не совершил никакого мошенничества или чего-то вроде. Прости, пожалуйста, что упоминаю об этом.

Виктор сглотнул. Ответил:

– Ничего.

– Мы с Дэвидом обсудили это и решили ничего не говорить о твоем прошлом даже моей матери.

– Спасибо, – сказал Виктор и добавил: – Я подумывал сменить фамилию.

После этих слов он замолчал; до этой минуты он даже не рассматривал такой вариант.

– Возможно, это очень хорошая мысль. Превосходная. Теперь я дам тебе номер телефона миссис Хантер. Есть ручка?

Виктор механически записал его. Эппинг-Апленд, видимо, находится за много миль от Тейдон-Буа, скорее всего, почти в другой стороне Эссекса. Они хотят, чтобы он жил далеко. Сделал он в прошлую субботу что-то такое, чего не следовало? А может быть, что-то нарушил?

– Я должна заканчивать разговор, – сказала девушка. – Нам пора уходить.

– Клара, – с трудом выговорил Виктор, сглатывая горькую слюну. – Я хочу… то есть хотите вы с Дэвидом поужинать со мной завтра? Где-нибудь в хорошем ресторане, поблизости от вас? Я очень хочу повести вас в ресторан, но не знаю никаких приличных мест.

За последние десять лет он так долго не говорил ни разу. У него было такое впечатление, что такой речи он не произносил за всю свою жизнь, и поэтому чувствовал себя изнуренным и опустошенным, будто весь день таскал тяжелые мешки.

– Ну… – произнесла она неуверенно, но Виктор почувствовал в этом ответе скрытую радость. – Завтра мы не сможем.

Разочарование вызвало настоящую боль. Он сжал зубы и присел прямо на пол, чтобы хоть как-то ее уменьшить.

– Виктор? Ты слушаешь?

– Слушаю, – хрипло повторил он.

– А в будни это возможно?

– Да, конечно. Любой день. В понедельник?

– Давай в среду, а? И я сделаю где-нибудь заказ? Хочешь? Договорюсь, чтобы там освободили место для кресла Дэвида. Нам всегда приходится предупреждать об этом.

В самом лучшем месте, сказал Виктор. В самом лучшем, какое она знает, о расходах пусть не беспокоится. Он заедет к ним, идет? Наймет машину. Почему бы нет?

– Ни в коем случае, поедем на нашей. Приезжай пораньше, около шести.

Виктор попросил ее передать Дэвиду привет и наилучшие пожелания. Когда Клара сказала, что непременно это сделает, Виктор уловил в ее голосе удивление и недоумение. Она поражена, что он может позволить себе такую щедрость, подумал Виктор, поднимаясь в свою комнату. Эппинг-Апленд, наверно, не так уж далеко от Тейдона, скорее всего, не дальше трех-четырех миль. Виктор пытался вспомнить, встречал ли он этот дорожный указатель в поездках в Стэндстед и обратно. Когда будет жить в квартире у миссис Хантер, то сможет приглашать Клару с Дэвидом на обед. К тому времени у него, разумеется, будет новая фамилия. Какую взять? Девичьей фамилией у его матери и Мюриель была Бьянки. Их дед был родом из Южной Италии, чем объяснялись темные глаза и волосы Виктора. Брать итальянскую фамилию ему не хотелось. Тогда Фарадей, в честь Сидни? Полин носила фамилию (наверняка измененную давным-давно) Феррас, но он избегал любого напоминания о ней. Легче всего будет выбрать фамилию из телефонного справочника.

Виктор позвонил миссис Хантер, назвался Дэниелом Свифтом и сказал, что он знакомый Клары Конуэй. Она предложила ему приехать, посмотреть квартиру в среду. Дженнер не знал, как далеко Эппинг-Апленд от Тейдон-Буа, но хотел быть совершенно уверенным, что будет у Дэвида к шести, и потому сказал, что будет у нее утром. В половине двенадцатого. Правда, забыл спросить, какова будет квартплата и когда можно будет вселиться.

Во вторник Виктор отправился за покупками, на сей раз в Уэст-Энд. Он не мог больше носить зеленый вельветовый пиджак. Для ужина в ресторане наверняка нужен костюм. Жаль, что у него нет своей машины! Возможность иметь собственный автомобиль казалась практически несбыточной. Он зашел в отдел мужской одежды в магазине «Селфриджес» [15]и приобрел темно-серый костюм-двойку за двести фунтов. Не забыл и про шелковую рубашку в серо-кремовую полоску и уже хотел пробить в кассе серый галстук, но тут продавец льстиво заметил, что это будет слишком тускло для его возраста, и порекомендовал зеленый с диагональной кремовой полосой.

Нарядившись, Виктор выехал в среду рано утром – слишком рано, так что в Эппинг он прибыл около одиннадцати. Пристанционное такси отвезло его в Эппинг-Апленд, к дому миссис Хантер. Путь был довольно долгим, и Виктор так и не заметил никакого общественного транспорта, хотя, казалось бы, здесь должен ходить по меньшей мере один автобус. Он не хотел рисковать, а уж о прогулке пешком не могло быть и речи. Виктор попросил таксиста подождать и был рад своей предосторожности, поскольку миссис Хантер собиралась сдавать жилье только супружеской паре, для помощи в домашней работе. За это, как она полагала, можно было скинуть часть квартирной платы. Виктор вернулся в Эппинг. Впереди у него был целый праздный день.

По крайней мере, в такой одежде и с деньгами в кармане он мог позволить себе поесть в одном из отелей. Обед был очень хорош, и с ним обращались очень почтительно, несомненно благодаря костюму. Доедая торт и допивая вино, Дженнер осознал, что уже почти две недели не испытывал паники и приступов неконтролируемого гнева. Он отлично помнил, как гнев завладевал всем его существом, менял его физически, вызывая жжение кожи и ломоту в суставах. Он помнил, как паника захватывала его тело электрическим облачением и заставляла его совершать страшные вещи. Но это было так давно. Сейчас он был совсем другим человеком. При мысли об этом Виктор снова испытал чувство, которое наверняка было счастьем, и мягкий, блаженный покой.

Начав с окраины города, Виктор заходил во все конторы по торговле недвижимостью и спрашивал, нет ли у них для сдачи свободных квартир без мебели. Таких не было, но кое-где была информация о меблированных апартаментах и даже домах. Правда, все домовладельцы уже заключили договоры и не могли снизить заранее оговоренную в этих бумагах цену. Министерство здравоохранения и социального обеспечения, разумеется, будет платить его квартплату, но насколько распространяется их щедрость? К примеру, сто фунтов за неделю? Виктор в этом сомневался и поэтому решил спросить об этом Тома или Джуди. Купил местную газету, хоть она была почти недельной давности. Просмотрел доску объявлений на газетном киоске и записал два заинтересовавших его адреса и номера телефонов.

Когда он позвонил по обоим телефонам – по одному предлагалась квартира, по другому комната – и нигде не получил ответа, было почти половина четвертого. Если медленно пойти к станции, сесть в поезд, а потом прогулочным шагом направиться к Тейдон-Манор-драйв, он ведь не будет слишком рано в Сан-Суси? Он придет всего на час раньше, и хозяин дома вряд ли выкажет неудовольствие.

Виктор не раз замечал, что поездка может быть очень долгой, если ты опаздываешь, точно так же она может завершиться с поразительной быстротой, когда нужно убить время. Поезд уже был на станции, и, едва Виктор зашел в вагон, двери закрылись. В прошлый раз, когда он ехал в Тейдон-Буа из Эппинга, в вагоне с ним была та старуха, что бегала взад-вперед, разыгрывая из себя неизвестно кого, и везла в хозяйственной сумке какое-то живое существо. В этот раз он был один. Около часа назад погода стала заметно лучше, становилось все жарче, и в солнечных лучах почти неподвижно висели пылинки. Когда поезд пришел в Тейдон, было только без десяти четыре.

Виктор стал очень медленно прогуливаться по лужайке рядом с площадью, не желая садиться на скамейку, а тем более на траву, из опасения испачкать костюм. В десять минут пятого он больше не мог оставаться на месте. Он чувствовал, что с каждым мгновением его покидает спокойствие и уверенность. В этом он винил скуку и все возрастающее раздражение на слишком неторопливые, будто заснувшие часовые стрелки. А еще он почувствовал страх, посчитав, что если сейчас не предпримет хоть что-нибудь, то его новое «я» будет уничтожено. Он резко повернулся и быстро зашагал к Сан-Суси.

Ворота гаража были открыты, машины там не было. Виктор дважды постучал в парадную дверь римским воином. На стук никто не появился, поэтому он пошел вокруг дома, как в тот первый раз. Запах жимолости стал неприятным, повсюду валялись лепестки. Он нашел Дэвида у веранды – тот крепко спал в своем кресле, голова его свешивалась под неудобным углом. Виктор разглядывал его несколько секунд. Сейчас лицо бывшего полицейского было отечным, щеки обвисли. Он казался старым, больным и одиноким.

Дженнер тихо подошел к столу и сел в один из сине-белых шезлонгов. Почти сразу же, хотя Виктор был уверен, что не издал ни звука, Дэвид проснулся. Захлопал глазами и, увидев Виктора, невольно вздрогнул и откатил кресло фута на два назад, к застекленным дверям.

– Дэвид, – сказал Виктор, – понимаю, я рано. Я надеялся, ты будешь не против.

Хозяин дома быстро пришел в себя. Провел рукой по лбу. Снова захлопал глазами.

– Ничего. Я крепко спал.

Виктор хотел спросить, его ли он испугался, от него ли отшатнулся Флитвуд, или такую реакцию вызвал бы у него кто угодно. Хотел, но, разумеется, промолчал. Сигареты Дэвида и зажигалка лежали на столе, там же стояла чашка из-под кофе. Виктор смотрел не на собеседника, а на стену за ним, где поднималась дикая роза, ее стебель был усеян кремовыми бутонами.

– Ты нарядно выглядишь. Мой отец говорил: «разодет в пух и прах», – заметил Дэвид.

– Мой тоже.

Виктор радостно закивал, хотя и не помнил, чтобы отец хоть раз использовал это выражение. А потом принялся рассказывать о квартире. Дэвид согласился с гостем и посетовал, что миссис Хантер не подумала сообщить о том, что собирается сдавать квартиру только супружеской паре.

– У меня есть для тебя кое-что, – мягко перебил его Виктор. – Подарок. Хочу, чтобы ты его принял. Правда, привезти его я не мог, он слишком громоздкий.

– Ты меня заинтриговал. Что это?

– Новое инвалидное кресло. Ну, не совсем новое, оно принадлежало моему отцу. Но он им почти не пользовался.

Дэвид устремил на него твердый, немигающий взгляд. Виктор подумал, что это говорит о присутствие духа и, возможно, о его несокрушимой твердости.

– У меня новое кресло. Вот оно. Не обратил внимания? Я купил его в конце прошлой недели, – без тени улыбки сообщил Дэвид.

И тут Виктор заметил блестящую хромовую поверхность, гладкую новую серую обивку. Облизнул губы. Жесткое выражение лица Дэвида смягчилось, он улыбнулся. Так улыбаются люди, когда хотят показать собеседнику, что он только что пошутил или ему на ум пришло нечто забавное.

– Тыхотел подарить мнекресло-каталку?

– Почему ты улыбаешься? – спросил Виктор.

– У тебя отсутствует чувство юмора.

– Пожалуй. В моей жизни было мало веселого.

– Тогда забудь. Меня поразила ирония происходящего, но забудь.

Виктору потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что имел в виду его собеседник. Подскочил и встал, держась за край стола:

– Дэвид, я совсем не хотел в тебя стрелять. Это был несчастный случай. Или, скорее, я потерял контроль над собой из-за твоих поддразниваний. Я бы не спустил курок, если бы ты не твердил, что пистолет поддельный.

Дэвид глубоко задышал, глядя ему в глаза:

– Я говорил это?

– Раз за разом. Твердил, что пистолет не настоящий, что это всего лишь хороший муляж. Я должен был доказать —как ты не понимаешь?

– Я ни разу не сказал, что пистолет поддельный.

Виктор не мог поверить своим ушам. Он и представить себе не мог, что Дэвид способен на ложь. Перед ним словно бы разверзлась бездна, и он схватился за стол, чтобы не упасть в нее.

– Еще как говорил. У меня сейчас звучит в ушах твой голос. Ты говорил: «Мы знаем, что пистолет всего лишь подделка». По меньшей мере, четыре или пять раз.

– Виктор, это говорил суперинтендант Спенсер. Он стоял в палисаднике.

– И ты тоже. Когда мы были в той комнате, ты, я и эта девушка. Ты забыл, понятное дело, но я все помню. Вот почему я выстрелил в тебя. Не будет… не будет ничего страшного в том, чтобы признать это теперь.

– Для меня будет очень страшно признать то, чего не было.

– К сожалению, доказать этого никак нельзя.

– Можно, Виктор. У меня есть протокол того судебного заседания. Детектив Бриджес давал показания, Розмари Стэнли тоже. Они очень ясно помнили все, что происходило в той комнате. Прокурор спрашивал их обоих, говорил ли я, что пистолет не настоящий, или высказывал такое предположение. Хочешь взглянуть на этот протокол?

Виктор мог только кивнуть.

– Тогда пойди в гостиную, ее окна выходят на улицу, найдешь там шведское бюро справа от двери. В нем три выдвижных ящика, протокол в верхнем.

В доме пахло лимонной мастикой и слегка дымом от сигарет Дэвида. Было прохладно и очень чисто. Дверь в гостиную была приоткрыта примерно на фут и удерживалась каменным упором. Издали он испугал Виктора, но это оказалась фигурка сидящего кота. Виктор вошел в гостиную. По одну сторону от камина, на решетке которого лежала охапка березовых дров, стоял письменный стол, по другую, на журнальном столике, он увидел фотографию Клары в серебряной рамке. Девушка не улыбалась – казалось, она не может отвести пристального и загадочного взгляда от тех, кто в данный момент находится в комнате. Виктор открыл верхний ящик и вынул синюю картонную папку, на ней была наклейка: « Протокол судебного процесса по делу Виктора Дженнера».

Очевидно, Дэвид хотел, чтобы гость прочел эту часть протокола в его присутствии. Виктор вернулся в сад, где хозяин дома, подкатив кресло к столу, закуривал очередную сигарету. Дженнер сел напротив и принялся читать. Тишину в саду нарушало лишь мерное гудение пчел, собирающих последнюю пыльцу с цветов жимолости. Виктор прочел показания Розмари Стэнли и Джеймса Бриджеса. Он их совершенно не помнил. Для него суд был лишь каким-то смутным воспоминанием о несправедливости и жестокости. Дэвид курил, глядя в дальний конец сада, на деревья, живую изгородь и цветущий боярышник. К горлу Виктора подступала знакомая тошнота, он уже ощущал на кончиках пальцев легкое покалывание, которые указывали на начинающийся приступ паники. Днем, заканчивая обед, он поспешил с выводами. Он заставил себя перечесть показания. Еще раз пробежал глазами запись перекрестного допроса. Выпущенный Дэвидом дым и резкий вдох заставили его поднять взгляд. Он осознал, возможно впервые, что Дэвид никогда не встанет с инвалидного кресла. Его ноги до конца жизни будут неподвижно мертвы. Они походили на конечности убитых в документальных фильмах о войне.

Виктор подскочил и остался стоять, крепко сжав кулаки, чтобы скрыть, как дрожат у него руки.

– Виктор?

Почти не сознавая, что делает, Дженнер треснул кулаком по тиковым дощечкам стола. Дэвид снова откатился назад вместе с креслом.

– Виктор, Клара уже здесь, – сказал он. – Я слышу шум машины.

Дженнер молча повернулся и вошел в дом. Ему казалось, что его поглотила темнота. Он слепо прошел по комнате, уткнулся в стену и прижался к ней лбом и ладонями. Раньше он никогда не сомневался в том, что он не виновен, он даже представить не мог, что ошибался. Пол, потолок и окружающий его мир растворились в темноте, и он почувствовал, что висит в бесконечном пространстве, удерживаемый лишь стеной, упираясь в нее лбом и ладонями.

Виктор издал негромкий звериный стон боли и слепо повернулся, почувствовав на своей щеке мягкие, шелковые волосы, нежные и теплые руки обхватили его плечи. Клара, не говоря ни слова, обняла его. Сперва легко, невесомо, потом ее объятие стало сильнее, ощутимее, ее ладони все смелее двигались по его спине, коснулись шеи, зарылись в его волосах. Он уткнулся ей в плечо, ощутив губами тепло ее кожи. Он слышал, как она бормочет нежные слова утешения.

Обнимая ее, позволяя ей обнимать себя, он отрешился от всех своих бед и сумбурных мыслей, ему казалось, что он погружается в теплую воду, смывающую с его души чувство вины и одиночества. И в этот момент Виктор ощутил то, чего никак не мог ожидать: стремительное, все возрастающее сексуальное желание. Клара должна была ощущать его эрекцию. Никакого смущения не было, он слишком глубоко ушел в отчаяние, ужас, а теперь он испытывал радость и покой, слишком сильные эмоции для чего-то столь мелкого. Он сознавал только, что его чувства здесь и сейчас были новыми, и такой силы, какой он не испытывал никогда прежде. Виктор прижимался к девушке всем телом. Его щека касалась ее виска, а кончики пальцев ощущали ее пульс, и с какой-то совершенно непонятной ему чувственной, трепетной нежностью он прикоснулся губами к ее волосам. И мгновение спустя он поцеловал бы ее, если б она не прошептала что-то неразборчивое, высвободилась и пропала в темноте.

Глава 12

В следующие две недели Виктор виделся с Дэвидом и Кларой несколько раз, но Клара уже не обнимала его, не целовала, даже не касалась его руки. Теперь они все хорошо знали друг друга, теперь рукопожатия были ни к чему, они были друзьями, во всяком случае, Виктор думал именно так. Он больше не робел, назначая им встречи. Ему было удобнее звонить самому, поскольку, находясь в своей комнате, он почти не слышал телефонного звонка, и ответить на него почти всегда было некому.

Тем вечером в ресторане в старой части Харлоу, где они ужинали, Виктор почти все время молчал. Только слушал разговор Клары и Дэвида. Молчание всегда казалось ему естественным, говорил он обычно короткими рваными предложениями, просто констатируя факты. Ему нравилось звучание голосов его новых знакомых, их ритм, заинтересованность в том, что произносит другой. Он восхищался тем, что они могут так много говорить, когда, собственно, нечего сказать. Как можно без конца вести речь о куске жареной утки, о том, где ели такую раньше, о чем-то под названием «кюсин натюрель» [16], еще о чем-то под названием «тофу» [17], или о внешности, возрасте, профессиях – все это наугад – пары за соседним столиком? Вскоре он почти не слышал их слов. Он мог думать лишь о Дэвиде, о том, какое зло причинил ему… и что тот его простил. Ведь все эти годы он убеждал себя, что именно этот полицейский спровоцировал его на этот выстрел. Может, из-за нежелания признаться себе, что может потерять контроль в любой момент, а не из-за провокации. Что бы Дэвид ни говорил ему, что бы ни доказывал этот протокол, он, Виктор, все равно спрашивал себя, почему это сделал и какой могла быть та провокация.

Однако их разговор сблизил его с Дэвидом. И еще больше с Кларой. Виктор невольно спросил себя, что бы делал, как бы совладал с этим, если бы Клара не пришла и не утешила его. У него не было слов высказать ей все, когда они были вместе. Но когда он оставался один, то постоянно вел с ней молчаливый внутренний разговор. Раньше он никогда не делал этого. Она не отвечала, но это почему-то не имело значения. Ее ответы заключались в том, что он говорил ей, в вопросах, которые задавал. Он сидел в инвалидном кресле, глядя на зеленые шелестящие верхушки деревьев, рассказывал Кларе о доме своего детства, о родителях, об их необычайной всепоглощающей привязанности друг к другу. Спрашивал ее, не следует ли ему почаще выходить из дому, больше двигаться. Будет лучше читать книги, чем все эти журналы? А потом, очутившись на улице, спрашивал ее у киоска, какой журнал сегодня купить.

Удивительным было и то, что ему постоянно казалось, что он видит ее. Клара не ездила в Эктон – даже сказала ему, что никогда не бывала там, – но раз за разом он замечал ее впереди себя на улице, в магазине или входящей в метро. Разумеется, он каждый раз ошибался, догнав очередную девушку, он убеждался в этом, хотя не раз наблюдал за очередной «Кларой», обладающей изящно причесанными соломенными волосами и розовато-золотистой кожей. Однажды он был так уверен, что окликнул ее:

– Клара!

Девушка, спускавшаяся по ступенькам библиотеки, даже не повернула головы. Понимала, что он зовет не ее.

С этих пор Виктор не так уж часто думал о Дэвиде Флитвуде. Бывший полицейский как бы отошел на задний план. Безусловно, он очень нравилсяВиктору, он был его другом,но с каждым днем он становился все дальше и дальше. Теперь Виктор начал закапываться во всякого рода психологические журналы. Так, изучив журнал «Сайколоджи тудей», он начал задумываться, не очистилли, так сказать, он Дэвида откровенным разговором и постановкой всех точек над «i». Возможно. Теперь он понимал, как много думал о Дэвиде, и эти мысли походили на мучительную одержимость человека, неспособного выразить словами то, что его терзало многие годы. Теперь, когда не думал о Кларе, не разговаривал с ней, мысли его были сосредоточены на родителях, особенно на их любви друг к другу. Когда-то давно он возмущался этой любовью, возможно, ревновал, но теперь ничего подобного не испытывал. Он был рад, что родители были счастливы вместе, и когда вспоминал объятия на диване, то уже не испытывал отвращения, а лишь снисхождение.

Находясь дома, Виктор почти все время сидел в инвалидном кресле. Оно было удобным, и раз он хранил его в комнате, то глупо было бы им не пользоваться. Несколько раз он проводил эксперимент. Садился в него и воображал, что он не чувствует тела ниже талии. Это было очень неприятно. Дженнер обнаружил, что если прикрыть ноги дорожным пледом, то представлять это было легче и не столь болезненно. Потом он пытался подняться из кресла, используя только силу рук, не забывая одновременно вести бесконечные разговоры с Кларой, но так и не мог решить, одобряет она его «опыты» над собственной психикой или нет. Однажды упал на пол, растянулся и лежал неподвижно, пока ему не удалось убедить себя, что может подняться и что у него нет паралича.

Первый раз Виктор отправился в Тейдон после того ужина втроем, чтобы привезти им подарок – точнее, подарок Дэвиду, потому что дом не принадлежал Кларе, она не была женой Дэвида или хотя бы подружкой в обычном смысле слова. Так как дарить Дэвиду инвалидное кресло было нельзя – теперь он понял, что это идея была бестактной, – требовалось подобрать что-то другое. Если ты предложил человеку подарок, а он оказался неприемлемым, надо найти альтернативу. Его осенило – нужно подарить собаку. У Дэвида собака умерла, он тосковал по ней, значит, ему нужна новая.

Виктор купил журнал «Аур догс» и обнаружил там множество рекламы, посвященной палевым лабрадорам. Он поразился дороговизне: сотня фунтов была нормой, за щенков более редких пород зачастую предлагали и две сотни. Позвонил ближайшему владельцу собачьего питомника и отправился в Стэнмор. К счастью, туда провели метро за то время, что он провел в тюрьме. Юбилейная линия была не только продлена, но и сменила название. Оказалось, что собаку нельзя купить просто так, как, например, телевизор. Владелец питомника потребовал всевозможных обещаний и гарантий, что его щенок отправится в хороший дом. Виктор сказал правду. Все возражения сразу же исчезли, когда собачник услышал, что новым владельцем щенка будет героический полицейский Дэвид Флитвуд, историю которого он хорошо помнил, хотя прошло уже одиннадцать лет. Виктор заплатил за собаку и условился забрать ее в среду. Клару щенок не особенно обрадует, решил он, поэтому пошел в парфюмерный отдел универмага «Бентоллз» и сперва выбрал целый набор «Сен-Лоран опиум» – туалетная вода, тальк, принадлежности для ванной и мыло. Но после того как он рассказал, что Клара молодая блондинка, его убедили взять духи «Рив Гош». Собака обошлась ему в сто двадцать фунтов, духи немногим меньше ста. Водительские права у Виктора сохранились и до сих пор были действительны. Он пошел в пункт проката машин на Эктон-Хай-стрит и взял «Форд Эскорт XR-3».

По счастливой случайности Дэвид подкатил к фасаду дома и обрезал секатором мертвые головки весенних цветов. Виктор опять приехал рано. Он отвел себе два часа на путь из Стэнмора, но, поскольку автострада была пустой, доехал меньше чем за час. Щенок в похожей на конуру корзинке, которую Виктор специально купил, скулил всю дорогу.

Дэвид подвел свое кресло к воротам:

– Виктор, ты купил машину! Ты не говорил нам.

Автомобиль взят напрокат, чуть было не выпалил Дженнер. Но ему не хотелось, чтобы восхищенный огонек в глазах Дэвида – он явно восхищался и самим Виктором, и «Эскортом» – угас и сменился терпеливым, вежливым взглядом.

– Она не новая, – сказал он, вспомнив литеру «В» на номерном знаке.

– Ну, хоть и не новая, но очень красивая. Мне нравится этот оттенок красного.

Виктор понял, что нужны какие-то объяснения. Вдруг Дэвид подумает, что он украл машину или деньги на ее покупку.

– Родители мне кое-что оставили.

– Что в корзинке? – спросил Дэвид.

Щенок, должно быть, заснул. Последние десять минут он не издавал ни звука. Виктор вынул корзинку, и тут подъехала Клара. «Лендровер» выглядел убого рядом с «Эскортом». Виктору стало жаль ее и Дэвида, но при этом он испытывал гордость.

– Насколько я знаю, до праздников еще далеко, так же как и до наших дней рождения, – проговорила девушка, когда Дженнер протянул ей сверток в цветной бумаге.

Наслаждаясь своим сюрпризом, Виктор открыл крышку корзинки, вынул толстого палевого бархатистого щенка, посадил на колени Дэвида и с радостью обнаружил, что не заметил на их лицах испуга, хотя и ожидал такой реакции. Он был пессимистом и временами слегка параноиком. Он это знал и склонен был думать, что люди не доверяют ему и не одобряют его поступков. Во всяком случае, через несколько секунд Дэвид прижимал к себе приникшего к нему щенка, гладил его по голове и приговаривал, какая хорошая собачка, какая красивая и Виктору вовсе незачем было это делать.

В саду перед верандой щенок с увлечением изучал территорию и вырыл ямку на клумбе. Клара, наблюдая за маленьким лабрадором, проговорила с улыбкой:

– Не знаю, как мы будем ее дрессировать, я весь день на работе. Мэнди, когда Дэвид ее приобрел, была отлично обучена. Виктор, но какая она прелестная! Дэвид, как ты назовешь ее? Может быть, Виктория?

– Ее зовут Солнечная Семирамида.

– Ну и ну, – проговорил со смехом Дэвид. – У собак должны быть простые и легкие клички. Салли подойдет в самый раз.

Виктор решил оставить у себя машину на несколько дней, потому что собрался вновь навестить друзей на следующей неделе. А пока что он много разъезжал по окраинам Лондона, осмотрел две квартиры в столичном Эссексе – одну в Бакхерст-Хилл, другую в Чигуэлл-Роу – и отверг обе. Ему представлялась Клара, сидящая рядом с ним на пассажирском сиденье, и он разговаривал с ней, ведя машину, хотя не издавал ни звука и даже не шевелил губами. Спрашивал, нужно ли купить пару по-настоящему хорошей обуви, плащ и второй пиджак, и чувствовал – она считает, что нужно. От девятисот десяти фунтов оставалось уже не так уж и много.

Возвращаясь в дом миссис Гриффитс, Виктор заметил Тома, шедшего, как обычно, пешком: Уэст-Эктон располагался довольно далеко от станции метро. Виктора впервые поразило, как бедно и неказисто выглядит Том. Черные курчавые волосы, неопрятная клочковатая борода, одутловатое усталое лицо. На ногах кроссовки (по мнению Виктора, это была не настоящая обувь), тонкая голубая нейлоновая куртка на молнии и заношенные джинсы. Том повернулся к Виктору, когда тот остановился рядом и окликнул его:

– Садись, подвезу.

– Ну, ты пошел в гору, – заметил Том.

Виктор сообщил, что работает в Эссексе. Сейчас ездит туда и обратно, но вскоре поселится там. И, как только прозвучали эти слова, Дженнер сообразил, что уже не сможет спросить Тома, будет ли министерство платить за его жилье сто фунтов в неделю.

– Судя по всему, у тебя все наладилось. Похоже, с работой тебе повезло. Чем ты, собственно, занимаешься?

Виктор наврал ему с три короба: якобы работает в агентстве недвижимости, сейчас в Эппинге дела совсем неплохи.

– Дашь мне свой служебный адрес на тот случай, если мы не увидимся до твоего переезда?

Виктор сделал вид, что не расслышал.

– Приехали. Уэст-Эктон, – сказал он.

Имея в своем распоряжении машину, Виктор мог сделать еще одно дело. Он двинулся по Ганнерсбери-авеню в потоке направлявшихся в аэропорт машин, но вместо того, чтобы подъехать к дому сорок восемь по Попсбери-драйв, заехал за угол, припарковался и подошел к дому Мюриель пешком. Ему пришло на ум, что он может встретить там Джаппа, возможно постоянного жильца, в крайнем случае преданного друга Мюриель, «любовника», если это не чересчур нелепое слово. Тетка может даже выйти замуж за него, и тогда Джапп, а не Британский легион завладеет ее деньгами.

Когда Виктор подошел к дому, глазам его предстало неожиданное зрелище. Фургона старьевщика нигде не было видно. Парадная дверь была открыта. На широком сером камне, торчащем из альпийской горки, где сидел Кевин, устроился на корточках какой-то человек в жилете и джинсах, с ножницами в руках. Он срезал серые семенные коробочки – все, что осталось от множества пурпурных цветов, свисавших над камнями, словно драпировка из толстой ворсистой ткани. Виктор стоял на месте, не желая показываться. Незнакомец собрал пригоршни срезанных коробочек, сложил их в тележку и повез по камням в сторону гаража. Зашел за угол дома, оставив боковые ворота открытыми. Виктор бросил быстрый взгляд на альпийскую горку, все еще не расчищенную от старых цветов, взбежал по ступеням и вошел в парадную дверь.

В коридоре никого не было, двери в комнаты первого этажа были закрыты. Мюриель, скорее всего, была в одной из них. Виктор поднялся в одну из спален, где до того не был ни разу. Как и в той, где под половицами он нашел пистолет, там были кровать, комод и кресло. Только зеркало в деревянной раме стояло на комоде, шторы были тусклого золотистого цвета, ковер был желтым с темно-коричневой каймой. Пыль лежала повсюду, собиралась в ворсистых складках штор, покрывала верх комода так густо, что не сразу можно было разглядеть вышитую салфетку. Виктор выдвинул верхний ящик. Пустой, он был выстелен оберточной бумагой, на которой личинка древоточца оставила крохотные пирамиды опилок. Во втором ящике лежало мужское белье и носки. Самый нижний был полон денег.

Не полон, это преувеличение. На первый взгляд он был пуст, застелен старой оберточной бумагой. Виктор слегка отогнул ее и обнаружил аккуратные стопки фунтовых банкнот, сложенных так же, как и бесконечные журналы Мюриель на первом этаже.

Дженнер снял верхнюю часть, по четверти дюйма с каждой из двадцати стопок, и сунул в карманы, радуясь, что на нем новая просторная хлопчатобумажная стеганая куртка. В эти карманы можно было затолкать фунты бумаги, и ничего не было бы заметно. Выйдя на лестничную площадку, он вспомнил, что положил волос на защелку черной сумки. Можно было проверить, на месте ли он. В доме стояла тишина, по крайней мере, он ничего не слышал. Мюриель сегодня застелила постель, но почему-то розовая толстая собака, на этот раз с застегнутой молнией, лежала на атласе, которым был застелен стул туалетного столика, и, казалось, наблюдала за действиями Виктора. Он открыл дверь шкафа, опустился на колени и посмотрел на сумочку. Волос был на месте.

Что подумала бы Клара, увидев его теперь? Эта мысль пришла к нему нежданной, непрошенной, когда он вышел на лестничную площадку. Советуя ему не рассказывать миссис Хантер о своем прошлом, она отметила: «Ты ничего не украл…» Правда, обстоятельства были другими, подумал он. Сейчас он не совершил кражу. Если бы его не посадили несправедливо в тюрьму за то, что было случайностью, а не умышленным проступком, Мюриель наверняка завещала бы ему свои деньги и, возможно, дала бы их часть заранее, как делали люди (он прочел в «Ридерз дайджест» статью о налоге на передачу капитала), чтобы избежать налога на наследство. Если бы, если бы! Если бы Сидни не спустился в ту канаву под Бременом в конце войны, если бы его внимание отвлек, к примеру, низко летящий самолет или машина на дороге, он не заметил бы мертвого немецкого офицера с «люгером» в руке, тогда пистолет никогда не появился бы здесь под половицами. Виктор не взял бы его. И тогда пистолет бы никогда не выстрелил, не сделав Дэвида Флитвуда инвалидом до конца его дней…

Дженнер спустился по лестнице, был в коридоре, когда дверь гостиной открылась и Мюриель вышла вместе с молодой женщиной, очень похожей на Клару. Вернее, так показалось Виктору в первые десять секунд. Конечно, на Клару она совсем не походила, была лет на десять старше, фунтов на двадцать тяжелее, с лицом, совершенно не таким, как у нее. Однако на одно мгновенье цвет волос, серо-зеленые глаза…

Неожиданно Виктор понял, как Мюриель его представит. Скажет, что он ее племянник, который сидел в тюрьме. Но он ошибся в старухе: она и не собиралась этого делать.

– Это Дженни, соседка.

Голос ее был совершенно не таким, как у Клары, пронзительным, безжизненным, с притворной теплотой:

– А вы, должно быть, племянник, о котором я так много слышала.

Слышала? Что могла Мюриель сказать о нем?

– Думаю, вы будете немного помогать ей, раз вернулись. Мы делаем все, что можем. Я время от времени захожу, но это капля в море, а мы так загружены. Ведь в этом саду нужно работать бригаде,не одному человеку, но раз вы вернулись, то приложите руки.

– Вернулся? – произнес Виктор, ожидая самого худшего.

– Мюриель рассказала, что вы были в Новой Зеландии.

Дженнер не мог на нее смотреть. Может ли это быть совпадением? Или Мюриель вспомнила, как пришла к сестре тридцать пять лет назад и услышала, как ее сынишка утверждает, что не было времени, когда его не существовало, было только время, когда он находился в Новой Зеландии? Конечно, Мюриель стыдилась его, Виктора, прошлого и не хотела, чтобы ее ассоциировали с этим прошлым. Не хотела, чтобы знакомые, Джапп, эта женщина знали о нем.

Дженни взяла у старухи список покупок, такой длинный, что размещался на обеих сторонах листа бумаги. К списку Мюриель протянула Дженни банковский чек, и Виктор краем глаза заметил, что он выписан на супермаркет «Сейнзбериз», подписан «Мюриель Фарадей», но сумма так и не была проставлена. Надо же, какая неудача, пришло ему на ум. Виделась она снова с Джаппом? Выезжала с ним? Приоделась ли она для этого свидания или, как раньше, была в ночной рубашке и в халате. Виктор подумал, что она не скажет ему ни слова, но обманулся.

Нос Мюриель задергался, как мышиный.

– Зачем ты приехал? – спросила она.

– Подумал, что мог бы сходить для тебя в магазин.

Дженни, к счастью, тут же вмешалась, не дав Мюриель ответить:

– О, не беспокойтесь, все будет в порядке, обещаю. То есть я не говорю, что когда вы придете в себя, поймете, как тут все устроено, когда снова освоитесь здесь, то не сможете ходить за покупками. Но завтра Брайен отвезет меня утром в «Сейнзбериз», я буду совершенно откровенна: мне и самой бы не помешало туда заехать, так что продукты для вашей тети – сущая мелочь. Мне не доставит никакого труда это сделать.

Дженни с Виктором пошли вместе к выходу, она продолжала болтать без умолку. Мюриель шаркала за ними, но вдруг остановилась, держась рукой за стену и прикрыв глаза. Старуха не могла больше сделать ни шагу, казалось, что она не только опасалась вида улицы, но и боялась даже вдыхать свежий воздух.

Остановившись на пороге, Дженни попрощалась:

– Теперь до свидания. Ждите меня завтра к шести, не забудьте приготовить шерри и орешки. – Закрывая за собой дверь, подмигнула Виктору: – Ну и жизнь! Будто бы уже в могиле. Знаете, я ничего не упускаю, вижу из окон все, что здесь происходит, и могу сказать, что, пока вы не вернулись и не стал приезжать тот старик, что ест мятные конфеты, она, кроме нас, никого не видела.

– Значит, заметили, как я приезжал?

– Это четвертый раз за четыре недели, – проговорила Дженни с пугающей точностью. – Если хотите не попадаться мне на глаза, приезжайте в субботу часов в двенадцать. В это время Брайен возит меня за продуктами. Так ведь, Брайен?

Оглянувшись на сад, Брайен сообщил:

– Я еще даже не очистил газон.

– Если я начну что-то делать для нее, мне понадобится ключ, – сказал Виктор. Он чувствовал себя неловко, но продолжил: – Не дадите ли мне на время свой, чтобы сделать дубликат?

– У нас нет ключа, Вик, то есть нет своего. Не знаете, где лежит ключ? Хотя откуда вам знать. Брайен, оставь, ты переутомишься, и мне придется полночи растирать тебе спину. – Повернувшись к Виктору и кивнув на живую изгородь, сказала: – Под черепахой, Вик. Ключ под черепахой.

22 июня Виктору Дженнеру исполнялось тридцать девять лет. Он не помнил, чтобы праздновал свой день рождения, если не считать подарков от родителей в детстве. В тот раз, когда мать с отцом собрались устроить вечеринку, и в конце концов его мать так расстроилась из-за ее проведения, ее отменили, а именинника отвели в Кью-Гарденз [18]. Для мальчика восьми лет в ботанических садах интересного мало, но мать очень их любила. Она цитировала что-то относительно прогулок под ручку с любимым в стране чудес, и они с отцом гуляли, держась за руки, нюхали цветы и говорили, как все вокруг прекрасно. Проезжая мимо Вудфорд-Грин, где роняли лепестки отцветающие каштаны, Виктор сказал себе, что в этом году обязательно устроит себе настоящий день рождения. Устроит что-нибудь вместе с Кларой и Дэвидом, пока Дэвиду не пришло время возвращаться в больницу.

Машину требовалось задержать еще на день – собственно говоря, на выходной, а потом Виктор ее вернет прокатной компании в воскресенье вечером. Он был одет в новую стеганую куртку и джинсы и, чтобы не особенно бросаться в глаза, темно-красный свитер фирмы «Маркс энд Спенсер» поверх рубашки в серую и кремовую полоску. На заднем сиденье машины лежали две бутылки немецкого вина «Вальшаймер Бишофскройц» и блок сигарет. Дул легкий ветерок, светило солнце. День был хорошим, достаточно теплым, чтобы опустить стекло с водительской стороны. Радио в машине Виктор никогда не включал. Он любил тишину. Из ящика комода во второй спальне Мюриель он взял четыреста шестьдесят фунтов. В нетерпении он сосчитал деньги, как только сел в машину. Интересно, сколько денег хранит в доме эта скаредная Мюриель? Тысячи? Что-нибудь около десяти тысяч? Это общеизвестный факт, об этом постоянно читаешь в газетах – старые люди прячут дома громадные суммы. Тут нет ничего необычного, это скорее нормально, чем наоборот.

Волос с застежки сумочки никуда не делся, значит, Мюриель пока что не догадалась, что лишилась части своих сбережений. Но что она будет делать, если догадается, предпримет ли что-нибудь? Виктор признался себе, что в таком случае Мюриель позвонит в полицию. Но, поразмышляв над этим еще немного, он пришел к выводу, что старуха этого делать не будет. Она ничего не сказала ни соседке, ни Джаппу о его прошлом – о тюремном сроке. А это означало, что она хочет хранить все в тайне. Он точно знал, что злобная сумасшедшая старуха не примет в расчет его чувства, но для нее было важно сохранить репутацию семьи. Поэтому она сделает все возможное, чтобы об этом не узнали соседи. И не так уж много он взял. Скорее всего, Мюриель устроит ему скандал и потребует вернуть деньги обратно, на этом и успокоится.

Если бы он только мог купить машину, подумал Виктор, можно было бы создать свою транспортную компанию, делать для себя то, что в прежние дни делал для Алана. Он мог бы купить новую машину за шесть тысяч фунтов или две подержанные и нанять второго шофера… С этими приятными мыслями (квартира, например, в Лоутоне, автоответчик, организация перевозки пассажиров в три лондонских аэропорта) он выехал из Уэйка и поехал вниз по холму через лес к Тейдону.

В субботний день Клара должна быть дома. Когда Виктор въехал на Тейдон-Манор-драйв, мысли его обратились от Дэвида к ней. Он ощутил нарастающее тревожное напряжение и легкую тошноту. Прошлой ночью он снова видел во сне дорогу и дома по ее сторонам. Он не хотел зайти ни в один из них, пока не дошел до Сан-Суси, показавшегося за крутым поворотом. Изгиб дороги проходил через темный ельник, очень близко посаженные друг к другу деревья росли правильными рядами, за сумрачным лесом дом Дэвида был залит солнечным светом. Виктор вошел в сад и взял ключ, хранившийся под кормушкой для птиц. Открыв дверь, он выкрикнул их имена. Сперва «Клара!», потом – «Дэвид!» Какое-то время в доме царила тишина, потом он услышал смех. Смеялись двое. Дверь гостиной открылась, и Клара вышла вместе с Дэвидом. Он не был в инвалидном кресле, а шел сам. К Дэвиду вернулось хорошее настроение, он был счастлив и доволен жизнью.

Клара со смехом сказала:

– Смотри, это чудо!

Виктора охватило жуткое ощущение тошноты и отчаяния. Он знал, хотя не понимал почему, что, если Дэвид может снова ходить, он потерял их обоих. И в этот момент он открыл глаза. Глубоко и облегченно вздохнул, поняв, что это был всего лишь ночной кошмар и к действительности он не имеет никакого отношения.

Теперь вспоминать этот сон Виктор не хотел. Он припарковал автомобиль и обогнул дом. Жимолость отцвела, и теперь в воздухе витал запах роз. Клара косила газон электрической косилкой с длинным проводом, Дэвид наблюдал за ней, сидя в кресле под сине-белым зонтом. Девушка выключила газонокосилку и подошла к нему:

– Привет, Виктор!

Дэвид, улыбаясь, поднял руку в приветствии. Теперь они держались с ним запросто, они его приняли, он стал почти членом семьи. На Кларе было хлопчатобумажное платье кремового цвета с открытым воротом и рукавами с большими буфами. Ее талия была перехвачена широким кожаным ремнем коричневого цвета. На ногах были плоские сандалии с ремешками. У нее была немного другая прическа. Теперь волосы не касались плеч, а были подняты вверх легким блестящим облаком. Во сне он видел ее далеко не такой красивой, и когда Виктор подумал, что нашел какое-то сходство между ней и соседкой Дженни, ему показалось, что он в чем-то предал ее.

Салли сидела у Дэвида на коленях, но при виде Виктора спрыгнула и залаяла так по-взрослому, что все трое рассмеялись.

– Напрасно ты привез все это, Виктор, – сказала Клара, увидев вино и сигареты.

– Мне захотелось. Я могу себе это позволить.

– Ты тратишь свои средства на нашуразгульную жизнь, – отметил Дэвид. – Когда-нибудь это наследство понадобится тебе.

Услышав это, Виктор решил, что неплохо бы рассказать Дэвиду об идее организации компании автоперевозок. Дэвид на первый взгляд одобрил это намерение, но счел, что разумнее начать с малого – с одной машины.

– Мы прибегнем к твоим услугам, когда Дэвиду понадобится ехать в Сток-Мандевилл, – сказала Клара.

– Особенно если ты сумеешь приобрести машину размерами с большой автофургон, с пандусом, чтобы поднять туда инвалидное кресло, с креплением для кресла и со специальным ремнем безопасности.

Говоря это, Дэвид улыбался, и Виктор не думал, что он смеется над ним. Все эти приспособления Дэвиду нужны, и они есть в «Лендровере» Клары. Он, Виктор, мог бы так подумать, если бы был чрезвычайно мнительным человеком. А это не так, и, посмотрев на Клару, он решил, что ошибается, заметив, что девушка косо посмотрела на Дэвида и слегка нахмурилась.

На обед был лосось с майонезом, куда Клара добавила мелко нарезанных трав, огуречный салат и французский хлеб. До этого Виктор ел только консервированного лосося и несколько раз копченого. За лососем последовала клубника со сливками. Дэвид закурил сигарету.

– Виктор, принесешь мне кое-что? – попросил он. – Найдешь это на столе, где стоит фотография Клары. В коричневом конверте.

– Там его книга, – пояснила Клара.

– Это мой сюрприз!

– Но, дорогой, Виктор знает о твоей книге. Из статьи о ней он и узнал, где ты живешь.

– Да-да, – тут же согласился Дэвид.

Он неотрывно, с легкой ироничной улыбкой смотрел на Виктора. Его лицо слегка опухло. Клара говорила, что так бывает, когда он плохо спит ночью. Виктор встал и скрылся за стеклянной раздвижной дверью. Первое, что он заметил, когда зашел в комнату, – это фотография Клары. Он хотел бы иметь эту фотографию и подумал, можно ли изобрести какой-то способ забрать ее. Но стояла она на видном месте, и Дэвид, очевидно, дорожил ею…

У Виктора возникло похожее ощущение, сравнимое с тем, которое он испытал на прогулке в лесу: что, вопреки здравому смыслу, они издеваются над ним и даже сговорились, чтобы отомстить ему, – они специально привели его на место давнего и постыдного преступления. Он вновь почувствовал покалывание на кончиках пальцев и легкую тошноту, взяв с журнального столика большой коричневый конверт. Внутри находилась книга Дэвида. Собирался ли автор этих мемуаров попросить его, Виктора, прочитать их, а может, он решил устроить публичные чтения? Упомянут он, Виктор, в книге, представлен «психопатом», «жестоким преступником», «сексуальным маньяком»? Если это так, то что ему делать?

Виктор стоял, держа в руках конверт, сознавая, что просто не может заглянуть внутрь. Неожиданно возникло искушение как можно быстрее покинуть этот дом, прихватив с собой этот конверт, и уехать. Но вместо этого он повернулся спиной к входной двери и вышел в сад. Щенок спал на газоне. Клара склонялась над креслом Дэвида, обняв его за плечи и прижавшись щекой к его щеке. Для человека, некогда хваставшего, что понятия не имеет об одиночестве, Виктор почувствовал себя очень одиноким, посторонним, пропащим. Он сунул конверт Дэвиду.

– Видел ты раньше корректорские гранки? – спросил Дэвид. – Признаюсь, я – нет. Они увлекательны! – Дэвид улыбался, и Виктор понимал, что он издевается над ним. – Я должен вычитать их и пометить для редактора – ну там найти типографские огрехи и, может быть, собственные ошибки.

Это были просто страницы книги, первая и вторая страницы на одном листе, третья и четвертая на другом. В тексте какое-то слово было обведено красным, и на полях стояли какие-то иероглифы.

– Откуда ты знаешь, что делать? – спросил Виктор.

– В энциклопедии Пирса есть все корректорские знаки.

В конверте, разумеется, не было иллюстраций, не было обложки или переплета, только толстая пачка печатных страниц. На форзаце было помещено заглавие: «Два образа жизни». Дэвид Флитвуд. Ощущая на себе их взгляды, чувствуя тошноту, Виктор листал страницы, беспорядочно, слепо, не видя ничего, кроме пляшущей массы черных и белых завитков.

Клара мягко сказала:

– Виктор, тут не о чем беспокоиться.

– Беспокоиться? – переспросил он.

– О тебе там ничего нет. Книга о том, что сказано в заглавии, – о двух образах жизни. О той жизни, какую Дэвид вел, когда работал в полиции, и обо всем, что с этим связано, и о жизни… ну, впоследствии. Дэвид пишет о том, что, когда стал инвалидом, его жизнь не кончилась. Там говорится о том, как он сумел закончить Открытый университет и получить диплом, о его путешествиях, о том, как он посещает концерты и как научился играть. Ты знаешь, что он не только играет на скрипке, но и научился их делать? Вот о чем эта книга, она исполнена надежды.

– Бедняга Виктор – проговорил Дэвид. – Чеготы боялся?

Некогда Виктор ненавидел и боялся этого человека. Теперь его с новой силой охватило то старое чувство и мучительное негодование, так как он понял, что Дэвид смог каким-то образом отследить его мысли с самого начала до этого дня. Флитвуд знал, что он испытывал, и продолжал его мучить, возможно, полагая, что Виктор собирался с духом, чтобы спросить его об этой книге, с их первой встречи месяц назад. Не мог он знать, что Виктор был так счастлив этой новой дружбой, что даже не вспоминал о книге до сегодняшнего дня…

– Смотри, – сказала Клара. – Вот единственное упоминание о Солент-гарденз.

Виктор прочел. То, что он думал о Дэвиде, улетучилось. Возможно, все это было только в его воображении. Он знал, что иногда у него случаются приступы паранойи. Где-то он читал, что тюрьма делает из людей параноиков.

« Та сцена на Солент-гарденз – не особенно драматичная и очень краткая – уже слишком часто описывалась, чтобы подробно на ней останавливаться. Скажу только, что я был ранен, этот выстрел искалечил меня на всю жизнь. Теперь времена изменились, кое-кто скажет, что к худшему. Полицейским, занятым в подобной операции, обязательно выдается огнестрельное оружие. Да, будь оно у меня, я, скорее всего, не был бы ранен…

Но «махать кулаками после драки» – занятие бессмысленное и вредное. Прошлое есть прошлое. Я был ранен в поясницу, мой позвоночник пробит, и мои ноги навсегда парализовало. Последнее, что вспоминается о том давнем времени, – я лежу в луже крови, собственной крови, и спрашиваю: «Чья это кровь?»

Следующие месяцы моей жизни, моей другой жизни, прошли в больнице Сток-Мандевилл, о чем повествуется в следующей главе».

– Там будет предисловие старшего офицера полиции, – сказал Дэвид, – где он опишет ту сцену. Но мы решили, что не будем упоминать твое имя, – улыбнувшись, он продолжил: – Правда и то, что мои издатели с радостью со мной согласились. Видимо, они опасаются обвинения в клевете. Так что никаких фотографий, Виктор, и никаких резких выражений, идет?

Относительно издателей, возможно, это так и есть, подумал Дженнер, но для него удивительным было то, что Дэвид не хотел причинять ему зла. Он понял, что произошедшее было случайностью. Тогда почему в глазах хозяина Сан-Суси, устремленных на него, Виктор всегда замечает проблеск иронии и терпеливой насмешки? Почему Дэвид как будто наблюдает за Виктором, словно ждет – да, именно так, ждет, чтобы он снова сделал что-то жуткое, может, еще одного несчастного случая, жертвой которого будет он, Дэвид?

Виктор вернул гранки в конверт и обратил на Клару исполненный благодарности взгляд. Она прочла его мысли, поняла его беспокойство, она дала ему утешение до того, как он о нем попросил. Ее рука без кольца на пальце лежала на столе, рука, на которую Дэвид отказался надеть обручальное кольцо. Виктору хотелось накрыть ее своей рукой, но он не смел.

Глава 13

До дня рождения осталось еще две недели. Виктор хитростью выяснил, что Дэвид и Клара ничего не планируют на этот воскресный вечер. Они будут вместе, как обычно, дома. Он ничего не сказал о своем сюрпризе и пока решил не говорить им о дне рождения, так как был уверен, что за оставшееся время они еще встретятся.

По пути домой – поздно, уже за полночь, – он решил, что прежде, чем появиться в Сан-Суси, он дождется звонка Дэвида или Клары. Они вполне могут связаться с ним, если захотят, вечерами он почти всегда дома. И если оставит дверь приоткрытой, то услышит звонок. Может, он слегка хватил через край, приезжая к ним дважды в неделю. Он где-то вычитал, что на первых порах не нужно быть таким навязчивым. Ведь у них впереди еще десятки лет дружбы. Может быть, потребуется год или больше, чтобы стать по-настоящему близкими людьми. Ведя машину по пустой дороге среди буковых рощ, мимо темных склонов и светло-зеленых полян, Виктор думал, не настанет ли день, когда они смогут жить все вместе, в одном доме. Эта мысль была настолько привлекательна, что он невольно начал мечтать дальше: он заведет свой автобизнес, если это дело окажется таким успешным, как представляется, Клара начнет работать у него, став партнером фирмы, а Дэвид, книга которого должна пользоваться успехом, перейдет к третьему этапу своей жизни – карьере писателя. Но теперь Виктор никак не мог избавиться от желания заполучить фотографию Клары в серебряной рамке. На первый взгляд он мог просто попросить ее, но так и не сделал этого, видимо, из боязни показаться глупым, – больше никакого объяснения Виктор придумать не мог. Когда в следующий раз он увидится с ними, то подарит им свою фотографию и попросит взамен их. Так они не смогут догадаться, что он хотел иметь только снимок Клары.

Через несколько дней Виктор Дженнер надел новый костюм и отправился в фотоателье Илинг-Грин. Фотограф, казалось, слегка удивился его просьбе и сперва решил, что Виктору нужен снимок на паспорт. Очевидно, люди его возраста редко заказывали автопортреты, а приходили с детьми и женами. И Виктор ощутил острое разочарование, поскольку не курил трубку, у него не было любимой собаки он не играл в гольф. Однако снимки были сделаны, и он Виктору был обещан через несколько дней набор фотографий на выбор.

Он купил «Тэтлер», «Рейдио таймс», «Ти-Ви таймс», «Уот кар?», «Хаус энд гарден» и читал их, не вставая с инвалидного кресла. Вечером он смотрел телевизор, выключив звук и приоткрыв дверь, чтобы не пропустить телефонный звонок. В пятницу позвонила Клара – чтобы спросить, помнит ли он, что забыл у них свой свитер. Сегодня утром она отправила его заказной бандеролью. Она говорила о красном свитере фирмы «Маркс энд Спенсер». Виктор не хватился его, потому что стояла жара, но пожалел, что не забыл там куртку или еще чего-то с более престижным ярлыком.

Клара не пригласила его, но походя заметила, заканчивая разговор, что они скоро увидятся. Виктору понравилось это небрежное принятие его как друга, в нем не было ничего формального, не было необходимости говорить, какой приятной была прошлая суббота, каким хорошим было его вино, как они предвкушали новую встречу. Это было прошлое, оно осталось позади. И Виктор сказал себе, что доволен, что его непригласили. Если бы он поехал туда в ближайшие выходные, то празднование дня рождения могло значительно осложниться. В дружбе должны быть перерывы, подумал он, должны быть передышки. Но когда он услышал короткие гудки, то все еще стоял в темном коридоре, держа трубку в руке, а потом зашептал в микрофон то, чего не смог сказать ей, когда она еще была на линии: «Доброй ночи, Клара. Доброй ночи, дорогая Клара».

Этих слов Виктор еще не произносил ни разу в жизни. Он взял карандаш с верха телефонной коробки и написал рядом с телефонным номером Дэвида: «Клара».

В продовольственном отделе универмага «Харродз» Виктор смотрел на деликатесы, на сыр, холодное мясо, рыбу и салаты. Он изучал торты и фрукты, их ценники и так и не смог сделать выбор, потерявшись в этом богатстве красок и изобилии продуктов. Но он вернется сюда в ближайшую субботу и купит все, что захочет, и отлично отпразднует свой день рождения. Снова возьмет напрокат машину. Жаль, что нельзя взять напрокат холодильник.

От фотографа пришли отпечатки с указанием, что это не финальные варианты, а лишь просто образцы. Виктор подумал, что даже в таком состоянии фотографии для него вполне хороши. Он не знал, что выглядит так молодо. Как ни странно, годы, проведенные в тюрьме, мало сказались на его внешности, хотя до этого дня он был уверен в обратном. С фотографии на него смотрело серьезное, красивое, несколько скрытное лицо. Губы были чувственными, и только взгляд глаз, суровый и мрачный, мог сказать, что человеку на портрете уже далеко за тридцать. На одной из фотографий он был снят в профиль, на двух других – анфас. Он никак не мог решить: подарить Дэвиду с Кларой фотографии в рамках или просто в кремовой папке с неровными краями, полученной от фотографа? Виктор мысленно задал этот вопрос Кларе, но, как обычно, она не ответила.

Холодильник был у Мюриель. Огромный, с просторной морозильной камерой, необходимый для тех, кто ведет такую жизнь, как она. Но Виктору не хотелось спрашивать ее, можно ли оставить продукты, которые он купит в «Харродз», у нее в холодильнике на две недели. Она, скорее всего, не разрешит. Кроме того, у него возникла странная мысль, что раз он использует ее дом как своего рода банк, между ними больше не должно быть родственных отношений. Он решил, что с этого дня Мюриель потеряла племянника, а он больше не считает ее тетей. И в этом виновата только она и ее агрессивное отношение к нему.

В каком-то смысле дом Мюриель и впрямь походил на банк, выставляющий у главного входа банкоматы (таких не было, когда он попал в тюрьму). Теперь все гораздо проще – вставляешь пластиковую карточку, набираешь секретный код и получаешь свои деньги. В случае, когда он имел дело с домом Мюриель, ему нужно было добыть ключ и определенную толику смелости. Сейчас деньги ему были не так уж нужны: посчитав наличность, Виктор решил, что их вполне хватит до конца будущей недели. Он гулял по Эктон-Хай-стрит и остановился посмотреть на холодильники в витрине демонстрационного зала. Когда у него будет своя квартира, холодильник ему определенно понадобится, но сейчас его некуда было поставить: инвалидное кресло заняло почти все свободное место.

Возвращаясь, Виктор проходил мимо джапповского магазина. Посреди витрины, за подносом с викторианскими ювелирными изделиями, стоял отцовский письменный стол. Подвешенный ценник был повернут так, чтобы его не было видно с улицы: такой уловкой пользуются торговцы антикварными и подержанными вещами. Но в данном случае, если Виктор постарается, он сможет его разглядеть. Он наклонился так, что его голова чуть не касалась колен, но все же умудрился рассмотреть ценник: 359 фунтов 99 пенсов. А старьевщик заплатил ему за все 410! Значит, Джапп еще тогда знал, что стол антикварный. А если стол стоит так много, сколько могут стоить остальные вещи? Может быть, цена его мебели ближе к четырем тысячам фунтов, чем к четыремстам?

Глядя на стол и на пару материнских бронзовых подсвечников, стоящих на нем, Виктор понял, что теперь уже ничего с этим сделать не сможет. Но все-таки вошел в магазин. Звякнул колокольчик. На видном месте, в нескольких футах от входной двери, стоял коричневый бархатный диван, на его подлокотник кто-то посадил чучело павлина, чьи лапы скрывали следы от сигаретных окурков, оставленных отцом. На звонок из глубины магазина вышел не Джапп и даже не его помощник, а Кевин.

– Он изрядно наживается на мне, так ведь? – сказал Виктор. – Просит за письменный стол почти столько же, сколько заплатил мне за все.

– Конечно. Это грабеж среди бела дня, – с готовностью согласился Кевин. – Что ж, он занимается торговлей подержанными вещами не ради здоровья. Кстати, о здоровье. Ты не поверишь, но он отказался от мятных конфет. Окончательно, провалиться мне на месте.

Виктора это не интересовало. В магазине Джаппа поместилась вся мебель из дома родителей, за исключением нескольких вещей, видимо, решил Виктор, уже проданных или перевезенных на Сальюсбери-роуд. Он расхаживал, глядя на ценники: 150 фунтов за обеденный стол с шестью стульями, 25 – за двуспальную кровать родителей (сцену стольких любовных наслаждений и требований еще под видом вскриков страдания), 10 фунтов за атласное изголовье, 75 – за книжный шкаф и 125 – за посудный шкаф со стеклянной дверцей.

– Хочешь кофе? – спросил Кевин, снова выходя из глубины магазина. – Прошу.

Виктор последовал за ним, поднырнув под закрепленную петлей портьеру. На электроплитке начинала закипать кастрюля, белая пена поднималась и стекала по стенкам, пока Кевин к ней не подскочил.

– Нет смысла плакать о пролитом молоке, – заметил он, выключая плитку.

Комната была обставлена как кухня, если не считать кресел и железного стола с мраморной столешницей, какие иногда можно встретить в барах.

– Вы живете здесь? – спросил Виктор.

– Шутишь? – Кевин протянул ему кружку с горячим молоком, водой и половиной чайной ложечки молотого кофе. – Сахара? Он устраивает твоей тетушке праздник, если сможешь в это поверить. Не знаю, что случилось в последнее время со старым Джо, но он чуть за ней не таскается.

– Она совсем не выходит из дома.

– Ну, это такое выражение. «Таскаться» – что это означает? Все – от покупки цыпочке банки пива до траханья напропалую. Ему нужно как-то отвлекаться от мыслей о мятных конфетах.

– Значит, он живет здесь, так ведь? – стоял на своем Виктор.

– Никто здесь не живет, – начал терпеливо объяснять Кевин. – Мы с женой живем в Масуэлл-Хилл, а у старого Джо квартира над магазином на Сальюсбери-роуд. Удовлетворен? Тогда для чего нам здесь стулья и холодильник? Потому что в этой торговле иногда время тянется как резина, а в магазине ни одного покупателя. Понятно?

– Можно положить в твой холодильник кое-что на время? До вечера субботы.

– А что с твоим?

Виктор объяснил, что у него нет холодильника. Кевин поверил с трудом. Очевидно, ему просто не приходило в голову, что могут быть люди – обычные, живущие вблизи него, не туземцы, не менониты, – не имеющие холодильников.

– Поверишь ли? – сказал он, по-новому глядя на Виктора, и заговорил о холодильнике, которым пользуется вместе с дочерью Джаппа, самом большом и популярном на британском рынке, большого объема, снабженном морозилкой, мороженицей и отделением для льда. Наконец Виктор смог добиться от него, что магазин будет открыт до шести в субботу и он, Кевин, «неофициально» откроет его до полудня в воскресенье.

– Строго говоря, против закона, но весьма благоприятно для обслуживания туристов, – заметил он.

Виктор был готов указать, что Джапп ему кое-что должен, так как чуть ли не украл его мебель, но убеждать Кевина не требовалось. Здесь в холодильнике они держали только молоко и с полдюжины банок пива. Виктор мог им воспользоваться.

– Тогда около двенадцати в субботу, – сообщил Виктор.

Что, если Джапп захочет женитьсяна его тете? Случались и более странные вещи. В конце концов, у него должно быть такое намерение, вряд ли он интересуется Мюриель ради секса или общения. Дело, должно быть, в ее деньгах. Виктор закрыл входную дверь дома миссис Гриффитс и попал в теплую, затхлую тишину, принесшую ему покой после долгого дня. На столе он обнаружил бандероль, адрес был написан рукой Клары. Разумеется, это был свитер, и вместе с ним номер местной еженедельной газеты. Виктор надеялся и на письмо, но вложена была открытка. На ней был карандашный набросок статуи, стоящей на площади, и несколько домов. Виктору пришло в голову, что это нарисовала Клара, на обороте было написано: «Версаль. Рауль Дюфи. Я подумала, что свитер может тебе понадобиться, если мы какое-то время не увидимся. С любовью, Клара».

Виктор отнес бандероль наверх. Надел свитер, хотя было довольно тепло, сел в инвалидное кресло и стал перечитывать открытку. Что значит «какое-то время»? Несколько дней? Неделю? Месяц? Разумеется, это не имело особого значения, потому что он все равно приедет в воскресенье, чтобы их удивить. Она написала «с любовью», хотя вполне могла написать «твоя». В прошлый раз она написала «твоя». Могла бы написать «искренне твоя» или даже «навсегда твоя», но она написала «с любовью». Зачем писать слово «любовь», если не питаешь сильных чувств к адресату, так ведь? Виктор не мог представить, чтобы он подписал письмо таким образом, кому-нибудь, кроме нее…

Она брала свитер, аккуратно складывала, касалась его руками. Виктор ощущал ее запах, несомненный, хотя и слабый аромат духов «Рив Гош», которые сам подарил ей.

В газете он обнаружил объявление о сдаче подходящей квартиры. Возможно, ее уже сняли, подумал Виктор, но все-таки позвонил по указанному телефону. Стоя в холле, он смотрел на имя Клары, написанное на нижней стороне ступеньки. Квартира все еще сдавалась за пятьдесят фунтов в неделю, она находилась в Тейдон-Буа. Виктор представил себе, что будет ежедневно видеться с Кларой и Дэвидом. Они будут заглядывать к нему, возвращаясь с прогулок, сидеть с ним на веранде под полосатым тентом, пить белое вино. Квартира находилась на первом этаже и состояла из большой комнаты, с внутренним двориком, кухней и ванной. Гараж, если нужен, сдавался за отдельную плату. Виктор договорился посмотреть квартиру в воскресенье, во второй половине дня. Не особенно думая, что делает, просто потому, что ему так захотелось, он спустил инвалидное кресло по лестнице и выехал из парадной двери. На Твайфорд-авеню сел в кресло, прикрыл ноги коричневым дорожным пледом. День был теплым, но не настолько, чтобы плед выглядел нелепо.

Виктор покатил в Илинг-Коммон. В далеком прошлом он любил бывать в таких местах, ведь они скрывали в себе массу привлекательных возможностей. Там он мог встретить одиноко идущих женщин. Там некому было услышать их крики. Он не раз убеждался, что собаки не способны прийти на помощь владелицам, хотя, надо сказать, никогда не нападал на женщин с большими собаками. Виктор поставил кресло под деревьями. Игравшего с мячом ребенка резко отозвала мать. Чтобы не досаждал инвалиду, подумал Виктор. Насильник, которым он некогда был, казался другим человеком, и не только потому, что сейчас он играл роль инвалида. Он и подумать не мог, что совершит нечто подобное. Эта мысль ему была сама по себе отвратительна, как любому нормальному человеку. Почему он это делал? Что получал от этого? Спросил Клару, которая сочувственно слушала его рассуждения, но, как обычно, не проронила ни слова. Потому что тогда им владел гнев, подумал Виктор, но теперь он не только не испытывает этого чувства, но и представить не может, что способно вызвать эти эмоции из небытия. Он развернулся и покатил домой. Юная девушка, очень похожая на Клару, помогла ему пересечь Ахбридж-роуд, идя рядом с креслом и держась за спинку. Когда он достиг Толлешант-авеню, то, почувствовав, что у него устали руки, встал и с удивлением обнаружил, что ноги затекли и даже немного болят.

На другой день Виктор снова взял напрокат машину, и ему повезло получить ту же самую. Он поставил ее на автостоянке «Харродз», заняв последнее свободное место. В продовольственном отделе купил спаржи и малины, копченую форель и перепелок, надеясь, что Клара умеет их готовить, мелкой молодой английской картошки, первой в сезоне, шампанского «Моэ э Шадо» и две бутылки «Орвието».

Стоило это почти сто фунтов – Виктор не знал, что можно истратить такие деньги на столь скромное количество еды. Затем он направился к магазину Джаппа. Старьевщик был там, тщетно пытаясь продать безобразную лампу стиля модерн женщине, очевидно, зашедшей просто посмотреть. Кевин, разумеется, не потрудился сказать ему о договоренности с Виктором.

– Странноватая просьба, не так ли? – угрюмо сказал он Виктору. – Слегка необычная?

– Ваш зять сказал, что можно.

– Еще бы. Он считает себя хозяином моего магазина, мнит себя повелителем всего, что видит. Делай что хочешь, петушок, будь как дома.

На Джаппе были джинсы и полосатый жилет и не сочетаемые с ними белая рубашка и галстук с полковой эмблемой. Кончиком пальца он снял что-то с оборотной стороны рамы зеркала и сунул в рот. Виктор пошел к машине и принес коробку с продуктами, обратив внимание на обратном пути, что отцовского письменного стола уже нет. Чавкая жевательной резинкой, Джапп держал распахнутой дверцу холодильника. С удивлением следил за продуктами, и при виде бутылки шампанского его косматые седые брови поползли вверх.

– Петушок, разве я не говорил тебе, чтобы ты не тратил все сразу?

– Должен сказать, вы недурно нажились на этом, – сказал Виктор.

Джапп захлопнул дверцу холодильника.

– В любви и на войне все средства хороши.

Он не объяснил, каким образом любовь и война связаны с обычной коммерческой сделкой. Виктор сообщил, что приедет за продуктами на следующее утро, и вышел.

Приехал он рано, в десятом часу, потому что проснулся среди ночи с жуткой мыслью, что вдруг в это воскресенье они не откроют магазин, а Кевин просто забудет о своем обещании. Однако Кевин был на месте. Он помог Виктору снова уложить продукты в коробку, отодрал и выбросил комок жевательной резинки, приклеенный к ручке дверцы холодильника.

– Отвратительно, правда? Ему просто необходимо к чему-нибудь пристраститься. Потом начнет курить.

Эти слова напомнили Виктору о сигаретах для Дэвида. Он купил пачку сигарет «Гамлет». Вернувшись домой, он переоделся в новую синюю тенниску, синие джинсы из рубчатого вельвета и двухцветную стеганую куртку. Когда зашнуровывал туфли, совершенно простые, из превосходной серой кожи, самые дорогие, какие только носил, вспомнил, что сегодня у него день рождения. Все это было в честь его дня рождения, однако за сложностью приготовлений он забыл об их поводе. Виктор посмотрелся в зеркало. Сегодня ему тридцать девять, скоро он разменяет пятый десяток. Никто не прислал ему поздравительной открытки – но кто, кроме Клары и Дэвида, знал его адрес? Правда, он испытывал легкое разочарование, но запретил себе думать о его причине: о том, что Дэвид и Клара, знавшие, что у него день рождения, так и не поздравили его.

В полдень он выехал. Коробка с продуктами находилась в багажнике, а в толстом коричневом пакете на сиденье рядом с ним лежал его фотопортрет, пришедший вчерашней почтой. В кармане куртки было отложено четыреста фунтов, взятых из «банка» в доме Мюриель.

Виктор пообедал в одном из отелей Эппинга и поехал через Пирсинг-Хилл в Тейдон-Буа. Внезапно ему пришло на ум, что он ведет такую жизнь, какую хотел всегда, но не мог достичь: за рулем шикарной новой машины, прекрасно одет, обедает в приличных ресторанах, собирается выбрать себе новое, привлекательное жилище, а потом угостить друзей отличной едой. Прошлое продолжало существовать, но не походило даже на дурной сон, было слишком отдаленным, безличным. Казалось, что это все случилось с кем-то другим, совершенно чужим человеком, или Виктор Дженнер прочитал об этом в каком-то журнале.

Квартира находилась в одном из старых домов неподалеку от леса. Она была очень маленькой, одну комнату с застекленными дверями превратили в три. Внутренний дворик оказался крошечной забетонированной площадкой, окруженной решетками, которые обвивал вьюнок, покрытый сейчас множеством кремово-белых цветов. Владелица дома, миссис Палмер, сказала ему, что это ломонос и что синий цветок на окаймляющем газоне – дубровка, что железные стол и стулья, новые и притом высшего качества. Виктор не обращал особого внимания на мебель из ДСП, треснувшую раковину и вытертый ковер, но представлял, как здесь живет, ест на открытом воздухе и Дэвид с Кларой приезжают несколько раз в неделю. По телефону, вспомнив, что советовала Клара, он представился как Майкл Фарадей и теперь повторил это имя, наслаждаясь его звучанием. Миссис Палмер потребовала задаток в размере месячной квартплаты и рекомендацию. Виктор дал ей двести фунтов и пообещал привезти недостающие бумаги, подумав, что, возможно, Клара поможет ему в этом, в конце концов, это она предложила взять другое имя и отказаться от прошлого.

Шел четвертый час. Виктор подумал, что, возможно, если они сегодня пошли на прогулку, то еще не вернулись. Ясный, солнечный день, когда он выезжал из Эктона, стал пасмурным, похолодало, и когда он ехал вдоль лужайки, на ветровое стекло упало несколько капель дождя. Он дождался половины пятого, сидя в машине с журналом «Тайм аут».

Под мерный стук дождевых капель Виктор подъехал к Сан-Суси. Вряд ли в такую погоду, они находятся в саду. Он постучал в парадную дверь молотком в виде римского воина, коробка с продуктами и бутылками стояла у его ног. Штора в одном из окон шевельнулась, выглянула Клара. Он не смог скрыть от себя, что при виде его на ее лице отразилось смятение. Сменившая его улыбка была неестественной, вымученной. Ему вдруг стало холодно.

Клара открыла дверь. На ней были белые хлопчатобумажные брюки и синяя блузка, благодаря которой она выглядела очень юной, в руках она держала щенка. Клара всегда выглядела юной, былаюной, но теперь казалась восемнадцатилетней. Она сказала:

– Виктор, какой сюрприз!

– Я и хотел устроить сюрприз, – ответил он, не сумев скрыть неловкости, прозвучавшей в голосе.

Она взглянула на коробку:

– Что привез на сей раз?

Виктор не ответил. Поднял коробку, внес в дом и стоял, осознавая какую-то перемену: чего-то недоставало или что-то исчезло.

– К сожалению, Дэвида нет, – сообщила она. – Его попросили приехать в больницу на неделю раньше, чем было условлено. Им это было очень нужно, а ему все равно. Он вернется завтра.

Тут Виктор понял, чего недоставало: запаха дыма от сигарет Дэвида.

– Ну, не расстраивайся!

– Извини. Просто…

– Тебе придется вместо этого терпеть меня. Иди, познакомься с Полин.

У Виктора мелькнула в голове мысль, что, возможно, это уловка. Она подготовила это, устроила, и Полин Феррас ждет его за дверью, доставленная сюда из небытия времен, чтобы посмотреть ему в глаза и обвинить его в преступлении, свершенном больше десяти лет назад. Но, конечно же, это была совершенно другая Полин, подруга или соседка, примерно ровесница Клары, темноволосая, хорошенькая, с золотым обручальным кольцом на пальце.

Женщины пили чай, на столе были чайник, две чашки, бисквиты на тарелке. Пока Клара ходила за еще одной чашкой, Виктор попытался поддержать беседу с новой знакомой. Сказал, что день был хорошим и жаль, что погода так резко испортилась. Она согласилась. Клара вернулась и стала рассказывать о Дэвиде, о каком-то экспериментальном лечении током, пропускаемым через позвоночник. Клара собиралась привезти его домой сама, для этого придется брать выходной, Дэвиду больше нравится ехать с ней, чем в санитарной машине.

Виктор был даже не разочарован. Он был ошеломлен, потрясен. Говорить в присутствии этой чужой женщины было невозможно, он уже решил, что она пришла на весь день, на весь вечер. Ему открылась нелепость его плана, его «сюрприза», он понял, как было по-детски глупо не позвонить, не справиться, будут ли они дома и найдется ли у них время для него. Но когда Полин поднялась и сказала, что ей нужно идти – и что ей приятно было с ним познакомиться – как это могло быть? – настроение у него слегка поднялось. Виктор чувствовал, что можно что-то исправить, и, хотя пребывал в замешательстве, был доволен тем, что Клара, когда вернулась, проводив Полин, сказала, что она невольно заметила в коробке шампанское, и спросила, что они празднуют.

– Мой день рождения, – ответил Виктор и, не удержавшись, добавил: – Я говорил тебе.

– О, Виктор, конечно же, говорил! Я помню. Просто из-за того, что Дэвиду пришлось раньше ехать в больницу, из-за множества приготовлений у меня вылетело это из головы.

– Это неважно.

– Ты знаешь, что важно. Очень. Кажется, я знаю, что у тебя в коробке. Все, что нужно для праздничного обеда, так ведь? Вино, еда и всякие вкусности?

Он кивнул.

– Ладно. Давай вынем их и посмотрим.

Виктор предложил выпить за этим занятием шампанского.

– Не хочешь приберечь его до возвращения Дэвида? Ты можешь приехать в любой день недели, и мы тогда разопьем его.

– День рождения у меня сегодня, –возразил Виктор.

Клара стояла на коленях возле коробки и подняла на него взгляд с неожиданной улыбкой, радостной, какой-то заговорщической, – может быть, ей понравился его правдивый и немного детский ответ. Сморщила нос. Виктору не хотелось улыбаться, но он все-таки улыбнулся. Продукты из коробки заставили Клару ахнуть.

– Все равно нам вдвоем с этим не справиться.

Виктор открыл шампанское. Клара уже принесла и поставила наготове два стакана. Ему редко приходилось открывать шампанское: всякий раз, когда он это делал, вслед за хлопком на стол лилась пена. Но теперь у него все получилось, и каждая пенящаяся капля попала в стакан Клары.

– Сможешь все это приготовить? – спросил он.

– Постараюсь. Эти перепелки выглядят так жалко, будто «запеченные в пироге двадцать четыре дрозда» [19].

– Твоя стряпня все это изменит.

– Надеюсь. – Клара подняла свой стакан: – С днем рождения!

Виктор выпил. Ему вспомнилось выражение смятения на ее лице, когда она выглянула в окно на его стук. Теперь ему казалось, что его страхи были преувеличены, что он со своей паранойей мог все испортить, а теперь все встало на свои места.

– Если хочешь остаться этим вечером одна, – предложил он, – если хочешь, чтобы я уехал, то я ничего не имею против. Право, ничего.

Клара положила ладонь на его руку выше локтя:

– Я хочу, чтобы ты остался.

Он сразу понял, что она говорит искренне. Виктор очень остро ощутил ее прикосновение, вес ее маленькой смуглой руки, хотя она лежала легко, почти не касаясь его рукава. И больше всего на свете он захотел наклониться и прижаться к ней губами. Клара убрала руку, откинулась назад и улыбнулась ему:

– Конечно, я хочу, чтобы ты остался. Виктор, мы тебе многим обязаны.

Он уставился на нее, ощутив сарказм.

– Понимаю, это звучит странно, учитывая – ну, если б не ты, прежде всего, Дэвид не был бы в таком состоянии. Разумеется, это так. Но мы разные люди и у нас иной жизненный опыт, ты так не думаешь?

Это он-то не думает! Виктор горячо закивал, стиснув кулаки.

– Человек, который выстрелил в Дэвида, не тот, кто сидит сейчас со мной, не тот, с кем Дэвид может разговаривать и… ну, разобраться в делах, увидеть их в истинном свете. И даже того, первого, человека Дэвид больше не считает чудовищем, воплощением зла. Он начинает понимать. Виктор, было время, когда я думала, что Дэвид… сойдет с ума. Мне казалось, что он стоит на краю пропасти. Он не мог не только говорить о том выстреле, но даже и написать об этом не решился. Вот, собственно, почему об этом ничего не говорится в его книге – не из сочувствия к тебе, если ты так подумал. А потом появился ты. Сперва Дэвид подумал, что ты приехал убить его, потом – хочешь верь, хочешь нет, решил, что ему доставит удовольствие убить тебя.

Виктор слушал, наблюдая за ее лицом.

– Со временем он начал испытывать симпатию к тебе. В тебе есть нечто – нужно найти подходящее слово – привлекательное.Ты не знал этого? Думаю, потому, что выглядишь очень ранимым.

Возможно, так сказывалось действие шампанского. Виктор этого не думал, но казалось, в его теле что-то движется, дрожит, раскрывается. Ее слова повторялись в нем самом, словно эхо.

– Да, привлекательное, – повторила Клара. – Я знаю, что Дэвид это сознает. Прости меня, если я скажу, что мне кажется, он тебе еще не совсем доверяет, не полностью, но подумай, как он пострадал. Он придет, обязательно придет к этому. В конце концов ты поможешь ему приспособиться к жизни.

Виктору казалось, что она преподнесла ему великолепный подарок ко дню рождения. Ничто другое не доставило бы ему такой радости. Он хотел сказать это, но был не в состоянии выразить свои мысли, они будто застряли у него на языке, а горло свела судорога. Он уложил еду обратно в коробку и отнес на кухню. По окнам хлестал дождь, искажая маленький сад, который был так красив в солнечную погоду. Клара вошла с бутылкой шампанского, взяла его за руку и сжала ее.

– Клара, – прошептал Виктор, удерживая ее руку. – Клара…

В конце концов они решили не готовить перепелок, а сохранить их в холодильнике до возвращения Дэвида. Клара приготовила спаржу, они ели форель и потом малину со сливками. Они так и не ушли с кухни. Виктору очень нравилась эта непринужденность, скатерть в красно-белую клетку, постеленная Кларой на сосновый стол, красная свеча в оловянном подсвечнике, к восьми часам стемнело так, что ее пришлось зажечь, таким прохладным и сумрачным стал из-за дождя в тот вечер Тейдон-Манор-драйв.

Виктор рассказал ей о квартире, за которую внес задаток. Клара слушала его, не перебивая, лишь в конце, легко улыбнувшись, заметила, что он очень любит фантазировать. Но, так или иначе, она заглянет туда и все проверит.

Нарушив паузу, Виктор решился спросить то, что волновало его с тех пор, как он узнал, почему Клара сегодня в доме одна:

– Он снова в больнице – есть ли какая-то надежда, что ему помогут? Что ему станет лучше?

Клара пожала плечами:

– Может быть, со временем? Я в этом мало смыслю. Лучше спроси об этом Дэвида, он в этом понимает гораздо больше, чем я. – Тут она слегка улыбнулась удивленному виду Виктора. – Да, я не шучу. Ему будет полезно поговорить. Но излечение… не теперь, наша медицина не всемогуща. Сейчас он проходит новый курс, экспериментальный, разумеется, с его полного согласия. Да что там говорить, он сам вызвался это проделать. Вот почему он сейчас там. Но чудес не бывает, Виктор. Я поеду туда завтра утром. Только я не думаю, что меня там встретят радостные врачи и Дэвид, идущий среди них. В лучшем случае это лишь поможет врачам в исследованиях. И только.

Виктору пришло в голову, что, скорее всего, Клара, рассказав о своих планах на завтрашнее утро, намекает, что ему пора уходить, но одернул себя, решив, что в этот вечер не будет поддаваться паранойи. Клара попросила его остаться, он нужен ей здесь. Он встал, помог ей вымыть посуду. Откупорил одну из бутылок итальянского вина.

Странно, что в этот вечер он не испытывал к ней никакого желания. Он прекрасно помнил, как среагировало его тело, когда Клара утешала его, после того, как он прочел гранки книги. Но Виктор до сих пор не знал, если не считать Полин, как ведет себя женщина, когда ей нравится мужчина. Но сравнивать Полин с Кларой он считал полнейшей нелепостью. Он вспоминал, что чувствовал, когда его обнимала Клара. Это был совершенно новый опыт, волнующий, будоражащий кровь, но вместе с тем в этих объятиях была нежность и сострадание, а с этими чувствами он никогда не сталкивался прежде.

Сегодня, когда Клара коснулась его руки, он ощутил нечто отличное от желания, то, что он мог определить как таинство познания или узнавания себя самого. Однако теперь все изменилось. Когда она была рядом, мыла посуду, убирала на кухне, он ощутил едва заметную перемену в их отношениях, и страстно хотел, чтобы она еще раз обняла его.

Клара задула свечу, и они пошли в гостиную. Там стоял телевизор, и Виктор решил, что они смогут посмотреть какую-нибудь передачу. Для него это времяпрепровождение вошло в привычку. Вместо этого Клара поставила пластинку. Музыка, которую он услышал, ему не нравилась никогда. Виктор был твердо уверен, что она была старой, чуждой, исторической, исполняемой на каких-то непонятных инструментах, на которых больше никто не играет. Клара подала ему конверт от пластинки, и он прочел, что это сюита Перселла [20]для клавесина. Холодное, строгое и какое-то отстраненное благозвучие заполнило комнату, и вместе с этим Виктор почувствовал, что с каждым звуком он теряет что-то важное, необходимое, без чего он не сможет прожить ни дня. Теперь его переполняли сожаление, боль утраты и одиночества. Он спросил:

– Можешь мне подарить свою фотографию?

– Фотографию? Ты говоришь о той, что в рамке?

Он кивнул. Потом вспомнил:

– У меня для тебя кое-что есть. Я совсем про это забыл.

Конверт со снимками Виктор оставил на пассажирском сиденье автомобиля и, когда забирал его, даже не подумал закрыть его, ведь ему скоро надо будет уезжать. Дождь перестал, и воздух был синеватым, прохладным, очень ясным. Взошла белая, окруженная ореолом луна, на горизонте видна была желтая лента автострады, от огней поднимался к темному небу мерцающий свет. Когда он вернулся в комнату, Клара поднялась и взяла у него из рук конверт. Музыка изменилась, стала живее, Виктор даже подумал, что сейчас можно и потанцевать, хотя она тоже была из далекого прошлого.

– Ты специально фотографировался?

Когда она спросила об этом так, Виктору этот поступок показался несколько глупым, но он кивнул в ответ.

– Спасибо, – сказала Клара. – Тот снимок я дать не могу, он принадлежит Дэвиду, но я найду тебе другой.

Виктор наблюдал, как она роется в письменном столе. У него появилось, окрепло и стало непреложным убеждение, что этим вечером он не сможет уехать домой. Это будет свыше его сил. Севшее рядом одиночество сломит его, покорит. Словно непрошенный попутчик, набросится на него, одолеет и выбросит, как ненужную игрушку. Он подумал, что можно будет сказать Кларе любую ложь, например, что машина никак не заводится, придумать любую отговорку, чтобы остаться.

Не поворачивая головы, наверняка читая его мысли, она предложила:

– Виктор, уже поздно. Может, останешься на ночь? Утром мне нужно рано вставать, но ты не будешь против, – засмеялась и повернулась на стуле. – Сказать по правде, я не люблю находиться здесь одна. Иногда со мной остается Полин, но ее муж вернулся из поездки, и ей пришлось уйти.

Виктор постарался ответить небрежно, бесцеремонно, словно это он делал ей одолжение:

– Могу остаться, никаких проблем.

Клара дала ему фотографию. К сожалению, она была совсем не похожа на ту, что стояла в гостиной в серебряной рамке. Снимок был сделан давно, и на нем Клара была совсем юной, чуть ли не подросток. Виктор так и остался сидеть, не отводя взгляда от фотографии, он не посмел бы так смотреть на нее живую. Клара сказала, что отведет ему свободную комнату, где спала Полин, попутно объяснив, что комната Дэвида ему не подойдет: там слишком много всяких приспособлений и приборов, предназначенных для инвалидов. Он заметил, что в голосе девушки появилась странная, напряженная нотка. Клара выпила довольно много вина, больше, чем позволяла себе в другие их встречи. Ее щеки раскраснелись, глаза казались очень большими. Единственное, о чем он мог думать сейчас, – это о том, что она снова его поцелует, когда будет желать спокойной ночи.

Ему невыносимо захотелось отсрочить это расставание. Он смотрел на Клару молча, так же упорно, как минутой раньше на ее фотографию. Она продолжала болтать о завтрашней поездке в Сток-Мандевилл, жаловалась, что ей придется долго ехать по сельским дорогам. Виктор поддержал ее, сетуя на плохие дороги, предложил отвезти ее – она отвергла это предложение, – и все это время не сводил глаз с ее лица, с каждым словом ощущая, как растет его желание. Он начал осознавать, что Клара испытывает похожие чувства. Сперва он поразился такому предположению, подумал, что, скорее всего, это лишь игра воображения. Но потом решил, что не может ошибаться. Ведь только сегодня она назвала его привлекательным. Ему казалось, что внутри у него все оборвалось, хотя внешне он был абсолютно спокоен. Его чувства совершенно не походили на те, что он испытывал, когда она обняла его. Сейчас он был растерян, обескуражен и поражен.

Виктор настолько погрузился в свои переживания, что на какой-то момент потерял нить разговора. Он вскинул голову и резко бросил в сторону:

– Что ты знаешь обо мне? О моем прошлом? Что сказал тебе Дэвид?

Клара спокойно ответила:

– Ты был в доме с девушкой, вроде бы заложницей. Дэвиду пришлось войти в дом, чтобы вызволить ее, и ты в него выстрелил. Нужно ли говорить об этом?

– И это все?

– Как будто бы.

Клара поднялась, Виктор последовал за ней. Она стояла, глядя на него, опустив руки.

– Уже поздно. Не нужно говорить об этом сейчас.

Виктор с изумлением уставился на Клару. До этого дня он никогда не сталкивался с тем, чтобы женщина так на него смотрела, с такой страстью и желанием. Он ни разу не обнимал женщину, не брал в ладони ее лицо, не притягивал к себе, не целовал в губы. Ему исполнилось тридцать девять лет, но он никогда не делал этого. Эти желания были неожиданны, новы и непреодолимы, но почему-то не требовали немедленного исполнения.

В этот раз Клара ответила на его поцелуй, и Виктор столкнулся с новым ощущением единства чувств и желаний. Ее губы искали его, они были нежны и требовательны. Она прижалась к нему, будто вручала ему свое тело, нежное и страстное. От обладания ею, от этого поцелуя Виктору казалось, что земля уходит из-под ног. И в эту секунду, когда ему казалось, что уже ничего нельзя изменить и что все уже предопределено кем-то свыше, девушка резко оттолкнула его и бросилась из комнаты. Он остался в комнате один, не понимая, что ему делать дальше, ловя ртом воздух. Коридор был пуст. Виктор заглянул в кухню, но и там не было никого, кроме щенка, свернувшегося в корзине. Он выключил свет и стал подниматься по лестнице на второй этаж.

Он не знал расположения комнат наверху, не знал, куда идти, и открыл первую попавшуюся дверь. Это была комната Дэвида. На сосновой кровати были разбросаны скрипки, краем глаза Виктор заметил, что одна была уже готова. Широкая арка вела в душевую, достаточно просторную, чтобы вкатить инвалидное кресло под струи воды. Он повернул обратно. Его сердце мучительно колотилось, и он даже слегка жалел, что не поехал домой, прихватив с собой лунный свет и одиночество. В доме не раздавалось ни звука. Через окно на лестничной площадке он увидел золотистую ленту шоссе, будто протянутую через край неба.

Виктор несколько раз вздохнул, пытаясь успокоиться, открыл следующую дверь. Она сидела на краю кровати. Увидев его, девушка подняла взгляд, посмотрела ему в глаза и без улыбки протянула к нему руки.

Глава 14

Они проснулись одновременно. Виктор открыл глаза и обнаружил, что они спали обнявшись. Дрогнув, ее веки поднялись. Он не помнил, как погасил электричество, но определенно сделал это, потому что сейчас ее лицо освещала лишь луна. Ее груди были полными и мягкими. Он держал их в руках – до этой ночи такого с ним не было. Раньше занятия сексом были для Виктора нападением, за которым следовали торопливые проникновения, а потом приходила взрывная разрядка, упадок сил и раскаяние. И это совсем не касалось тех женщин, которых он насиловал, – это было нечто совсем другое и лишь отдаленно напоминало секс, в этом было больше животного желания и подавления. К Полин он относился лишь как к дырке, окруженной плотью. Кларе не нужно было учить его заниматься любовью, Виктор не позволил бы женщине поучать себя. Но занятие любовью с ней проходило естественно, он исследовал ее тело руками, нежными кончиками пальцев, языком и шелестяще шепчущими губами. И не мог предвидеть ответных реакций, ощущения, что она тает, расслабляется от его прикосновений, окружает его и принимает с нежной, любовной благодарностью.

Клара не была активной женщиной, о каких он читал в журналах. Биения ног, манипуляции его плотью, усаживания верхом, ликующих криков он вынести не смог и не совладал бы с такой требовательной инициативой. Легко, с мечтательной сдержанностью, думая не о сиюминутном удовлетворении, но об утонченных удовольствиях, он медлил с оргазмом, пока не ощутил, как ее руки прижались к его спине, ее губы коснулись его губ и прошептали: «Сейчас!» До этого момента ночь была несовершенна, он подозревал, что Клара не понимает, что сейчас совершается чудо, но после этого слова он понял, как глубоко заблуждался. Годы тревоги, замешательства, неуверенности растаяли, будто их никогда и не было. Его тело наполнилось светом, и он понял, что это же испытывает и она и что кровь в их жилах стала иной.

– Я люблю тебя, – выговорил он непривычные слова, которые видел на страницах журналов, но до сих пор никогда и не думал произносить.

Когда Виктор проснулся снова, рядом ее не было. Шторы были подняты, за окном наступило бело-серое утро с хмурым, бесцветным небом. За окном зацвела роза – белая, белее облаков. Вошла Клара, принесла ему чая, села на кровать. Она была одета, как знающая свое дело секретарша, – в серый фланелевый костюм и красную блузку с бантом. Поцеловала его и, когда Виктор хотел обнять ее, с улыбкой отодвинулась.

– Давай я отвезу тебя. Давай, встану и отвезу.

– Нет, Виктор. Я должна сама привезти Дэвида. Ты должен это понимать.

Конечно, он понимал. Он явственно видел на лице Клары ее мысли: ничего не изменилось ни в ее чувствах к Дэвиду, ни в верности ему, как не могло измениться у Виктора. Она дала обещание и должна была его сдержать. В определенном смысле она быласекретаршей Дэвида, его нянькой или любящей сестрой.

– Я встану и уеду, чтобы Дэвид не видел меня, – произнес Виктор. – Отправлюсь домой.

Клара кивнула:

– Мы скоро увидимся. Я позвоню тебе.

– Знаешь, я бы хотел видеть Дэвида.

Она как будто бы удивилась:

– Да, конечно.

Виктор слышал, как «Лендровер» выехал из гаража, расположенного прямо под спальней. Он слышал рев мотора, переключение скоростей, паузу, когда он выехал со двора дома. Когда шум стих, он встал, оделся, навел порядок в комнате, вымыл чашки, тарелку, оставшуюся после завтрака. Есть ему не хотелось. В гостиной он нашел фотографию, которую подарили ему прошлым вечером. «Клара, – сказал он изображению на фотографии, – Клара». Не в силах отвести взгляда от этого кусочка картона, он сидел в кресле, держа его перед собой в дрожащих руках. Почему он не понимал все эти недели, что влюблен в нее? Потому что раньше с ним этого ни разу не случалось. Теперь ему стали ясны отношения родителей, он понял, почему они не могли оторваться друг от друга, и удивлялся, почему был так слеп и глуп в детстве.

Он сунул снимок в конверт, где лежал его фотопортрет, а свой оставил на столе. Еще вчера утром Виктор планировал написать поперек угла пожелание им обоим размашистым почерком, как это делают знаменитости. Сегодня он не мог этого сделать и просто оставил его на столе.

Еще не было восьми часов, когда Виктор вышел к своей машине и услышал мерный далекий гул, словно взлетал самолет. Это просыпалась автострада. День и новые дела все настойчивее напоминали о себе, возвращалась обычная повседневная жизнь. Этим утром он должен был вернуть автомобиль, но приехать туда к девяти часам было невозможно. Придется платить за дополнительный день. Нужно известить миссис Гриффитс, что он съезжает, и, наверно, сообщить об этом Тому или Джуди. Виктор думал об этих делах, а потом Клара, ее мысленный образ, воспоминание о ее голосе вытеснили все остальное. Он ехал обратно в Эктон и не мог думать ни о чем, кроме прошлой ночи и Клары. Он боялся этих мыслей, гнал их прочь, будто стыдился и не верил в то, что произошло. Ему казалось, что он совершает какую-то ошибку, ведь даже воспоминание о ее открытых в лунном свете глазах вызывало у него дрожь, и по хребту бежали мурашки.

Ну и что дальше? Они даже не поговорили с утра. Клара не возражала, чтобы он встретился с Дэвидом, и, скорее всего, понимала, чему будет посвящен их разговор. Возможно, Дэвид сам поймет, что произошло. Может, он даже будет рад. В конце концов, он может очень любить Клару, может жить с ней в одном доме, зависеть от нее, но не может быть ее любовником, не может дать ей того, что он, Виктор, дал прошлой ночью. Если он действительно ее любит, то должен понимать, что без этого ее жизнь тускла и неполноценна. И, возможно, Дэвид будет доволен, что у нее появился Виктор, который будет по-настоящему любить ее и заботиться о ней.

Виктор сдал машину, и, поскольку было всего десять минут десятого, ему не пришлось платить за дополнительный день. Он пошел пешком на Толлешант-авеню, чувствуя себя сильным, бодрым, молодым, хотя вчера ему исполнилось тридцать девять лет и он выпил две бутылки вина. У себя в комнате он сел в инвалидное кресло, представляя, как, должно быть, чувствует себя Дэвид, ощущающий свое тело только выше пояса, способный думать и говорить, есть, пить, передвигаться в инвалидной коляске, и больше почти ничего. Конечно, если он не может заниматься любовью из-за того, что больше десяти лет назад получил пулю в позвоночник, то, само собой, не может этого хотеть. Виктор знал, что хочет этого, потому что чувствовал возбуждение всякий раз, когда думал о Кларе. Сидя в инвалидном кресле, он и сейчас испытывал эрекцию. Как смешно и нелепо! Он вскочил с кресла и бросился на кровать, зарывшись лицом в подушку, но это не помогло. Образ Клары никуда не делся, он чувствовал жгучее и мучительное желание. Но надежды не было. Клара сегодня не приедет. Или… может случиться так, что Клара, привезя Дэвида домой, поедет к нему? А если нет?! Когда она ему позвонит? Виктор представлял, как она ведет машину по зеленой в июне Англии, по шоссе, по маленьким вьющимся дорогам через деревни, наверняка думая о нем, как он думает о ней, молодой женщине с золотистой кожей, со светлыми золотистыми волосами, в костюме секретарши, в красной блузке с бантом…

Вскоре он заставил себя встать и сесть за стол с бамбуковой рамкой, украшенной ожогами сигарет, и стал писать миссис Гриффитс. Он предупредит ее всего за неделю. Она ничего не потеряет, ей платит Министерство здравоохранения и социального обеспечения. Виктор рассчитал, что Клара должна скоро приехать, но когда внизу зазвонил телефон, он подумал, что ошибся в расчетах и она уже дома. Звонит, едва вернулась домой! Он побежал вниз, снял трубку, и женский голос спросил, не Керри ли это. Ошиблась номером. Лучше было бы уйти куда-нибудь, чем сидеть здесь и ждать звонка, но Виктор понимал, что никуда не уйдет.

Дженнер уже не мог думать ни о чем другом. Он уже рассчитывал, как они будут жить вместе, что будут делать, какое у них будет кресло, стол, стулья, кровать… Очевидно, какое-то время они проведут в той новой квартире. Ему нужно будет приняться за работу, начать бизнес по прокату автомобилей, сначала будет трудно, но потом дело обязательно наладится. Он спросил себя: выйдет ли она за него замуж?

И хотя эти постоянные мысли о Кларе приносили боль его душе и причиняли физические страдания, каких он раньше никогда не испытывал, Виктор не мог удержаться от того, чтобы вспоминать, с каким самозабвением, чуть ли не с облегчением,словно давно этого жаждала, она отдавалась ему. «Она отдалась ему» – это старомодное выражение он однажды слышал от матери, правда, в уничижительном смысле: «Она отдалась ему и, конечно, пожалела об этом». Клара, он был уверен, никогда не пожалеет об этом. Она действительно отдавалась, как будто делилась с ним радостным любовным напитком, не думая ни о чем другом. Он любил ее, а она его. Во всем этом была правильность, начавшаяся в тот день, когда он увидел название станции Тейдон-Буа, а потом начал искать Дэвида. И, безусловно, это был удачный день и для Клары: теперь она была избавлена от жизни, столь неподходящей для молодой, красивой, способной дарить любовь женщины.

Вечером Клара позвонила ему. Было уже поздно, около десяти часов, и Виктор оставил надежду поговорить с ней сегодня. Он почти не ожидал этого и не был расстроен или встревожен. Но телефон зазвонил, а затем послышался ее голос, ставший наградой:

– Виктор? Это Клара. Дэвид спит. У него был утомительный день.

– Когда я смогу тебя увидеть?

– Дэвид спрашивал о тебе. Интересовался, не приедешь ли ты в субботу.

– Я спрашиваю, когда смогу увидеть тебя?

На том конце провода царило молчание. Виктор начал понимать, что тут могут быть сложности. Поначалу это неизбежно. Разумеется, ему нужно приготовиться, что все не будет так легко, как ему представлялось утром.

– Ты ничего не сказала ему, да? – Виктор решил, что он должен начать первым.

– Не сказала о чем?

– Ну, об этом.

– Нет, Виктор, я ему ничего не говорила.

Дженнер видел ее лицо так ясно, словно он говорил по видеотелефону. В темноте холла он мог любоваться чуть усталой улыбкой, светлой прядью волос и тенью от густых ресниц. Виктор прикоснулся к ступеньке, где он сам недавно написал «Клара», и прикрыл глаза.

– Ты хочешь увидеться со мной до субботы?

– Конечно, хочу. А ты хочешь меня видеть?

– Да.

Его сердце, измученное к этой минуте сомнениями, жуткими безосновательными страхами и надеждой, забилось от радости. Если бы он умел, то запел бы. Теперь Виктор понимал теноров в опере, кричащих о любви и счастье, горе и трагедии.

– Когда, Клара?

– Только не завтра. Я не смогу. В среду после работы, в половине шестого в Эппинге. Сможешь, Виктор?

Он подумал, что смог бы быть в половине шестого даже в Марракеше.

– Не в пабе. Все равно будет слишком рано. В парке Белл-Коммон, мы можем встретиться там. Я поставлю «Лендровер» на Хемнолл-стрит, прямо напротив Хай-стрит, в конце парка.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Виктор видел ужасный сон – «ненужный», сказал он себе, как только открыл глаза. С какой стати видеть ему такие кошмары? Конечно, что бы там ни говорили психологи, объяснить сны можно тем, что произошло с тобой днем. А в этот день в журнале «Стандард», купленном вместе с «Ридерз дайджест», «Панч» и «Ти-ви таймс», была заметка, которая, хоть и не находилась на видном месте, бросилась ему в глаза. Материалы об изнасиловании неизменно привлекали его внимание, хотя больше не имели к нему никакого отношения. Там говорилось, что человек, прозванный «Рыжим Лисом» – потому что у него рыжие волосы? красное лицо? – изнасиловавший семидесятилетнюю женщину в Уэтфорде, теперь совершил подобное нападение на девушку-подростка в Сент-Олбансе. Откуда известно, что это тот же самый человек? По описанию, которое дали эти женщины?

Виктор не думал об этом. Или считал, что не думал. Кто знает, что происходит в подсознании? Если знаешь, это не подсознание, в том-то и хитрость. Перед сном он читал в «Ридерз дайджест» статью о подсознании. А потом, едва заснул, его настиг этот кошмар. На сей раз не было ни дороги, ни домов. Вечером в инвалидной коляске он пересекал пустырь, поросший редкими деревьями. Когда Виктор оказался около моста, он понял, что не сможет в одиночку по нему проехать. Мост был узким, дощатым, шатким, ненадежным, с веревочными перилами. Человек, стоящий на противоположном берегу, – Виктор назвал его хранителем, побежал ему на помощь. Как только «хранитель» оказался рядом с ним, то начал тянуть его коляску, приказав не смотреть вниз. Виктор поблагодарил его и поехал дальше по дорожке, ведущей в одну из маленьких темных рощ. Среди деревьев гуляла женщина, на ней был длинный легкий плащ или макинтош из черного шелка, на голове – черная вуаль с вышивкой, похожая на мантилью.

Заметив Виктора, она повернулась к нему, скрестив руки на груди. Он вскочил с кресла, побежал к ней, обхватил ее, повалил и стал срывать с нее одежду. На ней было множество нижних юбок, бесконечные слои жестких кружев и скользкой ткани. Он пытался разорвать их, погружал руки в накрахмаленную, трещащую ткань, она ускользала от него, и тогда он стал рвать ее зубами, словно животное. Под этим неподатливым ворохом не было ничего, никакой плоти, только жесткая бездушная ткань. Наконец Виктору удалось побороть нижние юбки. Он поднес руку к невесомой вуали. Под ней оказались новые слои черных кружев и кисеи, а в самом конце, под последним воздушным слоем, он обнаружил женский портрет – Клара, не сводившая с него жесткого и серьезного взгляда.

Кошмары забываются быстро. Мало кто беспокоится из-за ночного кошмара дольше чем час-другой после пробуждения. И, безусловно, этот сон не мог испортить настроения Виктора. С утра, быстро собравшись в дорогу, он прихватил с собой портрет Клары. На Эктон-Хай-стрит, неподалеку от магазина Джаппа, Виктор нашел багетную мастерскую. Ему сказали, что могут сделать рамку на месте, и Виктор выбрал овальную, из светлого дерева – может быть, из настоящего ореха. В витрине Джаппа среди викторианских безделушек и ювелирных изделий был золотой медальон в форме сердца с искусно выгравированными цветами и листьями. Дженнер захотел купить его, войти и купить его для Клары, хотя этим обогатил бы Джаппа еще больше, но, когда приоткрыл дверь дюйма на два и зазвенел колокольчик, он заметил на коричневой бархатной подушечке ярлык с надписью красными буквами «Продано». Джапп со жвачкой во рту вышел в торговый зал из-за портьеры, но Виктор уже закрыл дверь. Подарок Кларе он купит где угодно. Золотых медальонов и других подобных вещей было полно в лондонских антикварных магазинах.

К сожалению, он не мог купить машину, но когда пришел в пункт проката, там был только маленький «Ниссан»: красный «Эскорт» уже взяли. Кроме того, у Дженнера снова заканчивались деньги, и пора было снова возвращаться в «банк». Отвращение к этим уловкам начинало сильно коробить Виктора. Он не хотел больше обманывать Клару, делать вид, что машина принадлежит ему, и лгать о наследстве родителей. Мысль, что Клара может узнать о его набегах на дом Мюриель, привела его в ужас: он понимал, что оправдания, которые делал для себя, для нее будут неприемлемы. «Ты ничего не украл», – сказала она ему когда-то. Теперь он все больше утверждался в мысли, что Клара избавит его от прошлого, как знакомство с ней помогло подавить приступы гнева и паники.

Виктор по ошибке сел в поезд, шедший только до Дебдена, пришлось выйти и ждать следующего. День был теплым, облачным, душным, в воздухе было полно мух. Жирная муха билась о стекла вагона, пытаясь вылететь на воздух, к солнцу. Виктор читал в журнале, что насекомые, стремясь на волю или домой, ориентируются по солнцу. Он с удовольствием вышел из вагона, спасаясь от неистового жужжанья.

Он почему-то думал, что Клара захочет видеть его в той же одежде, что на нем была в его день рождения. Об этом дне он думал и не собирался себя в этом переубеждать, как о дне, когда они нашли друг друга. На нем были синие джинсы из рубчатого вельвета и та же синяя тенниска, но для стеганой куртки было жарко, и Виктор перебросил ее через плечо. Иногда он видел свое отражение в окнах и витринах магазинов и тогда с удовольствием отмечал, насколько моложе, подтянутее и увереннее выглядит, чем когда только вышел из тюрьмы. Определенно, ему можно дать гораздо меньше лет, чем бедняге Дэвиду с его одутловатым лицом, обвисшими щеками и дюжиной лишних килограммов. В поезде он думал о Дэвиде, о том, что, вполне вероятно, он может не так уж обрадоваться, когда узнает, что Клара уходит от него. Может разозлиться, возмутиться, может сказать, что Виктор загубил его жизнь и теперь, когда он уводит у него девушку, добивает его. Виктор с беспокойством вспомнил слова Клары, что Дэвид питает к нему симпатию, но пока не может ему полностью доверять.

Подошел поезд. Не местный, лондонский – на сей раз он шел до самого Эппинга. Виктор вошел в пустой вагон, второй с конца. Двери уже начали закрываться, когда в вагон вскочила уже знакомая Виктору сумасшедшая старуха, держа перед собой накрытую корзинку.

Она поставила корзинку на пол между длинными сиденьями, но вместо того, чтобы сесть самой, стала ходить по вагону, открывая окна. Виктор посмотрел на корзинку, накрытую рваным зеленым полотенцем – оно заметно двигалось вверх-вниз, поднималось и опускалось, словно под ним находилось что-то живое. Это было то же неровное движение, что сотрясало сумку в прошлый раз. Виктор не мог отвести от корзины взгляда, хотя не хотел смотреть. Казалось, там находились две змеи.

Поезд пришел на станцию «Тейдон-Буа», и Виктор встал, чтобы перейти в соседний вагон. Но старуха преградила ему выход – хотя явно не нарочно, – встала в открывшихся дверях, уперлась в них руками в рваных красных рукавах и закричала нараспев: «Двери закрываются! Пожалуйста, берегитесь!»

Виктор снова сел, идти к другим дверям было поздно. Ну и что? Старуха не могла причинить ему вреда, а через две-три минуты поезд придет на станцию «Эппинг». Он попытался читать журнал «Эппинг кантрисайд». Старуха встала коленями на одно из сидений в дальнем конце вагона и начала что-то писать на рекламе какого-то средства для полоскания рта. Виктор снова невольно обернулся к закрытой корзинке. Под зеленым полотенцем ничто не двигалось. Возможно, там лежали яйца или два кочана капусты.

Но тогда зачем накрывать ее полотенцем? Возможно, действия сумасшедших необъяснимы. Виктор прочел несколько строчек об исполнителях танца «моррис» [21]в Тэкстеде, потом снова, против воли, уставился на злополучную корзину. Если под полотенцем было то, о чем он сейчас подумал, и если это высунется наружу, что будет с ним? Находиться в ограниченном пространстве, из которого невозможно убежать, в двух шагах от самого страшного, что существует на свете, с предметом своей фобии, во власти сумасшедшей старухи, когда она поймет, что так его испугало…а она поймет, увидев его реакцию. Контролировать создавшееся положение будет невозможно. Покрывшись испариной, Виктор встал и, хотя он не мог отвести взгляда от корзины, боковым зрением заметил, что стоящая на коленях старуха смотрит на него.

Полотенце чуть двинулось и начало медленно падать на пол. Виктор невольно вскрикнул. Появилась пушистая мордочка морской свинки. Как назло, раскраска ее меха походила на черепаший панцирь. Поезд въехал на станцию «Эппинг», старуха взяла корзинку, быстро, успокаивающе набросила на нее полотенце, словно на клетку с попугаем. Виктор оторвал обратную половину билета. Он почему-то не думал, что она ему понадобится, но, с другой стороны, если Дэвид зол на него…

Нужно избавиться от привычки вечно приезжать слишком рано. Всякий раз, когда ему очень хотелось куда-то попасть, он приезжал туда примерно за час, и этот час тянулся для него, словно целый день. Он неторопливо вышел со станции, вспоминая, как был здесь в прошлый раз, еще не встретившись с Кларой, едва зная, что она существует. Если на вершине холма повернуть направо, то можно дойти до больницы Святой Маргариты и подождать Клару у ворот. Но главные ворота могут быть не единственным выходом, подумал он, могут существовать и другие. Вместо этого он пошел по городу и в небольшом антикварном магазине, гораздо более элегантном, красивом (и более дорогом), чем джапповский, купил Кларе викторианское серебряное с золотом кольцо в виде двух ладоней, сложенных в рукопожатии. Владелец магазина уложил его в синюю бархатную коробочку с подкладкой из белого атласа.

Чтобы убить время, Виктор прошел парк Белл-Коммон из конца в конец. Лес казался густым, глубоким, светлая зелень бука и березы потемнела к лету, трава была усеяна белыми и желтыми цветами. В тяжелом, неподвижном воздухе вяло летали мошки.

«Лендровер» Виктор заметил издали – автомобиль был припаркован на повороте дороги, под каштанами. Он приехал, когда Виктор отвернулся на несколько секунд. Ему захотелось побежать к Кларе, и, понимая, что будет выглядеть глупо, он все равно побежал. Пассажирская дверца распахнулась. Он влез внутрь и обнял Клару, едва увидев ее. Она была в его объятиях, и он целовал ее, вдыхал запах ее кожи, ощущал вкус ее губ, запускал пальцы в ее волосы, еще даже не зная, есть ли у нее на лице косметика и какое платье на ней, розовое или белое. Она слегка сопротивлялась, смеясь, тяжело дыша, и потом он стал более мягким, взял ее лицо в ладони и смотрел на нее, глаза в глаза.

Потом Виктор не мог вспомнить, как она начала этот разговор, какими были первыми ее слова, как будто кто-то милосердный вычеркнул это из его памяти. Он мог вспомнить только момент, когда им завладел гнев.

– Ты любишь меня, – сказал он, едва ощутив первый прилив гнева. – Ты влюблена в меня. Ты так сказала.

Клара покачала головой:

– Виктор, я не говорила этого.

Он мог поклясться, что слышал эти слова. Или только он твердил это? Кто твердил: «Я люблю тебя»?

– Я ничего не понимаю.

Она предложила:

– Пожалуйста, давай выйдем отсюда и присядем на траву. Мне трудно говорить, находясь так близко, глядя прямо тебе в глаза.

– Я что, противен тебе? Ты меня дурачишь?

– Я не это имела в виду. Ты понимаешь.

– Я уже ничего не понимаю, – проговорил Виктор, но вылез из машины в хаос мертвенно-белого неба, безжизненной сухой травы и полного мошек воздуха. Они шли молча. Клара неожиданно села на землю, уткнулась лицом в ладони, потом повернулась к нему:

– Поверишь, если я скажу, что совершенно не знала о твоих чувствах? Конечно, ты говорил, что любишь меня, но люди много говорят о любви. Их толкает на это глубокое волнение, ощущение счастья, это почти ничего не значит.

– Для меня это значит очень много.

– Я думала, у тебя те же чувства, что и у меня. Ты нравишься мне, Виктор, ты привлекателен, очень привлекателен физически. А я… – Клара опустила взгляд на землю, на траву и цветы, ее пальцы бездумно обрывали лепестки с маргаритки. – То, как мы занимаемся любовью с Дэвидом… хорошо, отлично. Однако иногда этого просто недостаточно. Я должна научиться довольствоваться этим, и научусь. Раньше я никогда, – произнесла она очень тихо, – не теряла самообладания, не поддавалась слабости, называй это как угодно.

Виктора это покоробило:

– Вы с Дэвидом занимаетесь любовью? Как это возможно? Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Улыбка Клары была отстраненной и слегка усталой.

– Подумай, Виктор. Напряги воображение. Руки у него не парализованы. Губы тоже. И чувства, если на то пошло.

– Это омерзительно.

Она пожала плечами:

– Не думай об этом. Это не твоя забота, так ведь? Меня тянуло к тебе. И если быть честной до конца, то до сих пор тянет. Ты чувствовал нечто подобное. Мы искали успокоения, шел дождь, и… мы выпили слишком много вина, и были в доме одни, испытывали симпатию друг к другу. Я стараюсь быть честной, не увиливать от правды, поэтому скажу то, что чувствую и знаю. Так вот, в понедельник утром я знала, что для нас это не пройдет бесследно. Я знала, что будет больно и неловко. Вот почему я поднялась так рано. Виктор, я была в ужасе от того, что совершила. Потому что это сделала я.И отдаю себе отчет, что ты меня бы не тронул, если б я тебя не спровоцировала.

– Совершенно верно, не тронул бы, – подтвердил он.

Клара, будто не слыша, быстро продолжила:

– Виктор, на самом деле ты не влюблен в меня. Мы так мало знакомы. Ты почти ничего обо мне не знаешь. Мы встречались всего шесть раз, и в пяти случаях из шести с нами был Дэвид.

– При чем здесь это? Я понял, что люблю тебя, – перебил он, сам в это веря, – с той минуты, как тебя увидел.

– Когда я наговорила тебе кучу гадостей? Это было непростительно с моей стороны, – теперь Клара улыбалась, попыталась засмеяться. – Я уверена, Виктор, что ты ошибаешься. Я не… ладно, я не имею обыкновения так легкомысленно поступать и заводить любовников, но в ту ночь… Виктор, разве мы не можем просто признать, что очень нравимся друг другу, а та воскресная ночь была хорошей, прекрасной и мы никогда ее не забудем? Неужели у нас это не получится? Послушай, уже шесть часов. Поехали в «Полумесяц» и выпьем. Мне нужновыпить, тебе наверняка тоже.

На этой стадии гнев сделал Виктора холодным и снисходительным.

– Ты уже сказала, что пьешь слишком много.

– Я как будто не говорила именно этого.

– В любом случае это неважно. Все это неважно, потому что я тебе не верю. Притворяться в таких делах невозможно. Воскресной ночью ты непритворялась. Это сейчас ты притворяешься, решив, что принесешь себя в жертву Дэвиду, чтобы не причинить ему боль. Так вот, я не допущу этого. Слышишь, Клара, не допущу! Разве я не так же важен, как он? Разве моя жизнь не так же испорчена, как его? – Ему на ум пришла новая мысль: – Думаю, ты не посмела ему все рассказать, так ведь?

Клара отвернулась:

– Я не видела в этом необходимости.

– Смотри на меня, Клара. Повернись. Я хочу видеть твое лицо. – Виктор заметил, что она слегка побледнела. – Конечно, ты боишься сказать ему. Тогда это сделаю я, мне это ничего не стоит. Ты не испортишь нам обоим жизнь ради того, чтобы избежать десяти неприятных минут, правда? Жестокая правда, но она не смертельна.

– Ты ничего не понимаешь.

– Я понимаю, что ты нервничаешь и не хочешь объяснений. Послушай, почему бы нам не поехать вместе, не поговорить с Дэвидом вдвоем?

– Это невозможно!

– Ладно. Поезжай одна. Поезжай домой и веди себя как ни в чем не бывало, а я приеду через час. Ничего не говори ему. Я не хочу, чтобы ты расстраивалась. Все равно тут нужно разбираться мне и Дэвиду.

– Виктор, – перебила его Клара, – неужели ты не можешь понять, что мы с тобой совершенно разные люди? Мы совершенно по-разному говорим и думаем, по-разному смотрим на жизнь…

– Какое это имеет значение? – возразил он. – Это неважно. Мы не думали об этом в ту ночь, не станем и теперь.

– Я бы предпочла, чтобы ты не приезжал сегодня, – сказала Клара.

– В таком случае когда?

– Виктор, какой в этом смысл? Неужели ты не можешь понять?

– Возвращайся к Дэвиду, – сказал он, – а я приеду через час.

Виктор ободряюще улыбнулся ей. Клара смотрела на него с загнанным видом. Что ж, это было понятно, если учесть, что ей предстоит. Он захлопнул дверцу, и она завела мотор. Виктору пришло в голову, что она, видимо, считает, что он здесь на машине и может доехать до Тейдона без проблем. Ну и хорошо, пусть так и думает.

Когда «Лендровер» скрылся из глаз, Виктору на миг пришло в голову, что он больше никогда ее не увидит. Ерунда, Клара никуда не сбежит. Было четверть седьмого. Он не считал, что должен ждать целый час, прежде чем доберется до дома Дэвида. В конце концов, это условие предложил он. Виктор не испытывал страха. Наоборот, он чувствовал себя сильным и уверенным. Дэвид не мог ему ничего сделать, разве что сказать несколько неприятных слов. На ходьбу до Тейдона у него ушел бы как раз час, и он решил идти пешком, а не ехать на метро.

Шоссе пряталось в туннель, появлялось на поверхности за холмом и шло дальше по лугам. Сейчас Виктор мог видеть только блочную стену, напоминающую садовую ограду. Он шел по крутой неровной тропинке, по краям которой рос плотный кустарник и деревья. Он даже не заметил, как прошел мимо гольф-клуба, богатых особняков, пересек небольшую рощу и оказался у церкви на окраине Тейдона. Солнце вышло из-за туч, вечер обещал быть погожим. Тейдон-Манор-драйв был весь в цветущих красных и белых розах. Они образовывали живые изгороди, оплетали веранды и стены домов. Виктору вдруг показались, что и на клумбах были только эти цветы. «Все превращается в розы» [22], – пришло на ум Виктору, хотя эти слова он слышал задолго до того, как попал в тюрьму.

«Слабое сердце никогда не покорит прекрасную даму». Кто это сказал? Джапп, вспомнил Виктор, старьевщик, ухаживающий за Мюриел. Ему было неприятно думать о Джаппе и о Мюриель, особенно в этой связи: сравнение с его собственными чувствами было несуразно и пошло. У ворот дома он остановился. Сейчас по ту сторону парадной двери лежала пропасть. Клара поставила «Лендровер» в гараж, заперла двери, и это почему-то его встревожило. Он ожидал, что девушка оставит машину на улице. Хотя, конечно, она думала, что у него есть собственный автомобиль…

Виктор подошел к парадной двери, но так и не смог постучать. Смотрел на зажатый в руке дверной молоток, пальцы заметно дрожали. Глубоко вздохнув, попытался успокоиться, аккуратно вернул молоток на место, засунул ладони как можно глубже в карманы, чтобы унять дрожь, пошел в обход дома и оказался в саду, среди терпкого запаха цветущих роз. В воскресенье шел такой сильный дождь, что он их и не заметил. Он медленно повернул голову к дому. На садовом столике – кувшин воды с тающим льдом, стакан, рядом лежали сигареты Дэвида. Застекленная дверь была открыта. В комнате, у открытых окон, Виктор увидел Дэвида в инвалидном кресле, Клара сидела рядом. Создавалось впечатление, что они решили немного отдохнуть от окружающего мира и исподволь наблюдать за ним. Виктор не помнил, чтобы они раньше сидели так, рядом, держась за руки. Видеть их вместе было странно. Казалось, они ждут чего-то жуткого: смерти, разрушения, величайшего несчастья. Ему вспомнилась картинка, которую он нашел давным-давно в школьном учебнике истории. Готы, гунны или кто-то еще шли на Рим, и сенаторы ждали, сидя с бесстрастным достоинством, орды несущих осквернение варваров. Клара с Дэвидом напомнили ему этих римлян.

Он сказал:

– Дэвид, думаю, Клара уже сообщила тебе, что я приду.

Он кивнул. Ничего не сказав, медленно перевел взгляд на правую руку гостя. Виктор проследил за его взглядом и понял, что хозяин дома абсолютно уверен в том, что в кармане у него пистолет.

Клара поднялась. Лицо ее было бледным, и от этого глаза казались очень большими. На ней было кремовое хлопчатобумажное платье с пышными рукавами. Было оно на ней в Эппинге, когда он целовал ее? Виктор вспомнить не мог. Вынул руки из карманов. Они больше не дрожали. Сделав два шага, он подошел к столу, словно к возведенной перед сражением баррикаде, и опустился в одно из кресел.

– Клара только что дала согласие выйти за меня замуж, – сказал Дэвид.

Виктор покачал головой:

– Нет.

– Я отказывался делать ей предложение. Ты это знаешь. Она только что попросила меня снова, и я сказал «да».

– Я должен кое-что тебе рассказать, – медленно, с расстановкой, произнес Виктор. – И, возможно, это заставит тебя передумать.

– Я уже все рассказала, – перебила его Клара.

– Сказала она тебе, что я ее трахал? Не один раз, снова и снова, всю ночь.

– Конечно. Не устраивай сцены. Это может произойти и в будущем – не с тобой, об этом не может быть речи. С другими. Она сама так говорит. Я знаю свои недостатки, Виктор, и она их знает. Никто из нас не делает вида, что жизнь не такая, как есть, – в отличие от тебя.

– Я хочу выйти за Дэвида, – сказала Клара. – Хотела этого с тех пор, как только познакомилась с ним.

Виктор задрожал. Сейчас ему казалось, что все его тело пронзили тысячи острейших вибрирующих иголок.

– Что ты сказал ей, – процедил он сквозь зубы, – чтобы заставить ее передумать?

– Она не передумала.

– Ты ей сказал, что я насиловал женщин?

Никогда в жизни Виктор бы не произнес этих слов, если бы не владевший им гнев.

– Нет.

Клара вздрогнула, как Джуди, когда он встал рядом с ней у окна.

– Я тебе не верю.

– Это правда? – Слова Клары доносились до Виктора, как через вату.

– Спроси его. Он настраивает тебя против меня. Не нужно было отпускать тебя к нему. Я знал о том, кем он был, но думал, что он изменился и теперь мы сможем стать друзьями.

Виктор встал, с удовольствием наблюдая, как Дэвид старается оставаться спокойным и бесстрашным. Но в самый последний момент бывший полицейский резко отвел руки назад, положив их на колеса инвалидной коляски. Клара подалась за ним, пытаясь закрыть его руками. Дженнер не мог больше этого вынести. Саданул кулаками по столу, стакан упал и разбился о камни. Потом схватил кувшин с водой и швырнул его наземь. Вода с осколками стекла полетела в Дэвида, и он прикрыл лицо рукой.

– Жаль, что я тебя не убил! – выкрикнул Виктор в отчаянии. – Я получил бы тот же срок, но тогда я бы точно знал, что расправился с тобой. Жаль, что тогда я только ранил тебя.

Где-то в доме залаял щенок, словно настоящая сторожевая собака.

Глава 15

Оказавшись за воротами, Виктор какое-то время бесцельно брел, сам не зная куда, не в силах думать и решать, что ему дальше делать и куда идти. Возможно, для него лучшим и единственным местом была тюрьма, и если он убьет Дэвида, то вернется туда. Пистолета у него не было, но раздобыть его несложно. Сейчас можно достать все, если знать как и если у тебя есть много денег. Он обнаружил, что идет к лесу, лишь очутившись у дома, в котором намеревался снимать квартиру еще день назад. Теперь он ни за что не будет жить в Тейдоне и появится там лишь затем, чтобы еще один раз увидеть Дэвида. Каждый раз, закрывая глаза, он видел Дэвида раненого, Дэвида, истекающего кровью, Дэвида, распростертого на полу. Он подошел к двери и позвонил.

Миссис Палмер была немного испугана, когда открыла дверь и обнаружила на пороге Виктора. Немного позже он пришел к выводу, что, должно быть, только потому, что говорил сбивчиво, слегка задыхаясь. Скорее всего, она приняла его за ненормального. Теперь Клара больше не появлялась рядом с ним, ее место занял Дэвид Флитвуд, и Виктор мог думать только о нем.

Хозяйка квартиры, не споря, согласилась вернуть задаток. Взяв чек, Виктор подумал, что все эти деньги пойдут на приобретение пистолета.

Он пошел вверх по холму крутой, петляющей дорожкой, идущей через лес к пересечению основных дорог. Было чуть больше половины девятого. В душе у него снова закипел гнев, придав ему сил. Ему казалось, что сейчас он мог пройти милю за милей, до самого Эктона, ничуть не устав. Сейчас его гнев не был направлен на Клару. Это была не ее вина; она просто склонилась перед превосходящей силой, как и положено женщинам. Не будь ее там, думал Виктор, он схватил бы Дэвида за горло и задушил. А какая там сила у Дэвида! Какая может быть сила у человека, который жив только наполовину!

Он шел по сказочно красивому лесу – чистому, светлому, какой бывает лишь в конце июня. Небольшие поляны, заросшие папоротником-орляком, ветвистым и высоким, словно деревья. Рощицы берез с тонкими белыми стволами отражали красное предзакатное солнце. Небо постепенно бледнело, становилось золотисто-зеленым, словно с него сняли облачный покров. В лесу было тихо, дерн с мягкой травой гасил все звуки. Краем глаза Дженнер заметил какого-то мужчину, гулявшего в глубине леса с ирландским волкодавом. Мимо проезжали машины, следовавшие либо в Лейтон, либо обратно в Тейдон. Он остановился на миг и отдышался. Гнев все еще не утих, но сейчас он с ужасом подумал, как же он будет жить дальше. К чему это его приведет? Что станет, если гнев возьмет над ним власть?

Потом он заметил в глубине леса молодую женщину.

Сперва он увидел брошенный автомобиль. Машина, как подумал Виктор, видимо, застряла в одной из ям, проделанной тяжелыми грузовиками на старой грунтовой дороге, которая пересекала лес. Незнакомка сидела спиной к дороге, на бревне среди папоротника-орляка. Виктор, не думавший о таких вещах еще неделю назад, решил, что сперва он ошибся, подумав о застрявшей машине. Теперь он был уверен, что она ждет мужчину. Еще несколько часов назад его ждала Клара таким же недозволенным образом. У этой женщины дома тоже был властный, ревнивый мужчина-собственник, поэтому ей приходилось встречаться с любовником тайно, в пустынном, укромном месте.

Виктор даже не подумал, что в этом лесу частенько прогуливаются жители окрестных городков, так что укромным оно не было. Женщина была темноволосой, худощавой, совершенно непохожей на Клару. Было четверть десятого, и она, возможно, приехала рано, встреча была назначена лишь на половину десятого, но Виктор не рассуждал, не делал выводов, ему было не до того. Она даже не догадывалась о его присутствии, не слышала его шагов по траве, он теперь видел, на чем она была сосредоточена. Она пыталась подновить макияж. Установив зеркальце в раскрытой сумочке, подкрашивала веки. Едва смея дышать, Виктор стоял в ярде за ее спиной и наблюдал, как пальцы с красными ногтями держат щеточку для окраски ресниц. Это занятие ей пришлось отложить до приезда сюда, дома оно вызвало бы подозрение.

Виктор сделал шаг к ней, обхватил левой рукой ее шею, а правой зажал рот. Ладонь запечатала ее крик, содержимое сумочки разлетелось. Женщина билась, как дикое животное, попавшее в силки, извивалась, как вытащенный на землю угорь. Виктор чувствовал бурлившую внутри силу, ему казалось, что еще чуть-чуть, и он сам разлетится на множество маленьких кусочков. Ему было легко держать ее, управлять ею, повалить на папоротник и заткнуть ей рот выпавшим из сумочки шарфом. Он был возбужден до предела, горяч, как огонь, измучен гневом. Свободной рукой он расстегнул молнию на ширинке, женщина обмякла в его руках, голова запрокинулась, глаза закрылись. Виктор рванул колготки и выругался, запутавшись в твердом и скользком капроне.

Виктор услышал резкий треск и подумал, что, возможно, это сломалась кость. Сейчас ему казалось, что под ним лежит не женщина, а острые, холодные, как железо, кости, обтянутые тонкой, словно бумажной, кожей. Он навалился на холодную, сухую, стойкую плоть и внезапно ощутил резкую мучительную боль в груди. Виктор сполз с ее тела, увидев, унюхавкровь. Вскрикнул от боли и отвращения. Потом его настиг новый приступ боли, словно кто-то невидимый воткнул в его тело целую охапку иголок. А затем послышался рев автомобильного мотора, хруст колес по засохшей глине: водитель выжал педаль газа перед тем, как затормозить. Виктор подскочил на ноги. По его груди текла кровь. Женщина с тянувшимся изо рта красным шелковым шарфом, напоминавшим струю крови, зажала в руке треугольный осколок разбитого зеркальца. Скорее всего, когда они дрались, ей незаметно удалось переломить хрупкое стекло, и теперь она воспользовалась одним из осколков как оружием.

Виктор бросился бежать, не разбирая дороги, пытаясь привести в порядок одежду на ходу. Позади послышался мужской голос:

– Где ты? Что случилось?

Вскрик, всхлипывание. Наступившая тишина словно молотом ударила Виктора. Он боялся остановиться хотя бы на миг, хотя чувствовал, как из его раны хлещет кровь – по синей тенниске расплывалось большое бурое пятно. Он бежал все дальше в глубь леса, не представляя, куда направляется, не обращая внимания на крапиву, жесткие кусты ежевики и бесконечный папоротник. И все время Виктор прислушивался, нет ли за ним погони. «Они побегут за мной, – думал он, – как в тот день, когда я влез в тот дом на Солент-гарденз, меня преследовали Хизер Коул и тот мужчина». Ежевика зацепилась за его джинсы, он споткнулся и чудом удержался на ногах, но через секунду упал ничком, ощутив кожей мокрый мох и колючие кусты.

Встав на колени, Виктор прислушался. Руки жгло от крапивы, грудь саднило, и он был уверен, что рана все еще кровоточит. Тишину нарушал лишь слабый, напоминающий жужжанье насекомого, шум далекого самолета. Его лица коснулись разлапистые, холодные от ночной росы листья папоротника. Он встал, продолжая прислушиваться. Погони не было. В этот раз ему повезло. Должно быть, они были любовниками, тайно встречавшимися в лесу. Каждый из них что-то врал дома, чтобы сбежать на свидание. Они просто не могли его преследовать, ведь, если они бы его поймали, пришлось бы идти в полицию, а там потребовали бы объяснений. Их тайна была бы раскрыта, и это привело бы к концу их тайного романа. Виктор содрогнулся от облегчения. Но им почти сразу же вновь овладел страх: как сильно она его ранила? Не истечет ли он кровью до смерти?

Внезапно наступила ночь. Он даже не заметил, как вокруг стало темно. Он только ощущал темное влажное пятно на груди. Небо все еще сохранило цвет уходящего дня, верхушки деревьев были похожи на черные кладбищенские букеты. Виктор точно знал, что где-то здесь должна быть тропинка, такие места пересекают сотни дорожек. В конце концов, он был не в деревне, а в большом парке, немногим более диком, чем Хэмпстед-Хит.

Виктор рассчитал, что та часть леса, где он находился, должно быть, огорожена тейдонской дорогой, с которой он сошел, идущей от Лоутона до Уэйк-Армз, Клэйз-Лейн и Дебден-Грин. Некогда, давным-давно, он вез кого-то из Дебден-Грин в Кембридж и имел какое-то представление об этой местности. Возвращаться тем же путем было нельзя; несмотря на его рассуждения, это было бы слишком рискованно. В темноте было не видно, который час, очевидно, не больше десяти. И во всем этом виноват Дэвид. Почему он не убил Дэвида тогда, на Солент-гарденз?

Виктор не знал, сколько прошло времени, когда он все-таки очутился на какой-то тропинке или лесной дороге. Теперь он уже не думал, что Эппингский лес представляет собой что-то вроде загородного лондонского парка. Этот был настоящий смертельный лабиринт деревьев, кустов, бесконечных лощин и полян. Виктор шел по первой попавшейся ему на пути тропинке, не имея понятия, куда она его приведет. Ему казалось, что он весь в крови, что кровь у него не только на теле, но и на руках, потому что, идя ощупью, он пытался сжимать края раны и остановить кровотечение. Во всяком случае, ему это удалось. Кровь запеклась, и он чувствовал, что на сухой корке налипла хвоя. Впереди маячило что-то черное. Вытянув руки, чтобы не столкнуться с новым препятствием, он обнаружил, что это забор из тесно пригнанных досок.

Идя ощупью вдоль забора, он подошел к калитке. Она была не заперта. Виктор открыл ее и оказался в чьем-то саду. Он был большой, с ухоженной лужайкой и какими-то деревьями. Посередине был небольшой пруд, в гладкой пелене воды отражались звезды. На краю лужайки находился дом, и свет, пробивавшийся из-за штор, оставлял на черной траве два желтых прямоугольника. С каким-то ужасом Виктор представил, как он проникает туда и обнаруживает в одной из комнат Розмари Стэнли в постели. Она закричит, разобьет окно, и придет Дэвид Флитвуд…

Чтобы попасть на дорогу – единственный путь к спасению, – Виктор должен был пройти мимо боковой стены. Но этого он сделать не мог – боялся. В этот день с ним случилось слишком много всего. Внезапно Виктор ощутил изнеможение. Сейчас ему казалось, что он не сможет сделать ни шагу. Оглянувшись по сторонам, он заметил сарай, стоявший рядом с калиткой, через которую он сюда вошел. На двери висел замок, но заперт он не был, и, когда Виктор повернул ручку, дверь открылась. Внутри было сухо, душно, пахло креозотом. Кроме того, там было совершенно темно, но он кое-как разглядел на полу, как ему казалось, груду сетей, какими садоводы защищают ягодные кусты от птиц. Затворив за собой дверь, он ничком бросился на пол.

К четырем часам рассвело. Виктор не имел представления, как долго проспал, возможно, часов пять. Очень яркий белый свет просачивался через окошко, расположенное прямо под свесом крыши сарая. Виктор посмотрел на свои ладони. Попытался взглянуть на грудь, но не смог этого сделать. Рана находилась слишком высоко, кроме того, тенниска накрепко прилипла к коже, и любое движение причиняло ему боль. Нужно было найти способ очистить ее, перед тем как садиться в метро или автобус.

Выйдя из сарая, а затем из сада через калитку, Виктор пошел по лесной тропке к дороге. И тут понял, что не дошел до нее совсем немного. Хотя в полночь толку от этого было бы мало. По другую сторону был пруд – в прошлом здесь добывали гравий, и, скорее всего, это был один из карьеров, оставшихся после разработки. Вода была бурой от плавающих длинных плоских листьев. Мимо проехал грузовик, потом, в другую сторону, легковая машина. Но пока что движение было редким. Виктор перешел дорогу, встал на колени и сполоснул лицо и руки. Он ощутил затхлый запах стоячей воды и остатки машинного масла на руках. Сморщившись в болезненной гримасе, Виктор кое-как вытер руки о подкладку куртки и огляделся.

Дорога привела его в город. Виктор понял, что находится в Лоутоне и скоро достигнет автострады. Сейчас движение по ней было небольшим, и Виктору ничего не оставалось, как спросить прохожего дорогу к станции метро. Ему повезло: человек, указавший ему дорогу, был не любопытен, и он решил, что выглядит вполне прилично.

Шрам останется навсегда. Рану нужно было немедленно продезинфицировать и наложить швы: она была длиной больше дюйма, ее края до сих пор расходились, и внутри была видна грязь. Может быть, обработать ее было не поздно даже теперь, но Виктор знал, что не обратится ни к одному врачу. Он понимал, что нельзя исключить того, что та женщина все же могла обратиться в полицию. Он мог ошибиться, посчитав их любовниками, скорее всего, она и тот мужчина встречались в лесу, потому что делили кров с родителями и не хотели их смущать.

Наконец, очутившись в своей квартире, Виктор попытался понять причиненный ему ущерб, но тенниска намертво прилипла к телу, и поэтому ему ничего не оставалось, как улечься в ванну прямо в ней. Вода тут же побурела, словно от ржавчины. Куртку придется отдавать в чистку. Вынув все из карманов, он обнаружил чек и коробочку из синего бархата, где находилось купленное для Клары кольцо.

Гнев его до сих пор не утих, и он не знал, чем можно его смягчить. И Виктор успокаивал себя тем, что, по крайней мере, может держать себя в руках, а не крушить все вокруг. И теперь пришло время обдумать, как ему следовало себя вести, где он совершил роковую ошибку. Конечно же, нужно было приехать в Сан-Суси с Кларой, в ее машине. Теперь он понимал, что его ошибкой была гордость. Он пожертвовал своим и ее счастьем, не пожелав признать, что красный «Эскорт» был взят напрокат и его нужно вернуть. Если бы только они поехали туда вместе и, взявшись за руки, предстали перед Дэвидом, то все могло бы обернуться по-другому! Дэвид понимает только силу и принуждение, потому что полицейский всегда остается полицейским. Сейчас Виктор понимал, что нужно было сесть в машину Клары, самому вести разговор, бросить в лицо Дэвиду несколько горьких слов и силой увести ее. Что мог бы сделать Дэвид, сидя в инвалидном кресле?

Колечко, купленное в антикварном магазине, он не выбросит. Сохранит. Клара еще будет носить его. Виктор промыл рану, заклеил ее пластырем, потом оделся в полосатую рубашку, хлопчатобумажные джинсы, зеленый вельветовый пиджак. Сел в инвалидную коляску и сосчитал деньги. Оставалось меньше шестидесяти фунтов, хотя на этой неделе пришло пособие по безработице. Кроме того, был еще чек, возвращенный задаток за квартиру, двести фунтов. Виктор развернул его. Миссис Палмер выписала чек на М. Фарадея.

Вернувшись из химчистки, Виктор позвонил Дэвиду. С приятным удивлением вспомнил, как не решался набрать его номер, как боялся произнести хоть слово, когда делал это впервые. Теперь положение стало совершенно иным. Он набрал номер и с нетерпением ждал, барабаня пальцами по задней стороне ступеньки.

– Алло?

– Дэвид, это Виктор. Хочу поблагодарить тебя за то, что я провел ужасную ночь, опоздал на последний поезд метро и все такое. В общем, мне повезло остаться в живых. Не думаю, что вчера я вел себя правильно, но в конечном счете это не так уж и важно. Знаешь, тебе придется смириться с тем, что мы с Кларой будем вместе, она хочет меня, я хочу ее, такие вот дела. Согласен?

Дэвид не произнес ни слова, но трубку не положил.

– Я поговорю с ней сегодня попозже, мы с ней все обговорим, но, полагаю, нам следует вести себя цивилизованно. Думаю, ты должен меня выслушать. В общем, я хочу обговорить с тобой все наши дела. Знаешь, так будет лучше для нас обоих. – Сказать следующую фразу Виктору было нелегко, да он и не имел этого в виду. Это была подачка Дэвиду. – Мне хотелось бы, чтобы мы остались друзьями. Я знаю, Клара захочет этого.

– Виктор, давай посмотрим правде в глаза. – Голос Дэвида звучал как-то отстраненно и холодно. – Прежде всего, наша встреча была ошибкой. Она принесла много вреда, может быть, непоправимого. Для нас будет лучше вернуться в исходное положение, попытаться наладить жизнь. Мы больше не увидимся.

Эта холодность и сознание собственного превосходства взбесили Виктора, несмотря на решение оставаться спокойным.

– Ты потерял Клару, Дэвид! – закричал он в телефон. – Смирись с тем, что проиграл эту войну. Что потерпел поражение!

Виктор швырнул трубку до того, как услышал короткие гудки. У себя в комнате, сидя в инвалидном кресле, он снова пересчитал деньги, подумал, что делать с кольцом. Может быть, удастся продать его Джаппу. Их, его и Клары, любовь не нуждается в кольцах, в материальных узах. Он прочел журналы, которые нашел в мусорной корзине, цветной «Санди таймс», какой-то «Экзекютив уорлд» и «Стандард». Человек, которого прозвали «Рыжим Лисом», изнасиловал женщину в Хемел-Хемпстед, но не было ничего о женщине, подвергшейся нападению в Эппингском лесу. До шести часов он смотрел турнир по теннису в Уимблдоне, а потом набрал телефонный номер Дэвида, решив положить трубку, если ответит хозяин дома.

Ответила Клара.

– Клара, дорогая, ты знаешь, кто это. У тебя все в порядке? Я не хотел оставлять тебя с ним, но что было делать? Не следовало оставлять тебя наедине с ним. Мы больше не сделаем никаких ошибок, теперь мы будем поступать правильно. – Виктор подумал, что ни разу в жизни не говорил так много и так ясно. Он гордился собой. – Я жажду увидеть тебя. Когда мы сможем встретиться? Я хочу быть абсолютно честным с тобой и кое в чем признаться. Эта машина не моя. Я брал ее в пункте проката. Я позволил тебе считать, что она моя, потому что… наверно, хотел, чтобы ты хорошо обо мне думала. – Слова лились сами собой. – Ты меня прощаешь? Я знаю, что ты не придаешь этому значения. И знаешь, что я пройду любой путь навстречу тебе. Нам нужно признать, что в ближайшие несколько недель будет трудно, но мы должны это сделать, должны объяснить Дэвиду, как обстоят дела на самом деле. Но мы будем вместе и добьемся всего, чего захотим.

– Виктор, – Клара говорила тихо и печально, – это моя вина. Я понимаю это и сожалею.

– Сожалеешь? – весело переспросил он. – О чем тебе сожалеть? Не говори ерунды.

– Дэвид не хотел, чтобы я с тобой разговаривала, сказал, что не стоит, но это было бы очень трусливо… Я должна объяснить еще многое. Иначе всегда буду чувствовать себя виноватой.

– Дорогая, ты можешь сказать мне все, что угодно. Когда мы встретимся? Завтра? В этом твоем пабе? Как он называется? «Полумесяц»?

– Не завтра, – ответила она. – В понедельник. В шесть часов. Я скажу Дэвиду, что собираюсь сделать. Он сочтет это правильным.

– Я люблю тебя, – сказав это, Виктор положил трубку.

Он был вполне доволен результатом разговора. Кто-то открыл парадную дверь, и в холл вошла миссис Гриффитс. На ней были белые перчатки, синяя соломенная шляпа, на сей раз с маленькой пестрой вуалью.

– А, мистер Дженнер, – сказала она, – вы избавили меня от необходимости подниматься.

Словно его комната находилась на горе Бен-Невис [23]или на десятом этаже башни без лифта.

Он тупо уставился на нее, не желая ничего слышать и не думая ни о чем, кроме Клары.

– Вчера снова приходили полицейские, спрашивали вас. Около пяти часов вечера.

Его сердце екнуло, потом снова забилось ровно. С той женщиной в Эппингском лесу он встретился часа на четыре позже.

– Это неприятно, мистер Дженнер. – Миссис Гриффитс огляделась по сторонам, вытянув шею, посмотрела на верхнюю лестничную площадку и понизила голос: – Мистер Уэлч и другие добровольные сотрудники программы реабилитации дали мне понять, что никаких осложнений не будет. Однако, как я поняла из вашего письма, вы съезжаете, и я хотела узнать – когда именно?

Виктор забыл, что обязался съехать. Письмо, которое назвал «уведомлением», он, казалось, написал вечность назад, с тех пор произошло так много событий. Ему было некуда съезжать.

– В конце следующей недели, – медленно ответил он и тут же поправился: – Нет, в будущий понедельник.

На сей раз он не позволит Кларе вернуться в Сан-Суси. Они поедут в мотель, например в «Пост Хаус» в Эппинге.

– Знаете, что у вас сквозь рубашку проступает кровь? – спросила миссис Гриффитс.

Края раны снова разошлись. У него было отличное настроение. Он говорил по телефону с Кларой, она называет его по имени, у них будет свидание. Виктор рассмеялся, широко раскинул руки и выпятил грудь. Вновь обмыв глубокую царапину, наложил новый пластырь, сведя края раны вместе. Потом, сидя в инвалидном кресле, посмотрел по телевизору передачу из Уимблдона, волнующую игру женщин в одиночном разряде.

В ту ночь Виктору опять приснилась черепаха. Он снова был в том сарае, в глубине сада в Лоутоне, лежал на сетях, зная, хотя было темно, о груде камней в одном из углов. Один из камней ожил и пополз к нему. Виктор видел, как чешуйчатые лапы мерно двигаются, словно у очень медленной заводной игрушки, панцирь ходит туда-сюда, голова, змеиная, бессмысленная, близорукая, качается из стороны в сторону, словно на ржавом стержне. Он закричал и попытался выбежать, но дверь, конечно же, была заперта, до окна было не дотянуться, и он прижался спиной к стене, а тварь приближалась – неотвратимая, медленная, упорная. Виктор проснулся от собственного крика, все еще испытывая ужас и отчаяние.

Послышались шаги по лестнице, кто-то заколотил в дверь. Раздался уже знакомый Виктору голос. Этот сосед уже выражал недовольство, когда Виктор бился в истерике в те первые дни после выхода из тюрьмы.

– Что там происходит?

– Ничего! – крикнул Виктор. – Мне приснился кошмар.

– Тьфу ты, черт!

Виктор встал, принял ванну, сменил повязку. В девять, когда Клара должна была уйти на работу, позвонил Дэвиду.

– Алло?

Дженнер уловил в голосе бывшего приятеля настороженность. Очевидно, он догадывался, кто звонит, и был испуган.

– Да, Дэвид, это опять я, – подтвердил его опасения Виктор. – Не знаю, сказала ли Клара тебе, что я встречаюсь с ней в понедельник и все будет решено. Она не вернется к тебе, она уедет со мной. Думаю, лучше всего быть честным до конца и не питать никаких иллюзий. Ты должен знать, что случится.

– Клара не уедет с тобой, – теперь Дэвид говорил терпеливо, медленно, словно обращаясь к ребенку, и Виктора это раздражало. – Она останется здесь, со мной, и выйдет за меня замуж. Кажется, мы тебе уже это говорили.

– А я тебе уже сказал, что Клара встречается со мной в понедельник и уезжает со мной. Ты что, оглох?

– Мы, Клара и я, встретимся с тобой, Виктор, и попытаемся разумно поговорить обо всем.

– Если приедешь с ней в понедельник, я убью тебя! – закричал Виктор и положил трубку.

Он вышел из дому, получил пособие по безработице, забрал из химчистки одежду. Проходя мимо магазина Джаппа, достал из кармана кольцо и посмотрел на него. На подносе с ювелирными изделиями не было ценника больше пятидесяти фунтов, это означало, что старьевщик даст ему за это кольцо от силы двадцать пять. Коричневый бархатный диван исчез, и Кевин тащил из кладовки довольно старое зеленое с позолотой кресло, чтобы поставить его на освободившееся место. Виктор немного постоял, глядя, как он устанавливает чучело павлина на большой позолоченный завиток, идущий по верху спинки.

Дженнер доехал на метро до Илинг-Коммон и пошел в Парк Ройял. На сей раз не к Тому, а в магазин рядом с винной лавкой, памятный с прошлого приезда. Он назывался «Хэнгер Грин Смол Армс». В его витрине было выставлено всевозможное оружие, своего рода арсенал, но Виктор знал, что настоящего оружия, кроме дробовиков и винтовок, там почти нет. Вошел и спросил, нет ли у него «люгера». Его не было, и продавец предложил ему купить «беретту», добавив, что этим оружием пользовался Джеймс Бонд, потом предложил девятимиллиметровый полицейский «вальтер». Это был большой автоматический пистолет, неотличимый от настоящего, только не стреляющий даже холостыми патронами. Стоила «беретта» восемьдесят фунтов – у Виктора оставалось всего четыре фунта на жизнь до получения очередного пособия. Но он не колебался. Он уже придумал, как обналичить чек.

По пути домой он купил ежеквартальный журнал «Диз Ингленд». Ему это было не по карману, на еду оставалось совсем ничего, но там была статья об Эппингском лесе. Интересно, что сталось с оставшейся после воскресенья едой? – подумал он. Например, с перепелками. Возможно, их съел Дэвид. Унижаться и выяснять он не собирался, но все-таки решил позвонить Флитвуду снова. Он вполне мог истратить оставшиеся монеты на звонок бывшему приятелю.

– Да?

– Это Виктор, будто ты не знал.

– Я не хочу с тобой говорить. Нам нечего сказать друг другу. Пожалуйста, не названивай больше.

– У меняесть много чего сказать тебе.Я приеду завтра, когда Клара будет дома, и на сей раз у тебя не будет возможности напасть на меня, вооружившись осколком стекла. Думаю, ты меня понимаешь.

– Что?

– Ты слышал, – сказал Виктор. – Если я пойду к врачу и он увидит раны на груди, тебя могут обвинить в нанесении тяжких телесных повреждений. А Кларе я позвоню попозже. Будь добр, дай ей ответить, будь порядочным человеком. Позвоню около восьми.

Он положил трубку. В кармане у него оставалось пять десятипенсовых монет, фунтовая кредитка и фунтовая монета. В шкафу – полбуханки хлеба, банка томатов и около четверти фунта сыра «Эдам». Завтра он пойдет к Мюриел. Он вышел и истратил оба фунта на двадцать сигарет, пинту молока, плитку шоколада и журнал «Стандард». Об изнасилованиях в Хертфордшире или в Эппингском лесу там ничего не было. Он сидел в инвалидном кресле, курил и смотрел телевизор. Когда кончился теннис и начались новости, он, морщась от боли, поменял пластырь. Разумеется, он не считал, что Флитвуд напал на него, вооружившись обломком зеркала. Виктор был в своем уме и прекрасно помнил, что их нанесла в лесу худощавая брюнетка, но хотел, чтобы Дэвид считал, будто он так думает. И будет хорошо, если Дэвид сам в это поверит.

Ждать до восьми часов, чтобы позвонить Кларе, он не мог. Виктор перекусил хлебом и сыром, выкурил сигарету, спустился и набрал телефонный номер Дэвида. Было двадцать пять минут восьмого.

Ответил Дэвид, хотя Виктор предупреждал его, чтобы он этого не делал.

– Ты не вправе помешать ей говорить со мной, когда она и я хотим этого.

– Она этого не хочет, Виктор. И могу сказать тебе, что ты разговариваешь со мной в последний раз. Я сменю номер телефона.

Виктор не мог удержаться от смешка: Дэвид потратит на это много сил и времени, а он все равно не сможет позвонить, потому что у него не осталось монет.

– Виктор, – сказал Дэвид, – послушай меня. Ты мне не враг, ты должен в это поверить. Но думаю, что тебе нужно обратиться к врачу, ты болен.

– Я не спятил, – перебил его Виктор. – Не беспокойся обо мне. Если тюрьма не смогла свести меня с ума, тебе это не удастся. И я ненавижу тебя, ты мой враг. Не думай, что больше меня не увидишь. Можешь сказать Кларе, что я ее не подведу. Я никогда не оставлю ее, ясно?

Но Дэвид не ответил, пошли частые гудки, а у Виктора больше не было десятипенсовой монеты. Он положил трубку и карандашом, лежавшим на корпусе телефона, перечеркнул имя Дэвида и номер телефона, которые записал на задней стороне ступеньки. Конечно, он принадлежал и Кларе, но это не имело большого значения, теперь он его отлично запомнил.

Завтра, подумал он, когда раздобуду денег, поеду в Тейдон-Буа и возьму с собой «беретту». В прошлый раз Дэвид был очень глуп, отказываясь верить в подлинность настоящего пистолета, но, обжегшись на молоке, дуешь на воду. На сей раз он поверит. Как раньше не смог поверить, что у него в руках настоящий пистолет, на сей раз не сможет поверить, что у него в руках лишь хорошая подделка. Пока Виктор будет держать Дэвида под прицелом муляжа «беретты», Клара сможет выбежать из дома. Они уедут в «Лендровере». Теперь он был рад, что она уже знает, что красный «Эскорт» был взят напрокат, да и, раз уж на то пошло, об изнасилованиях. Она знает о нем все, у него нет от нее секретов, так и должно быть…

Глава 16

Ему нужно приподнять эту тварь, отодвинуть и взять из-под нее ключ. Виктор со страхом глянул в сторону каменной фигуры и поспешно отвернулся. Снова взобрался по камням и заглянул в ромбовидные окна. Мюриель все еще спала в кресле, и никакие звонки в дверь, даже самые пронзительные и настойчивые, ее не разбудят. Он даже подумал, не случилось ли чего, не хватил ли ее какой-то приступ.

Но теперь можно попробовать войти в дом с черного хода. Виктор обошел дом со стороны гаража и подергал заднюю дверь. Конечно же, она была заперта. Сад позади особняка Мюриель превратился в луг, ветер играл с высокой травой, прокладывал в ней дорожки. Сделав то, зачем пришел, Виктор собирался поехать на метро в Тейдон и вывести Клару из дома под дулом пистолета. «Беретта» лежала в кармане серой стеганой куртки, тяжелая, слегка оттягивающая куртку справа. В первый его приезд Дэвид признался, что боялся его, боялся, что он приехал «довести дело до конца». Сегодня Дэвид не окажет ему сопротивления. Но сейчас важнее всего было войти в этот дом. Было уже два часа, а он околачивался здесь, звонил, пытался открыть дверь или окна вот уже почти час.

Мюриель продолжала спать, на одном из журнальных столиков стояли пустая тарелка и чашка, на другом лежали журналы, ножницы и баночка с клеем. День был теплый, даже ветер был теплым, но электрокамин был раскален докрасна. Снаружи Виктор не ощущал удушливого запаха горелой пыли, но мог отлично его представить.

Виктор поднялся на камни и встал рядом с фигурками каменного кролика и лягушки. Если на то пошло, он ничего не имел против лягушек или змей, даже против крокодилов. Мог спокойно дотронуться до жабы. Облизнул губы, сглотнул и заставил себя смотреть на каменную черепаху. Это камень, твердил он, просто кусок камня. Сначала эту тварь лепят из воска или из глины, потом отливают форму из металла и заполняют ее цементным раствором или мелкозернистым бетоном. Таким образом получаются сотни, тысячи этих тварей. Это массовое производство. Он твердил себе, что все это неважно. «Мне придется заняться этим снова, – подумал Виктор, – постараться докончить то, что начал больше десяти лет назад. Клара поможет мне, Клара привыкла лечить. А пока что нужно войти в этот дом, поэтому нужно достать ключ из-под этой… твари. Черепахи – прошептал он, – черепахи».

Верхняя губа начала подергиваться. Виктор попытался удержать ее рукой. Потом представил себе, что его палец – чешуйчатая лапа, прижатая ко рту, и по всему его телу прошла дрожь. «Если коснусь ее, то упаду в обморок, – подумал он. – Может, зайти к соседям, попросить Дженни или ее мужа передвинуть ее?» Но он тут же представил, с чем столкнется. Они захотят узнать зачем. Потом, когда он откроет дверь, кто-то из них может войти вместе с ним, а этого ему не нужно. Виктор опустился на колени и закрыл глаза. Почему он внезапно подумал о последних минутах в том доме на Солент-гарденз, о Дэвиде, который повернулся к нему спиной, чтобы отвести девушку на первый этаж? Из-за этой гравюры на стене, где были изображены руки молящегося? Возможно. Теперь он стоял на коленях, закрыв глаза, в нелепой позе, как будто собирался молиться.

Виктор приказал себе думать о чем угодно, но не о том, что собирался сделать. Ему было нужно коснуться рукой каменной фигурки, но он никак не мог это сделать, это было выше его сил. Думай о Дэвиде, думай о тех последних минутах, о пистолетном выстреле. Это было страшно, неприятно, доставляло так много боли, но, несмотря на это, это было предпочтительнее того, что ему нужно было сделать сейчас. Он подался вперед, протянул руки, обхватил эту тварь, ощущая каменные пластины на ее панцире. Она была удивительно тяжелой, и это помогло ему. Настоящая тварь не могла столько весить. Задержав дыхание, Виктор спустил ее на траву, поискал на ощупь ключ и нашел. Вернуть эту тварь на место было свыше его сил. Он встал, сжимая ключ, его чуть не вырвало, горькая слюна заполнила рот. К счастью, желудок был пуст: денег на еду не осталось. Его била дрожь, он покрылся испариной. Несколько раз глубоко вздохнув и сплюнув вязкую слюну, он почувствовал, как ему стало немного легче. На ум пришло, что вся улица, должно быть, наблюдает за ним. Виктору казалось, что он провел в саду целую вечность, но, когда взглянул на часы, увидел, что его страдания длились чуть больше минуты.

Отперев парадную дверь, он вошел. Мюриель тут же проснулась или, может, уже не спала еще до того, как он вставил в замок ключ. Окликнула:

– Джо, это ты?

Виктор подумал, что мог бы избавить себя от многих страданий. Вошел в гостиную. В доме было жарко, как он и представлял, пахло горелой пылью. На волосах у старухи была коричневая сетка, одета она была в травчатое шелковое платье, чулки были спущены на отороченные мехом шлепанцы. Она скривилась, опершись рукой на спинку кресла, ее нос неприятно подергивался. Склонив голову набок и уставившись на племянника, она спросила:

– Что тебе нужно?

Виктор ощутил гнев, захлестывающий его с головой и не намеревающийся уходить. Он забурлил, словно игристое вино, проникнув в поры, руки, глаза, сделав мир ярче, а Виктора сильнее. Что она сделала с собой, подумал Дженнер, чтобы так походить на мою мать? Раньше он почти не замечал этого сходства. Будь мать жива, выглядела бы она теперь так же? Эта мысль была почти непереносимой. В лице старухи что-то изменилось. Линия челюсти стала более твердой. Насколько он знал, искусственных зубов у нее не было, но и собственных оставалось немного. Должно быть, у нее была вставная челюсть, которую следовало носить постоянно, но она сделала это для Джаппа, чтобы выглядеть более привлекательно и молодо. Виктор вспомнил, зачем пришел.

– Не буду вдаваться в подробности, – заговорил он, – но я сказал этой женщине, что моя фамилия Фарадей, и она дала мне чек, выписанный на эту фамилию. Я прошу тебя, чтобы ты подписала его на обороте.

– Сюда снова приходила полиция, – сообщила Мюриель, словно не слыша его просьбы.

– Что это значит? – спросил он. – Когда они приходили?

– Когда шел дождь? Когда Джо был здесь.

– Откуда мне знать? В понедельник? Во вторник?

До той ночи в лесу, подумал он и смог снова дышать.

– Они приходили к тебе, – продолжила старуха, – но дома тебя не застали. Сказали – в связи с изнасилованием. Я вся похолодела, меня стошнило. Они ищут Рыжего Лиса и сказали, что, возможно, это ты.

Хертфордширский насильник. Так вот почему они были у миссис Гриффитс!

– Бедная твоя мать, – сказала Мюриель.

– Оставь мою мать в покое. Она мертва.

На Виктора смотрело лицо его матери, старое, искаженное, мутноглазое, с подергивающимся, как у мыши, носом, но все-таки ее лицо. У дрожащего от гнева Виктора возникло странное чувство, что Мюриель – коварная мучительница, посланная какой-то высшей силой, чтобы истязать его самыми утонченными, изощренными способами, изобретенными специально для него, словно данные о его самых уязвимых местах были введены в компьютер и распечатку результата дали Мюриель как руководство. Старуха была не его тетей, а искусно замаскированным мстящим ангелом или дьяволом. Почему они не ввели в компьютер самое худшее? Или они это сделали? Не откроет ли она сейчас шкаф и не покажет ему…

Словно услышав его мысли, Мюриель отошла от кресла. Взяв чашку с блюдцем в левую руку, запустила два пальца правой в рот и вытащила вставную нижнюю челюсть с семью или восемью зубами. Виктор, не в силах отвести от нее взгляда, лишь глухо вскрикнул, услышав глухой стук пластмассы о дно чашки.

– Так лучше, – сказала она. Лицо ее больше не походило на лицо его матери, но глаза внезапно стали голубыми, сверкающими. Виктор зажмурился.

– Так чего ты хотел? – спросила она. Он снова попытался объяснить, что ему требуется, но внезапно запнулся, гнев сдавил ему горло.

– Говори внятно, – потребовала Мюриель, из чашки в ее руке усмехалась челюсть. – Зачем ты назвал мое имя?

Он не мог ответить.

– Двести фунтов. Полагаю, здесь какое-то мошенничество. Раз это ты, то это дело обязательно связано с какой-нибудь аферой. – Старуха подошла к племяннику вплотную, изогнула шею, уставилась снизу вверх. – Что помешало тебе подделать мою подпись?

В самом деле, что? Виктору это не приходило в голову. Он схватил ее за плечи, чтобы оттолкнуть, и Мюриель съежилась от его прикосновения.

– Не вздумай! – выкрикнула она. – Не надо… О нет…

Виктор тут же с ужасом понял, что Мюриель имела в виду. Она боялась, что он ее изнасилует? Ветхая старуха, его одряхлевшая мать, она боялась, что он ее изнасилует, и, несмотря на страх, глаза ее сияли. Она дрожала, напряженная и зачарованная. Вгляделась в его лицо, отвела его руки, неуверенно сделала шаг назад, чашка с искусственной челюстью упала на пол и покатилась по ковру.

Виктор впервые с тех пор, как вошел в дом, вспомнил об оттягивающем карман пистолете. Выхватив его, ударил им Мюриель. Удар пришелся по виску, она зашаталась и пронзительно закричала. Виктор бил снова и снова, будто пил залпом из бездонной чаши гнева, черпая в ней силы. Он чувствовал ее, наслаждался ею, сейчас ему казалось, что это не его рука наносит все более безжалостные удары. Они обрушивались на его мать и на всех женщин, на Полин и на Клару, на Джуди и миссис Гриффитс. Он бил вслепую, полагаясь лишь на гнев, бушевавший в нем как пламя, и, пытаясь заглушить его, все бил и бил, не осознавая, что делает.

Вопли старухи сменились стонами, затем всхлипами, а потом наступила тишина. И только тогда Виктор открыл глаза. Он стоял на коленях, продолжая колотить пистолетом, уже не понимая, куда бьет, лишь ощущая, что плоть поддалась, превратившись в кровавое месиво, покрывая его руки и плечи чем-то теплым. Он покатился по полу, прочь от нее, обе его руки сжимали влажный, скользкий пистолет.

Прежде всего Виктор прикрыл тело. Зрелище было жутким, невыносимым. Схватив потертый старый ковер, лежавший перед электрическим камином, Виктор набросил его на то, что когда-то было Мюриель. Теперь даже нельзя было представить, что это когда-то было человеком. Когда это скрылось из виду, ощущение конца света у него ослабло, он снова стал способен дышать. Но, стоя там, держась за спинку кресла Мюриель, он не мог понять: как это возможно, чтобы люди, совершив убийство, не умирали и не сходили с ума, а продолжали жить, продумывали побег, заметали следы, отрицая, забывая… Заставив себя перестать думать об этом, он выключил электрокамин, закрыл дверь и поднялся на второй этаж.

Когда в зеркале в спальне Мюриель Виктор увидел свое отражение, то невольно вскрикнул. Он знал, что руки у него в крови, и хотел немедленно умыться, но такого не ожидал. Собственный вид испугал его. Он был забрызган кровью, пропитан кровью, словно он весь день провел на бойне. Хлопчатобумажная стеганая куртка и рубашка потемнели от крови, на джинсах расплылось огромное пятно, словно он сам был ранен. Это было так ужасно и невыносимо, что он начал раздеваться, в панике пытаясь расстегнуть рубашку, но не смог – пальцы скользили, и тогда он начал рвать непослушную ткань, пытаясь избавиться от этих пятен, красных потеков, стыда и страха.

Немного придя в себя, он понял, что умыться под краном – пустая затея, и он начал наполнять ванну, стоя на полу на коленях и прижавшись головой к холодной эмали. Он так и не нашел бойлер, нагревающий воду, и вынужден был залезть в холодную воду. Вытираясь тонким грязноватым полотенцем, он подумал, что нужно найти хоть какую-нибудь одежду.

Окровавленная куча тряпья в спальне на полу вновь вызвала у него тошноту. Казалось, там лежит второе мертвое тело. Виктор стал выдвигать ящики комода, находя только женское белье, розовые, растянувшиеся от старости корсеты, коричневые фильдеперсовые чулки и рыжевато-коричневые шелковые, трикотажные панталоны, серые нижние юбки. Собственная нагота была отвратительна ему. Он двигался неуклюже, понимая, что ни разу в жизни не бывал обнаженным дольше минуты-другой, не считая тех часов с Кларой. Мысль о ней заставила его зажмуриться и ухватиться за жесткий край комода.

В спальне Мюриель Виктор так ничего и не нашел. Он оставил комнату, так и не задвинув ящики комода, и пошел по коридору. Оказавшись в той комнате, где старуха хранила деньги, он все-таки обнаружил нижнее белье Сидни – хлопчатобумажные, желтые от старости кальсоны, заштопанные носки и вытянувшуюся майку. Нижний ящик шкафа по-прежнему был до середины заполнен деньгами, в основном фунтовыми купюрами. Он взял их. В следующей спальне его ждали пятифунтовые стопки. Вернувшись в спальню Мюриел, он вывернул наизнанку все ее сумочки.

Виктор натянул себя один из костюмов Сидни, сшитый из светло-коричневого твида, и кремового цвета хлопчатобумажную рубашку, найденную на вешалке, с сохранившимся ценником. Сколько ей лет, сколько времени она провисела в шкафу? Сидни заплатил за нее два фунта девять шиллингов одиннадцать пенсов и три фартинга. Виктор сразу почувствовал себя лучше: чистым, спокойным, будто с новой рубашкой и пиджаком к нему вернулась уверенность. Сейчас ему казалось, что продолжение жизни, какой бы то ни было жизни, было возможно. Подошел к туалетному столику и, открыв шкатулку, обнаружил там бриллиантовое кольцо. Оно лежало поверх золотых цепочек и стеклянных бус. Он сунул кольцо в карман и вернул футляр в ящик туалетного столика. Деньги рассовал по карманам, насколько хватило места. Оглянувшись, он заметил собачку с розовым нейлоновым нутром и расстегнутой молнией. Она смотрела на него мертвыми стеклянными глазами.

Почему бы не забрать из дома все деньги? Вполне можно сделать это сейчас. Из шкафа, где лежал пистолет, Виктор достал небольшой кожаный чемоданчик – он еще помнил, что отец называл такие «атташе-кейсами», – и наполнил его деньгами. Обыскал все спальни, в том числе и последнюю, в которую никогда не заходил. И везде находил деньги: в полиэтиленовой сумке под подушкой, две десятки под основанием настольной лампы, пачку пятерок в старой, давно не топленной печке. Деньги едва уместились в чемоданчик, и Виктор с трудом его запер.

В доме стало заметно темнее. Это настолько не походило на дневной полумрак, что Виктор решил, что забыл о времени, и подумал, что наступил вечер. Взглянул на свои часы и увидел, что еще нет трех. Он был в доме меньше часа.

Снаружи хлестал дождь, частый сверкающий дождь, прямой, будто стеклянные отвесы. Виктор спустился и уже внизу заметил, что оставил кровавые следы на ковровой дорожке, на верхних ступенях они становились едва различимыми. Дождь начисто смоет с его туфель грязь, очистит светлую кожу от этих темных брызг.

Тяжелая вешалка была завалена старыми плащами и куртками, одно одеяние громоздилось на другое. Насколько Виктору помнилось, так было всегда. Среди вороха тряпья Виктор обнаружил несколько зонтиков. Но, попытавшись достать один из них, случайно задел пальто и тут же оказался под ворохом никому не нужных тряпок. Он вытащил из этой груды мужской плащ, видимо, принадлежавший Сидни и оставленный на вешалке, когда был снят в последний раз лет десять назад. Плащ был военного покроя, черный, блестящий, из пластика или прорезиненной ткани, и Виктор выбрал его, потому что он был совершенно непромокаемым. Надел плащ и застегнул пояс. Он был длинноват, но Виктор решил, что ничего лучше здесь не найти.

Виктор подумал о ключе, но не мог вспомнить, где его оставил. Среди своей одежды? В комнате с трупом? Все равно вернуть ключ под черепаху было бы невозможной задачей. Вспомнил и о пистолете. С закрытыми глазами отворил дверь гостиной, а когда открыл их, понял, что, вопреки законам природы и опыту, надеялся увидеть Мюриель сидящей в своем кресле, с ножницами в руке, с включенным электрокамином. Самое страшное зрелище скрывал ковер – кровавые брызги на стены не попали. Виктор прошел по ковру мимо чашки с искусственной челюстью и брезгливо, двумя пальцами, поднял муляж пистолета. Он был липким от запекающейся крови. Это было, в определенном смысле, самое мерзкое, что ему пришлось сделать в этот день. Закрыв дверь, Виктор понес пистолет на кухню и там подставил его под струю холодной воды и не мог отвести взгляда от завораживающего красного водоворота, исчезающего в сливном отверстии. Он смотрел и думал только о том, что в его жилах течет точно такая же жидкость.

Чья это кровь?

«Моя собственная».

Ему не хотелось вспоминать эти слова. Он отбросил их, вытер пистолет грязным посудным полотенцем и сунул в правый карман плаща. Виктор шагнул с крыльца, словно сломав стеклянную стену дождя. Открыл зонтик, закрыл за собой дверь и, поглядев по сторонам, заметил машину, стоящую у дверей дома Дженни. Когда он тут появился, улица была пуста. Виктор вспомнил, что сегодня суббота и Дженни с мужем в этот день отправляются за покупками. Наверняка они были в магазине, когда он пришел, и вернулись, когда был… наверху. У них продукты, купленные для Мюриель, и, как только дождь прекратится, они пойдут искать ключ…

Возможно, они его уже заметили. Дженни сказала, что не упускает ничего, что происходит на улице. Стоя у ворот, Виктор решил, что уже поздно заметать следы. Едва кто-нибудь войдет в дом, станет ясно, кто убийца. И в этот момент Виктор ощутил спокойствие. Он мог только отсрочить неотвратимость судьбы.

Он поднялся по таким же ступеням к входной двери Дженни, краем глаза увидев точно такую же альпийскую горку, и с удивлением отметил, что вместо привычного дребезжания услышал звук отбивающих полчаса курантов. Дженни показалась в дверях, и Виктор снова увидел Клару, испорченную, ухудшенную Клару, и у него словно что-то выпало изнутри, оставив пустоту.

– Привет, Вик, я тебя не сразу узнала. Ты щегольски выглядишь. Просто шикарно.

«Разодет в пух и прах…»

– Она велела принести то, что вы ей купили.

Похоже, что способность легко выражать свои мысли была утрачена. Ему снова стало трудно говорить, словно челюсть залило цементом.

– Вик, там только чайные пакетики и швейцарский рулет. Не зайдешь на минутку? Ладно, если время поджимает. – Дженни скрылась в дверях и уже через пару мгновений вернулась с двумя бумажными пакетами. – Держи, раз так, но я вполне могу сама отдать их попозже.

Он увидел, что она смотрит на его туфли, серые, с большими черными пятнами впитавшейся крови.

– Она не совсем здорова. Не хочет, чтобы ее беспокоили.

– Ладно. Намек поняла. Счастливо, Вик! До встречи.

Поскольку Дженни могла наблюдать за ним, он понес пакеты к гаражу, будто хотел войти в дом с черного хода, и оставил их на подоконнике под хлещущим дождем. Завтра или послезавтра, подумал он, соседка Дженни обнаружит тело Мюриель. Только оказавшись на собственной улице, он задумался: зачемвозвращается в дом миссис Гриффитс?

С угла Толлешант-авеню Виктор заметил полицейскую машину. Он был по-прежнему спокоен и прекрасно понимал, что никто еще не может знать об убийстве Мюриель. Полицейские приходили к нему по другой причине, и это не особенно его волновало. Они все еще разыскивают Рыжего Лиса, или та женщина из Эппингского леса подала заявление. Он ждал и вскоре увидел, как из дома миссис Гриффитс вышли двое, одним из них был сержант Латимер, и сели в машину. Виктор предположил, что они решили подождать в машине, но тут раздался звук мотора, и автомобиль, блеснув габаритными огнями, двинулся вверх по улице.

Разумеется, они вернутся, и очень скоро. Виктор боялся встретить миссис Гриффитс или соседа, который жаловался на шум в его комнате. Но дом был пуст. Виктор поднялся по лестнице и вошел в свою комнату. Разувшись, хмуро оглядел комнату, решая, что взять с собой. Открыв чемодан Сидни, положил в него единственную вещь, которую хотел взять с собой, – фотографию Клары.

Нет, было еще кое-что. Инвалидное кресло.

Виктор сложил коричневый плед и положил на сиденье. Захлопнул за собой дверь, поглядев напоследок на выжженный сигаретами рисунок на бамбуковом столике, линолеум с равиоли и зеленые ковры, телевизор, на который ушла большая часть родительских денег. И старался не думать об оставленных на полу серых туфлях с пятнами крови. Это первое, что увидят полицейские, когда взломают дверь.

Как только Виктор оказался на улице, он с удовольствием уселся в инвалидное кресло, накрыв колени пледом. Дождь практически закончился, оставив за собой лишь изморось. Виктор двинулся к Твайфорд-авеню по тротуару, перечерченному глубокими лужами, не обращая внимания на крупные капли, падающие с листьев. Чемоданчик с деньгами и фотографией Клары лежал у него на коленях под пледом.

Едва Виктор достиг угла, полицейская машина вернулась, замедлила ход и проехала мимо. Он уже был не Виктором Дженнером, а просто несчастным инвалидом-колясочником. Примерно в миле от дома миссис Гриффитс, когда руки от натуги свело судорогой, он вылез из кресла и заметил, что его можно складывать. Такая возможность даже не приходила ему в голову. Виктор сложил кресло и, когда подъехало такси, положил его на заднее сиденье.

Глава 17

Виктор лежал на кровати в номере отеля. Гостиница находилась в Лейтонстоне, примерно на полпути между Эктоном и Тейдон-Буа. Таксист отказался ехать дальше, а Виктор из-за усталости не подумал о машине напрокат или о поездке на метро. Пока он сидел в тюрьме, Лондон буквально наводнили туристы, и в ближних и дальних пригородах было полно новых отелей. Их открывали в перестроенных старых домах, и номера стоили значительно дешевле, чем в центре города. Цена Виктора не беспокоила. В чемоданчике было полно денег, он не знал сколько: слишком устал, чтобы пересчитать купюры. Во всяком случае, достаточно, более чем достаточно, чтобы найти жилье для себя и Клары, основать бизнес или уехать за границу, если она этого захочет.

В комнате на первом этаже был телефон, но звонить ей не имело смысла. Наверняка ответит Дэвид. Гораздо лучше сделать это завтра, прежде чем отправиться туда, вооружившись пистолетом. Был еще ранний вечер. Виктор снял костюм и лежал на кровати в старом странном белье Сидни, размышляя, одеться ли снова и пойти поесть, но при мысли о еде он всякий раз вспоминал, как смывал с «беретты» сгустки крови, и к горлу подступала тошнота.

Номер был маленький. Администрация отеля предоставила в распоряжение гостя встроенный шкаф, кровать, крепившуюся к стене, зеркало и телевизор. Виктор лежал и смотрел телевизор. Передали новости, часа через два-три они повторялись. Но в них не было ничего о Мюриель и не будет, пока порог ее дома не переступит соседка Дженни – он подумал, что это может случиться только в будущую субботу. Перевернувшись набок, Дженнер заснул.

Телефонный номер Дэвида вылетел у него из головы, и он отлично помнил, как зачеркнул его на лестничной ступеньке в доме миссис Гриффитс. Пришлось звонить в справочную, и Виктор набрал номер Дэвида около десяти часов утра, решив, что тут же положит трубку, если услышит мужской голос. Но на его звонок так никто и не ответил. Он записал номер на внутренней подкладке чемодана. Возможно, они отправились на прогулку. День был замечательным, субботние дождевые тучи разошлись, светило солнце. Виктор выглянул в окно на старые сады лондонских пригородов, подстриженные газоны, грушевые деревья, желтую кирпичную стену. Привести сюда Клару он не мог.

Одна из глубоких царапин на груди приобрела фиолетовый оттенок, кожа вокруг нее припухла. Возможно, там остался осколок зеркала, но с этим он ничего не мог поделать: резкая боль возникала даже тогда, когда он лишь кончиками пальцев прикасался к ране. «Если у меня будет заражение крови, виноват будет Дэвид», – подумал он и, закрыв глаза, увидел, как Дэвид, подавшись вперед из инвалидного кресла, наносит удар осколком зеркала. Но об этом беспокоиться не нужно, Клара займется этой раной, как только они будут вместе. Он узнал в справочной телефонный номер отеля «Пост Хаус» в Эппинге, позвонил туда и заказал на эту ночь номер для двоих.

Поезда по воскресеньям ходили реже, и Виктору пришлось ждать двадцать минут на платформе в Лейтонстоне, держа в руках сложенное инвалидное кресло и чемоданчик. Плащ он перебросил через левое плечо: надевать его было слишком жарко. На лужайке в Тейдоне дети играли в мяч, взрослые выгуливали собак. Виктор смотрел, нет ли среди них Дэвида и Клары, думая, что они могут здесь быть с Салли, но потом вспомнил, что щенку нельзя появляться на улице, пока не сделают прививки против чумки.

Виктор ехал в инвалидном кресле, слишком тяжелом, чтобы нести его в руках. Чемодан, плащ и дорожный плед он положил на сиденье. Несмотря на жару, все окна в Сан-Суси были закрыты. Тогда он заглянул в гаражное окошко и, убедившись, что машины нет, пошел в глубь сада. Двери веранды были тоже закрыты, сине-белый зонт от солнца сложен. Заметил Виктор и еще кое-что. И это расстроило его сверх всякой меры, хотя вроде бы не было никаких причин для этого. Он вспомнил слова матери, что для конца июня это абсолютно нормально. Цветов не было. Весенние цветы отошли, розы срезали, а другие еще не расцвели, и сад будто бы поглотил густой зеленый полумрак.

Виктор постучал в застекленные двери, чтобы залаяла собака, но так ничего и не услышал. Значит, они взяли ее с собой. Он решил вернуться в Лейтонстон и подождать там, а вечером вернуться. Инвалидное кресло мешало ему, но он никак не мог бросить его на улице. Купив в киоске две воскресные газеты, он прочел их в метро. В одном из баров Лейтонстона взял на обед бутербродов и стакан вина, потом еще один, намереваясь поспать до вечера. Мысль слегка опьянеть показалась ему привлекательной, и он выпил две двойные порции виски уже в другом баре, находящемся дальше по Хай-роуд. В этой части города особенно ярко чувствовалось запустение. Может, кризис, а может, строительство новой автострады привело к тому, что вокруг тянулись заброшенные магазины и покинутые дома с заколоченными окнами. Было в этом месте что-то скорбное. В этот жаркий, душный день на улицах было мало людей, зато много машин и вони выхлопных газов. Вдали, может быть, над Эппингским лесом, грохотал гром.

Алкоголь ударил в голову, улучшив настроение, придал сил и беззаботности. Виктор миновал женщину в инвалидной коляске и ее мужа, который помогал ей управляться с неповоротливыми колесами. Дойдя до перекрестка, он сел в свое кресло, накрыл колени пледом и покатил. Люди уступали ему дорогу, бросали на него взгляды, полные сочувствия, замешательства, испытывали гордость, помогая ему на пешеходных переходах. Все это ему было хорошо знакомо, и он наслаждался всеобщим вниманием и заботой. Опомнился Виктор только в гостинице. Только сейчас он подумал о том, что служащие в отеле «Филлбрук» подумают о человеке, который утром вышел на своих двоих, а во второй половине дня вернулся калекой. На его счастье, работала уже другая смена. Девушка-портье, разумеется, тут же кинулась ему помогать открывать стеклянные двери, а потом побежала впереди него, чтобы отпереть дверь в его номер, словно он не мог пользоваться не только ногами, но и руками.

Виктор лег на кровать и тут же провалился в сон, а когда открыл глаза, охнул от резко навалившейся головной боли. Ему казалось, будто под кожу запустили тысячу огненных иголок. Перед тем как заснуть, он, должно быть, включил телевизор, потому что первое, что он увидел и услышал, это как серьезные и солидные люди исполняли какие-то гимны. Он переключил канал на «Лондон уикэнд», где шел какой-то детективный сериал, и выключил звук. Набирая номер телефона в Тейдон-Буа, он подумал, что, возможно, будет лучше всего узнать название местной компании такси, поехать и забрать Клару. Он услышал, как Дэвид произнес «алло». Конечно, он не мог предположить, что это Виктор, ведь он впервые звонил не по телефону-автомату.

– Я бы хотел поговорить с Кларой Конуэй. – Виктор произносил слова не своим, более высоким, «манерным» голосом, и Дэвид, хоть и был излишне подозрителен, казалось, поверил ему. – Это Майкл.

– Какой Майкл?

– Фарадей, – ответил Дженнер.

Молчание. Виктор подумал, что сработал удачно, поскольку уловил едва уловимый женский шепот.

Виктор почувствовал, как у него начала подергиваться верхняя губа. Клара подошла к телефону, голос у нее был странным, дрожащим:

– Виктор, где ты? Скажи нам, пожалуйста, где.

Нам?Он промолчал. Взгляд его скользнул по молчащему телевизору – на экране появился дом Мюриель в тюдоровском стиле, стоящий, словно крепость, окруженный тяжеловесными альпийскими горками. Крепость, да не совсем, мелькнуло у Виктора в голове. Парадная дверь была распахнута. Дженнер медленно отвел трубку от уха, постепенно опуская ее на пол. Голос Клары из трубки повторял его имя снова и снова:

– Виктор, Виктор…

Камера метнулась куда-то вбок, и на экране возникла его фотография. Портрет, который он подарил Кларе на свой день рождения.

Ее предательство ошеломило его. Долгое время он был не в силах пошевелиться. Он сумел лишь положить на место трубку, но не включить звук телевизора. Да и что мог он узнать из сообщений, кроме того, что обнаружили тело Мюриель и полиция его ищет? Клара, должно быть, дала полицейским его фотографию. Наверняка ее заставил это сделать Дэвид, но все-таки… Виктор подумал, что скорее бы умер, чем выдал ее. Так вот где они с Дэвидом были весь день – в эктонской полиции, потому что тело старухи, должно быть, нашли накануне вечером или этим утром.

Могут полицейские выследить его по телефонному звонку? Виктор не знал, хотя у него существовало смутное представление, что вызовы по защищенным от подслушивания телефонам выследить невозможно. Защищен ли телефонный номер отеля? Виктор надел плащ, сел в инвалидное кресло, накрыл колени пледом и положил поверх пледа чемодан. В правом кармане плаща ощущалась увесистая «беретта». Он никогда не сможет выстрелить из нее, но даже эта хорошая подделка придавала ему уверенности.

Что-то говорило Виктору, что это будет его последняя возможность воспользоваться телефоном, после этого разговора он долгое время не сможет никуда позвонить. Он набрал номер Тейдон-Буа, зная, что они ответят, что жаждут поговорить с ним. Трубку поднял Дэвид…

– Ты знаешь, кто это.

– Виктор, пожалуйста, послушай меня…

– Послушай тыменя. У меня есть пистолет, он настоящий. Можешь быть в этом уверен. «Беретта», и она настоящая. Убеди в этом полицейских, если не хочешь, чтобы в твоем положении оказался кто-то еще.

Виктор швырнул трубку. По фотографии, которую он подарил Кларе – воспоминание об этом заставило его скривиться от боли, – его очень легко найти. Внезапно он представил, как в этот момент девушка за стойкой смотрит телевизор и узнает в новостях одного из гостей. Само собой, инвалидное кресло защищало его, даже слегка изменяло его внешность. Он вышел из номера. В холле никого не было. Не представляя, куда ему деться, Виктор спустил инвалидное кресло по единственной ступеньке на проезжую часть и поехал прочь от метро, подземного пешеходного перехода и шоссе в сторону викторианских улиц, ведущих неизвестно куда.

Вскоре он оказался около леса. Он слышал, что Эппингский лес доходит сюда, и понял, что перед ним южная его часть, городской лес, где мало травы, где совсем нет цветов и под ногами только бурая утоптанная земля. Виктор покатил в западном направлении по Уиппс-Кросс-роуд. Навстречу ему медленно двигалась полицейская машина. Тут Виктор вспомнил, что зарегистрировался в отеле «Филлбрук» под своим именем, и понял, что у него осталась всего пара минут, пока администрация поймет, кто у них останавливался вчерашним вечером. Нужно убираться из этого района, думать, куда отправиться и что делать. Деньги его выручат. С деньгами можно делать что угодно, ехать куда угодно.

Таксисты, проведшие весь день на улицах Лондона, не могли смотреть телевизор. Виктор боялся вылезти из инвалидного кресла у всех на виду. Это будет подозрительно, привлечет к нему внимание. Он свернул в переулок, вылез из кресла, сложил его, выкатил за собой на Уиппс-Кросс-роуд и остановил такси. Водитель смотрел на него равнодушно, без интереса. Казалось, он был огорчен, что Виктор хочет ехать в Финчли, а не в Центральный Лондон.

Если водитель совершит хоть одну ошибку, посмотрит на него более пристально, чем требуется, в зеркало заднего вида или начнет что-то шептать в радиотелефон, то он упрет ему в спину дуло пистолета и прикажет отвезти его куда-нибудь, на какую-нибудь заброшенную ферму. Но ничего подозрительного Виктор так и не заметил. Наступивший вечер был душным, в темных тучах на горизонте сверкнул зигзаг молнии. Дженнер нашел острый шпиль церкви Святого Иакова в Масуэлл-Хилл и решил выйти там. Никому не придет в голову искать его здесь.

Гроза разразилась поздно вечером. В отеле, который Виктор нашел в Масуэлл-Хилл на Арчдьюк-авеню, в номерах не было ни телевизоров, ни телефонов, зато нашлись свободные номера в одноэтажной пристройке. Виктор зарегистрировался как Дэвид Свифт. Служащие были вежливы и внимательны, открывали перед ним двери, забегали вперед, чтобы посмотреть, пройдет ли в дверной проем номера его инвалидное кресло.

Здесь отовсюду, даже из номеров на первом этаже, открывалась панорама Лондона. Виктор сидел в инвалидном кресле и наблюдал, как гроза пробивает себе путь в облачных горах и равнинах. После обеда он ничего не ел, но голода не испытывал. Ощущение, что он заболевает, появилось у него еще в такси, и сейчас ему становилось все хуже. Его не тошнило, хотя он уже стал привыкать к этому чувству. Тело била лихорадка, голова кружилась. Может быть, только потому, что в обед выпил слишком много? Виктор чувствовал, что пульс у него частит. Перед тем как лечь в постель, он полез в карман плаща, дабы убедиться, что пистолет на месте, но сунул руку в левый карман, где была только наполовину использованная упаковка мятных конфет. Пистолет лежал в другом кармане.

Ему приснился Дэвид. Он был здоров, снова на ногах, служил в полиции и руководил розыском убийцы Мюриель Фарадей. Он не подозревал Виктора, даже хотел обсудить с ним все аспекты убийства, а может, даже спросить у него совета. Дело требовалось завершить к завтрашнему дню, потому что завтра Дэвид женился. В комнату вошла его невеста в свадебном платье, но, когда она подняла вуаль и открыла лицо, оказалось, что это вовсе не Клара, а Розмари Стэнли. Виктор проснулся с ощущением, что у него свело мышцы шеи и челюсти. Должно быть, это все потому, что на кровати был жесткий матрац и латексная подушка. Есть что-то нелепое, подумал он, в том, что мужчина видит сновидения про свадьбу, скорее это свойственно женщинам. Он опять провалился в тяжелый сон и поднялся с кровати в семь часов.

Оцепенелость в лице и шее еще не прошла. Возможно, это было как-то связано с его тиком, хотя этим утром он не повторялся. Пульс по-прежнему частил. Виктор надел то же белье и рубашку, других не было, и решил выйти и купить какую-то одежду, как только откроются магазины. Всю ночь шел дождь, и день был хмурым, влажным, неприветливым.

Желания есть у него так и не возникло, и он решил, что это оттого, что у него болит челюсть. В холле на столе лежали утренние газеты. Виктор, медленно катясь в инвалидном кресле, взял «Дейли телеграф» к себе в номер.

Вся первая страница была посвящена убийству. Там была фотография Мюриель, такой Виктор помнил ее с тех пор, когда был еще подростком, во время ее бракосочетания – круглолицая, улыбающаяся, с толстым слоем косметики и с жемчужными серьгами в ушах. Тело обнаружил Джапп. В статье приводились некоторые его высказывания, например, что он собирался жениться на Мюриел, что был ею «предан». В субботу вечером он зашел в ее дом – да, увидеться с ней, но главное, забрать кое-что, оставленное в прошлый раз. Ключ от дома у него был, и он вошел около восьми вечера. И прежде всего увидел грязные бурые следы на полу в холле, но, разумеется, даже представить не мог, что это кровь.

Виктору стало любопытно, что мог оставить там Джапп и почему «Телеграф» не пишет об этом. Конечно, естественнее было бы сказать «оставил там шарф» или «оставил там зонтик». Возможно, это и былтот зонтик, который Виктор взял и оставил в доме миссис Гриффитс.

Накрыв колени пледом и не забыв взять с собой чемоданчик с деньгами – (Виктор посчитал, что оставлять его в номере опасно), – он двинулся по Масуэлл-Хилл в поисках новой одежды. Продавцы были внимательны, вежливы, один даже слегка смущался. Походы по магазинам и покупки уже не доставляли Виктору удовольствия, он с грустью вспоминал, как был доволен, когда расплачивался за серую куртку, костюм и туфли. В голове у него стучало, и ему казалось, что он утратил связь с жизнью, перестал ее понимать. Даже осознание того, что Клара ушла от него навсегда, что он больше никогда ее не увидит, принесло ему лишь печаль, а не душевную боль. Может, это было безумием, может, это было правдой, что проведенные в тюрьме годы сводят человека с ума и он не избежал этой участи.

У пешеходного перехода на Фортис-роуд, напротив кинотеатра, Виктор и еще человек пять ждали сигнала светофора. И тут произошло то, чего Виктор никак не мог предвидеть. Ему навстречу шли под руку мужчина и женщина. Мужчину он узнал сразу: это был зять Джаппа, Кевин.

Кевин скосил глаза на Виктора, потом, еще раз, более пристально посмотрел прямо ему в лицо. Дженнеру ничего не оставалось, как катиться прямо на него. Они были друг от друга на расстоянии ладони, но Кевин так его и не узнал. Виктору пришло в голову, что сперва зять старьевщика узнал его, но потом решил, что ошибся. Инвалидное кресло спасло Виктору жизнь. Он даже не оглянулся, наклонился, что-то сказал своей спутнице, и они вошли в магазин. Тут Виктор вспомнил – Кевин говорил ему, что живет в Масуэлл-Хилл.

Инвалидное кресло сделало его невидимым для знакомых, или, скорее, превратило его в кого-то другого. Он понял, что для своей собственной безопасности должен быть прикованным к нему, стать инвалидом, как Дэвид.

Глава 18

Вернувшись к себе в номер, Виктор сосчитал оставшиеся у него деньги. Было немногим больше пяти тысяч. Он был прав, полагая, что Мюриель держит в доме достаточно солидную сумму денег. Вполне возможно, что изначально в чемоданчике было около семи тысяч. Но сейчас он уже не мог подсчитать, сколько наличности он прихватил с собой из дома старухи. Казалось, сейчас он утратил способность сосредотачиваться на чем-то одном. Он чувствовал себя паршиво, как никогда в жизни. Теперь он понимал, что это не было похмельем, и решил, что это грипп, если, конечно, эту хворь можно подцепить в июне. Его бросало то жар, то в холод. Деньги он положил обратно в чемоданчик, а фотографию Клары прислонил к настольной лампе, стоящей на прикроватной тумбочке.

Виктор не ел уже почти сутки, но не испытывал голода. Его бил озноб, позвоночник сводило от боли, руки мелко дрожали, но он решил не обращать на это внимания, – куда приятнее было разрабатывать новый план. Прикинув, он пришел к выводу, что у него осталась масса возможностей. Денег Мюриел хватит надолго, первым делом он снимет комнату. Разумеется, она должна будет находиться на первом этаже. Потом придет время для поиска работы. Это не сильно его пугало: он недавно прочел, что существуют программы, помогающие инвалидам. Человеку с ограниченными возможностями найти работу может быть легче,жизнь в инвалидном кресле под именем Дэвида Свифта может быть и легче, и счастливее.

Принимать ванну Виктор боялся – будет слишком сложно и опасно ехать в инвалидном кресле по коридору, спускаться в ванную по лестнице. Вместо этого он вымылся, стоя над раковиной. Вокруг глубокой царапины кожа еще больше воспалилась, края разошлись. Сейчас он понимал, что следовало бы сразу же обратиться к врачу и наложить на нее швы, но теперь было слишком поздно.

Единственное зеркало находилось с внутренней стороны дверцы гардероба, над раковиной его не было, поэтому он сначала переоделся, а потом пошел бриться.

Открыв гардероб и посмотревшись в зеркало, он потрясенно замер. Кевин не узнал его не только из-за инвалидного кресла. Его лицо изменилось. Он сильно похудел, глаза, видимо от жара, покраснели, веки опухли. Смуглая кожа не побледнела, а скорее приобрела синевато-серый оливковый оттенок, как у смертельно больного. «Не удивительно после того, что я перенес, – сказал он себе, – ничуть не удивительно».

Вечерняя газета уже должна была продаваться в киосках. Наступил полдень. Хотя было тепло, Виктор дрожал от холода и вынужден был надеть плащ. Он сказал себе, что должен не только выглядеть инвалидом, но и вжиться в рольинвалида, смирившегося с тем, что он прикован к креслу на весь остаток жизни. Оно должно стать таким же необходимым, как и обувь для здорового человека.

Из страха снова встретиться с Кевином он покатил в другую сторону, к Хайгейт-Вуд. В стоящем рядом киоске купил «Стандард», «Уот кар?» и «Хир Хелт». Виктор надеялся, что в последнем журнале найдет ответы на мучившие его вопросы, уж очень плохо ему было в последние два дня. Он пришел к выводу, что, может, он просто неправильно питается, что-то не то ест. Из этого журнала он обязательно узнает, что ему делать. После покупок он заехал в лес и долго сидел, читая «Стандард». В журнале сообщалось, что полиция очень хочет допросить Виктора Майкла Дженнера, племянника Мюриель Фарадей, ушедшего из своей комнаты на Толлешант-авеню и проведшего ночь в одном из лейтонстонских отелей. Виктор вспомнил, что зарегистрировался там как Майкл Фарадей. Да, это было ошибкой. Однако под защитой этого кресла он находился в полной безопасности. Читая дальше, Виктор обнаружил подробное описание своей внешности – оно было такое длинное и обстоятельное, что ему нужно было перевернуть страницу, но он просто не смог этого сделать. Буквы начали плясать у него перед глазами, образуя черно-белые волнистые узоры, а руки так ослабли, что не могли держать журнал, и он сполз с его колен. Виктор следил, как с его колен падает стопка разноцветных журналов, но от накатившего бессилья не мог даже пошевелить пальцем. Этот лесок, хотя и пыльный, с жужжащими мухами, напомнил ему лес в Тейдоне, где он давным-давно напал на девушку, много лет спустя гулял с Дэвидом и Кларой, а потом попытался изнасиловать женщину, наводившую макияж, которая, сломав под собой зеркало в мягкой, насыщенной спорами, рыхлой земле, вонзила осколок… Или это сделал Дэвид в саду? Или Клара осколком разбитого кувшина? Или он сам? Виктор вспомнить не мог. Он закрыл глаза. Ему казалось, что он так устал, что не может думать. Перед закрытыми веками лихорадочно сменялись видения: разбитое окно с раздувающимися шторами, лица его матери и Мюриель, постепенно, как в фильме ужасов, сливающиеся в одно, поезд, несущийся с грохотом из черного зева туннеля. Ему казалось, что он ощущает запах жимолости. Чучело павлина на канапе закричало, и мурлычущий голос его матери просил Песочного человечка принести ей сновидение…

Виктор проснулся и заставил себя положить руки на колеса, хотя ему казалось, что сейчас он не чувствует своего тела. Мысль о еде вызывала у него тошноту. По дороге в лес он заехал в маленький ресторан «Террариум» и краем глаза заметил огромный аквариум из зеленого стекла. По-видимому, там плавала форель, и клиенты выбирали, какую им приготовить. Такая манера выбора еды казалась ему игрой, привнесенной из какого-то другого, неизвестного ему мира. Устало, медленно он покатил обратно к отелю. До него было не больше трехсот ярдов, но это расстояние казалось целой милей. Иногда ему мерещилось, что он едет назад, как в ночных кошмарах, где что-то мешает добраться, куда нужно, и достичь, чего хочешь.

Телевизор находился в комнате отдыха, перед ним сидела незнакомая Виктору пожилая женщина. Ему на миг показалось, что это та старуха из метро, которая разыгрывала из себя невесть что и прятала в сумке морскую свинку. Он не мог поверить своим глазам: она была так же нелепо одета, а на голове была точно такая же вязаная шапка. Но когда взглянул снова, зрение его словно бы прояснилось, и он понял, что совершил ошибку. Перед ним была элегантная женщина в синем дорогом платье и с аккуратно уложенными белыми волосами. Он уже направил инвалидное кресло к открытой двери, но тут его позвал женский голос:

– Мистер Свифт!

Как странно, что здесь может останавливаться настоящий мистер Свифт, подумал он.

– Прошу прощения, мистер Свифт.

Девушка-портье теперь кричала ему чуть ли не в ухо, должно быть, посчитав его глухим или помешанным.

– Мы нашли эту вещь на полу в вашем номере.

Это было бриллиантовое кольцо. Виктор хотел было сказать, что оно ему не принадлежит, никогда его не видел, но, когда уставился на россыпь бриллиантов, ему померещилась рука Мюриель, ее старческий палец с грязным ногтем. Разве не думал он раньше, что оно должно украшать нежную руку юной девушки?

– Спасибо, – сказал он, с усилием разъединив неповоротливые челюсти.

Должно быть, считая деньги, он вытащил кольцо из чемодана. Виктор уставился в экран телевизора, пытаясь справиться с новым приступом боли. Голова болела уже давно, но теперь боль перекинулась на грудную клетку, не позволяя дышать. Может быть, ему стоит лечь и попытаться заснуть. Пока Виктор находился в комнате отдыха, девушку-портье сменил молодой человек, и ему показалось, что тот долго и пристально смотрит на него.

– Все в порядке, мистер Свифт?

Виктор вздрогнул, незряче посмотрел на служащего, но потом решил, что всегда был параноиком, а такой вопрос может задать любой человек, беспокоящийся о здоровье человека, сидящего в инвалидном кресле. Если он во всем будет видеть опасности, то не сможет начать новую жизнь, а ведь он уже так много спланировал. Он вяло кивнул и покатил в свой номер. Рана выглядела все такой же воспаленной, гноящейся, распухшей. Должно быть, у него заражение крови, и то, что он сказал Дэвиду, было не такой уж выдумкой. Этим объяснялись неровный пульс и лихорадочное состояние. Лоб горел, на лице выступил пот. Какая у него температура? Наверняка очень высокая, тридцать девять или сорок, как когда-то давным-давно, когда у него была скарлатина и мать клала ему руку на лоб. Виктор лежал на кровати и пытался сосредоточиться, не обращая внимания на частившее сердце. Он всегда успокаивался, когда начинал разрабатывать очередной план. Если он уедет из Лондона и истратит половину денег на покупку машины, то с окончанием шумихи сможет забросить куда подальше инвалидное кресло и основать компанию такси. Возможно ли, даже теперь, что Клара будет с ним? Если бы он только смог увидеть ее, если бы только он смог все объяснить…Фотография, стоявшая на прикроватной тумбочке, стала громадной, лицо, изображенное на ней, приблизилось к нему, губы разошлись в загадочной улыбке, а взгляд задумчивых глаз застыл на чем-то у него за спиной.

Разумеется, он нездоров, отсюда ночные кошмары и галлюцинации. Может быть, из-за неправильного питания. Он прочел статью в «Хир Хелт» о вредных пищевых приправах и другую, о недостатке минералов в современных диетах. Ничего полезного он там не обнаружил, и, закрыв журнал, постаравшись выкинуть лишнее из головы, заснул.

Небо затянуло грозовыми тучами еще днем, и, когда он проснулся, шел дождь. Виктор посмотрел на бриллиантовое кольцо Мюриель, которое положил на прикроватную тумбочку рядом с фотографией Клары. Оно было бы лучшим подарком Кларе, чем то, золотое, купленное в антикварном магазине, но Виктор не представлял, как сможет его преподнести, даже если подойдет к ней достаточно близко. Россыпь бриллиантов будто бы собрала весь тусклый свет в номере и заиграла всеми цветами радуги. В «Стандард» не было ничего о пропавшем кольце – да и ни о чем, пропавшем из дома Мюриель, – так что он может его спокойно продать. Он насчитал в кольце двадцать один камень и думал, что получит за него достаточно солидную сумму. Может, оно потянет на целую тысячу?

Виктор чувствовал, что оцепенение коснулось не только лица, но и рук и груди. Этого следовало ожидать, подумал Дженнер: он же все время проводит в инвалидном кресле, у него постоянно напряжены руки. Со временем он привыкнет к этому, приспособится. Голод, видимо, сыграл в этом не последнюю роль. Ему нужно поесть. Нужно заставить себя поесть, даже если и не хочется.

К вечеру температура упала, стало довольно холодно. Виктор надел плащ и впервые подумал, что заставило Сидни купить и носить столь чудовищное изобретение. Очевидно, он был сделан из какого-то дешевого пластика. С крупнозернистой поверхностью блестящей черной ткани, наверняка совершенно непромокаемой. Ростом Сидни наверняка был не выше пяти футов девяти дюймов, и плащ, должно быть, доходил ему почти до щиколоток. Виктор выехал из номера, заметив, что ему слишком трудно поворачивать колеса непослушными, будто замороженными, пальцами. Люди устраивают гонки на таких штуках, он видел по телевизору. Как они это могут? Мышцы на руках свело от усталости.

Девушка-портье снова была на работе. В комнате отдыха седая леди и какая-то немецкая супружеская пара смотрели по телевизору прогноз погоды, следующий за шестичасовыми новостями. Через Атлантику шли атмосферные фронты, на западе Ирландии был сильный циклон, вновь ожидались дожди. Между конторкой портье и парадной дверью стоял стеклянный стол, заваленный газетами и журналами, вокруг него поставили плетеные кресла. Мужчина, которого Виктор раньше не видел, сидел в одном из кресел и внимательно изучал атлас лондонских улиц. Он равнодушно глянул на проехавшее мимо инвалидное кресло.

Виктор поехал под мокрыми деревьями по Масуэлл-Хай-роуд к маленькому ресторану «Террариум». Подумал, что кольцо Мюриель на полу его номера, должно быть, нашла горничная. Сколько еще его вещей она проверила и обыскала? Интересно, нашла ли она, к примеру, пистолет? «Беретта» лежала в кармане плаща, тогда он висел в гардеробе. Виктор сунул руку в правый карман и вздохнул с облегчением, ощутив его холодный ствол. Он ритмично вращал колеса, нажимая на хромированные обручи, и решил, что деньги лучше переложить в карманы до того, как въедет в ресторан, чтобы не привлекать к себе внимания, открывая за столом на глазах у всех чемодан, полный денег.

Его кресло едва-едва прошло в дверной проем. Официантка специально освободила ему место, отодвинув соседний стол, чтобы он мог подъехать. Виктор полез в левый карман плаща, куда положил две десятки фунтов, и коснулся рукой полупустого пакетика мятных конфет. И тут же понял, чей это плащ. Не Сидни, а Джаппа. Вот что оставил старьевщик в доме Мюриел, вот за чем вернулся в субботу вечером, потому что в прошлый раз, когда он был в гостях у Мюриел, шел дождь, а когда уходил, он закончился. В газете об этом не было ни слова только потому, что этот плащ очень приметен, и полицейские решили, что его прихватил с собой убийца Мюриель.

Виктор покрылся потом, его забила крупная дрожь, ему казалось, что он очутился в ночном кошмаре. К счастью, кроме него и двух девушек, изучавших меню, в ресторане никого не было. Инстинкт самосохранения требовал снять плащ, но, находясь в кресле, сделать это было практически невозможно. Виктор спросил официантку, где мужской туалет. Проследив за ее рукой, он прикинул, что сможет преодолеть две невысокие ступеньки. От запаха еды его затошнило, он понял, что не сможет ничего съесть. Нужно снять плащ, спрятать его, скрыться. Приведя снова кресло в движение, он ощутил, что с его лицом происходит что-то жуткое: челюсти сомкнулись, брови поползли вверх, и казалось, что у него сейчас от напряжения лопнут глаза.

В мужском туалете Виктор вылез из кресла, снял плащ и попытался свернуть его. Переложил пистолет и деньги в карман куртки и оставил плащ валяться на полу. Зеркало над раковиной отразило его напряженное лицо, зубы обнажились в свирепой улыбке. «Я схожу с ума, – подумал он. – Почему я так выгляжу?» Когда он заставил мышцы лица ослабнуть, его тело начали сотрясать жестокие конвульсии. Спина выгнулась, словно ломаясь пополам, руки и ноги задергались во все стороны. От боли Виктор шумно втянул воздух и попытался ухватиться за край раковины. Ужасно, какие шутки могут сыграть с тобой страх и шоковое состояние.

Дрожащий и напряженный, он снова сел в инвалидное кресло. Тут дверь открылась, и вошел человек, изучавший в холле отеля дорожный атлас. Кивнул Виктору, сказал «добрый вечер». Дженнер попытался кивнуть в ответ, но это у него не получилось – челюсти словно сковало цементом. В коридоре, по пути к двери, ведущей в обеденный зал, он подумал, не пойти ли к врачу. Если он найдет какую-нибудь частную клинику, вполне возможно, что у него не потребуют медицинской страховки. Толчком подножки инвалидного кресла он открыл дверь, впервые въехав в ресторан под этим углом. Впереди, на столе, отделявшем посетителей ресторана от кассы, стоял террариум из зеленого стекла, подсвеченный яркими трубчатыми лампами, а внутри через зеленые лианы медленно, словно зачарованные, передвигались зеленые рептилии в панцирях.

Виктор закрыл глаза. Попытался глубоко вздохнуть, но ему показалось, что это невозможно. Грудную клетку и горло свело судорогой.

– Это террапины, – услышал он голос официантки.

Любезный тон, вежливый холодный голос. Видимо, она решила просветить инвалида, страдающего не только параличом, но и слабоумием. Покажем бедняге наш зверинец, наш террариум…

Виктор сжал кулаки на хромовых обручах. Официантка подвозила его поближе к террариуму, чтобы он смог полюбоваться его содержимым. Виктор уже не владел собой. Шатаясь, он вылез из кресла, не обращая внимания на аханья, вздохи и даже сдавленный крик в углу. Официантка уставилась на него, разинув рот, глаза ее округлились, руки продолжали держать рукоятки кресла. Виктор из последних сил зажал чемодан в левой руке. Дверь из коридора открылась, в зал вошел уже знакомый Виктору любитель лондонских улиц, остановился, быстро оглядев зал, оценил ситуацию. Так мог поступить только полицейский. Спросил:

– Виктор Дженнер?

Виктор выхватил пистолет и навел на официантку. Она издала придушенный вскрик. Это была маленькая брюнетка, возможно индианка, с оливковой кожей и черными глазами. Полицейский встал между столами, его взгляд уперся прямо в дуло пистолета.

– Это настоящий пистолет. Можете мне поверить.

Виктор пытался произнести именно это. Но челюсти свело судорогой, он не смог шевелить даже губами. Вместо слов получилось какое-то невнятное бормотание. Однако сейчас это уже не имело никакого значения. За него говорил пистолет, «беретты» было достаточно. Позади него, позади этого жуткого зеленого террариума к нему подошли и остановились люди, он слышал их дыхание. Две девушки залезли под стол, пытаясь укрыться за скатертью.

– Дженнер, аккуратно положи пистолет на пол. Он тебе не поможет.

Виктор точно знал, что сделать этого не сможет, ему казалось, что рука прилипла к пластмассовому корпусу «беретты». Но он точно знал, что следует повторить угрозу. Он прохрипел, не разжимая непослушных губ:

– Я выстрелю ей в поясницу.

Вместо этих слов у него изо рта вырывался какой-то полузадушенный хрип и бульканье. Он повернул девушку напряженной скрюченной левой рукой, упер ствол в ее тощую узловатую спину.

– В эту дверь, – прошипел он и, поскольку девушка не могла разобрать, подтолкнул ее пистолетом к двери в коридор.

Он никак не мог приблизиться к террариуму с черепахами, даже если бы от этого зависела его жизнь.

Все остальные не шевелились. Они поверили, что пистолет настоящий. Официантка плакала от страха, по ее щекам текли слезы. Она проковыляла к двери и стала всхлипывать, безуспешно пытаясь открыть ее плечом.

– На себя, на себя! – пронзительно выкрикнула какая-то женщина.

Ее мать? Хозяйка ресторана? Виктор открыл дверь сам, обернулся. Ему показалось, что полицейский сделал какое-то движение. Все были неподвижны, как статуи: кричавшая женщина, державший ее под руку мужчина. Виктор толчком заставил официантку последовать за ним, закрыл за собой дверь и повернул ключ. Сказал девушке: «Мне нужен врач, нужно показаться врачу», но он уже сомневался в том, что она сможет хоть что-нибудь разобрать в его хрипах.

Она продолжала ковылять, держа теперь руки поднятыми, как заложница в каком-то старом фильме, открыла ногой еще одну дверь, и они попали в помещение, полное металлических стульев и подносов. Оттуда был выход на задний двор через застекленные двери, запертые на шпингалеты вверху и внизу. На улице шел дождь, вдали чернели деревья мрачных аллей парка.

Виктор прошипел:

– Открой эти двери, окна, как вы их там называете. Открывай!

Он повернул ее к себе, навел пистолет. Она испуганно ахнула.

– Открывай. Слышишь?

– Я не могу вас понять, не знаю, что вы говорите.

– Не двигайся.

Теперь он слышал шум, топот ног, содрогание дома, слышал, как кто-то подбежал к двери и пытается высадить ее сильными толчками. Стволом пистолета он указал девушке на пирамиду из стульев. Девушка присела и сжалась возле нее. Наводя ствол на девушку, Виктор опустился на колени, чтобы открыть нижний шпингалет застекленной двери. Внезапный мышечный спазм пронзил его тело, разметал руки, выгнул спину. Он закричал сквозь крепко сжатые зубы, попытался встать, но его повалили на пол собственные мышцы, сжавшись в тугой узел.

Его спина подскочила, ударилась, скрючилась, и он заметался по полу, все еще держа пистолет, потом спазм, самый сильный из всех, какие Виктор испытывал, вырвал из его рук пистолет и отбросил широкой траекторией к одной из дверей. «Беретта» разбила стекло и вылетела наружу. Виктор потянулся за ней и схватил пустой воздух. Девушка осторожно подползла к нему, что-то шепча. Его спина выгибалась, билась, сжималась, словно пружина, руки и ноги ходили ходуном. Официантка стояла подле него на коленях, спрашивала, что происходит, что с ним случилось, чем она может помочь, а по щекам ее катились слезы.

Едва приступ закончился, как резко распахнулась дверь, и вошедший полицейский замер, глядя в безмолвном ужасе на лежащего человека, с которым в смертельной схватке сражалась собственная плоть.

Глава 19

Черепаха передвигалась по садовой дорожке спокойным, мерным, неизменно медленным шагом от рододендронов, в тени которых провела вторую половину дня. Сейчас ее привлекла небольшая кучка листьев салата ромэн, положенная для нее на нижнюю каменную ступеньку. Маленькая собачка посмотрела на нее, но поведение этого странного существа уже стало для нее привычным. Запах панциря щенка уже не привлекал, а то, что эта тварь убирала под него лапы, голову и маленький хвостик, теперь было не так интересно, как прежде. Больше похоже на какой-то очень медленно движущийся булыжник. Щенок с новым усердием принялся за мозговую косточку.

Дэвид Флитвуд, сидевший в инвалидном кресле, опустил руку и погладил собаку. Он и Клара быстро собирали зверинец: сперва Салли, потом черепаха, пришедшая невесть откуда два дня назад, а этим утром соседка предложила им котенка. Но тут Клара решительно воспротивилась. Комары беспокоили Дэвида, и он закурил сигарету, чтобы отогнать их подальше. Вечер был очень теплым, в сад уже проникли сероватые сумерки, принесшие с собой прохладу и покой летнего вечера. Большой белый мотылек распростер крылья на стене дома в ожидании фонарей, чтобы сгореть заживо на горячем стекле.

Клара вышла из дома через застекленную дверь. Дэвид подумал, что она выглядит бледной и несколько усталой, но мерцающий свет уходящего солнца будто мешал пристальнее рассмотреть выражение ее лица. В руке у нее был стакан с чем-то похожим на крепкое виски. В последнее время она стала больше пить, чуть больше, чем следовало.

– Хочешь виски?

Дэвид покачал головой, указав на недопитый стакан пива.

– Позвонишь в больницу? – спросил он.

– Уже позвонила.

Выражение ее лица сказало Дэвиду все. Клара села за стол рядом с ним и взяла его за руку. Он не смотрел на нее, перевел взгляд на черепаху, грызущую салатные листья.

– Виктор умер сегодня днем, – сообщила Клара. – Говорят, около трех часов. Если бы он смог продержаться еще ночь, то оставалась бы какая-то надежда. Очевидно, люди с тетанотоксином [24]иногда выздоравливают, если проживут первые четыре дня.

– Откуда у него взялся тетанотоксин? – спросил Дэвид, прикуривая сигарету от окурка первой. – Это чушь, что я ранил его осколком стекла. Я даже не прикасался к нему.

– Знаю. Это загадка. Возможно, что-то произошло в тот вечер, когда он ушел отсюда. Он сказал тебе, что провел ужасную ночь и ему повезло остаться в живых, что бы это ни означало. Если он как-то порезался… Говорят, что здесь в земле полно тетанотоксина. Я отыскала его в медицинской энциклопедии. Этот яд один из самых опасных. Он вызывает паралич, действуя на спинной мозг…

Дэвид вздрогнул:

– Не надо.

– Здесь есть некая ирония, правда? Если взглянуть на это таким образом.

– Не хочу. Это было чистой случайностью. Это все случайности, Клара. То, что Виктор выстрелил в меня, что увидел мою фотографию в газете, поехал в Эппинг, увидел, где я живу, пришел сюда в тот вечер, когда меня не было…

Она посмотрела на него умоляюще, но ее глаз в темноте было не видно.

– Все случайности. Насколько мы можем судить, даже убийство той старухи было случайностью – или началось как случайность. Тут нет никакого порядка, никакой морали. Я тысячу раз думал над тем, что произошло в том доме на Солент-гарденз. Я даже хотел пригласить Виктора, чтобы мы повторили все то, что случилось, в таком же доме, с другими действующими лицами…

Дэвид пристально посмотрел на Клару, пытаясь понять, о чем она думает. Ее лицо было спокойным, недоумевающим, печальным, слегка вялым и рассеянным от выпитого виски. Ее руки легли на его ладонь.

– Я серьезно. Я думал, что это поможет нам все забыть, излечиться от этого ужаса. Хотел собраться вместе с Бриджесом, где бы он теперь ни находился, может быть, отыскать Розмари Стэнли и обставить этот дом так же, вплоть до картин на стенах.

– Картин на стенах?

– Да. Это был со вкусом обставленный, красивый дом. Знаешь, я сказал «чья это кровь», потому что не знал тогда, что моя. Думал: какая жалость испачкать светло-кремовый ковер, ведь пятна крови не так легко отчистить. Там были маленькие картинки, они висели вдоль лестницы. Главным образом птицы и животные, репродукции знаменитых эстампов и гравюр. «Руки молящегося» Дюрера, зайца и калужницы, Одюбон и Эдвард Лир.

– Я думала, Лир писал лимерики [25].

– Он еще делал литографии животных. Помню, там была его летучая мышь и черепаха. – Дэвид бросил взгляд на черепаху, медленно возвращавшуюся к убежищу под рододендронами. – Она была прямо в центре, рядом с гравюрой Дюрера, чуть повыше. Я серьезно считал, что должен это сделать, тщательно продумывал все нюансы этой «постановки». Только я хотел дождаться, когда смогу… доверять Виктору. Так и не дождался. – Дэвид мягко высвободил руки. – Клара, будь добра, зажги лампы.

Она встала, пошла в столовую и включила их: одну на краю террасы, другую на стене дома, среди листьев жимолости. Мотылек слетел со стены к лампочке, чтобы обжечь свои нежные, белые, невесомые крылья.

Примечания

1

999 – телефонный номер для вызова полиции, «Скорой помощи» или пожарной команды.

2

Хелонофобия – страх перед черепахами.

3

Агорафобия – боязнь открытого пространства.

4

Песня Mister SandmanПэта Балларда, впервые записанная в 1954 году. Песочный человечек – фольклорный персонаж, приносящий детям сон.

5

Цитата из «Трагической истории доктора Фауста» К. Марло (перевод Н. Амосовой).

6

Лесопарк на северной окраине Лондона.

7

Университет заочного обучения, куда принимаются все желающие. Основан в 1969 году.

8

Victor ( лат.) – победитель.

9

Улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов.

10

Британская кварта – 0,833 литра.

11

Нормой считается 100.

12

Томас Уилдон – знаменитый английский гончар XVIII века.

13

Сан-Суси – самый известный дворец Фридриха Великого, расположенный в Потсдаме.

14

Британский легион – организация ветеранов войны.

15

Крупнейший универмаг Лондона.

16

«Cuisine naturelle» ( фр.) – натуральная кухня.

17

Японский творог из соевых бобов.

18

Большой ботанический сад в западной части Лондона.

19

Цитата из детской песенки.

20

Генри Перселл – английский композитор XVII века.

21

Моррис – шуточный народный танец в костюмах героев легенды о Робин Гуде.

22

Everything’s Coming Up Roses – песня из бродвейского мюзикла Gypsy: A Musical Fable (1959).

23

Бен-Невис – высочайшая гора Британских островов в Шотландии.

24

Токсин, вызывающий столбняк.

25

Лимерик – шуточное стихотворение из пяти строк.

Content

Рут Ренделл
Живая плоть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания